Сергей Бакшеев

Мои бандиты (сборник)

Давным-давно

Мне тогда едва исполнилось семнадцать. Я только что поступил в желанный институт, и не было, наверное, в мире человека более беззаботного, чем я. Вступительные экзамены на факультет прикладной математики были позади, а учеба еще не начиналась. Эти десять дней безвременья были пронизаны самым буйным юношеским оптимизмом, и вся дальнейшая жизнь виделась мне прямым путем от одного успеха к другому. В конце этого пути я неизбежно становился известным академиком и лауреатом Нобелевской премии, а затем моя обескураженная фантазия билась в пустоте.

Представьте себе молоденький березнячок с шумливыми листочками приткнувшийся на крутобоком холмике. Из-за горизонта кокетливо выглядывает солнце, стреляет озорным пылким взором и осыпает березки россыпью игривых щекочущих лучей. Вот такое было у меня настроение, и в этом я был не одинок.

Вся наша дружная, хотя и несколько поредевшая компания вчерашних абитуриентов, живших в общежитии, чувствовала себя также. Не теряя времени, одни из нас доказывали теорему Ферма, другие – гипотезу четырех красок, а некоторые усердно наяривали и за тем и за другим. До обеда обычно шли на приступ гипотезы, а после столовской еды морщили лбы над доказательством теоремы.

Только мой одноклассник Шура Евтушенко разрабатывал философскую теорию о пространстве и времени. Пространством для раздумий ему служила наша небольшая комнатенка с тремя скрипучими железными кроватями и столом посередине, а временем он себя не ограничивал. Комната находилась на втором этаже, и единственное окно выглядывало пыльными стеклами прямо на обширный захламленный консервными банками и окурками козырек над входом в общежитие. Этот козырек мы почитали за свой балкон, и Шура, специально расчистив место, часто сиживал там на стуле, вперив неподвижный взор в бесконечность.

Время от времени кто-нибудь, бухнув дверью, врывался в нашу комнату с очередным доказательством. Я стучал по батарее, и собравшийся люд в пух и прах развенчивал едва вылупившегося гения. Народ был беспощаден. Каждый твердо верил, что только он способен на великое, и сил для изобличения чужого невежества не жалел.

Помнится, мое доказательство гипотезы четырех красок держалось дольше всех: с пол восьмого вечера до без пятнадцати четырех утра. Мужики уже осоловели от напряжения, изничтожили всё курево с первого этажа по пятый, но я стойко отражал их нападки на свое детище. Народ мрачнел, но не расходился. Наиболее слабые и дальновидные уже нашептывали мне: «Серега, когда тебя заберут в академики, ты мне местечко профессора там подыщи», а практичный Боня, поглядывая на часы, повторял: «Это дело надо отметить». И тут я сам заметил ошибку! Шквал всеобщего облегчения качнул общежитие. Проснулась дежурная на первом этаже, и устало пошлепала по ступенькам к нашей комнате. Растаявшая, было, мечта водворилась в свои заоблачные выси.

Абитурой себя мы уже не считали, но и слово «студент» представлялось нам чем-то чужим и холодным. Оно напоминало незнакомую бурлящую речку, и мы осторожно пробовали пальцами ног воду, однако бухнуться с головой не спешили.

А по вечерам мы устремлялись на танцы.

Надо уточнить, что дело происходило в военном городе рядом с космодромом Байконур. В таких местах пенсионеров не бывает, средний возраст соответствует трем маленьким звездочкам на погонах, и любой полковник смотрится стариком.

Танцплощадка угнездилась среди тополей за Домом Офицеров в самой глубине парка. С трех сторон к ней тянулись прямые аллеи, а с четвертой невысокая земляная дамба отгораживала ее от реки Сырдарья. Еще лет десять назад эта дамба служила по своему прямому назначению и частенько спасала город от полноводных разливов. С тех пор орошаемое земледелие продвинулось далеко вперед, а река, подавленная могуществом человеческого гения, смущенно отошла от дамбы на добрую сотню метров. На этом пространстве понатыркали различных киосков, скамеек, беседок, но проводить освещение не торопились. Как только темнело, отсюда слышалось бряцанье гитар, громкий гогот, тонкий писк и много других непонятных звуков, говоривших о том, что жизнь здесь текла полноводной рекой в отличие от реки настоящей.

Зеленый парк, выращенный кропотливым трудом в пустынной казахстанской степи, горожане любили. Здесь всегда было людно, но настоящим местом паломничества он становился по вечерам, когда начинала клокотать человеческой массой жадная до людей танцплощадка. Еще загодя, за час-другой до начала танцев, сюда тянулись стайки принаряженных девиц. Парни, с сознанием собственного достоинства приходили позже, когда основательно стемнеет. И уже к самому разгару танцев подваливали разбитные компании из-за дамбы.

Самым лучшим нарядом для всех считались американские джинсы. Я как-то тоже изъявил желание их приобрести, но когда услышал трехзначную цифру, то был настолько ошарашен, что решил оставить эту идею своим потомкам.

Наша компания едва вылупившихся студентов выходила из общежития часов в девять. Шли быстро, но всё равно успевали заниматься по пути всякой чепухой. Как-то два дня подряд мы переносили старенький похожий на божью коровку «Запорожец» и ставили его впритык между деревьями. На третий день около него бродил суровый мужчина, провожавший всех прохожих мрачным недружелюбным взглядом.

По мере приближения к танцплощадке, сначала становились слышны глухие, отдающиеся в груди, удары большого барабана, причем казалось, что эти удары исходят из-за наших спин и из-под ног. Затем к ним присоединялось бумканье бас гитары, и только когда мы ныряли в зияющий чернотой провал аллеи, редко подсвеченной высокими, цедящими сквозь листву желтый свет фонарями, вся какофония звуков обрушивалась на наши тренированные барабанные перепонки.

Шура считал своим долгом объяснить всем, с какой частотой колеблются эти самые перепонки и как звуковые сигналы от них воспринимаются нейронами мозга. После его заумных речей у меня, почему-то, начинали чесаться уши. К счастью для моих ушей, на танцплощадку Шура ходил редко. Он всегда рьяно доказывал, что танцы не играют никакой роли в глобальном процессе развития человечества, и под эти возгласы мы обычно силой вытаскивали его из общежития. Так мы прививали друг другу дух коллективизма и товарищества.

А уж кого никогда не надо было звать на танцы, так это Бориса и Боню. Боня был самым старшим из нас. Он успел отслужить в армии и являлся обладателем необыкновенно густой и плотной шевелюры, похожей на львиную гриву. За эту шевелюру его и окрестили Боней по имени льва Бонифация из известного тогда мультфильма. Правда, многим казалось, что его прическа сильно смахивает на прически певцов из группы «Бони М», отсюда, мол, и его прозвище. Злопыхатели даже утверждали, что он специально для этого делает «химию», но мы то знали о его безгрешности в этом вопросе и всячески защищали от гнусных наветов.

Бориса какой-то шальной ветер занес в далекий Казахстан из Москвы. Он одевался в фирменные шмотки, отлично пел и играл на гитаре. Этого было более чем достаточно, чтобы легко кружить головы местным девчонкам. Если применить банальное сравнение, то Борис и Боня чувствовали себя на танцплощадке как две большие хищные рыбины в просторах океана, я напоминал пресноводную рыбешку, случайно оказавшуюся в соленой воде, а Шура – живого карпа в очках на сковородке. Остальные наши приятели в основном были из моего пруда.

Танцплощадка была круглой, и все почему-то стремились сгрудиться поближе к центру. Если бы раскрасить ее как карту с плотностью населения, то рисунок имел бы четко выраженный концентрический характер с плотностью в центре четыре-пять человек на квадратный метр, с уменьшением до подпирающих ограду подружек-дурнушек. За оградой тоже было людно, там «дышали воздухом» сердобольные мамаши, интересующиеся личной жизнью своих чад.

Наша компания всегда стремилась пробиться в самую гущу. Отвоевав пространство, мы как все цивильные люди начинали танцевать, кто во что горазд, зыркали по сторонам на девиц, и всем своим видом показывали – мы чуваки хоть куда!

А вокруг всё шло как обычно. Каждый с отрешенным видом дрыгал руками и ногами, незаметно посматривая на окружающих. На сцене неподражаемый Бут, про которого ходили упорные слухи, что он стажировался в самих «Песнярах», выделывал неописуемые кренделя на соло гитаре. В начале каждого медленного танца девушки как сквозь сито просеивались от центра к краям танцплощадки. Правда, в этом сите застревали наиболее тонкие и стройные, а крупные обычно успешно достигали металлической ограды, стояли там, с показным равнодушием взирая на толпу, или чересчур оживленно беседовали. Парни, не решившиеся пригласить девушек, в это время напряженно, как истинные ценители в консерватории, слушали музыку и делились глубокомысленными замечаниями о мастерстве исполнителей.

Я почти всегда оказывался в их числе. Когда же, в конце концов, я отваживался и приглашал девушку, то выпаливал заранее приготовленную фразу: «Неплохо сегодня играют ребята», слышал в ответ: «Клево!», и считал на этом программу общения между полами исчерпанной.

В отличие от меня Боня с Борисом в холостую столбами не торчали. Боня искал партнершу, рассматривая девиц снизу вверх. Он утверждал, что таким способом экономит время, потому что зачастую взгляду становится скучно уже на полпути. Близорукий Борис, стеснявшийся носить очки, напротив, слонялся по всей танцплощадке и бесцеремонно заглядывал девушкам в лица. Найдя симпатичную мордашку, он приглашал девушку, и уже в процессе танца, ощупывая приглянувшийся экземпляр, окончательно решал, продолжить знакомство или нет.

Как-то раз минут за двадцать до окончания танцев ко мне подошел Боня и уверенно улыбаясь, попросил:

– Серж, проводи, девушку. Ей домой пора, а она далеко живет.

Я обалдел. Сказал он это таким тоном, будто я каждый день провожаю девушек и мне это чертовски приятно, особенно, когда они далеко живут. Правда, далеко – в масштабах нашего города означает минут тридцать ходьбы, но все-таки. Девушка стояла рядом. На вид ей было лет девятнадцать, и она мне тогда показалась просто старухой. На ее лице выделялись выпяченный уточкой губы и неуклюжие прямоугольные очки с толстыми стеклами. Ну, думаю, подфартило!

– Ладно, Лен, он тебя проводит. Пока, – кивнул Боня и втиснулся в заколыхавшуюся толпу. Видимо для себя он нашел экземпляр получше.

Девушка вопросительно смотрела на меня. Я собрался с духом и как можно более развязно спросил:

– Ну что, пошли что ли?

Прозвучало это довольно неуверенно. Я еще никогда не провожал девушку после танцев и как при этом себя вести, представлял смутно. Помнил только, что Боня как-то поучал нас: «Надо стараться запудрить ей мозги, они это любят, и обязательно попытаться поцеловать в первый же вечер». Но целовать ее почему-то совсем не хотелось, а пудрить мозги, мне казалось, я не умел.

Когда мы вышли из танцплощадки, мимо нас, обняв за плечи стройную девушку, прошел Борис. Увидев меня, он сально улыбнулся, бесцеремонно рассмотрел мою спутницу, попросил несколько сигарет, вновь обнял свою девушку и направился с ней прямо за дамбу в кромешную темноту.

Сделав несколько шагов, он обернулся и крикнул:

– Серега, а ты как, это … ночевать сегодня придешь?

У меня аж дыхание перехватило. Да что он, издевается что ли, куда же я денусь? Но в тот же миг во мне будто дернулась какая-то самолюбивая струнка – чем я хуже других – резонансом отозвались другие струны, и аккорд за аккордом зазвучал в груди бравый марш, наполняя тело разудалой уверенностью.

– Посмотрим, – невозмутимо ответил я и уперся наглым взглядом в выступающую грудь своей спутницы.

Она смутилась и поправила бретельку. «Так держать!» – приободрил я себя. В руках у меня оставалась пачка болгарских сигарет, и небрежно предложил их девушке.

– Стало быть, тебя Леной зовут. Что ж пойдем, Лена-Ленуха, провожу. А меня, как ты, надеюсь, поняла – Сергей.

Закурить она отказалась, и я сам только две недели назад начавший покупать сигареты больше из-за престижа, чем из-за потребности, глубокомысленно изрек:

– Женщина – создание хрупкое. Ей курить ни к чему.

С этими словами я затянулся и смачно сплюнул через щербинку в передних зубах. Мы шли в метре друг от друга по парковой аллее, и я думал, должна ли она взять меня под руку, или мне ее обнять за плечи по примеру Бориса. Но Лена задрала свою носопульку вверх и таращилась на звезды. Из кустов, откуда тянуло арычной сыростью, вылетали ленивые августовские комары. До моих голых рук они не долетали, но то и дело бесстыже цеплялись за Ленины ноги, и ей приходилось отмахиваться.

– Пить хочешь? – спросил я, когда мы проходили мимо автоматов с газированной водой.

– Если только немножко.

Я подал девушке стакан воды, она отпила половину и сказала, что больше не может.

– Слабовато, – пробурчал я, и хотел, было, поделиться сведениями из анатомии, что у женщин мочевой пузырь в среднем на двести граммов больше чем у мужчин, но передумал, и демонстративно выпил два стакана, хотя жаждой не мучился.

– Можно бы и третий, – лениво выговорил я, – да трешки больше нет.

На мою беду Лена порылась в сумочке и протянула мне трехкопеечную монетку:

– Возьми, пожалуйста.

Это было слишком, но слово не воробей – вылетело, не воротишь, и я стойко выпил третий стакан. Потом достал сигарету и, не спеша, закурил.

– Вот глупая армейская привычка. До армии, совсем не курил, а сейчас, никак не могу отвыкнуть, – неожиданно соврал я.

– Ты в армии служил? – удивилась девушка.

– Да, в погранвойсках, – невозмутимо брякнул я и икнул. – Мужчина, на то и есть мужик, чтобы в армии служить, – добавил я для вескости и вновь икнул.

Это было совсем не кстати. Тот образ мужественного пограничника, который внезапно возник у меня в голове никак не вязался с дурацкой икотой.

– Стукни-ка мне по спине, – попросил я.

Лена хлопнула ладошкой, будто комара убила.

– Да ты что, стучать (я икнул) не умеешь. Как следует бей.

Она шлепнула разок, потом еще несколько раз, но икота не пропадала. Наоборот, она стала более частой, и я стабильно заикал каждые пять секунд, как швейцарский хронометр.

– Может тебе воды попить, говорят, помогает, – предложила она.

– Что воды!? (Я икнул.) Вот, черт, ладно, надо попробовать. (Я снова икнул).

Лена дала мне три копейки, я выпил и заикал с частотой в пятнадцать секунд.

– Уже лучше, – констатировала девушка и протянула мне новую монету.

Я ослабил ремень на штанах, насильно влил в себя пятый стакан и прислушался. Внутри всё было тихо. Наконец-то! Но, прислушавшись к организму, я понял, что мне жгуче хочется совсем-совсем другого. Прямо противоположного тому процессу, которым я только что занимался!

– Вот невезуха, – вслух сказал я.

– Ты о чем?

– Да так, ерунда.

– Что-нибудь случилось? – участливо пучила глаза Лена, разглядывая меня сквозь очки.

– Пока нет. Но… Пойдем быстрее.

Мы пошли. Я старался не думать о жгучем желании, но чем больше я старался, тем очевидней становилась потребность. Молчание Меня не тяготило, но Лена пыталась подержать разговор. Протопав метров сто, она одернула меня и спросила:

– А тебе было не страшно?

– Икота – это разве страшно, – махнул рукой я, – так, пустяки.

– Нет, я про границу. Ночь, шпионы там всякие – не страшно?

– Граница? Ерунда, чего там может быть страшного. Пойдем.

– А всё-таки, – не унималась она, стоя на месте.

– Да я не на заставе служил, а на контрольно-пропускном пункте. Кошице называется, на чешской границе. Идем быстрее, не стой. Машины проверяли, автобусы, ну там, чтобы чего запрещенного не провезли. А то ведь всякое везут: наркотики, подрывную литературу, порнографию, валюту. Через наш пункт со всей Европы ехали. Служба, тебе скажу, потруднее, чем в любом дозоре. Там всё ясно, враг – он и есть враг, бери на мушку и стреляй. А тут все хорошенькие, улыбаются, попробуй, разбери, кто есть, кто.

Меня будто прорвало. Я несся по тротуару и шпарил, и шпарил ей всё, что прочитал недавно в большой статье в «Известиях» про погранично-пропускной пункт. Лена не отставала, похоже верила, время от времени указывала дорогу, и смотрела на меня уже с не скрываемым интересом. А мне лишь бы ее до дому поскорее довести, одному остаться. Сочинял на ходу:

– Вот мы раз с Володькой стояли на дежурстве, Володька – приятель мой из Чернигова, ну и лейтенант с нами. Подъезжает «мерседес», желтый такой, яркий. Мы подходим, как положено, ваши документики, говорим, покажите, куда едете, что везете. В машине, значит, двое сидят: мужчина, такой пожилой солидный, и деваха с ним молоденькая, ножки из-под юбочки торчат длиннющие, волосы распущенные и вся из себя расфуфыристая. Вижу из ФРГ птички, мы их научились за километр различать, кто откуда. Даже спорили часто, меж собой загадаем, потом по документам проверяем. Вообще, игра эта, скажу тебе, для салаг, тем все на одно лицо, а у стариков, глаз – алмаз.

– И ты угадывал?

– А то! Короче, Володька документы проверяет, а девица в это время выходит из машины, потягивается, кофточка у нее выше пупка задирается. Всё ясно, отвлечь наше внимание хочет. Но мы ребята тертые, и не такое видели, спокойно делаем свое дело. Просим открыть багажник. Немец выходит, равнодушно открывает и закуривает. Мы проверяем, вроде всё в порядке, ничего такого запрещенного нет, но я чувствую, что-то здесь не то. Непроста эта девица изгибается, наше внимание отвлекает. Нагнулась, туфельку сняла, мол, камешек попал, и глазками постреливает. Но мы с Володькой железные – не реагируем. Она еще ниже наклоняется, у нашего лейтенанта глаза помутнели, он мысленно уже весь там, под юбкой, а я лихорадочно соображаю, что же они затеяли. Володька в салон заглянул, бардачок приоткрыл, покопался – ничего. А время идет, вроде и отпускать машину можно. Володька паспорта проштамповал, прощаться начал, счастливой дороги желает, и тут, меня будто пуля со всего размаху в бронежилет саданула.

Я замолчал, лихорадочно соображая, что же там дальше могло произойти. Не так-то просто, оказывается, байки сходу травить. Лена немного забежала вперед и, не останавливаясь, полуобернувшись ко мне, участливо спросила:

– Выстрелили в тебя, да?

– Ну, ты даешь! – мне стало смешно, но, в миг посерьезнев, я добавил, – Хотя, конечно, и такое бывало. Но, тут другое. Смотрю, у них за сиденьем около стекла коробка лежит, вроде как с куклой, вся в ленточках, в целлофане, красивая коробка. Я и говорю, покажите, пожалуйста, что у вас там. Тут они и засуетились. Что вы, это мы подарок везем, развязывать нельзя, красота нарушится. Но я спокоен, покажите, говорю, и всё. Мужик побледнел, залебезил, и так подойдет и этак, улыбается, будто кислых помидоров объелся, короче, подлизывается. Я беру коробку, развязываю, приоткрываю, а там – валюта. Полная коробка дойч марок! Мужик сразу ладошкой мою руку прикрывает и шепчет, мол, половина тебе, половина мне, только тихо. Я, конечно, ха-а, не на такого напал, а он подлюга финку вынимает и на меня. Ну, тут я пару приемчиков применил, он к верху пузом плюхнулся, а Володька в это время девицу охомутал, она, видишь ли, за пистолетик изволила схватиться. Короче, повязали мы их, что надо конфисковали, а им от ворот – поворот.

Лена неожиданно остановилась, я пролетел на несколько метров вперед, затормозил и обернулся:

– Ты чего?

– Это, правда, так всё и было? – недоверчиво спросила она.

– Да, конечно, – ответил я, потупил взгляд и затоптался на месте.

– Вас медалями наградили?

– Какие там медали. Для нас – это обычное дело, – сообразив, что действительно малость подзагнул, вяло ответил я. – Пойдем лучше, а то тебя родители, наверное, ждут.

– Мы уже пришли, – сказала она и направилась во двор. – А скажи, как вы с ними общались, ведь иностранцы на разных языках говорят?

«Вот, черт! Действительно, как же с ними пограничники разговаривают?» – подумал я.

– Да, это… Сама понимаешь, десяток фраз, слова одни и те же, можно, короче, выучить. Да и жестами… В общем, общаться можно. И ты знаешь, многие из них по-русски неплохо кумекают, учатся, наверное, заранее, чтоб ехать-то к нам. И переводчики при некоторых бывают.

Мы вошли во двор и остановились у подъезда. Фонарей здесь не было, бледный свет лестничных клеток и зашторенных окон слегка подсвечивал выбившиеся из прически Ленины волосы, а ее лицо скрывала темнота.

– Тут я живу, – тихо сказала девушка, помолчала некоторое время, видимо, чего-то ожидая.

Я тоже ждал. Ждал, когда останусь один, и косил взгляд на ближайшие кусты.

– Мне пора, – вздохнула Лена.

«Да уходи ж ты!» – мысленно просил я.

– Пока! – Лена тряхнула головой и, томно повернувшись, скрылась в подъезде.

Я облегченно вздохнул: наконец-то я один! Хорошо, что не топтались, не понадобилось выдумывать глупые шутки, я и так черти чего насочинял. И целоваться не пришлось – тоже хорошо. Да и как целоваться с теми, кто очки носит? Непонятно.

Я шагнул к кустам, рука уже расстегивала ширинку.

– Сережа! – окликнули меня сзади.

Я обернулся. Лена высунулась из подъезда, улыбалась и крутила плечами.

– Хочешь, посидим немного? – предложила она.

Я сморщился и сжал живот. Плотина, готовая открыть шлюзы, отозвалась ноющей болью.

– Никакой я не пограничник! – выкрикнул я. – Я всё придумал!

Последние слова и произнес уже на бегу. Оказавшись за углом дома, я дал волю естественной потребности организма. Уф! Вот оно – блаженство!

Колючий мир вокруг меня сразу стал мягким. Я ощутил необыкновенную легкость. Вприпрыжку помчался по дорожке, решил сократить путь, перемахнул через забор детского сада, на одной ноге перепрыгнул через песочницу, в три шага преодолел беседку, не желая обходить ее, и снова, уцепившись за верх забора, легко перескочил через него.

Я чувствовал, что мне доступно всё! Впереди меня ждет что-то большое и праздничное, что я добьюсь всего, чего бы ни захотел, и будет еще много-много встреч с красивыми девушками, будут поцелуи, да такие, что голова пойдет кругом, и не только поцелуи – всё будет! Ведь наша планета и всё, что есть на ней создано для меня и таких, как я. Молодых и дерзких! А тесно будет нам здесь, мы и Вселенную покорим. Вон сколько звезд на небе, будто тысяча охотников бабахнула дробью из двух стволов по черному куполу, а за куполом – яркий свет. А кто-то изловчился, подпрыгнул повыше и прорезал ножичком дугу, вон там, с самого края, где над железнодорожной станцией сияет молодой месяц. И вся эта красотища для того, чтобы мы мечтали и к чему-то стремились. Чтобы не дрыхли больше положенного, а учились, работали, дерзали, побеждали!

А иначе, зачем же жить-то?

С Леной мы встречались еще не раз, учились на одном курсе в параллельных группах. При встречах она улыбалась, а я конфузился и старался обойти ее стороной. Только однажды она остановила меня и шепнула: «Выше нос, пограничник».

Я так больше не могу

1

– Ты проводишь меня до вокзала? – спросила Таня.

В ее больших по-детски доверчивых темных глазах еще теплились угольки угасающей надежды, но их уже готова была сменить матовая пелена разочарования. Олег отвернулся. За окном метались маленькие беспризорные дождинки, будто кто-то поднял водяную пыль, и она никак не могла рассеяться. Некоторые капельки толкались в стекло, замирали там, или, осторожно нащупывая дорогу, собирались вместе и сползали вниз, словно длинные прозрачные червяки.

– У меня сегодня экскурсия в Ново-Афонскую пещеру, – сказал Олег.

Полчаса назад, когда они кивнули друг другу при встрече в ресторане во время завтрака, Олег облегченно подумал, что вот и все, больше они никогда не увидятся. Он долго пил кофе, боясь вновь повстречаться с ней при выходе, но Таня ожидала его в фойе.

– А может, все-таки проводишь? – откровенно и даже униженно попросила она. – У меня чемодан тяжелый.

Он порывисто обернулся, обхватил ее за плечи, но тут же отдернул руки, и с наигранной веселостью, неестественно жестикулируя, заговорил о том, что они отнюдь не прощаются, что жизнь постоянно преподносит сюрпризы и рано или поздно они обязательно встретятся. Да что там рано или поздно, он приедет к ней в Ростов-на-Дону этим же летом, как только защитит диплом, а пока, он будет ей звонить часто-часто, и все у них будет очень-очень хорошо.

Олег говорил и сам не верил в это. Только в глубине души его все больнее и настойчивее жгла заноза раскаяния: «Ну, зачем, зачем я вновь обманываю ее? Зачем эти пустые слова и игра в любовь, которой не было? Зачем все это?»

Она слушала и, казалось, уменьшалась на глазах, словно таяла. Как маленький огонек, попавший под ливень, угасали ее глаза и вскоре превратились в темные осколки ночного неба, у которого украли звезды.

Таня чуть тронула Олега за руку, и он замолчал.

– Вчера я ждала тебя. Потом искала. Потом мне было больно … – прошептала она, опустив взгляд.

– Прости, – с трудом смог выговорить он.

– Прощай, Олег, – мягко, почти нежно произнесла Таня, дотянулась теплыми губами до его щеки, потом резко отвернулась, чтобы скрыть выступившие слезы, и быстро зашагала к выходу.

Он смотрел сквозь плачущее стекло, как она уходит. Юная. Стройная. Доверчивая. Красивая.

Всего два дня назад Олег говорил ей десятки ласковых слов, уверял в любви, засыпал бестолковыми комплиментами, а Таня, склонив длинные ресницы с подрагивающей полуулыбкой мягких губ шептала и шептала: «Мы сошли с ума, мы сошли с ума, Олежик». «Да, да, мы сумасшедшие, все влюбленные сумасшедшие» – поддакивал он, а сам удовлетворенно думал: «Поплыла, девчонка». Он ловил ее, поначалу ускользающие, жаркие губы, его руки в шальном танце летали по ее одежде, выискивая скрытые пуговки и крючочки, и трепет девичьего тела, ее дрожь от его нескромных прикосновений, невольно предавался и ему, возбуждая и распаляя.

Однако Олег отчетливо контролировал себя. Он ни на минуту не забывал, что любит совсем другую, находящуюся далеко-далеко отсюда, а то, в чем он участвовал сейчас, воспринимал как неизбежную игру, в которую вовлечены все без исключения отдыхающие.

Ему было приятно, что он вот так, с ходу, вскружил голову Тане, вполне симпатичной девушке, за таких мужской глаз цепляется. А она (вот же дуреха!), как видно не на шутку влюбилась в него, была податлива и согласна на всё. Правда, Витьке досталась Оля, та вовсе красавица, но до конца отдыха – всего два дня, что из-за этого переживать. И еще неизвестно, как бы Оля повела себя с ним, она с сумасшедшинкой, а Таня, вот она, рядом. И Олег азартно шептал ей на ушко какие-то романтические глупости, ласкал руками ее обнажающееся тело, и уже нагло стаскивал с нее белье, чувствуя все ближе и доступнее то, ради чего он так старался.

Лишь в один момент он вдруг остро ощутил всю неприкрытую фальшь своих слов. Ему стало стыдно, но он успокоил себя мыслью, что для Тани – это тоже ни к чему не обязывающий курортный флирт. Ведь это же игра, в которой один говорит условные слова, а другая делает вид, что верит во всё сказанное.

Вот только то, что она оказалась девственницей, его немного смутило. И когда секс закончился, он не знал, как к этому отнестись. Надо было произносить какие-то слова, но он так выговорился в прелюдии, что ничего уже не мог придумать, да и не хотел. Он лежал расслабленный, лениво гладя пальцами ее упругую грудь, под которой совсем близко толкало кровь возбужденное Танино сердце. В конце концов она сама знала, на что соглашается.

– Олежик, мы теперь будем вместе, да? – спрашивала она, стараясь прижаться к нему.

– Угу, – отвечал он, втягивая носом какой-то сладкий приятный запах ее растрепанных каштановых волос.

Перед этим они весь вечер праздновали победу своей группы в туристическом слете. Группы формировались по датам заезда туристов. Раньше за столь громкими словами – туристический слет – Олег представлял нечто совершенно романтичное и необыкновенное, а здесь на турбазе в зимнем Сочи это было обычным плановым мероприятием, призванным хоть как-то отвлечь отдыхающих от бесконечных пьянок.

Но все-таки, это было увлекательно. Три дня разнообразных соревнований, три дня, наполненные хоть каким-то смыслом и азартом, встряхнули Олега, и он поверил, что это и есть настоящий отдых, ради которого он сюда стремился. Он участвовал буквально во всех состязаниях: в волейболе, баскетболе, шахматах, настольном теннисе, перетягивании каната, поднятии гирь, подтягивании – и везде был не из последних.

Довелось ему приложить руку, а точнее память свою беспечную, и к литературному конкурсу. В нем-то уж он решительно не собирался участвовать, но, как всегда бывает в подобных случаях, неосведомленность и неразбериха сделали свое дело. В то время, как три делегата от их группы, в числе которых была и Таня, вместе с болельщиками томились в ожидании конкурса на втором этаже клуба, он спокойно почитывал спортивные газеты в библиотеке внизу. Заметив несвойственное читальному залу оживление, Олег быстро сориентировался и, рассудив, что в крайности и за последнее место полагается очко, заявил, что он – представитель команды. Потом уж прибежали и остальные. Таня рьяно пыталась прорваться ему на помощь, но седенькая библиотекарша, божий одуванчик, на удивление властным голосом урезонила ее.

В конкурсе требовалось угадать произведения по их начальным фразам. Олег в последнее время читал много. Только учась в институте, он постепенно и неотвратимо пришел к неожиданному для себя выводу: то, что в школе так настойчиво и долго пытались впихнуть в их непокорные головы аккуратными удобоваримыми кубиками зануды-учителя, может быть, и есть самое ценное из созданного в литературе. То, что раньше казалось скучным и неинтересным, открывало теперь перед ним такие глубины и красоты, что, читая, он боялся быстро расстаться с книгой, боялся, что не найдет больше такой. Однако книги находились, их было не мало, более того, и во второй раз они читались с не меньшим наслаждением и интересом.

Олег занял в конкурсе второе место. Больше всех этому радовалась Таня.

– Ты молодец, Олег, я бы так не смогла. Наверное, это хорошо, что так все получилось, – щебетала она, с восторгом глядя ему в глаза, а он молчал и улыбался.

Накануне, когда он играл в настольный теннис, Таня также откровенно болела за него. Он был «третьей ракеткой», и должен был вступать в игру, если в результате первых двух партий счет становился ничейным. Так и происходило, судьба каждого матча решалась в последней партии. Болельщики громко поддерживали как Олега, так и соперника, но он старался сосредоточить свое внимание лишь на маленьком, звонко прыгающем по столу белом шарике. Когда игра завершалась его окончательной победой, Таня так радовалась и кричала, что не заметить этого было просто невозможно.

Олег садился, отдыхал и желал лишь одного, чтобы в следующий раз все выяснилось в первых двух партиях, и ему не пришлось бы вновь выходить к столу. Однако всё повторялось. Он, хотя и с трудом, но неизменно побеждал в решающей партии. Таня радовалась этому открыто и непосредственно, как ребенок, а он тогда даже не знал ее имени.

После литературного конкурса они мало-помалу разговорились, Таня поведала, что приехала из Ростова-на-Дону, что учится на первом курсе университета, что ей здесь очень нравится, и она с радостью приехала бы сюда еще раз, но уже летом, ведь, говорят, летом здесь в десять раз интереснее, и море теплое. Она тут же предложила встретиться в августе на этой же турбазе во время летних каникул. Он спокойно согласился, хотя никаких каникул у него не ожидалось, он учился на последнем пятом курсе в одном из Московских институтов.

Вечером Олег, его сосед по комнате Виктор, Таня и ее подружка Оля сидели вместе на конкурсе художественной самодеятельности. Отрыв их группы к тому времени был настолько велик, что заключительный конкурс для них превратился в пустую формальность. К нему никто не готовился, и все уповали на веселых ребят из техникума, взявших всю ответственность на себя.

Те выступали лихо и чересчур озорно. Изрядно зарядившись для храбрости вином, они несли со сцены такую околесицу, что разобраться в том, где заканчивается один номер и начинается другой, было просто невозможно. Но самое удивительное, что зрители были в восторге, зал смеялся в лежку. Когда дело дошло до песен, ребята настолько разошлись, что сойти со сцены категорически отказывались. После третьего по счету напоминания жюри, их все-таки удалось увести, и конкурс продолжился.

Баллы за такое выступление были пожалованы самые низкие. Зал возмущался, жюри пришлось объяснять, что артисты нарушили регламент и, самое главное, не отразили в своих песнях туристкой тематики. Олег тогда вырвался на сцену и с бухты-барахты объявил, что прочитает свои стихи о горах. Потом, ехидно улыбнувшись в сторону жюри, сказал, что выступление идет вне конкурса, и сразу же начал читать о том, как «вгрызается рифленым башмаком в покатый склон, усыпанный камнями», как «ползет к вершинам гор», о тяжелом рюкзаке, соленом поте, об усталости, которая «ломит ноги, плечи, спину», и в конце концов, повысив голос, заявил, что «покорит красавицу вершину».

Зал зааплодировал. Раскрасневшийся Олег сошел со сцены, его встретила Таня и зашептала:

– Молодец, молодец, Олежик! Так им!

– Ну что ты, ерунда, – вяло отмахнулся он, удивившись, что Таня назвала его этим именем: Олежик. Так звала его только мама, да и то в детстве.

Их группа в итоге все-таки заняла первое место, и сразу после конкурса им торжественно вручили вымпел и памятные значки. А на следующий день они отмечали свою победу.

Будучи в большинстве студентами, они, не избалованные особым комфортом, набились всей ватагой в небольшую комнатушку, сдвинули два стола, убрали кровати, включили магнитофон, и веселье началось. Стульев на всех не хватало, примостились кто где мог, самые бойкие девчушки оккупировали джинсовые коленки парней.

Сначала все дружно пили вино, произносили короткие, набившие оскомину тосты («За нашу победу!», «За прекрасных дам!», на что тут же кто-нибудь, стараясь опередить других в остроумии, кричал: «За не дам, не пью!»), ковырялись в консервах, прихваченными из ресторана вилками, рассказывали анекдоты, которые из-за грохота музыки надо было кричать соседу на ухо, потом танцевали, а в короткие передышки спешили допить остатки вина.

Олег с Виктором держались рядом с Таней и Олей. Когда гулянье разрослось, выплеснулось в коридор, превращаясь в шумную и беспорядочную оргию, они вчетвером перебрались в комнату Олега и Виктора.

А дальше все понеслось, как показалось Олегу, по какому-то старому не раз виденному в студенческом общежитии сценарию. Некоторое время они наперебой шутили, сыпали анекдотами, распили еще одну бутылку вина, но постепенно общий разговор распался на два отдельных: Виктор перешептывался с Ольгой, а Олег с Таней.

Как-то незаметно, будто невзначай погас свет, Виктор с Олей ушли, и Олег остался наедине с девушкой, смотревшей на него черными влюбленными глазами. Южное небо уже принарядилось в звездную шаль млечного пути, но еще больше звезд мерцало в глазах девушки. Время сорвалось с размеренного хода, и, как колесо с горки, помчалось все быстрее и быстрее, увлекая их за собой в мягкую пьянящую бездну.

Олег ласкал девушку не из-за какой-то насущной потребности или чрезмерного возбуждения, а скорее, как нечто заранее определенное и неизбежное, что обязательно должно было случиться даже помимо их воли, ведь так предписано сценарием. Только когда все закончилось, и Таня смущенно подтиралась полотенцем, он с тоской осознал, что она, в сущности, еще совсем девочка, и то, что произошло между ними, ничего кроме горького разочарования ей не принесет.

2

Взрыв хохота на несколько минут вернул Олега к действительности. Это пассажиры автобуса охотно приняли очередную удачную шутку балагура-экскурсовода.

Автобус, аппетитно шурша шинами, аккуратно съедал километр за километром сырого асфальта, удаляясь от Сочи и приближаясь к Новому Афону, а мысли Олега стремились в обратном направлении. Его память выуживала из океана прошедших событий эпизод за эпизодом, и как звенья якорной цепи, каждое воспоминание непостижимым образом тянуло за собой другое, и конец той цепи терялся в темных непознанных глубинах сознания. А что там на конце: литой ли бронзовый якорь, или грязь омертвевшая, да и есть ли конец у этой цепи, или скована она в петлю где-то крепко накрепко, и человек все тянет и тянет ее, не раз и не два прокручивая в своем сознании, и с годами лишь удивляется ее все увеличивающейся длине?

Проснувшись на следующее утро после близости с Таней, вспомнив ее удивительные доверчивые глаза, вспомнив ее лицо, запах ее волос, нежную кожу ее ног, каждое ее слово, ее стыдливую девичью неловкость, Олег понял: то, что для него было лишь игрой, она воспринимала просто и серьезно, то, что для него было пустыми звуками, для нее становилось желанными словами любимого человека, и каждое это слово наполняло отзывчивое сердце девушки музыкой радости, счастья, надежды. Но ноты, из которых Олег выстроил музыку, были сплошь фальшивые.

Хорошо, что еще Виктор тогда вернулся, и Тане пришлось уйти в свою комнату. Как бы он сейчас смотрел в эти любящие глаза, о чем бы с ней разговаривал при свете дня да на трезвую голову. Ложиться в постель можно со многими, а вот просыпаться по утру надо только с любимой.

Олегу страстно захотелось тут же оказаться в Москве, где сейчас настоящий мороз, где живут его друзья, и где, он надеялся, ждет его любимая Иришка. Все дни, которые он провел здесь, на турбазе в Сочи, показались ему никчемным пустозвонством, чем-то напрасным, потерянным и ненужным.

А сорвался он сюда из Москвы специально, чтобы побыть одному без нее. Конечно всех знакомых он убеждал, и себя в том числе, что хочет попробовать освоить горные лыжи, увидеть красивые горы, зимнее море и всё такое. Но на самом деле, он бежал сюда из-за неясного внутреннего страха, из-за боязни что-то кардинально менять в своей устоявшейся жизни.

Их отношения с Ириной были столь стабильными и гармоничными, что само по себе напрашивалось решение о свадьбе. Это и манило, и пугало его одновременно. Он никак не мог побороть внутренние сомнения и сделать решительный шаг на новую неизвестную ступень своей жизни. А Ирина покорно ждала и не пыталась подтолкнуть его к свадьбе. Но он чувствовал, как ее обаяние все больше сковывает его внутреннюю свободу, и это его пугало.

Совершенно неожиданно он купил горящую путевку на зимние каникулы (неделя в горах – неделя на море), и уже на следующее утро улетел в Адлер. Ирине он позвонил и наговорил что-то про мужскую свободу и про необходимость испытания собственных чувств.

– Поступай, как хочешь, – без видимых эмоций ровным голосом произнесла она.

А потом она рыдала, запершись в своей комнате и целый день не находила себе место. Но этого он уже не знал.

Олег рывком встал с постели, подошел к кровати Виктора, намереваясь что-то сказать, но, увидев того, мирно посапывающим в стенку, вмиг размяк и сел на стул. Что он может сказать ему? Что он совсем не такой, каким кажется сейчас, и что ему здесь бывает не только весело, но и плохо, даже гнусно. Зачем это Виктору? Олег представил, как тот, выпучив заспанные глаза, выслушает его, потом помолчит немного и скажет: «Может, за пивом смотаешься, старик?» Да и какое дело Виктору до него, вот Таня …

Снова вспомнив о ней, он почувствовал, как что-то больно защемило внутри, будто чьи-то чужие холодные руки пролезли к нему в грудь и изо всей силы сжали сердце.

«Только бы не встретиться с ней. Что я ей скажу? Опять врать про любовь? Лучше куда-нибудь уйти, уйти на весь день. Подальше, подальше отсюда», – думал Олег и быстро одевался.

Он спустился к дороге, идущей вдоль моря, сел в автобус и поехал куда-то без определенной цели. Около поворота на гору Ахун он вышел, увидел тропинку, вьющуюся вверх, и пошел по ней. Зачем он здесь и что хочет делать, он бы и сам себе не смог объяснить.

Олег поднимался в гору, временами выходил на асфальтированную дорогу, но, заметив любую ныряющую в лес тропинку, сходил на нее. Порой он сбивался с пути и тогда лез сквозь высокие кусты, цепляющиеся за одежду, перепрыгивал через грязные промоины талого снега, руководствуясь одним направлением – вверх.

Он вспомнил день своего приезда на побережье. Шла последняя декада января. Первое, что ему бросилось в глаза, толкнуло неожиданной встречей, когда он вышел из самолета, была трава, обыкновенная зеленая трава. Под яркими лучами солнца она казалась изумрудной, и, увидев ее, почти каждый пассажир непроизвольно улыбался. Потом он видел разлапистые пальмы, ажурно вырезанные природой олеандры, стройные кипарисы, яркие камелии, другие диковинные растения, названия которых и не знал вовсе, но они не произвели на него столь оглушительного впечатления, как эта простая зеленая трава.

Олег вышел тогда из самолета, снял шапку, распахнул куртку и был готов взмыть в бескрайнее голубое небо, подняться над горами, видневшимися неподалеку, над их зелеными склонами и седыми макушками, над синим морем и людской суетой. И он действительно взлетел через некоторое время, пускай с помощью вертолета, но он всё равно увидел и море, и горы, с земли казавшиеся укрытые непролазным лесом, а с высоты – раздетыми и стыдливыми.

Вскоре, жмурясь от солнца, он сошел с вертолета в горном поселке Красная Поляна неподалеку от турбазы. Все это: столь быстрое перемещение из зимы в весну, яркие живые краски, ласкающий лицо прозрачный воздух, забытый запах моря, первый в жизни полет на вертолете и, наконец, живописные, словно сошедшие с телеэкрана горы, – нахлынуло на него как радостный разудалый праздник, захлестнуло, завертело и бросило в пучину веселья и безрассудства.

Он сразу же сошелся со своими соседями по комнате: Виктором и Андреем из Питера. Те находились на турбазе уже третий день и быстро его ввели в курс дела. Хотел покататься на горных лыжах – забудь, надо иметь свои, прокат пустой, до склона ездить на автобусе, а там еще толком ничего не построено. Чем здесь занимаются? До обеда ползают по горам, после обеда пьют вино, вечером танцы или видео, есть бассейн, но пока что-то воду в него забыли налить, а вообще девушек много – весело.

Андрей с Виктором явно обрадовались его приезду.

– Это здорово, что ты высокий, – говорил Андрей расхаживая по комнате, – мы тут с тремя девахами познакомились, мировые девочки. Двоих мы уже, конечно, разобрали, третья – тебе. Нет, ты не подумай, что она какая-нибудь там не такая, все при деле, все на месте. Просто выдула немного выше ватерлинии, как раз для тебя.

Вера действительно оказалась высокой, но вполне привлекательной симпатичной девушкой. Веселые, озорные выходки в ее поведении так часто чередовались с печалью и грустью, что Олег никак не мог подстроиться под нее. Вот она звонко смеется, шутит, молодцевато пьет вино, а вот притихла, не отзывается и сидит с печально застывшим взглядом. Вот она залихватски танцует, вызывающе сверкает глазами, громко разговаривает, а вот грубо отталкивает от себя, отворачивается к стене и украдкой вытирает слезы. А когда, насидевшись в тесной комнате и натанцевавшись в душной кубатуре фойе, они вышли на морозный воздух, где только что закончился снегопад, Вера первой затеяла беспорядочную катавасию, в которой каждый стремился повалить кого-нибудь в сугроб и забросать снегом. Но игра продолжалось недолго. Неожиданно начав, она все также неожиданно и прекратила.

– Оставьте, оставьте меня, – истерично закричала Вера, в очередной раз оказавшись в снегу.

На ее лице не осталось и тени прежней улыбки, только боль и раздражение.

– Уйдите отсюда все, я не хочу никого видеть! – в отчаянии кричала она, и на ее мокрых от снега щеках расплывались слезы.

Андрей повалился рядом, заколотил руками и ногами по снегу, и тонко завизжал, передразнивая ее. Но смеха это уже ни у кого не вызвало. Все ушли, немного обиженные и удивленные сумасбродной выходкой Веры. Олег постепенно отстал от компании и вернулся.

Вера сидела на засыпанной снегом скамейке, казавшейся издалека диковинным пухлым диваном. Шапку она стянула и ее растрепанные волосы, прекрасные в своей неаккуратности, тяжелыми густыми струями падали вниз и как-то особенно изящно обтекали приподнятый воротничок черной шубки. Сердобольная луна участливо смотрела на нее большими мудрыми глазами.

Олег сел рядом. Они долго молчали, пока, наконец, она не встала.

– Отряхни, – попросила Вера.

Олег тщательно сбил ладонью с шубы набухший влагой снег. Вера повернулась к нему, что-то очень быстро поискала глазами в его лице и неожиданно нежно поцеловала в лоб. Ее губы были влажными и теплыми.

– Тебе сколько лет? – спросила она.

– Двадцать два, – обескуражено ответил он.

– А мне двадцать четыре. И меня все хотят выдать замуж. Представляешь, нет и двадцати пяти, а все твердят, ищи мужика, засиделась в девках. Вот и жениха нашли. Я ведь сюда не одна приехала – с лейтенантом, старшим лейтенантом. Это он меня сюда привез. И путевки купил, и дорогу оплатил, а дорога дальняя, из Читы. Вот так. Все говорят, не упусти момента, дура, охмури его, заставь жениться, другого такого случая не будет. – Девушка вздохнула. – А я не знаю, что мне делать. И вроде любит он меня, может даже сильно любит, мне даже кажется, что он свихнулся от любви. Когда сюда приехали, только остались вдвоем, накинулся, как дикий. Я разозлилась, наорала. Он тоже взбеленился. Сейчас пьет, подрался с кем-то, с девкой рыжей в обнимку танцевал. Он со мной не разговаривает, я с ним тоже. Гордые. – Она помолчала. – Как думаешь, выходить мне за него?

Олег неопределенно пожал плечами, невольно посматривая по сторонам, нет ли где рядом полоумного лейтенанта.

– Вот и я не знаю. – Вера поправила прическу. – И зачем сюда приехала, тоже не знаю. Думала здесь что-то необычное, другая жизнь, а здесь … Все пьют, на баб бросаются, даже на самых захудалых. Я не понимаю, ей богу, в первый раз увидели женщин, что ли?

Она посмотрела на луну, до хруста в пальцах сцепила руки и сокрушенно заговорила:

– Ну, зачем, зачем я здесь? Ведь я же учительница, сейчас учеба в разгаре, а я здесь! Обманула директора, какой-то липовый больничный подсунула, ой! – Она с силой расцепила сомкнутые пальцы и продолжала. – Зачем мы все здесь? Для того чтобы есть, пить и волочиться друг за другом. Ведь мы же больше ничего не делаем. Зачем нам все это? Люди же для чего-то главного рождаются. Вот я учительница. А почему? Да потому что и отец, и мать у меня учителя. Отец в гороно, а мать – директор школы. А я не знаю, люблю ли я свою профессию или нет, я не знаю, люблю ли я своего лейтенантика или нет, я ничего не знаю! Я выучилась на учителя, потому что так хотели родители, я выйду замуж за лейтенанта, потому что так хотят все, но зачем я все-таки родилась и живу? Неужели только ради этого?

Вера примолкла, натолкнувшись на безучастный взгляд Олега, поковыряла замшевым сапожком снег, тряхнула головой и с вызовом спросила:

– Что, дура, да?

Все это время Олег слушал, но не слышал ее. Он понимал, о чем она говорит, но задумываться над ее вопросами даже не старался. Он здесь первый день, он хочет развеяться и забыть обо всех проблемах. С какой стати забивать себе голову всякой чепухой? Горы, вино, воздух – все прекрасно! Эх, жить бы да веселиться. А что девчонка попалась чокнутая – это ее проблемы. О принце, наверное, мечтала, жизни красивой хотелось. А тут – простой лейтенант.

– Да не плачь ты, твой лейтенант еще, может, генералом станет, – сказал он ей и пошел по хрустящему снегу туда, где шум и веселье.

– Эй, постой, тебя как зовут? – услышал он сзади громкий окрик.

Олег остановился и удивленно обернулся. Ведь только несколько часов назад их познакомили.

– Олег, – произнес он.

– А меня – Вера.

– Я знаю.

– Да ты не обижайся, у меня память на имена хорошая, ведь я же учительница. Вот только сегодня… – Она, прищурившись, посмотрела на него и тихо произнесла. – Подойди ко мне.

Олег подошел.

– Ближе, – попросила она.

Олег сделал еще один шаг, вплотную приблизившись к Вере. Она поправила волосы и, неожиданно обняв, крепко поцеловала в губы. Поцелуй был долгим и сексуальным. Олег почувствовал губами ее острый шершавый язычок, скользнувший ему в рот, и невольно обхватил девушку за талию. Она откинула голову, но рук не разнимала. В ее глазах блуждал озорной блеск.

– Ты видел, как этот гад лапал задницу той девицы?

Очумевший Олег, не сразу понял, о ком речь.

– Мой лейтенант, когда танцевал с той рыжей стервой, – уточнила Вера.

Она все еще тесно прижималась к Олегу. И он сквозь ее шубку невольно ощущал ее стройное прогнувшееся в талии тело. Вера широко раскрытыми губами в яркой помаде мягко куснула Олега в шею. И он снова почувствовал ее облизывающий язык. У Олега помутилось в голове и часто забилось сердце.

– Пойдем ко мне, – жарко шепнула ему на ухо Вера и потащила за собой.

В комнате, едва закрыв дверь, она вновь впилась в него жадным поцелуем. Потом толкнула Олега на кровать, лихим движением скинула шубу и, медленно расстегивая верхние пуговицы на платье, радостно произнесла:

– А я такое классное белье купила. Специально для этой поездки. Показать?

Олег не успевал ничего предпринять. Раньше в таких ситуациях ему приходилось быть активным и настырным, а сейчас все было по-другому. Вера, наверное, из-за своей учительской профессии сама всем руководила. Олегу оставалось только слушать ее, покорно выполнять ее просьбы и угадывать недвусмысленные намеки. И это ему чертовски понравилось.

– Помоги снять сапоги, – попросила она, откинувшись в полурасстегнутом платье на крае кровати.

Олег покорно встал пред ней на колени и, медленно гладя ее ноги, начал снимать сапоги. Потом его холодные руки поползли вверх по ее бедрам, и когда они достигли голого теплого животика, она засмеялась, вырвалась из его рук, сама быстро сняла колготки, на ходу приказывая:

– Свитер сними. И возьми там резинку в сумочке.

Он скинул и свитер, и футболку, оставшись с голым торсом, и в диком возбуждении глядел на нее. В школе Вера, должно быть, была неулыбчивой строгой учительницей. А сейчас, с ярким макияжем на лице, тонкими пальцами с алыми ногтями, Вера быстро распахивала и медленно закрывала на груди платье, хитро стреляя глазами из-под распушенных беспорядочно волос. И он понял, она хочет, чтобы дальше он раздевал ее. Олег готов был это сделать быстро, но она извивалась в его сильных руках, иногда мягко отстранялась, а потом сразу же впивалась в него губами и ногтями, сознательно растягивая процесс. Он и здесь подчинился ей, хотя сдерживал себя уже с великим трудом.

Белье у Веры действительно оказалось необычным. И трусики, и лифчик, словно были сшиты из крупных голубых листьев, края которых неравномерно, но как-то очень изящно выступали в разные стороны. Она позволила снять все это нежно и аккуратно.

А потом, когда он исступленно работал над ней, она вдруг оказалась неподвижной и равнодушной. Она ушла в себя и уже никак не откликалась на его ласки и движения. Когда все закончилось, она небрежно оттолкнула его и сказала:

– Уходи, я хочу остаться одна.

Обескураженный Андрей оделся и спросил:

– Завтра встретимся?

– Нет, – отрезала она, закрывшись одеялом. – Больше не подходи ко мне. И еще, я тебя прошу, не рассказывай никому про это.

– Я что-то сделал не так?

– Да причем тут ты! – в сердцах крикнула Вера. – Я! Я все делаю не так! Зачем мне всё это? Уходи…

Она отвернулась и, кажется, заплакала.

«Точно чокнутая», – решил Олег и вышел, тихо прикрыв дверь.

Больше он Веру не видел. А вспомнил он ее сумбурные слова через пять дней.

К тому времени их группа выполнила намеченные походы и по обыкновению, заведенному здесь неизвестно кем и когда, устроила шашлыки. Деньги были собраны, мясо и вино куплено, и задолго до назначенного часа, истомившись ожиданием, народ собрался на специально отведенной для подобных мероприятий площадке. По части приготовления шашлыков все мужчины оказались большими знатоками, и пока они оживленно спорили о тонкостях и премудростях столь важного занятия, за дело взялись женщины. Мужчины как-то разом смирились и успокоились, тем более что многие из них уже косили нетерпеливые взгляды в сторону ладного пузатого деревянного бочонка и двух больших пластиковых канистр, от которых заманчиво тянуло вином.

Домашнее вино любезно и в больших количествах поставлялось жителями соседнего поселка Красная Поляна. Стоило Олегу в первый раз пройтись по улице, как из-за каждой второй калитки послышались голоса участливых хозяек, зазывавших отведать «самого лучшего на Кавказе вина». Цены везде были одинаковые, довольно высокие, но ниже, чем в магазине, и многие туристы не отказывались от подобных предложений. Только перед отъездом от местного инструктора Олег узнал, что в вино многие хозяйки добавляют табак. От этого напиток получает терпкий горьковатый привкус и кажется крепче.

Но в тот вечер никто не обращал внимания на подобные мелочи. Говевшие весь день мужики жадно накинулись на небольшой бочонок, и вскоре Витька уже долбил по дну, как туземец по барабану. Вино в пластиковых стаканах тоже не задерживалось. Некоторые, особенно говорливые, пытались произнести какие-то заумные тосты, но их мало кто слушал.

Основательно утолив жажду, туристы переключились на шашлыки. Перед мангалами царила не меньшая толкотня, чем перед канистрами. Кто-то раздувал огонь, кто-то усердно заливал его вином, кто-то без конца ворошил угли и передвигал шампуры. В итоге шашлыки получились или сырыми, или подгоревшими. Но это никого не смущало. Стоило первому снять шампур, как все, боясь, что им не достанется, похватали остальные.

Но мяса и вина было много. Разбитные парни из техникума, везде и всюду ходивших с гитарой, загорланили песню. Многие подхватили, стали притоптывать, а Витька самозабвенно стучал по опустевшему бочонку и так усердно тряс головой, будто вколачивал в землю лбом огромную свою.

Через минуту все дружно тряслись в бешеном танце. Танцевали азартно, неистово, так, словно шло соревнование на максимальное количество движений в секунду. При этом, радостно сверкая глазами, все громко кричали песню, в которой постоянно повторялись слова: «Я пью до дна …» И именно эти слова выкрикивались особенно мощно, на пределе голосовых связок.

Но неистовый танец закончился, и дальше все покатилось с удручающим однообразием, повторявшимся уже не первый день. Одни пели, другие пили, третьи ожесточенно спорили, но большинство умудрялось проделывать всё это одновременно.

Олегу приглянулась пухленькая розовощекая студентка мединститута, и он живо принялся обсуждать с ней проблемы кесарева сечения. Студентка звонко хохотала и отмахивалась от него, но он назойливо приставал к ней с одним и тем же вопросом: «Нет, ты скажи мне, кесарево сечение – это хорошо или плохо?». Кончилось всё тем, что он наговорил ей тысячу комплиментов и полез целоваться, заявив, что хочет выпить с ней на брудершафт. Девушка поначалу не противилась, но, когда Олег перешел к более решительному лапанью, выскользнула и куда-то исчезла. Облом его нисколько не расстроил. Олег поспешил за своими дружками, которые утащили добрую часть оставшегося вина.

На утро ему было паршиво и грустно. Веселье закончилось, оставив лишь тяжесть в голове, сухость во рту и щемящее чувство чего-то безвозвратно потерянного, безжалостно убитого. На первый взгляд ничего не произошло, всё было как обычно, как все эти дни, но он ощущал непонятную досаду и какую-то смутную, ничем не объяснимую тревогу. Даже вздрогнул от неожиданности, услышав скрип своих зубов.

Тогда он и вспомнил слова Веры, вспомнил ее простые безжалостные вопросы: зачем я здесь, зачем я живу? Он почувствовал в груди нетерпеливые часы, которые минута за минутой, час за часом отсчитывают его земной срок и неумолимо приближают время, когда придется держать ответ за всё, что сделал и не успел сделать в жизни.

Олегу вспомнилось, как его младший братишка, долго пыхтевший над листком бумаги, подошел к нему удрученный и печально сказал, что человек живет, оказывается всего двадцать пять тысяч дней. Олег улыбнулся, желая утешить брата, но увидел в глазах десятилетнего пацана такое горе, что невольно примолк пораженный. В тот момент у него пропало ощущение бесконечности, и жизнь показалась короткой-прекороткой.

Двадцать пять тысяч дней. Всего ничего! А ведь третью часть жизни он уже прожил, а может и целую половину?

Им овладело чувство безвыходности и тоски. «Срочно, срочно надо что-то менять, – металась в нем шальная мысль. – Нельзя терять ни минуты! Надо спешить!» И он засуетился, готовый схватиться за любое дело, только бы сейчас, сию же минуту.

Но в данную конкретную минуту, после вчерашней пьянки, больше всего хотелось пить. Он свесил ноги с кровати и попал в липкое пятно, видимо от вина. Бардак в комнате был больше обычного, вместе с Виктором спала какая-то девица, все кругом провоняло табаком, от чего нестерпимо хотелось блевать.

«На воздух, надо на воздух! И срочно купить минералки!» – засобирался Олег.

3

Обо всем этом Олег вспоминал, когда поднимался на гору Ахун. Он шел быстро, не разбирая дороги, и вскоре устал. Тут и там попадались разрозненные островки таявшего снега, со склона стекала вода, было мокро, скользко и сыро. Изредка он останавливался, чтобы отдышаться, и оглянуться назад.

Сквозь голые ветки деревьев виднелось море. Над ним витала легкая светлая дымка, сгущавшаяся к горизонту. День выдался ясным, и морская поверхность искрила тысячами солнечных бликов, будто кто-то неведомый и всесильный раскачивал необъятное голубое покрывало усеянное жемчужинами. Солнце купалось в море и играло с ним в озорную радостную игру. Солнечные лучи с бесконечной высоты отчаянно ныряли в воду, наталкивались на препятствие и ослепительными горошинами перекатывались по дрожащей от наслаждения поверхности. После долгих пасмурных дней солнце и море ласкали друг друга как счастливые влюбленные после вынужденной разлуки.

Солнце было всюду: и в море, и на всей прибрежной полосе – только на том склоне, где был Олег, оно еще не показывалось. И ему страстно захотелось вырваться из липкого сырого мрака, где он так долго находился, и оказаться на бушующем радостью солнечном просторе.

Он быстро зашагал вверх по скользкому крутому склону, не обращая внимания на грязь, мелкие колючие куты, на то, что во рту пересохло и хочется пить, и что сердце бешено колотится в груди, напоминая о вчерашнем. Он шел напрямик, не выискивая удобного пути, не выбирая, где посуше и почище. Он шел к солнцу.

«Но ведь к солнцу можно дойти, если спуститься вниз, на теплый берег», – мелькнула в нем спасительная мысль, но она как-то сразу забылась, и он продолжал шагать вверх упрямо и зло. А солнечные лучи, подразнивая его, лишь касались верхушек деревьев и устремлялись вниз к чистому светлому морю.

Олег упрямо шел вверх и в конце концов добился своего. Склон стал выравниваться и наконец покатился вниз, подставив горбатую спину под теплую ладонь солнца. Это еще была не вершина. Вершина виднелась впереди, а здесь гора изгибалась и крутым виражом уходила вправо.

Олег остановился, поднес к улыбающимся губам комок снега и подумал, что человек всегда находит сотни оправданий своей лени и безделью. А ведь стоит чуть-чуть напрячься, и достигнешь многого. Любая цель становится ближе, если к ней стремиться.

– Но ведь я же ничего так и не решил! – вслух сказал он, протер лицо комком снега и резко отбросил снежок в сторону. – А может, я только сейчас мучаюсь из-за этого, а пройдет время, я успокоюсь, и все пойдет по-старому.

Олег вспомнил, что на следующий день после пьянки с шашлыками всё так и получилось. Утром он мечтал об Ирине и мысленно с ней разговаривал. Зачем он уехал от любимой девушки, зачем ведет здесь разгульную жизнь?

Не находя себе места, он выскочил тогда из спального корпуса и долго шел куда-то, ругая себя на чем свет стоит. А потом опомнился и поспешил на завтрак. После завтрака ему полегчало, и он, как сознательный пенсионер, равномерно передвигая ножками, прогуливался по заснеженным тропинкам, представляя рядом с собой Иру, мысленно с ней разговаривая, демонстрируя красоту зимнего горного утра.

Мягко и лениво, будто в замедленной съемке, падал снег, даже не падал, а чопорно опускался большими пушистыми комьями. Все деревья нахлобучили на себя пухлые белые шапки, эти шапки росли и постепенно превращались в шубы, а благодарные деревья, укутавшись в ниспосланные свыше одежды, умиротворенно засыпали. Невесомым хрусталем покрывался покатый, открытый солнцу горный склон. Думалось, ступи на этот склон, и зазвенит он на всю округу волшебным перезвоном. Как тесто на дрожжах поднимается все выше и выше, так и сугробы, казалось, разбухали изнутри. И над всем этим – тишина. Только изредка мягко бухнется, соскользнув с распрямившейся ветки, снежный валок, или чуть тронет голос в стороне невидимая птица, устыдится своего нахальства, да и замолкнет.

Олег тогда вернулся в номер успокоенный, забывший о душевных терзаниях. Он как будто пообщался с Ириной, прогулялся с ней.

А вечером, когда разудалый отдых в который раз покатился по накатанной дорожке, он неожиданно узнал, что Вера уже несколько дней как уехала со своим лейтенантом. Эта весть, как неожиданный укол, сняла душевную дремоту, и все утренние сомнения нахлынули на него с новой силой.

«Значит, она решила что-то важное для себя. Она теперь знает, что делать», – думал он, завидуя учительнице.

Он вспомнил ее неожиданные ласки, которые предназначались совсем не ему. Так чем же она одарит того, кого по-настоящему полюбит?!

Олегу стало обидно. Ему уже двадцать два, скоро получит диплом, а так и не знает, зачем живет, и что будет делать дальше. Фактически все эти годы его несло по течению, и он не прилагал особых усилий, чтобы пристать к какому-нибудь берегу, добиться чего-то. Где прибьет волна – остановится, подхватит течение – понесется дальше. Школа, радостное поступление в институт, а затем серенькая учеба. Жизнь в общежитии со всеми ее сомнительными прелестями, которые ему давно опостылели. И вот, как яркая вспышка, любовь к Ирине. А затем сомнения и страх перед ответственностью за любовь, и бегство на зимний курорт.

Вспомнив все это, вспомнив, что надо что-то решать и с Ириной, и с работой после института, он в смятении встал из-за стола, где они вместе с Андреем и Виктором в очередной раз знакомились с новыми девушками, вышел на балкон и неожиданно для самого себя безрассудно прыгнул вниз со второго этажа.

Небольшой электропоезд остановился в выходном вестибюле Ново-Афонской пещеры. Экскурсия закончилась. Мужчины совещались, не успеют ли они попить пива до отхода автобуса, а женщины стрекотали друг другу: «красиво», «прекрасно», «прелестно». У Олега после объяснений экскурсовода в голове вертелись три слова: сталактиты, сталагмиты, сталагнаты. «Так, наверное, называются те сосульки, что свешиваются сверху да клыки, торчащие снизу», – подумал он, но полной уверенности у него не было.

Ему казалось, что он побывал в пещере когда-то давным-давно, и сейчас смутно вспоминал озеро, похожее на бирюзу, и каменный язык, свешивающийся со стены, который экскурсовод почему-то называла водопадом. Отчетливо он помнил только, как оступился и споткнулся ушибленной пяткой. Короткая неприятная боль сразу напомнила ему тот прыжок с балкона.

Тогда боль была гораздо сильнее, но он не обращал на нее внимания. Он чувствовал себя куда-то безнадежно опоздавшим, одиноко стоящим на пустынном перроне, а что-то безвозвратно ушедшее лишь неясно видится сквозь густой туман далеко-далеко впереди.

Рядом стояли и курили через кулак два парня, передавая друг тлеющий косяк.

– Ты че, блин, в парашютисты готовишься, – спросил Олега один из них.

Олегу захотелось выговориться, поделиться тем сумбуром, который был в его душе, чтобы хоть как-то разобраться в своих мыслях и переживаниях.

– Пусто живем, мерзко как-то, – сказал он.

Парни переглянулись несмешливо выжидающими взглядами, и один из них чересчур серьезно сказал:

– Да, это точно.

Олегу показалось, что они заинтересовались, и он заговорил о том, что его мучило, о чем думал в последние дни. Он говорил запальчиво, немного ожесточенно и не замечал, что парни сначала только перемигивались между собой, затем стали откровенно насмехаться над ним, а когда им и это наскучило, тот, который все время поддакивал, грубо оборвал Олега:

– Кончай, старик, надоело. Вали отсюда.

Олег попытался еще что-то объяснить и продолжал говорить. Тогда один из парней зашел сзади, присел, а другой резко толкнул Олега в грудь. Олег, смешно глотнув воздух, упал, а рассмеявшиеся парни быстро ушли.

Олег приподнялся на корточки, уткнул лицо в колени и не выдержал: слезы, как капли сока из надломленной березы, выступили из-под закрытых ресниц.

Неужели же нет на свете ни одного человека, который бы смог понять его, разделить с ним его мысли и чувства? Неужели же всё, что мучило его в последнее время, остальных совсем не волнует?

Олег вспомнил Ирину, свою милую добрую Иришку. Он познакомился с ней полгода назад, когда началась учеба на пятом курсе. Нет, он, конечно, знал ее и раньше, ведь они учились на одном факультете с первого курса. Но в прошедшую осень он увидел ее другими глазами. Может, это произошло из-за ее необычной стрижки или новой одежды, он не знает. Но когда она вошла первого сентября в аудиторию, его взгляд, до этого бессмысленно блуждавший по лицам приятелей, остановился на ней и прилип подобно скотчу.

Ирина вошла вместе с подругой, улыбаясь и здороваясь со всеми. Она сняла с плеча сумочку и поставила ее на стол. Она разговаривала с девчонками, потом рассмеялась чему-то и повернулась в его сторону. Первый раз ее взгляд скользнул мимо. Она еще что-то обсуждала с подругами, а потом опять повернулась. В этот раз она посмотрела прямо ему в глаза. Затем ее кто-то отвлек разговором, но она вскоре вновь обернулась и внимательно изучила его. Олег, смутившись, отвел свой взгляд в сторону.

Первые дни, когда у них были совместные лекции, Олег, сам того не замечая, тянулся к ней. Он старался быть рядом, участвовал в общих разговорах, пытался рассмешить или удивить. Он считал это естественным и не придавал особого значения. Но когда их группы разделились по разным аудиториям, и он всего неделю не встречал Иру, Олег вдруг остро почувствовал опустошение и тревогу. Его тянуло к девушке. Ирина незримо вселилась в него и была с ним всюду, но рядом с ним её не было.

Олег испугался этого нового непонятного чувства и робко пытался его сбросить, проводя время на случайных вечеринках. Но дни шли, желание увидеть Иру не ослабевало, и в душе его росла смутная, щемящая сердце, тоска. Ее образ тревожил его особенно сильно по вечерам, не давая заснуть или на чем-то сосредоточиться. Олег убедился, что Ира для него – это воздух, и она необходима ему ежечасно и ежеминутно.

Но когда они случайно встретились, он улыбнулся, кивнул девушке и небрежно прошел мимо. Всё в нем протестовало против этого, но он ничего не смог поделать со своей робостью. Всегда веселый и непосредственный в общении с другими девушками, он вдруг стал робким и стеснительным по отношению к Ире.

Неожиданно для себя Олег начал писать стихи. Стихи рождались легко, не требуя особого напряжения и сосредоточенности. Он просто чувствовал, как что-то неосязаемое внутреннее быстро разрастается в душе, выходит наружу и безраздельно заполняет собой окружающее пространство. И уже нет ничего отдельного: ни его тела, ни деревьев, ни травы, ни воздуха, всё это – он сам. Он мог представить себя кленовым листочком, отделяющимся от ветки, или дождевой каплей, которая несется с головокружительной высоты и расшибается о стекло проезжающего автомобиля, или пьяным ветром, играющим городским мусором в углах домов. В такие минуты Олег мысленно разговаривал стихами с Ириной.

Так продолжалось почти месяц. Наконец он решился пригласить Иру на какой-то эстрадный концерт. Она согласилась. После представления они медленно шли по тихим ночным улицам, и, не считая нескольких фраз о концерте, молчали. Когда настало время прощаться, Олег попытался поцеловать девушку, но она, не оставляя никаких надежд, отстранилась. На следующий день, не сумев объясниться сам, Олег подарил Ире свои стихи. Она поняла его чувства, и между ними установились те доверительно-дружеские отношения, когда о любви не говорят, но постоянно стремятся быть вместе.

Они виделись с тех пор каждый день. И даже после расставания, проводив девушку домой, Олег звонил ей поздно ночью из общежития, говорил несколько нежных слов и желал спокойной ночи.

Как-то раз он не позвонил. Ирина так волновалась, что на следующее утро еще до начала занятий, она примчалась в общежитие, чтобы увидеть его. Она корила себя за отсутствие гордости, но волнение и страх за Олега были сильнее ее воли, и она искала его, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Она, конечно, нашла его, что-то смущенно говорила о своих переживаниях, и бесконечно спрашивала, ну почему, почему он не позвонил. Олег нежно смотрел на покрасневшую, радостную, и в то же время чуть не плачущую девушку. Он слушал ее голос, который она с трудом старалась удерживать спокойным и равнодушным, и при этом нервно колотила его кулачками по груди, и безотчетное счастье наполняло его. Он обнял ее и сказал, что просто телефон-автомат в общежитии был сломан.

В этот день они не пошли в институт. Он увлек ее в свою комнату, поцеловал, и она, наконец, заплакала. Он целовал ее слезы, и такая щемящая нежность владела им, что все его движения были замедленны, а прикосновения к девушке невесомыми. Он чувствовал, что излишняя настойчивость с его стороны получила бы отпор. А нежность растопила преграду. Ирина таяла в ласковых руках, и полностью доверилась ему.

Их губы, руки и тела превратились в единое целое. Время застыло для двух влюбленных, и никто из них не понял, как они разделись. Она возбужденно гладила его крепкие плечи, стесняясь опустить руки ниже, а он с блаженным восторгом прикасался к ее большой подтянутой груди с крупными розовыми сосками, торчащими вверх. Он впервые видел ее обнаженной и умилился двум почти симметричным родинкам на гладкой белой коже животика в том месте, которое всегда закрывает от солнца даже самый маленький купальник. Она стыдилась своего любопытства и поначалу старалась не смотреть вниз, туда, где только что были его трусы. Но робость и скованность быстро прошла, и они щедро подарили друг другу столько безумной нежности и любви, сдерживаемой прежде, что потом оба вспоминали это день как что-то чудесное и неземное.

Они не выходили из комнаты до самого вечера, пока изможденные не вспомнили, что ей пора домой. С тех пор они не скрывали своих чувств ни перед приятелями, ни перед ее родителями. Да это и невозможно было сделать, их лица светились любовью.

На Новый год Олег уехал к родителям в другой город. Ира обиделась. Она верила, что как встретишь Новый год – так его и проведешь. Олег убеждал, что это предрассудки. Ведь он поехал не к кому-нибудь, а к родителям! Он не был у них полгода, и навестил для того, чтобы обсудить возможные большие изменения в своей жизни. Мама не обрадовалась перспективе стать свекровью, и сумела посеять в душе сына неясные сомнения. Ире об этом Олег ничего не сказал.

А потом началась зимняя сессия. Они готовились отдельно, каждый к своему экзамену, затаив в душе обиду друг на друга. Встречались реже, и встречи эти были напряженными. Олег убеждал себя, что это пустяки, закончится сессия, начнутся каникулы и все у них наладится. Но в то же время он с тревогой думал, а вдруг, любовь – это одно, а совместная ежедневная жизнь с одним и тем же человеком – совсем другое. И вдруг, после свадьбы, о возможности которой они уже не раз говорили с Ириной, все будет не так счастливо и радостно, как прежде. Да и столько проблем это решение тянет за собой. Где жить, на что жить, как жить? И мама зудит, что ему еще рано. Сейчас самое время думать о будущем трудоустройстве, о карьере. А семья – это большая обуза.

Все эти мысли, тревоги, сомнения, так измучили Олега, что он, сдав последний экзамен, совершенно спонтанно взял, да и купил с большой скидкой горящую путевку в Сочи.

За время отдыха он ни разу не позвонил Ирине и только сейчас понял, как подло с ней поступил. В первые дни пребывания на турбазе, он представлял, как Ира мечется в своей комнате, хочет видеть его, ждет звонка, а он гордо молчит, и она раскаивается в своей обиде и страдает. Но сейчас он сам страдал, и сам раскаивался в своей глупости.

«Какой же я идиот!» – думал он. Ему нужен был друг, друг, способный понять его, и сопереживать вместе с ним. Этим единственным другом была для него Ира.

Слегка прихрамывая из-за неудачного прыжка с балкона, он вернулся в гостиницу и стал судорожно набирать Ирин телефон. На другом конце трубку подняла мама Ирины и сказала, что Иры нет дома, она уехала в дом отдыха в Подмосковье. Олег молча положил трубку. У него был шок.

Зачем она поехала в Дом отдыха? А как же он, Олег? Он ведь любит ее! Он совсем забыл в тот момент, что сам уехал первым и фактически бросил её, что ни разу ей не позвонил. А когда оцепенение прошло, и он понял это, его охватил ужас, а что если она там гуляет напропалую, как он здесь? Он чуть не завыл от этой мысли и ударил кулаком ни в чем не повинный телефонный аппарат.

Олег ушел в свой номер, там никого не было, и он бросился писать письмо Ирине. Сейчас он ей расскажет и объяснит, какой он дурак и сволочь! Он попросит у любимой девушки прощения, ведь он, кретин, во всем виноват! Только бы простила.

Олег исписал сумбурным подчерком несколько страниц. Он видел пред собой только Иру и выплескивал на бумагу все, что хотел ей сказать. Постепенно он успокоился и вернулся к реальности. Если отправить это письмо по почте, оно дойдет до Иры позже, чем он сам вернется в Москву. Нет, всё равно, он возьмет его с собой и отдаст ей. Может, тогда она лучше поймет его состояние и попытается простить.

За дверью послышались пьяные самодовольные вопли парней и визги девиц.

– Народ отдыхает, – шепотом проговорил Олег, горько усмехнулся и повторил. – Отдыхает. А ведь если чуть-чуть изменить приставку, получится – подыхает. Боже мой, так чем же мы здесь занимаемся?

– А-а, вот ты где, – вместе с ударом двери о стенку раздался громкий возглас Андрея. – Ты чего смылся, можно сказать дезертировал с поля боя. Да тебе за это знаешь, что, знаешь, что надо сделать? Кастрировать! Ты вообще, куда делся? Мы сидим, сидим и вдруг бац – тебя нет. Эта рыженькая говорит, что ты с балкона спрыгнул. Правда, что ли? Только я ей сразу не поверил. Ты что дурак, чтобы ноги ломать! Он, говорю, на соседний балкон перебрался и там сейчас с кем-нибудь развлекается. Ведь точно, да? Так и было? Рассказывай, где пропадал?

Андрей наконец замолчал и, расплывшись в улыбке, уставился на Олега.

– Да так, погулял немного, письмо вот написал, – нехотя ответил Олег.

– Ну ладно, хватит заливать. Витька тоже перебрался на соседний балкон и слышал, как там кто-то в темной комнате шебуршится. Ну, признайся, трахался с кем-нибудь, и сейчас лежишь, балдеешь?

– Балдеж – это состояние коровы после отёла.

– Чего?

– Балдеют коровы после того, как отелятся! Ясно?

– Точно, что ли? – Андрей засмеялся. – Приеду в Питер, расскажу ребятам, обхохочутся. У меня знаешь, знакомая есть, аппаратуру врубит, наушники наденет и мычит, не мешай, я балдею. У-у, корова! Ладно, пойдем к нашим, у нас там ничего не получается, со скуки помираем, а ты про балдеж расскажешь, хоть посмеемся.

– Не хочу я никуда идти. Я лучше здесь останусь.

– Да ладно, кончай. Ты чего сюда приехал, отдыхать или ерундой заниматься?

С этими словами Андрей потянул Олега за руку, и тот, всегда пасовавший перед чужой бесцеремонностью, нехотя пошел вслед за ним.

4

Стоя на склоне горы Ахун на полпути к вершине, Олег невольно прокрутил события последних дне в памяти, чертыхнулся и упрямо пошел вперед.

Путь становился круче, кусты гуще, а снег глубже. Ему приходилось часто выходить на дорогу, и при желании он мог бы подъехать на попутной машине, но делать этого не стал. Тропинки исчезли, он шел напрямик, а порой просто карабкался по склону, цепляясь за кусты и деревья.

С трудом преодолев один из таких склонов, он выбрался на небольшую, ярко освещенную солнцем поляну. На ней почти не было снега, а в центре величаво и надменно красовался большой матово-черный камень. Наверное, когда-то давным-давно этот камень лежал на берегу моря, где волны и века как прилежные скульпторы изваяли из него привлекательное удобное ложе. С самого рассвета нежился камень в щедрых солнечных лучах, и сейчас Олегу показалось, что от камня исходят мягкие теплые волны. Олег блаженно растянулся в природном кресле и забылся. Но не прошло и нескольких минут, как он почувствовал, что камень не дарит ему тепло, а наоборот, жадно стремится высосать последние запасы сил и энергии из его тела. Олег понял, что надо сейчас же встать с этого камня, но вновь проснувшаяся в нем лень будто шептала: «Отдохни, ведь ты очень устал». Ему не хотелось делать никаких движений, в конце концов, что с ним может случиться, лежать бы вот так на солнышке да лежать …

Он прикрыл глаза и тут же обжегся о строгий и требовательный взгляд Ирины. Олег вскочил, обернулся на камень, и ему почудилось, что тот как-то нагло и криво ухмыльнулся. Неприятный холодок пробежал по телу. Олег припомнил, что уже не раз в последнее время испытывает подобные ощущения.

Два дня назад уехал Андрей. Его отлет был неожиданным, он получил телеграмму о тяжелой болезни матери.

Был вечер, они сидели втроем в своем номере, пили вино и играли в преферанс. Какой-то парень приоткрыл дверь и сообщил:

– Слышь, Андрюха, тебе там вроде телеграмма пришла.

Андрей удивился, но спокойно доиграл очередной кон и только после этого спустился вниз. Затем он вернулся и, не сказав ни слова, начал собирать вещи.

– Чего стряслось-то? Играть дальше будем? – спросил Виктор.

– Уезжаю, – вяло ответил Андрей. – Мать привезли в Питер, лежит в больнице.

– Привезли? А где она до этого была?

– На Новой Земле. Отец там служит.

– А-а, – протянул Виктор. – Сегодня уже не уедешь, самолет только завтра.

Андрей бросил в сумку рубашку, опустился на стул и вяло свесил руки между колен.

Виктор встал, зевнул и, сказав, что пойдет прогуляться, вышел. Андрей долго сидел молча, а потом тихо, не поднимая головы, заговорил:

– Ведь всё шло к этому. Здоровье ни к черту, а все на Север, на полигон, за деньгами, за выслугой. Чтобы потом жить, как люди. Мне только лучше от этого: предки почти весь год там, а я один в пустой квартире. Раз в неделю тетка придет, еды наготовит, вещи в стирку заберет. Иногда, правда, тоскливо становилось, но ничего, деньги присылают, а компания всегда есть. Такие вечеринки бывало, устраивали, о-хо-хо! Надоедало, конечно, одному. Под конец всегда хотелось, чтобы приехали побыстрее. А приедут – тремся, тремся друг о друга и всё как чужие. Потремся так неделю другую, они в санаторий укатят, а там уж и на острова пора. Сейчас и не знаю, о чем говорить буду при встрече … Отец, наверное, отзимует, окончательно вернется, вместе будем жить. Если, конечно, с матерью всё в порядке … Не знаю даже, хорошо это или плохо?

Андрей встал и подошел к окну. Олег механически перебирал карты.

– Нет, конечно, вместе лучше, – не оборачиваясь, продолжил Андрей. – Иногда так все надоест, так опротивеет, а поговорить не с кем. Думаешь, к черту это вооружение, был бы отец гражданским, вернулся бы, зажили бы как нормальные люди. Хотя теперь… Если мать в Питер в госпиталь перевезли, и меня срочно вызывают, значит дело дрянь.

Андрей обернулся и неожиданно спросил:

– Слушай, а что такое любовь к родителям?

Олег задумался и не знал, что ответить.

– Любовь к девушке это проще, тут сразу ясно, любишь или нет, – рассуждал Андрей. – А с родителями…

Олег опять с тоской вспомнил об Ирине.

– Хорошо, если ясно. А вот мне ни черта не понятно! – с болью в голосе произнес Олег.

Андрей уехал в аэропорт, не дожидаясь утра, и когда он захлопнул за собой дверь, Олег почувствовал тот же неприятный озноб, будто долгое время лежал на холодном камне. Было неуютно и его телу, и его душе.

Покинув обманчивое тепло каменного ложа, Олег вновь зашагал вверх. Воспоминания и прошлые, и совсем недавние не рассеивали его грусть, они как камни, брошенные в воду, не позволяли успокоиться его сознанию, и всплесками этих падений были бесконечные мысли о себе и об Ирине.

Слева от себя он услышал шум ручья и невольно свернул левее. Около ручья, по обе стороны, прямо на снегу и на проплешинах старой травы росли белые с яркими зелеными воротничками цветы. Некоторые из них еще спали, склонив к земле закрытые бутоны, а многие, широко раскрыв пять больших лепестков, удивленно смотрели на мир единственным желтым глазом.

Олег улыбнулся, представил, что рядом с ним идет Ирина и, желая сделать ей приятное, быстро сорвал несколько самых красивых цветков. Но рядом с ним Ирины не было и, глядя на нежные растения, он пожалел, что так необдуманно поступил. Домой он вернется только после завтра, а к тому времени цветы могут погибнуть. Но он всё равно представил, как дарит эти цветы девушке, а она, благодарно улыбнувшись, склоняет над букетом лицо и долго смотрит на него из-под длинных загнутых кверху ресниц. Думая об Ирине, Олег не заметил, как прибавил шаг. Ему было легко и как-то просторно, будто что-то необъятное высвободилось в его груди и сейчас неудержимо рвется наружу.

Вскоре он был на вершине. Здесь, видимо, уже давно господствовала цивилизация. В центре стояло здание, напоминавшее собой большую русскую печь с трубой, а сбоку гремел музыкой ресторан. Олег с какой-то непонятной ревностью отметил, что рядом с рестораном стоят свадебные машины.

На макушке «печной трубы» была смотровая площадка, и Олег поднялся по каменным ступеням. Утренний туман уже рассеялся, и он увидел прямо перед собой на горизонте огромные, манящие величественной красотой горы. По сравнению с ними, та вершина, на которую он только что взошел, была маленьким неприметным холмиком. Горы бесконечной чередой уходили вдаль, вершина виднелась за вершиной, и числа им не было.

А сзади в обе стороны тянулось побережье. День был теплый, и Олег знал, что сейчас там бурлят мутные потоки, стекающие с близлежащих склонов, которые сносят вниз все отжившее и ненужное.

Странное свойство у человеческой памяти. Не повинуясь никаким пространственно-временным законам, она выхватывает разноцветные эпизоды нашей жизни, лепит из них мозаику, позволяет нам по-иному взглянуть на прошлое, увидеть себя и понять настоящее. То, что раньше могло ускользнуть от нас и пройти незамеченным, память воскрешает вновь, отбросив второстепенное, но бережно сохранив те крупицы, из которых и складывается наша жизнь. Память – это почва, на которой взрастает человеческое сознание. Нет памяти – нет человека.

Автобус подкатил к турбазе. Пассажиры вышли, слегка позевывая и разминая затекшие ноги. Олег знал, что Виктор уже уехал и удивился, застав в комнате двоих новеньких. Они пили коньяк. Горные цветы, которые Олег вчера за неимением вазы поставил в стакан, валялись на подоконнике. Один цветок, раздавленный лежал на полу. Олегу предложили выпить, однако он отказался. Тогда парни стали расспрашивать, как здесь проводят время, но он лишь коротко ответил: «Сами во всем разберетесь», и вышел.

Назавтра он улетел. Его уже не охватывали восторг и радость, как в день приезда, но взамен их появилось какое-то новое незнакомое чувство внутренней уверенности и гармонии. Олег спешил вернуться домой. Спешил вернуться к Ирине.

Прилетев в Москву, сразу из аэропорта он позвонил ей.

– Прости меня, – сказал он, услышав ее голос.

– Приезжай ко мне, я так больше не могу, – ответила она.

– Я тоже.

Любовница депутата

У Вероники тонкая талия, высокая грудь, льняные волосы и пухлые губки, ножки тоже, что надо – в общем, фигурка, как у модели. Она мило улыбается и выглядит умной, если вспоминает о чем-то неприятном. Но неприятности у Вероники случаются редко, ведь она – любовница депутата Государственной Думы!

Разумеется, раньше депутат был бизнесменом. И не каким-нибудь, а из первой сотни списка Forbes, хотя и ближе к концу. Как повелось в кругу состоятельных благопристойных господ, любовницу он сделал руководителем отдела рекламы в своей фирме. И содержание платишь в виде зарплаты, и в кабинет вызываешь, если приспичит. Когда бизнесмен пробился в политический бомонд, пришлось ему назначить Веронику коммерческим директором фирмы, чтобы следила за денежными потоками.

Вероника любила путешествовать и часто моталась за границу. Мне трудно назвать страну, в которой она не побывала. Она даже совершила самое быстрое кругосветное путешествие, пройдясь по льдине вокруг Северного полюса, и морщила носик, рассказывая о неприятном запахе помета колонии королевских пингвинов в Антарктиде.

Выглядеть стильно и сексуально Веронику обязывала должность и статус любовницы влиятельного человека. Московские и Миланские бутики ее информировали о получении новых коллекций. Помимо шмоток и денежного довольствия Вероника получила от депутата элитную квартиру и хороший автомобиль. Когда у всех были «лексусы», она одной из первых в Москве красовалась за рулем «инфинити» (тогда они официально не поставлялись). Когда у всех появились «инфинити», Вероника надула губки и попросила новую машину.

Помню, как она выбирала автомобиль. Нашла фотографию в Интернете и показала мне: «Ой, какая лапочка!» Надо сказать, что я был заместителем Вероники, то есть тем, кто пашет, пока она истязает себя зарубежными вояжами и шопингом. Я посмотрел на красивую машинку и предложил свой вариант, описывая полезные функции автомобиля.

– А сколько он стоит? – призадумалась Вероника.

– Шестьдесят пять тысяч долларов.

– Так эта семьдесят пять! Значит, лучше! – ткнула Вероника в свою картинку.

– Есть тачки и по сотке, – справедливо заметил я.

– Сотку он не даст, – покачала головой Вероника.

В этот день я невольно узнал предел женских чар Вероники.

Однако новый автомобиль радовал Веронику не более недели. Что проку в железе на колесах, если почти сразу приходится менять разбитый бампер, капот или поцарапанную дверь, а через год сбывать «старую рухлядь». Со временем проблему битых бамперов Вероника решила кардинально – завела личного водителя, который, конечно же, был оформлен в нашей фирме.

На всех автомобилях Вероники сохранялся счастливый номер из трех восьмерок и букв ВЕР. Мебель в своем кабинете она расставила по фен-шую, а на стол усадила трехлапую денежную жабу мордой к себе и задом к посетителям. Талисман исправно приносил Веронике богатство и процветание. Из тех же мудреных восточных соображений она приказала замуровать вторую дверь в отделе закупок. Кстати, показатели отдела после ее вмешательства улучшились. Может, из-за того, что бегать в туалет клеркам стало дальше и делали они это реже.

Должен признаться, что Вероника – цепкая дамочка. В ее обязанности входило вести важные переговоры. К ним она подходила так.

– Какой бюджет на маркетинг мы можем выбить у этой табачной компании? – подкрашивая губки, спрашивает меня Вероника за пару минут до встречи.

Я демонстрирую серьезные расчеты и гордо заявляю:

– На миллион долларов мы их раскрутим.

– О’кей! Я объявлю полтора, и поторгуемся, – решает Вероника.

Она лениво слушает презентацию табачников и в конце безапелляционно объявляет:

– Наше предложение – вы вкладываете полтора миллиона!

Клиенты и бровью не ведут. Вероника нутром чувствует мужиков с деньгами и тут же поднимает ставку:

– Евро!

Клиенты переглядываются.

– Без НДС! – добивает их Вероника.

В последующие дни табачники перезваниваются со своим британским офисом. Я обещаю им рост продаж и манны небесные, и они подписывают договор на условиях Вероники. Вот так, нахрапом, мы и зарабатывали миллионы для депутата.

В качестве хобби Вероника собирала каменные яйца. В больших количествах! Я сам ей подарил несколько красивых окатышей из уральских минералов. Как она поступает с яйцами, я не догадывался, пока однажды в полночь мне не позвонил разгневанный депутат.

– Где эта блядь, Вероника?! – крикнул он и тут же поведал, какую непристойность готов проделать с ее мамой.

Подбор слов меня не удивил. Ненормативная лексика – повседневный сленг представителей власти за исключением тех минут, когда они красуются перед телекамерой. А вот смысл озадачил. Даже напугал! Вы только представьте, всесильный депутат-миллиардер подозревает, что его любовница находится ночью у меня!

На счастье, я вспомнил, что Вероника пошла на концерт Мадонны, который начался с большим опозданием. Выслушав новые непечатные эпитеты в адрес всемирно известной певицы, ее итальянской мамы, а также Вероники, меня осенило. А ведь битье каменных яиц молотком не самый плохой способ снятия стресса для обиженной любовницы!

Высшее общество – это рассадник двойных стандартов. Любовнице депутата не полагается иметь мужа, а депутату негоже бросать семью из-за какой-то там любовницы. Эта несправедливость Веронику тяготила. Своего мужа она, понятное дело, бросила. Тут уж или – или! Раз депутат платит, он и имеет. Не так чтобы часто, но остальные прочь от его киски!

У Вероники была дочь от прежнего мужа, но ей когда-то нагадали еще и сына. Она верила предсказаниям и даже имя мальчику выбрала, чтобы с отчеством сочеталось. А отчество, конечно, от депутата. Как всякая любовница Вероника надеялась, что депутат вот-вот бросит «свою старую клячу» и поведет под венец ее «умную и красивую». Однако потенциальный папаша-депутат имел трех законных наследников, не желал плодиться на стороне и, самое главное, избегал разорительного бракоразводного процесса.

И вот Веронике стукнуло тридцать два года, шесть из которых она провела в статусе любовницы богатого человека. Поверьте на слово, старалась она от души, покупала депутату галстуки, следила за своей фигурой, посещала SPA-салоны и даже курсы стриптиза окончила. И что? А всё то же. Ресторан, постель, и иногда трехдневный совместный вояж за границу.

Растолкав пакеты с подарками по углам кабинета, Вероника окончательно приуныла и щелкнула пальцами. Я знал этот жест и откупорил бутылку с ее любимым розовым шампанским «Perrier Jouet Belle Epoque Rose Vintage». Вкусы к изысканным напиткам привил ей я, просто указав их цену.

Осушив бокал, Вероника горько призналась:

– С ним пора кончать. Но я не знаю, как его бросить!

Я догадался, о ком речь, и налил еще. Мы выпили и помолчали, прикидывая уровень материальных потерь, связанных с расставанием с депутатом. Даже солнце свалилось за тучу от наших тяжелых дум.

– Имеются два варианта, – сказал я. – Первый. Ты честно говоришь ему, что возраст поджимает, тебе хочется полноценную семью, еще одного ребенка, и он, как благородный человек, отпускает тебя, оставляя должность, квартиру и всё прочее.

Вероника покачала головой. Я понял, что «благородный» – это не про депутата.

– А второй вариант? – спросила она.

Я включил красноречие и расписал Веронике, какая она потрясающая, красивая, обаятельная, умная, стильная, сексуальная, и добавил:

– Но твое главное достоинство в другом.

«Что же еще?» – кричали ее глаза, ошалевшие от шампанского и моей неприкрытой лести.

– Главное, Вероника, что ты не создаешь депутату проблем! Человеку его статуса противопоказаны скандалы. Я уверен, что он, как всякий мужик, хочет разнообразия в сексе. Возможно, даже подумывает поменять тебя на другую, но боится, что попадется стерва.

– Кругом одни стервы! – согласилась Вероника.

– Так вот второй вариант. Ты сама находишь ему новую молодую девицу. В его вкусе! И даешь ему гарантию, что она будет паинькой – как ты. Ты обучишь ее всему тому, от чего он торчит. Как с ним вести в ресторане, в поездках, ну и конечно, в интимной обстановке. И самое главное, ты обещаешь контролировать ее. Представь, из статуса любовницы ты переходишь в статус доверенного человека! И ничего не теряешь.

– Она с ним спит, а я имею то, что раньше, – призадумалась Вероника.

– В этом весь смысл.

– Буду работать по второму варианту! – решила Вероника.

С этого момента она стала по-женски динамить депутата и лично проводить собеседования со всеми молоденькими смазливыми кандидатками на вакансии нашей компании.

Через неделю Вероника вызвала меня в кабинет и показала фотографии вполне симпатичной блондинки, чем-то напоминающей ее.

– Как тебе? Подходит? Юристом хотела устроиться.

– Одета не очень.

– Это поправимо. На первое время подкину шмотки из своего гардероба. Размеры совпадают.

– Ну, тогда…

– Вот что! – перешла к делу Вероника. – Ты должен ее протестировать. Как мужчина женщину.

– Ты предлагаешь, чтобы я с ней…

– Переспал, занялся сексом, трахнул! Называй, как хочешь. Не могу же я подсовывать непроверенный экземпляр. Уровень кандидатки должен соответствовать устоявшемуся стандарту.

– Но я не знаю стандарт.

Вероника откинулась на спинку кресла, закинула ногу на ногу, томный взгляд сквозь полуопущенные ресницы ощупал мое тело и проверил, закрыта ли дверь в кабинет.

Черт! Я лихорадочно вспоминал, приличные ли на мне трусы.

– Нет! – отринула смелую мысль моя начальница. – Кое-что я ей объяснила. Пока без персоналий.

– И она согласна?

– Еще бы! Такой шанс.

– Ну почему должен тестировать я?

– А чья это идея? Назвался груздем – полезай в кузов. Да ты не волнуйся, твоя роль второстепенная. Она раздевается, а ты смотришь. Любовница должна медленно раздеваться и быстро одеваться, – поделилась Вероника выстраданной истиной. – Потом она приближается к тебе, грациозно, соблазнительно и… Короче, ты не мальчик, получишь удовольствие и расскажешь о своих ощущениях.

Я еще раз изучил фотографии кандидатки, теперь уже несколько иным взглядом. «Подопытный экземпляр» породил приятное волнение в нужной части организма.

«Надо, значит надо! – убедил себя я. – С начальством не спорят. Это не измена, а производственная необходимость. Придется освоить новую профессию. Интересно, как она называется: секс-тестер или интимный дегустатор?»

– Чуть не забыла! – встрепенулась Вероника. – Обрати внимание на ее интимную прическу.

– Какую прическу? – не сразу врубился я.

– В области бикини. – Вероника коснулась ладошкой юбки в нужном месте, чтобы у меня не осталось никаких сомнений. – Там должен быть цветок лотоса. Я ее предупредила.

– А как я узнаю, что это лотос?

– Какой же ты темный, – поморщилась Вероника.

Она набрала запрос в Яндексе и продемонстрировала красноречивые фотографии интимных стрижек. Я даже не предполагал, что существуют стилисты и дизайнеры так называемой «зоны бикини».

Тестирование состоялось на следующий вечер в номере отеля. Я чувствовал груз ответственности. Как не крути, от настроения депутатов Госдумы зависит качество принимаемых ими законов, а от законов – жизнь огромной страны. Получается, если я ошибусь в своих рекомендациях, могут пострадать миллионы простых граждан. А вдруг, мы потому и прозябаем, что кто-то когда-то на моем месте схалтурил?

Тяжелые мысли не способствовали поднятию настроения, у меня опустились не только руки. А девушка старалась! Как же ей хотелось стать любовницей богатого человека! Ее руки и губы скользили по моему телу, постепенно лишая одежды. У меня же была другая задача. Не снимая очков, я изучал зону бикини и прикидывал, похож ли сей мохнатый трезубец на цветок лотоса.

– Ну, как? – допрашивала утром меня Вероника.

Я тяжело вздохнул и показал снимок на телефоне, запечатлевший трезубец-лотос.

– Ну, кто же там бреется! Надо было делать восковую эпиляцию, – скривилась Вероника. – И выглядишь ты кисло. Нет, она нам не подходит. Будем искать другую кандидатуру. Готовься.

Я обреченно кивнул. Вчерашнее тестирование еще раз доказало, что сверхурочная работа редко приносит удовлетворение.

Следующая встреча с кандидаткой в любовницы депутата состоялась через неделю. На этот раз пылкая брюнетка сумела завести меня. Я на практике оценил различие гладкости восковой эпиляции от колкости бритья.

Выслушав мой восторженный отчет о встрече, Вероника задала уточняющие вопросы, добилась подробностей и нахмурилась.

– Смахивает на профессионалку. Нам надо поскромнее.

Я не возражал. В конце концов, ко всякому делу надо подходить ответственно! Я первое звено в цепочке: досуг депутата, его настроение, качество законов, благосостояние граждан.

Однако следующее тестирование сорвалось. И не по моей вине.

Раскладывая утром на столе Вероники документы на подпись, я едва поймал листок, взлетевший от яростного порыва распахнутой двери.

– Где? – спросил ворвавшийся депутат. Дальнейшее упоминание матери, сузило широту вопроса до одной очевидной персоны.

«На йоге, у маникюрши, в салоне красоты. Мало ли дел у женщины за тридцать, обязанной сохранять молодость. Да и вообще, она раньше двенадцати не приходит», – хотел грубо ответить я, но вместо этого промямлил:

– Здравствуйте. – И пожал плечами.

Депутат с подозрением осмотрел кабинет, проверил защелку на ручке двери и остановил свой взгляд на мне, ерзавшем в шикарном кресле из белой кожи с пружинящей спинкой.

– Уютненько, – заключил он и спросил: – И часто ты здесь бываешь?

– Только по работе. Но я уже…

– Погоди! – Депутат осадил меня, прошелся по кабинету и задал мучавший его вопрос: – Что за херня с ней происходит?

– Ну, понимаете… мне кажется… кризис отношений…

Я нервно мял пальцами трехлапую денежную жабу, попавшуюся под руку. Депутат присмотрелся:

– Это что?

– Талисман. К деньгам.

Услышав привычные слова «кризис» и «деньги», депутат приободрился:

– Есть деньги – нет кризиса. От жабы не дождешься.

Он похлопал меня по плечу и пошел к выходу. Но перед дверью остановился, и меня вновь пронзил его подозрительный взгляд.

На следующее утро дверь в кабинете Вероники заменили на стеклянную.

А еще через два дня Вероника влетела в мой кабинет и с гордым прищуром продемонстрировала колечко с шикарным бриллиантом.

– Сколько? – едва сдерживая возбуждение, спросила она.

Я догадался, о чем речь и предположил:

– Два с половиной.

– Четыре! – радостно взвизгнула Вероника. – Четыре карата!

Глядя на счастливую женщину, я понял, что песенка «Лучшие друзья девушки – это бриллианты» написана знающим человеком. Депутат нащупал «ахиллесову пяту» Вероники. Что там автомобили и тряпки – они портятся и выходят из моды, а бриллианты – это вечность!

В тот день Вероника обежала все кабинеты наших дам при должностях, отражая бриллиантовым блеском их молнии зависти. На собеседования с молодыми девицами она больше не ходила.

Вскоре на рабочем столе Вероники появилась профессиональная лупа ювелира и справочник по бриллиантам. Порой он рассматривала фотографии заморских кинодив в глянцевых журналах и комментировала:

– У этой «эмеральд». Ну что это за форма. Она бы еще «овал» или «принцессу» напялила. Нет, самые чистые камни гранят классически – 57 граней!

И Вероника скромно косила глазки на свой пальчик.

Однажды Вероника с порога сунулась ко мне буквально нос к носу. Она дергала головой вправо-влево и всем своим восторженным видом спрашивала: «Ну»!

Меня охватила паника. Что я должен похвалить на этот раз? Явно не блузку, раз она не выпятила грудь. И не туфли, тогда бы она фланировала из угла в угол. Может, моя начальница сменила прическу, или ждет, чтобы я оценил какие-то особые духи?

Вероника не выдержала и подсказала мне, коснувшись мочек ушей. Там сияли кругленькие бриллианты.

– Три карата! Каждый!

– Шесть, – с облегчением выдохнул я и выпучил глаза от восторга.

– Да! Знаешь, как трудно подобрать два камня с одинаковыми характеристиками по цвету и чистоте.

Вероника продемонстрировала сертификат и объяснила, насколько крутые у нее бриллианты. В ближайшие дни эту новость предстояло узнать всем ее знакомым.

Дамы с тахикардией переваривали эту информацию. Кто-то из завистниц уязвил Веронику правилом аристократок: что на руке должно быть больше карат, чем в ушах.

Не на ту напали!

Не знаю, сколько раз пришлось Веронике ласково нашептывать на ушко, прежде чем депутат раскошелился на новый презент. Как расчетливый бизнесмен он проявил смекалку и воспользовался схемой «trade in». Взамен четырех карат Вероника получила на пальчик шесть с половиной в обрамлении бриллиантовой мелочи. Доставил кольцо Веронике лично директор фабрики «Смоленские бриллианты». Тут уж любая завистница упадет в осадок и покроется плесенью.

Затем была подвеска от «Cartier», браслет от «Tiffany» и много других драгоценностей. В общем, Вероника накопила на черный день.

И правильно сделала!

Я стал писателем, ушел из компании и не видел Веронику пять лет. Недавно она мне позвонила. Ее депутат получил пост губернатора и «оказался сволочью».

– Наверное, поэтому и назначили, – пошутил я.

– Остальные еще хуже, – без тени усмешки согласилась Вероника. За этой фразой чувствовался жизненный опыт.

Депутат бросил Веронику. Она потеряла должность и погрузилась в восточную философию. А на днях у нее свинтили номер с тремя восьмерками и предложили выкупить.

– И что? Ты согласилась?

– Он же счастливый.

По «сигнальным» вздохам я догадался, что Веронике одиноко, и она не прочь встретиться. Я прикинул, на сколько карат потянут мои гонорары, и вынужден был отказать.

Последний из эрудитов

Лопыреву предстояло провести четвертое собеседование за день. Тоска.

Он пролистал результаты тестов из отдела подбора персонала и посмотрел на соискателя вакансии старшего менеджера. Несмотря на хороший итоговый показатель, Лопырев хмурился. Стандартные тесты гуляют по Интернету, и прожженные соискатели насобачились ставить галочки в правильных квадратиках. Лопырев тесты не уважал. Он окончил школу тридцать лет назад, когда поощрялись нестандартные решения, а тест – это подсказки, где уж тут до оригинальных мыслей.

– Сколько будет 15 % от 300? – задал элементарный вопрос Лопырев.

Соискатель удивился, непроизвольно поискал глазами калькулятор, заскрипел мозгами.

– 45, – прозвучал ответ через минуту.

Лопырев заглянул в резюме, прочел название университета с ничего не говорящим набором слов. «Ну, хоть чему-то там учат».

– Я правильно ответил? – воспрял духом соискатель.

Лопырев покосился на молодого парня. «На полном серьезе спрашивает. Придется еще раз по той же цели».

– В позапрошлом году оборот нашей компании составил миллиард долларов. В прошлом он увеличился на 10 %, а в этом мы ожидаем снижение на 10 %. Какой оборот получится в этом году?

– Миллиард, – бойко ответил соискатель. Его зарождающаяся улыбка натолкнулась на тоскливое выражение лица Лопырева. – А разве не так?

Лопырев молча написал на листке: «100 + 10 % = 110. 110 – 10 % = 99».

Пока соискатель таращился на цифры, взгляд Лопырева упал на перечень личных качеств в резюме. «Стрессоустойчивый. Ну, что ж…»

– Вы готовы ради хорошей должности переспать с мужчиной?

Парень сжался, сцепил руки на ширинке и онемел.

– Что такое реализованная наценка? – невозмутимый Лопырев прочел один из вопросов теста, который успешно сдал соискатель.

– Я не понял… – заблеял парень.

– Неправильный ответ.

– Но я не успел…

– Я заметил. Кстати, про «переспать» – шутка. Надо было ответить с юмором.

– Да? Я запомню, – затряс головой парень.

– Запомните? – усомнился Лопырев. – Назовите телефон нашего отдела подбора персонала?

– Номер? Минутку, у меня сохранилось. – Соискатель схватился за смартфон.

– По памяти! – остановил его Лопырев. – Вы же звонили туда буквально вчера.

В былые времена Лопырев помнил до пятидесяти телефонов. Больше просто не требовалось. А у нынешней молодежи, если сядет аккумулятор в мобильнике – жизнь закончилась. В голове ни одного контакта.

– Я не думал, что это потребуется, – насупился соискатель.

– Допустим. А когда была Куликовская битва?

– Послушайте, я пришел устраиваться менеджером по закупкам, а не историком!

– Вы памятью похвастались. А хвастаться, как оказалось, нечем. Извините, но…

Лопырев развел руки и дождался, пока понурая фигура соискателя исчезла за захлопнувшейся дверью. Шестой неудачник за прошедшую неделю. Сколько потерянного времени! Тоска.

«Материт меня, на чем свет стоит. А что из себя представляет? Отключи такому Интернет, и всё – получишь говорящую обезьяну в костюме».

Десять лет назад Лопырев был вынужден расстаться с должностью старшего научного сотрудника умирающего НИИ, и устроился в торговый холдинг рядовым клерком. Все коллеги и даже начальники были моложе его. Они сыпали иностранными терминами и рисовали на компьютерах красивые презентации. Лопырев прочел пару книг по маркетингу, прислушался к разговорам, вник в суть презентаций и понял, что его окружают обычные троечники, возомнившие себя великими управленцами. С компьютерами он был на «ты» и быстро формализовал рутинные процессы, превратив их в невидимые формулы, куда требовалось подставлять исходные данные. Более сложные методики довели до ума штатные айтишники компании, которых маркетологи и закупщики вообще не замечали. А всего-то было нужно, расписать торговые процессы на понятном программистам языке. В результате «креативного» словоблудия в компании поубавилось, а толку прибавилось.

Начальство оценило рассудительность Лопырева, и он взбежал по служебной лесенке на должность заместителя директора по закупкам и товародвижению. Быть бы ему и директором департамента, но на этом посту акционер желал видеть презентабельного молодого человека со свободным английским и степенью МВА. Недостатка в подобных деятелях не было. Их нанимали и увольняли, а работу делал Лопырев.

После собеседования Лопырева вызвал Генеральный. В главном кабинете рядом с ним уже сидел хмурый Коммерческий директор.

– Что у тебя творится, Лопырев? – потряс бумагами Генеральный. – Мы получили два контейнера с «угами», а на носу лето!

– Моя зона ответственности продукты питания. Non-food контролирует директор.

– Не важно, кто что контролирует. Проблему надо решать!

– Решим. А сейчас, извините, – Лопырев щелкнул пальчиком по циферблату часов. – Рабочий день закончился.

В этом была еще одна особенность Лопырева. В отличие от молодых карьеристов он не демонстрировал показное рвение, протирая штаны сверхурочно. Он приходил и уходил на работу строго по часам. Свою позицию Лопырев отстоял просто: «Если сотрудник не успевает выполнить обязанности вовремя, то одно из двух: или он туп, или перегружен функционалом. К какой категории меня отнесете?» Начальство прекрасно знало, какой воз тянул Лопырев, но время от времени всё равно скрипело зубами.

– Кого увольнять будем? – спросил Коммерческий Генерального, когда Лопырев покинул кабинет.

– Еще спрашиваешь.

Собеседники поняли друг друга.

– А может Лопыреву поручить отбор нового директора по закупкам? Он не ошибется. А то каждый год меняем, – предложил Коммерческий.

– Представляю, кого он выберет. Как мы его покажем акционеру.

– Да уж, – согласился Коммерческий.

По пути к лифту Лопырев заглянул в отдел к менеджеру по обуви.

– Правую покупаешь – левая бесплатно!

– Чего?

– Можно и наоборот. – Лопырев ткнул пальцем в блокнот менеджера. – Запищи этот слоган. Вместе с твоим вопросом и моим ответом. Уги продавать будем.

Дома, садясь за ужин, Лопырев по давней привычке пристал с вопросами к четырнадцатилетней дочери:

– В какой стране находится Эверест?

– На границе между Непалом и Китаем, – огрызнулась дочь.

– Когда Гагарин в первый раз полетел в космос?

– 12 апреля 1961 года.

– А во второй? – не унимался Лопырев.

– Отстань, папа! – дочь отшвырнула вилку и выбежала.

– Запомни, Гагарин летал один раз! Ты не должна теряться при неожиданных вопросах! – кричал вслед Лопырев.

Жена начала зудеть, чтобы он не нервировал дочь. У девочки сейчас переходный возраст. Школьная программа и так перегружена, а дочка еще на языковые курсы ходит. Вот если бы он в свое время выучил английский язык, то был бы сейчас большим начальником.

Лопырев хотел возразить: «чем же так перегружена школьная программа, если в итоге выпускники не знают и десятой части того, что в свое время освоил он», но не стал спорить с женщиной. Из двух спорящих не прав тот, кто умнее.

Тоска.

После полуночи Лопырев в одиночестве смотрел любимую передачу «Что? Где? Когда?» Восьмым вопросом оказалось его послание. В случае проигрыша знатоков Лопыреву доставался приз в сто тысяч рублей.

Крупье зачитал текст. Лопырев напрягся и жадно ловил слова знатоков. Звучали версии, в основном идиотские, но мелькнула и правильная. Закончилась минута обсуждения, ударил гонг. Капитан команды потер лоб, выгадывая дополнительные секунды, и рискнул ответить сам.

Есть!

На лице Лопырева расплылась блаженная улыбка. Знатоки раскусили его сложный вопрос!

Это была первая радость Лопырева за месяц. На нашей планете он не один такой!

Правильная

Двадцатого декабря Оксане исполнилось тридцать лет. А двадцать пятого декабря был новогодний корпоратив в ресторане. Что здесь общего? Да ничего! Кроме сущей мелочи: чертовски паршиво изображать веселье, когда на душе тоска. Жизнь перевалила на четвертый десяток (о, ужас!), а ты до сих пор не замужем.

Все подружки уже прослушали марш Мендельсона, некоторые успели бросить суженых-ряженых, даже младшая сестра Ленка на пятом месяце беременности втиснулась в белое платье до пола, заполучила колечко на безымянный пальчик, и выдрессировала мужа гулять с коляской по выходным.

У всех, как у людей, только у Оксаны всё сикось-накось. И не сказать, что некрасивая. Наоборот! Фигура – слюнки у мужиков текут, особенно, если сзади смотреть. На модную одежду денег не жалеет. В фитнес-клубе три раза в неделю калории сгоняет, и сладкого совсем не ест. Правда, грудь маловата, и лицо широковато. Но зато умная и неплохо зарабатывает!

Оксана всю жизнь слыла правильной. В школе отличница, в институт на бюджет поступила и с красным дипломом закончила, между прочим. Это помогло в крупную компанию пристроиться. На работе она других не подсиживала, что поручали, выполняла в срок и качественно. Начальство оценило прилежность правильной сотрудницы. Так незаметно Оксана и продвинулась по служебной лестнице. Сейчас больше ста тысяч у нее в месяц выходит, если отдел план выполняет. Для одинокой девушки более чем достаточно.

За новую «тойоту» Оксана досрочно кредит погасила, а год назад ипотеку оформила. «Двушку» в Орехово-Борисово приобрела и от родителей съехала. Хлопот было много, но квартира того стоила. Двадцать лет, правда, предстоит кредит выплачивать, зато есть, где личную жизнь вести.

Появился у Оксаны и парень. Петей зовут. Ему тоже тридцать, он менеджер в автосалоне. Ухаживает Петя, конечно, не очень, всё больше в кино таскает да по кафешкам самообслуживания, но что приятно – всегда в костюме, при галстуке, и ростом на полголовы выше. А Оксана не пигалица, она и в балетках в метро может прически по макушкам изучать.

Как только у Оксаны квартира появилась, Петя к ней переселился. Первое время это Оксане нравилось, можно при случае сказать, что в гражданском браке живет. Только два подряд канцеляризма «гражданский» и «брак» образованную Оксану угнетали. Она надеялась, что Петенька к тридцатилетнему юбилею возлюбленной разродится официальным предложением. Тем более, он сам на сюрприз намекал.

И что вы думаете? Вместо обручального кольца торжественно распечатал пакет с нижним бельем. Красного цвета, разумеется. Себе подарок сделал, козел!

В день корпоративной вечеринки девчонки на работу пришли наряженные. Самые шустрые и в парикмахерскую успели заскочить. Оксана проигнорировала всеобщую суету. Джинсы, кофта с отворотом, вдумчивый взгляд на дисплей и телефонные разговоры только по делу. Лишь в конце рабочего дня шмыгнула в туалет и выпорхнула через пять минут в черном обтягивающем платье и туфельках на шпильках.

Для вечеринки компания сняла банкетный зал. Как водится, через час веселье стало мало управляемым. Со сцены выступали вчерашние второсортные звезды, произносились все более фривольные тосты, народ «зажигал» и отплясывал.

За столом рядом с Оксаной оказался Максим. «Сколько ему? Двадцать два, двадцать три?» – гадала Оксана, когда парень в очередной раз пытался наполнить ее бокал. «И зачем клинья подбивает? Я же старше его на пол жизни».

И тут в третий раз позвонил Петя.

– Пора закругляться. Приезжай, – бурчал он в трубку

– Я тебя не слышу! – пискнула Оксана, направив телефон к сцене. И сунула его на дно сумочки.

К черту нерешительного Петю! К черту правильную жизнь!

Ее глазки стрельнули в настырного Максима. И понеслось! Они танцевали и чокались бокалами. Когда Максим в медленном танце стиснул ее ягодицы, она не отвела наглую руку. Парень оказался настойчивым. А Оксане было всё равно.

Максим овладел ею в комнатушке, которую выделили под раздевалку. Порвал колготки, сдвинул трусики и всадил сзади. Ой, ё! Даже не надел резинку! Оксана вывернулась в решающий момент, но плевок спермы испачкал белье. Колготки пришлось выбросить. Немного подумав, она сняла подаренные Петей трусики и сунула их во внутренний карман пальто начальника отдела. Мужик наклюкался, а женушка, говорят, у него ревнивая!

В платье без нижнего белья поначалу было жутко. То и дело хотелось подол прижать. Но скованность отпустила быстро. Вместо нерешительности нахлынуло такое ощущение озорства и свободы, которое не получишь и после бутылки шампанского!

Сверкали огни, гремела музыка, Оксана неистово крутила бедрами в быстром танце, и холодок, ласкавший промежность, обжигал искрами радости.

Уставшая, она плюхнулась за стол. Максим тут же нашел бутылку, в которой еще оставалось вино. Они выпили и заговорщицки переглянулись.

Унылым дребезжанием телефона в глубинах сумки напомнил о себе Петя:

– Оксан, ты когда будешь дома? Хочешь, я за тобой приеду?

– Я хочу, чтобы ты ушел, – отчеканила Оксана нахлынувшее решение. И совершенно неожиданно у нее сорвалось с языка: – Выметайся из моей квартиры! Я приеду с другим!

Максим, подавив похабную ухмылку, положил руку ей на бедро. А Оксану понесло.

– Найди такси и подгони ко входу. Я боюсь простудиться. У меня же там – ни-че-го, – прошептала она и рассмеялась.

Максим сдвинул пальцы выше, понял, о чем речь, и неистовой прытью бросился исполнять поручение.

На заднем диване такси, они целовались. Опьяневший Максим норовил просунуть руку туда, где ничего, а она сжимала бедра и не пускала. Хмурый таксист чужих кровей косил черным взглядом и порой резко тормозил.

В лифте Максим припечатал Оксану к стенке. О боже, как заводят самцов девушки без трусиков! Уймись, здесь же неудобно!

Освободив разгоряченные губы, Оксана открыла дверь ключом. Яростные глаза Пети искрили в прихожей, как лампочки в испорченных патронах.

– Это он? Да, он?! – пошел в наступление Петя.

Оксана юркнула в квартиру, оставив мужчин разбираться на лестничной клетке. После короткой схватки Максим поспешил слинять, а Петя полчаса скулил под запертой дверью. Оксана открыла дверь, чтобы сжечь все мосты:

– Ты зря старался, у меня с ним было! Сегодня, в гардеробной на корпоративе!

Петя надул щеки и засопел, словно обиженный ребенок.

– Забирай вещи и уходи! – выпалила приговор Оксана.

Понурый Петя прошел в комнату, потеряно заозирался и беспомощно опустился на диван. Он сцепил пальцы и молча смотрел в пол.

– Ты уйдешь или нет?

– Не уйду.

– Я же изменила тебе!

– Оксана! – Петя поднялся, но непостижимым образом оказался ниже ее. И тщетно норовил поймать ускользающий взгляд девушки. – Я не могу без тебя. Не могу! Ты мне нужна! Я сидел один, дергался, звонил, ты не отвечала, а мне в голову лезли самые страшные мыли. Я боялся за тебя и думал, чтобы не случилась, любая авария, катастрофа, болезнь…

– Что ты несешь?

– … я всегда буду рядом с тобою.

– Какая болезнь?

– Я люблю тебя, Оксана! – Петя выдохнул признание так искренне, что Оксане стало стыдно за свою издевательскую интонацию. Петя сжал ее плечи и заглянул в глаза. – Я хочу, чтобы мы всегда были вместе. Выходи за меня замуж.

О, господи! Она услышала те слова, что уже год пыталась вытянуть из парня. Она старалась быть паинькой, научилась печь тонкие блинчики, как его мама, вникала в его проблемы, и мужественно смотрела гонки «Формулы-1». Она всё делала правильно, как советуют в женских журналах. Любимый мужчина был доволен, но не звал ее замуж. И вот, когда она ему изменила и послала к черту, он вдруг стал нежным и обходительным.

– Ты сказал это, чтобы меня позлить? – на всякий случай уточнила она.

– Оксана, – промычал он, и опустился на колени. В его животном стоне слышалась такая мольба и боль, которую невозможно было сыграть. Петя обхватил ее за бедра, прижался щекой к животу и снова простонал: – Оксана, я не могу без тебя.

У девушки закружилась голова. Несколько минут пролетели как вечность, пока она пришла в себя.

– Оксана, прости. Я дурак!

Вот это да! Она изменила, а он извиняется.

– Ты выйдешь за меня? – снова спросил он.

Оксана молчала, слегка прищурившись.

– Ответь хоть что-нибудь, – взмолился Петя.

Оксана толкнула его на пол. Он упал на спину, а она встала над его лицом, расставив ноги. Он увидел ее откровенную наготу и обомлел. Оксана расчетливо опустилась на колени и накрыла самым интимным местом его губы. Она никогда так не делала, но сегодня был день, когда всё шло не по правилам.

Она почувствовала, как он целует. Жадно и неистово. А потом его быстрый язык проник в нее. Оксана упала грудью ему на живот и расстегнула молнию на мужских брюках.

Они ублажали друг друга, поднимая все выше и выше градус возбуждения. А перед тем, как окончательно содрогнуться, она откинулась и, наконец, ответила ему во весь голос, совершенно не заботясь о покое соседей.

– Да! Да! Да!

Девоти Боря

Борис узнал, что он Девоти в тридцать пять лет. Не подумайте дурного! Девоти – это те, кто млеет от Ампути – женщин с ампутацией ноги или руки.

До роковой поездки летом в Геленджик Борис слыл обычным мужиком. Жил в Нижнем Новгороде, крутил баранку фуры по дорогам России, бухал в меру, девок «плечевых» драл иногда, и не возражал, если коллеги «на хвост садились». Ребят понять можно, в рейсе всякое бывает. А 195 сантиметров роста и 115 килограммов веса кого хочешь впечатлит, если с монтировкой и кривой улыбкой из кабины показаться.

Когда гормоны приперли, внушительный Боря взял в жены маленькую Галю, буфетчицу из кафе на трассе. Хотелось, чтобы после рейса дома ждал не пустой холодильник, а накрытый стол и баба. От Гали пахло любимой солянкой, она нежно тыкалась носом в грудь, смешно вытягивала шею и поднималась на цыпочках, подставляя раскрытые губы. Нравятся большим маленькие, что тут поделаешь.

Судьба перевернулась, когда Боря и Галя с трехлетним сынишкой отдыхали в Геленджике. Борис раскошелился на приличную гостиницу в пяти минутах ходьбы от моря, да еще с бассейном, хотя и маленьким.

И в первый же день увидел ее!

Остроносая девушка с черными кудряшками плавала в бассейне и щурилась от солнца. А потом случилось солнечное затмение. Девушка приподнялась на руках и села на бортик бассейна. С мокрых волос по бронзовой коже скользили искристые капли. Часть капель юркала в ложбинку лифчика, а остальные устремлялись прямиком к обтягивающему треугольнику черного бикини. Взгляд Бориса, как капля, прошел этот путь до конца. И он обомлел. В этот момент и грянуло индивидуальное затмение, только для Бориса.

У девушки не было правой ноги. Вообще! Нога заканчивалась на середине бедра гладкой и загорелой культей.

– Ты чего? – Бдительная Галка одернула мужа. Однако, увидев, на ком застыл его взгляд, успокоилась и шикнула: – Не пялься на инвалидку.

Весь день Борис ходил как пришибленный. Когда жена уложила сына и покорно прижалась под одеялом, Борис невольно отодвинулся. «С утра ночнушку задерет», – решила Галя, отвернулась и засопела.

Но ни утром, ни вечером, ни через день Борис не лапал жадными ручищами женские прелести. Гале такой отдых только нравился. И от плиты отдохнет, и нигде не натрет.

Порой она перехватила взгляд мужа на инвалидку, но не придавала значения. Ну, кто из-за безногой будет ревновать? На бедняжку и другие на пляже косятся, когда, оставив костыли, она прыгает к морю на одной ноге. Жалко калеку.

А Бориса торкнуло капитально. Он не мог отвести взгляд от «одноножки». Ему нравилось в ней всё – черные кудряшки, прищур ресниц, стройное тело, но особенно его заводила коротенькая ножка с необычайно гладкой кожей. Когда девушка загорала, раскинувшись на полотенце, он то и дело проходил рядом и с трудом сдерживал себя, чтобы не погладить объект вожделения.

Однажды он увидел растерянность на лице девушки. Кто-то утащил ее костыли. И тут их глаза встретились. Это произошло не в первый раз, но сейчас Борис понял, что должен сделать. Он подхватил девушку на руки и понес в отель. Идти было всего метров триста. Но даже, если бы метры превратились в километры, Борис не выпустил бы драгоценную ношу и не почувствовал усталости. На его ладони лежала гладкая культя, а сердце переполнялось теплой нежностью.

Борис занес девушку в номер и посадил на кровать. За спиною доводчик захлопнул дверь. Борис рухнул на колени, обхватил короткую ножку руками и покрыл ее трепетными поцелуями.

– Это на спор? Чтобы с калекой, – заслонилось рукой девушка.

– Ты необыкновенная, ты неповторимая, ты особенная, – захлебывался от восторга большой мужчина, никогда не произносивший ласковых слов.

Ему казалось, что он всю жизнь таскал рюкзак с камнями и сейчас сбросил его. Лавина нежности прорвала глухую плотину и опрокинула мужчину и женщину в объятия друг друга. Такого восторга Борис никогда не испытывал.

А вечером в номер громко постучали. На пороге стояла Галина, и прежде чем Борис отпрянул от ее крика, он увидел, как дергается ее щека. Галина набросилась на «гребаную суку», норовя расцарапать ей лицо. Борис стиснул остервеневшую жену и утащил в свой номер.

Галка сначала скандалила, потом долго дулась и пила водку. К ночи она во всем винила «коварную тварь», вспомнила о мужском воздержании и попыталась исправить оплошность, припав губами под одеялом к «неугомонному дружку». Борис брезгливо оттолкнул жену. Он не понимал, как мог столько лет делить постель с обычной женщиной, когда в мире есть особенная и неповторимая!

Под утро его погнала из номера неясная тревога. Чутье не подвело. Девушка без ноги уезжала из отела. Таксист грузил ее багаж. Девушка опиралась на трость, а из-под ее летних брюк торчал негнущийся протез, прикрытый носочком и босоножкой.

В груди Бориса разверзлась холодная пустота. Он вдруг понял, что если сейчас упустит ее, то так и останется на всю жизнь сдутым шариком, приваленным рюкзаком с камнями.

– Это я спрятал костыли, – неожиданно признался он. – Я хотел познакомиться.

– Света. – Девушка протянула руку.

– Боря. – Борис сжимал хрупкую ладошку и ощущал, как жизненные силы возвращается к нему.

Они глядели в глаза друг другу и мололи всякую чепуху.

– Ты Света, а волосы черные.

– Я перекрашусь.

– Я просто так сказал.

– А я давно хотела попробовать. Ты любишь блондинок?

– Я тебя люблю.

– У тебя жена и сын.

– И у нас будет.

– Я из Ростова-на-Дону, а ты?

– Теперь не важно. В Ростове тоже дальнобойщики нужны.

– У меня поезд прямо сейчас.

– Мы вместе поедем.

– У тебя нет билета!

Борис успокоил подошедшего таксиста:

– Подожди секунду, друг.

Он сбегал в номер и взял документы.

– Что, уже завтрак? – продрала глаза жена.

– Да спи ты!

Борис сел со Светой в машину и приказал таксисту:

– Дуй в Новороссийск! Там наших много.

Из Новороссийска в Ростов-на-Дону их подвозил дальнобойщик, любивший сальные анекдоты. С балагуром время пролетело быстро.

Через полгода Борис развелся с Галей и взял в жены Свету. Всё это время Галя пыталась снять колдовские чары «одноногой шлюхи» и показать мужа психиатру. А Борис уже знал, что он Девоти, который не может жить без Ампути.

«Это нормально! Нормально! Нормально! Это не отклонение психики, а любовь».

Через год у Бориса и Светы родилась славная дочурка. Когда она начала ходить, Борис с каким-то странным сожалением смотрел на бодро топающие ножки девочки.

Руслан и Наталья

1

У крыльца подмосковной дачи, обшитой свежеструганной «вагонкой», ругались трое мужчин. Надменный толстяк словно защищал вход в дом, его обступали два жилистых мужика лет тридцати пяти, неуловимо похожих друг на друга грязно-загорелыми лицами и нестиранными рубашками.

– Ты охренел, Борисыч! Это беспредел! – уже не сдерживая себя, возмущался работяга по имени Роман. – Полторы штуки за такую работу! Мы с тобой о трех договаривались!

– То когда было? – небрежно качнул пухлой ладошкой владелец дачи Егор Борисович. – До двух пятьсот я вам давно скостил. Работаете тяп-ляп. И на две недели задержали. Это неустойка.

– Ты сам вечно материалы задерживал!

– Проживание и питание учти, – бухтел Егор Борисович. – Не нравится – езжай в свою Молдову, там за гроши корячься. Я тебе чистыми плачу без налогов.

– Какие налоги! – побагровел от возмущения второй работник Петр. – Мы пахали без выходных, на досках спали, а еда – каша и хлеб! Нет, давай по-хорошему. Две восемьсот – и расстаемся.

Восемнадцатилетний Руслан переминался в сторонке и в разговор старших не встревал. Его земляки ожесточенно спорили с хозяином дачи из-за денег. Роман с Петром уже не первый сезон подрабатывали на частных стройках Подмосковья. В этом году Руслан кое-как окончил школу, и мать спровадила его в Москву «денежку для семьи заработать». Дальний родственник Роман взял парнишку в помощники на строительство дачи. За два месяца они соорудили щитовой двухэтажный дом от фундамента до цоколя. Сегодня должен был состояться окончательный расчет.

– Аванс я тебе давал, забыл? – кричал хозяин дачи Егор Борисович.

– Сто баксов! Ты их нам на жратву давал! – возмущался Роман. – Такой был уговор.

Руслан видел, как побелело лицо Романа и задергался левый глаз. Не иначе, как перед взрывом ярости. Ой, не к добру это!

И точно, одним резким ударом в висок Роман сбил с ног толстяка и стал ожесточенно его пинать. Руслан со страхом огляделся. Земляки дрались около порога построенного дома. За их спиной был сплошной забор, слева остов недостроенной бани, а справа тянулся огород. Слава Богу, никого из соседей не видно.

– Тащи его в дом, – приказал Роман Петру, когда первая злость улеглась, и толстяк взмолился о помощи.

Подхватив под мышки тяжелую тушу, хозяина втянули в дом и бросили на пол. Егор Борисович кряхтел и сплевывал кровавую пену, закрывая живот руками.

– Будешь орать – убью! – хмуро предупредил Роман и приказал Петру: – Выверни его карманы.

Петр быстро обыскал Егора Борисовича.

– Еще пятьсот долларов, тысяча двести рублей и ключи от тачки, – продемонстрировал он добычу.

– Ну ты и гнида! Пятьсот баксов в последний момент решил зажать, – покачал головой Роман, пряча в карман деньги.

Он изучил обстановку за окнами и позвал Руслана. Вошедший парень с боязливым восторгом постигал новую реальность. «Как все просто. Пара ударов – и ты хозяин положения».

Роман швырнул Руслану ключи от машины:

– Проверь тачку. Есть там чего-нибудь ценное?

Руслан машинально подхватил ключи и поспешил к «Дэу», стоявшей при въезде на участок. Он долго ковырялся ключами в личинке замка, не сообразив нажать на брелок, и когда, наконец, открыл дверь, в машине истошно сработала сигнализация.

– Идиот! – Вместе с ударом под дых, парень получил отборные ругательства от прибежавшего Романа.

Роман отключил «вопилку» и обыскал машину. Украдкой выглянув за ворота, он вернулся в дом.

Хозяин сидел на полу спиной к стене со связанными сзади руками и затравленно смотрел на стоящего перед ним Петра.

– Только не убивайте! – взмолился Егор Борисович. – Забирайте все, только не убивайте!

– Заткнись! Никто тебя убивать не собирается. – Роман не обращал внимания на нытье хозяина и внимательно поглядывал в окна.

Не заметив ничего подозрительного, он подошел к хозяину, присел рядом с ним на корточки и, глядя прямо в глаза, объяснил:

– Я у тебя, гнида, забираю свое. Только те деньги, что ты нам должен. Понятно?

Егор Борисович затравленно кивнул.

– Ничего лишнего я не беру. Ты нам даже остаешься должен. Понятно? Сейчас мы уедем на твоей машине до электрички. Там я машину брошу, а ключи положу под коврик. Тебя я заткну тряпкой рот. Когда мы уедем, как-нибудь распутаешься и заберешь свою тачку на станции. И все – мы друг друга забыли, и не вспоминаем! Это понятно?

– Да, д-да … – нервно кивал головой Егор Борисович. Его нижняя челюсть самопроизвольно дрожала.

– И учти! Если вздумаешь вякать или заявить на нас, я вернусь и спалю твой дом.

2

В электричке трое молдаван сидели молча. Угрюмый Роман беззвучно шевелил губами, продолжая ругаться, и время от времени нервно сжимал кулаки, Петр оглядывался по сторонам, опасаясь погони, а Руслан с кислым лицом смотрел в окно. Он не привык к поездам и его мутило от неприятного запаха железной дороги.

Когда добрались до Москвы, Роман выдал Руслану пятьсот долларов и триста рублей.

– Вот так, паря, – Роман похлопал Руслана по плечу. – В этом городе много гнид. Ты с ними хочешь по-хорошему, а они привыкли по-своему, по-московски. Я теперь тоже буду с ними по-ихнему. Ты нам больше не нужен, малой еще. Езжай к тому деду, где наши осели, переночуешь, а там сам устраивайся. Держи инструменты, может пригодятся. Хотя плотник из тебя пока хреновый. Валяй.

Он сунул Руслану тяжелый кейс с инструментами и подтолкнул парня ко входу в метро.

Руслан смутно помнил дом, где он ночевал в первую ночь после приезда в Москву из Молдавии. Тогда у него была нарисованная схема с адресом и телефоном. Бумажка давно затерялась.

Выйдя из метро «Текстильщики» он долго бродил с тяжелой сумкой между зачуханными пятиэтажками, пока не увидел кривую надпись баллончиком на торце здания: «Россия для русских!» Он запомнил ее в первый день.

Дверь в квартиру Руслану открыл земляк Михайло. Эту квартиру уже несколько лет снимали его односельчане у одинокого московского деда. Дед жил здесь же в дальней комнатушке. Как его зовут, никто не вспоминал, звали просто – Дед.

Михайло был уже выпивши, и сразу же полез копаться в кейс Руслана.

– Да у тебя тут одна хренотень! Водяры не притащил? А еще гость называется. Бабки с Романом срубил? Ну, так уважь земляков!

Руслану пришлось сбегать в магазин за водкой. К этому крепкому напитку он совсем не привык, а бутылочное вино, даже молдавское, его земляки, жившие в Москве, почему-то не уважали.

– А где Наталья работает? – спросил он у Михаила, когда тот ополовинил бутылку.

– Да все в том же магазине, куда ей деться. – Пьяный Михайло, осклабил желтые зубы, резко наклонился к Руслану и, брызгая слюной, заговорил: – У нее там с хачиком-хозяином что-то вроде любви.

– Какой любви?

– Блядской! А может, ей просто нравится подол задирать. Сучка не захочет, кобель не вскочит!

– Наталья! Да ты что, очумел? – возмутился Руслан.

– А ты че думал? Девке в Москве надо зацепиться, она кому хошь даст, кто с деньгами.

Руслан, до этого не выпивший ни грамма, опрокинул в рот давно налитую стопку, сморщился, закусил хлебом с вареной колбасой и вышел из квартиры. Ноги сами несли его к магазину, где работала Наталья. Девушка была на два года старше его и тоже из их села.

Руслан знал Наталью с детства, но впервые разглядел проснувшимся «мужским» взглядом в пятнадцать лет.

Стояла середина жаркого лета, неожиданно разразился теплый июльский ливень. Руслан юркнул под навес чужого сарая, где сидел старик и созерцал набухающие лужи, которые бомбардировали крупные дождевые капли. Вдруг околицу озарил девичий визг. Восторженные глаза Руслана увидели, как под проливным дождем по траве босиком бежит веселая Наталья.

На девушке было короткое красное платье с большим вырезом на груди. Платье намокло и цепко облепило ее стройную хорошо сформированную фигуру. Тонкая ткань прилипла к бедрам и от бега проваливалась между ног, мелкими складками обнимала живот и словно облизывала развитую грудь девушки, не знавшую лифчика. Руслан не мог оторвать взгляд от четко выделявшихся сосков. Голые стройные ноги девушки шлепали по зеленой траве, взметая кратеры брызг. В руках Наталья держала шлепанцы, а ее длинные мокрые волосы отдельными тонкими змейками прилипли к лицу и широкой волной спадали на спину, открывая меленькие изящные уши, с поблескивающими в них золотыми колечками. За ней бежали и другие деревенские девчонки, но Руслан видел только Наталью, ее летящее среди брызг созревшее тело и озорное лицо.

– Вот кому-то ягодка достанется, – поцокал беззубым языком дед.

Руслан не знал, любовь это или нет, но с того дня он все время думал о Наталье, тайно наблюдал за ней и мечтал, что придет время, и она станет его девушкой. Он представлял, как сможет пройти с ней вечером по селу, Наталья будет прижиматься к нему теплым боком, и все будут смотреть на них и завидовать.

Девушка замечала его плотоядный взгляд, на мгновение смущалась и прыскала в кулачок. Подумаешь, желторотый пацан пялится!

Два года назад Наталья, как и многие, уехала на заработки в Москву. Однако каждое лето она возвращалась, чтобы погостить и помочь родителям по хозяйству. Когда через год семнадцатилетний Руслан встретил девушку в родном селе, его сердце учащенно забилось от волнения, дыхание стало прерывистым, словно после бега, а взгляд остановился и жадно поедал новую Наталью.

Она изменилась. Вместо длинных волос, заправленных в пучок, появилась короткая стрижка, на белом лице, избавившемся от въевшегося с детства загара, видны были следы аккуратного макияжа, тонкие пальцы украшали яркие ногти, и что совсем в диковинку для села, таким же цветом были покрашены ногти на ногах. Даже говорить девушка стала по-другому, словно диктор с московского канала. И вся одежда на ней была новая городская – где надо обтягивает, заветное приоткрывает.

Рядом с похорошевшей девушкой Руслану стало стыдно за свои потасканные штаны и тесную в плечах старую рубашку.

В Москве Наталья работала продавщицей. Руслан был рад, что про нее не ходили грязные слухи, как про некоторых вульгарных девиц, которые устраивались в Москве проститутками.

Уже через год Руслан ехал в Москву с Натальей в одном поезде. Он первый раз был рядом с нею так долго и разговаривал так много. Конечно, больше болтала она. Говорила о жизни в огромном городе, давала советы на разные случаи, рассказывала истории о знакомых и совсем незнакомых людях, которым удалось удачно устроиться в Москве или, наоборот, опуститься и сгинуть там.

Из этих разговоров Руслан уяснил, что главное в Москве – иметь деньги, особенно для мужчин. Таких и женщины любят, и менты не трогают, и другие мужики уважают.

3

Сейчас у Руслана были большие деньги: целых пятьсот долларов! Он хотел пригласить куда-нибудь Наталью, чтобы она, наконец, перестала видеть в нем пацана из деревни, а стала относиться к нему, как к настоящему парню, с которым можно дружить и встречаться. Ведь он уже совсем взрослый, а что она на два года старше, так это в современной жизни ерунда, и совсем незаметно.

Любимую Наталью Руслан увидел за прилавком в винном отделе небольшого магазина.

– Это я, – сказал Руслан, подойдя к ней, и глупо улыбнулся. – Я к тебе.

– Ой, кто это к нам пожаловал! Русланчик. Неужели все достроили?

– Да, и деньги получил.

– Да что ты!

– Хочу тебя куда-нибудь пригласить, – набравшись смелости, сказал Руслан.

Наталья рассмеялась:

– Погоди, не мешай работать. – Она обслужила несколько покупателей, потом с посмотрела на парня заинтересованным взглядом и спросила: – Ну, и куда ж мы пойдем, кавалер?

– Может в бар, или в театр. – Руслан назвал два самых недоступных в родном селе места, с которыми он интуитивно связывал городской образ жизни.

Наталья прыснула от смеха:

– Без театра жить не могу.

– Да?

– Дурачок. Я в одиннадцать заканчиваю, для театра поздно. Приходи к закрытию, на улице меня подождешь. Только умойся, мы что-нибудь придумаем.

4

Вечером после закрытия магазина Руслан встретил Наталью с букетом, сорванным с клумбы. Девушка уткнулась носом в цветы.

– Совсем не пахнут. А помнишь, какие душистые у нас на лугу?

– Упадешь в траву, и такой дурман вокруг тебя.

– А в городе только воняет. – Наталья вспомнила о главном: – Сколько у тебя денег, Русланчик?

Парень вытащил из кармана доллары и гордо похрустел купюрами.

– Ну, тогда можно и в бар, – решила девушка, и желая подбодрить кавалера, добавила: – Ты теперь стал настоящим мужиком.

Руслан зарделся от этих слов. Настоящим мужчиной он как раз-таки еще не стал. Никаких взрослых отношений с женщинами у него не было. Он видел, как мяли по очереди пьяную тетку Роман и Петр и даже предложили ему. Смущенный Руслан выбежал в душную ночь, охолонулся водой из ведра и вспомнил о Наталье. Последние годы он мечтал только о ней, и надеялся, что теперь она воспримет его, как настоящего парня, с которым можно и дружить, и любовь крутить.

Наталья чувствовала, что парнишка втюрился в нее по уши. В родном селе ее это смешило, но тут в Москве никто ничему не удивляется, и даже с таким диким тюхлей вполне можно закатиться в бар, раз у него появились деньги. Кроме того, в последнее время Наталью волновала большая проблема – она потратила на себя много денег из кассы магазина, а скоро предстоял очередной учет. Если хозяин магазина Арсен узнает…

Ух! Лучше не думать об этом. Она извернется и что-нибудь придумает!

Когда в первый раз у Натальи обнаружилась недостача, она поняла, что ее просто-напросто облапошила опытная сменщица. Та брала деньги из отдела, а при передаче смены убедила Наталью, что все в порядке, и посчитаться можно лишь для видимости. Наталья потом честно пыталась отработать чужой долг. Но как раз в те дни она осталась без жилья, и ей пришлось срочно найти новую комнату, где требовалось внести аванс за три месяца вперед. Откуда взять такие деньги? Получалось, что только из выручки своего отдела. И она их взяла.

Когда Арсен обнаружил, что ее долг не только не уменьшился, но и возрос, он запер девушку в кабинете и хмуро спросил:

– Ну, чем отдавать будешь?

– Я отработаю, Арсен, отработаю. Вычтешь из зарплаты.

– Ты уже отработала месяц. Долг после этого только увеличился. Дальше тоже так будет?

– Все будет по-честному, у меня была безвыходная ситуация. Мне нужны были деньги на жилье.

– Мне тоже кое-что надо, красотка.

С этими словами Арсен вплотную подошел к Наталье, взял двумя руками ее за ягодицы и прижал к себе. Наталья уперлась руками ему в грудь, но оттолкнуть не решилась, ей очень нужна была работа и деньги. Арсен жадно помял ее волосатыми руками, его глаза затуманила дымка похоти. Наталья поняла, что сейчас произойдет, но что ей было делать.

Арсен резко развернул девушку к себе задом, повалил на стол и задрал платье. Рывок – и трусики превратились в рваную тряпку. Арсен раздвинул ягодицы и вошел в нее. Наталье было больно, она беззвучно плакала, и молила Бога, чтобы волосатый самец побыстрее закончил животное сопение.

С тех пор Арсен часто заламывал ее то в подсобке, то в кабинете. Особенно сейчас, когда его семья уезжала на лето в Ереван. Он требовал, чтобы продавщица была на работе в юбке и без трусиков. Это его заводило. А раз в неделю после учета, когда Арсен подводил итоги, Наталья втискивалась под стол в его кабинете. Арсен расстегивал ширинку, потягивал коньяк из бокала, а Наталья вынуждена была сосать его мужское достоинство. Время от времени он сжимал ее щеки бедрами, давая понять, что следует умерить интенсивность. Арсен предпочитал растягивать собственное удовольствие.

Долги хозяин магазина прощать Наталье не собирался. «Ты же не проститутка. Нам это дело обоим нравится», – объяснял Арсен. Лишь иногда, когда особо гордился неутомимой удалью своего поршня, он скидывал с ее долга небольшую сумму.

Наталью уже тошнило от его наглых ласк. И сейчас у девушки вызрел план, как одним махом решить денежную проблему и избавиться от Арсена. Для этого ей нужна была безоговорочная помощь Руслана.

5

В баре «Три кабана» Руслан поначалу тревожно озирался, не зная, как себя вести, но Наталья сама всем руководила, и он успокоился. Они пили какие-то сладкие и крепкие напитки через соломинку, слушали музыку и пару раз пытались танцевать.

Руслан не догадывался, что Наталья специально заказывала самую дорогую выпивку и закуску. В итоге, удивленному Руслану пришлось выложить за вечер половину всех заработанных денег. Это расстроило парня, но девушка на улице тесно прижалась к нему и жарко поцеловала прямо в губы. Более того, ее язычок проскользнул ему в рот и обжог сладостным волнением. Руслан обалдел от нежданного счастья.

Вот и взрослая жизнь начинается!

– Убедился, как в Москве все дорого? – спросила Наталья, расцепив объятья.

– Да, – согласился Руслан. В этом состоянии он готов был согласиться со всем, что скажет любимая девушка.

– Мне так клево было с тобой, Русланчик. Давно я так не оттягивалась.

Пьяный Руслан заулыбался. Его мысли плавали в каком-то розовом тумане, где он представлял, как обнаженная Натальи обвивает его нежными руками и снова целует, как она умеет. А потом позволяет ему стать настоящим мужчиной.

Может это случится уже сегодня!

Наталья взяла Руслана под руку, прижалась к нему, и парень почувствовал мягкую упругость ее груди.

– Ты должен мне помочь, – тихо произнесла Наталья, дыша ему прямо в ухо.

– Я, тебе? Конечно! – радостно согласился Руслан.

Наталья поморщилась, собираясь рассказать неприятность.

– У меня директор в магазине – редкая сволочь! Зарплату не платит, недостачу чужую на меня повесил. А если что-то вовремя не продам или, не дай Бог, разобью случайно, так орет, матерится и ударить может.

– Так уходи оттуда! Другое место найдем.

– Да я бы ушла. Но он мне знаешь сколько денег должен? И паспорт мой у него, – соврала Наталья.

– Вот гад!

– Что мне делать, Русланчик?

Парень замялся. И Наталья пустила в ход решающий аргумент:

– Я поняла сегодня, что люблю тебя, Руслан.

– Наталья, я тоже, – задохнулся от счастья пьяный парень.

– Честно?

– Конечно.

Счастливые глаза паренька чуть ли не пожирали девушку. Наталья потупилась.

– Я боюсь, что ты меня разлюбишь, если узнаешь…

– Что?

– Поклянись, что любишь и поможешь мне.

– Наталья, я для тебя…

– Его Арсен зовут. Он животное. Недавно он меня избил и изнасиловал.

– Гад. Я его убью! – вырвалось у Руслана.

Наталья внимательно посмотрела на парня.

– Убивать не надо. Помоги мне его напугать, чтобы отдал зарплату и паспорт.

– Я сделаю. Я все для тебя сделаю.

– Приходи завтра вечером в магазин. Перед закрытием, в пол одиннадцатого. Только не через главный вход! Постучишься в заднюю дверь, я открою.

– Завтра, в пол одиннадцатого, постучаться… Да-да, конечно. Я приду. Я помогу тебе.

– Вот и хорошо. А сейчас иди отсыпайся. Да и мне завтра рано на работу. – Наталья отстранилась от парня и махнув рукой в темноту, показала: – Валяй вот по этой дорожке и выйдешь к своему дому.

– Мы расстаемся? Я боюсь тебя отпускать. А может ты и я… – начал подбирать слова Руслан.

– Ишь, как расхрабрился! – озорно улыбнулась девушка и сладко пообещала: – Завтра, все будет завтра. Ты поможешь мне, а я отблагодарю тебя. Вся ночь будет наша.

Наталья быстро поцеловала Руслана и предупредила:

– Только не вздумай ко мне днем в магазин заходить. Ровно в пол одиннадцатого постучишься сзади, как договорились!

Девушка убежала. Ошалевший от новых чувств Руслан поплелся в ночлежку. Завтра сбудется его мечта!

6

Утром, когда Руслан проснулся, первое, что он увидел, были вонючие ноги Михайлы в дырявых носках. Михайло сидел за столом и чем-то гремел, его ноги отбивали веселый ритм под носом Руслана.

Руслан осмотрелся. Он лежал под столом на резиновой подстилке в брюках и рубашке, другого места ему вчера не нашлось. Голова парня после вчерашних коктейлей гудела, желудок скручивала тошнота. Он выбрался из-под стола и убедился, что все квартиранты ушли на работу. Только Михайло сидел за столом в окружении банок с пивом и литровой бутылки водки. Вид у него был совершенно счастливый.

– Садись, молодой. Пивка для рывка, водочки для заводочки! – хлопнул в ладоши Михайло и подал Руслану банку пива.

Первый глоток утром – и сразу пиво! Руслан никогда раньше так не делал, но пить хотелось страшно, ничего безалкогольного на столе не наблюдалось, а живая пена на вскрытой банке манила взгляд. Руслан, захлебываясь, выпил прохладную щекочущую горло жидкость. Банка быстро опустела, а в голове, на удивление, полегчало.

Руслан вытер губ, пошарил по карманам. Денег не было. Он метнулся в прихожую, проверил куртку. Пусто! Ничего не понимая, он уставился на Михайло и щедрую выпивку на столе.

– Что, славно вчера погулял? – добродушно улыбнулся Михайло. – Все спустил?

– Были деньги. Я точно помню, что были.

– Были да сплыли. Тут тебе Москва, пацан. Обчистят, не заметишь! – погрозил кому-то пальцем Михайло и протянул Руслану полстакана водки. – Жахни за компанию.

– А это все откуда?

– Какая разница! Садись, пока я добрый.

Пить водку Руслан не стал, от одного ее запаха парня мутило. Медленно высосав вторую банку пива и пожевав нехитрую закуску, Руслан вышел из квартиры.

Он был зол на весь свет. Только вчера у него были деньги, и он чувствовал себя богатым парнем, способным угодить любимой девушке. А сейчас его карманы пусты, и он со злостью смотрел на проезжающие красивые машины и хорошо одетых людей. Почему у них есть все, а у него ничего? Он горбатился два месяца – и снова нищий. Его деньги непостижимым образом перекочевали в карманы зажравшихся москвичей. Им все достается легко. Разве это справедливо?

Кулаки Руслана сжались. Он поймал себя на мысли, что готов силой отнять свои деньги у подвернувшегося прохожего. Если Москва забрала, она должна отдать! Он должен снова стать состоятельным в глазах Натальи.

Представив девушку, Руслану захотелось ее тут же увидеть. Она просила о помощи! Руслан не заметил, как оказался около ее магазина. Уже на пороге он вспомнил, что Наталья требовала ни в коем случае не приходить днем. Только в пол одиннадцатого вечера! Руслан потоптался рядом с магазином и пошел обратно.

Наталья опытная, она знает, что делать. Она научит, как жить в Москве. Он сделает для нее все, что угодно! Ведь она обещала, что его ждет первая ночь с девушкой. Самой лучшей девушкой на свете! Ради такого, ради нее… Он готов свернуть горы на пути к обещанному счастью.

Руслан вернулся в прокуренную ночлежку. За столом компанию Михайло составил хозяин квартиры Дед. Руслан присоединился к ним. На этот раз он не отказался от водки. Глотал, закусывал и тупо смотрел на стрелки будильника, по которому работяги просыпались на работу.

В десять тридцать вечера Руслан постучался в заднюю дверь магазина. Щелкнул замок, и он оказался в объятиях любимой девушки.

7

Сладкий поцелуй тянулся несколько секунд, но они показались Руслану вечностью. Наталья дернула его за руку и прошептала:

– Иди за мной, только не шуми.

Девушка провела Руслана в подсобку. Закрыв дверь, она включила свет и неожиданно расстегнула блузку.

– Смотри. – Наталья обнажила молочно-белую грудь с сосками коньячного цвета. – Потрогай.

Руслан задохнулся от небывалого счастья. Девушка взяла его онемевшую руку и приложила к левой груди.

– Чувствуешь?

Если счастье осязаемо, то Руслан его чувствовал.

– Этот шрам у меня от Арсена. Гад ткнул меня горлышком бутылки, которую я случайно разбила, – объяснила девушка.

Руслан словно рухнул с небес на землю. Он увидел маленький шрам под соском девушки.

– А как он издевается надо мной в кабинете… – девушка потупила глаза. – Руслан, ты поможешь мне?

– Наталья, – только и смог выдохнуть сквозь нарастающий гнев парень.

– Ты спрячешься здесь. Сейчас Арсен приедет за выручкой. Когда все уйдут, он может накинуться на меня.

– Я его…

– Да, насильника надо проучить. Сиди тихо, но если я закричу, выбежишь и оглушишь его.

– Как?

– А вот молоток. По голове бей. – Наталья быстро перекрестилась. – Мне пора. А ты выпей для храбрости. И не подведи.

Девушка сунула ему плоскую бутылочку коньяка.

Руслан затаился. Он отхлебывал коньяк и прислушивался к тому, что происходило за дверью. Вот послышались мужские шаги и командный голос с армянским акцентом. Продавщицы, беззлобно матерясь, прощались друг с другом и хлопали дверью служебного выхода. Когда суета стихла, из кабинета послышался самодовольный голос:

– Наташка, мой поршень скучает по тебе. Иды к нему.

Руслан не сразу понял, о каком поршне идет речь, а когда догадался, проспиртованная кровь вскипела в нем неуправляемым бешенством. Руслан схватился за молоток. Он ждал условного крика девушки, но вместо этого услышал мужское самодовольное мычание:

– Хорошая киска для моего поршня. Вот так. Вот так я ее. Нравится?

И тут Наталья закричала. Руслан выбежал из подсобки и ворвался в кабинет. Наталья лежала животом на столе с задранным подолом, а над ней со спущенными штанами склонился Арсен. Руслан с размаху обрушил на его затылок тяжелый молоток. Раздался тошнотворный всхлип. Руслан ударил снова и почувствовал, если первый раз пришелся по твердому, то следующий, как в кочан капусты.

Руслан отшатнулся. Он увидел кроваво-серую вмятину на затылке Арсена, выронил молоток и беспомощно осел на пол.

Наталья стряхнула с себя безжизненную тушу и занялась делом. Девушка натянула на Арсена брюки и забрала ключи из его карманов. Из хозяйской барсетки она достала сегодняшнюю выручку, затем тщательно вытерла мужскую сумочку, а также стол, где только что лежала. Затем, словно вспомнив, она надела трусики, оправила юбку и сурова взглянула на Руслана.

– Что застыл. Тащи его в машину! Будто бы там его грохнули.

– Он… не живой?

– И слава Богу! Ты все сделал правильно, Русланчик. Но мы должны торопиться.

– Я… Я не хотел.

– Встань, черт возьми! И делай, что я говорю!

Руслан повиновался. Хозяйская машина стояла рядом со служебным входом. Руслан вытащил тело и впихнул его на водительское сиденье.

– На тебя никто не подумает, ведь тебя здесь не видели, – успокаивала его Наталья. – Уходим.

– А на тебя?

– Обо мне не беспокойся, – у девушки чуть не вырвалось «придурок». Кому еще можно втюхать детский шрам на груди от деревенского плетня, как доказательство жуткого садизма.

Выйдя на улицу, Наталья спохватилась:

– А молоток где? В кабинете остался? Блин! – Она сунула Руслану ключи: – Откроешь заднюю дверь, этот от верхнего замка, этот от нижнего. Пройдешь в кабинет и заберешь молоток. Выкинешь его подальше. Да, еще. Зайди в торговый зал в винный отдел. Возьми самое дорогое шампанское и коньяк в хрустальной бутылке. Нам надо выпить. Сделаешь?.. Да соберись ты! Самое страшное позади!

Руслан открыл замки и на ватных ногах вошел в темный магазин. Он не знал, что в этот самый момент на пульте полиции сработала охранная сигнализация.

Зато об этом была осведомлена Наталья. Еще девушка знала, что местное отделение внутренних дел находится неподалеку, и наряд приедет в течении десяти минут. За это время она успеет доехать до квартиры Арсена. Ключи от двери сейчас у нее, а семья Арсена летом гостит в Армении. В его квартире будет чем поживиться, ведь хозяин магазина не связывался с банками, а хранил наличку дома.

Руслан все сделал так, как приказала Наталья. Он вышел из магазина, сжимая в одной руке окровавленный молоток, а в другой хрустальный графин коньяка. Бутылка шампанского торчала у него из кармана. Он обошел машину с трупом и вдруг увидел в темноте силуэт полицейского «уазика».

– Стой! – раздался грозный окрик, и сразу же темноту прошили лучи ярких фар.

Свет ударил по глазам. Руслан испугался, швырнул молоток и бутылку в сторону полиции и побежал. Сзади слышался топот ног и команды остановиться, а затем прозвучал выстрел. Свистящий звук, словно удар хлыстом, подстегнул Руслана. Он продолжал бежать, стремясь увести полицию от Натальи. Она на каблуках и не сможет убежать, а он бегает быстро.

Командир наряда запыхался и отдал приказ патрульному с автоматом.

– Уйдет, урод! Шмаляй!

Сержант присел на одно колено, прицелился и нажал на курок. Он стрелял по ногам убийцы, но парень споткнулся о бордюр, и автоматная пуля прошила Руслану голову.

Восемнадцатилетний паренек из молдавского села упал замертво на московский газон. Его раскрытые глаза уткнулись в подстриженную траву. Он так и не спросил Наталью: зачем здесь вечно стригут траву, ведь этим горожане лишают себя настоящих цветов.

А ведь тобой мог быть и я

1

Ты лежишь в военном госпитале. В хирургическом отделении. В восемнадцатой палате. Твоя палата очень маленькая – это небольшая узкая комната с высоким потолком и бледно-зелеными стенами. Говорят, такой цвет успокаивает. Твоя кровать стоит слева от двери спинкой к окну. У противоположной стены ближе ко входу есть другая кровать, а третья здесь попросту не поместится.

Окно расположено за тобой, и в минуты прояснения ты смутно видишь белое пятно двери, стены, вторую кровать, капельницу, медсестру, все это кружится, плывет, заслоняя друг друга, и наваливается на тебя. Ты закрываешь глаза и слышишь, как за окном шумит большое дерева. Оно то воркочет монотонно, будто прогуливается, не спеша и спокойно дышит, а то встрепенется, заволнуется, зашумит с надрывом, словно, запыхавшись, убегает от кого-то.

Ты уверен, что это береза. Тебе очень хотелось бы, чтобы это была береза, ведь тебе так недоставало родных красот во враждебной жаркой стране. Твое желание настолько сильно, что ты даже «видишь» любимое дерево с закрытыми глазами.

Вот высокая береза раскачивается, сокрушается о чем-то, и каждый ее листочек трепещет на ветру, словно много маленьких-маленьких гномиков сидят на ветках и невпопад размахивают зелеными флажками. Но сейчас осень и, наверное, среди зеленых уже много желтых, рыжих и красных флажков. Некоторые из гномиков зазеваются, выронят свой листочек, и тот полетит, кружась и планируя, наслаждаясь обретенной свободой. А береза раскачивается и жалобно стонет, жалко ей терять свой наряд, больно чувствовать, как стынет сок в ее стволе и замирает жизнь.

Ну почему кровать повернута к двери, и нельзя хотя бы мельком взглянуть на красивое дерево!

Ты хочешь спросить о шуме листвы у соседа по палате, чтобы убедиться, что это береза. Для тебя сейчас нет вопроса важнее. Ты пытаешься, разлепляешь сухие губы, но только слабый хрип раздается из твоей груди. Тебе нельзя напрягаться, не трать силы.

Ты не знаешь, что даже если бы тебе удалось спросить, твой сосед Женя не смог бы ответить. Он был в плену, и ему выкололи оба глаза. Но и этого душманам показалось мало, ему отрубили ногу. Рубили выше колена, небольшим декоративным топориком, поэтому рубили долго и неаккуратно. Однако Жене повезло, в бессознательном состоянии, без глаз, без ноги, в луже собственной крови он был отбит нашими.

На запах крови прибежала большая черная собака. Она взглянула на молодого инвалида, на оцепеневших солдат, стоявших рядом, на отрубленную ногу, на красивую резную ручку топорика, забрызганную кровью, поджала хвост и поплелась прочь, ничего уже не понимая в жестоком мире двуногих.

Так было. И возможно, на нелегком и опасном солдатском пути ты встречал Женю – молодого и стройного, с добрыми и открытыми серыми глазами.

Сегодня к Жене приехал отец. Сейчас он ходит по коридору и рассказывает медсестрам и врачам о том, как съездил в Москву в известную глазную клинику. Он был здесь и раньше – мрачный, придавленный горем, но в данный момент на его лице можно разглядеть легкую тень робкой надежды.

– Я был на приеме у главного врача и даже с их директором разговаривал, – рассказывает отец Жени пожилой медсестре Марии Кузьминичне. – Главврач изучил ваши исследования и сказал, что нервы у сына не повреждены, только глаза вытекли, а это поправимо, пересадка глаз возможна. Я отдам Жене свой глаз, врачи сами выберут какой лучше. Вы верите, что получится?

Мария Кузьминична кивает, пытаясь ободряюще улыбнуться. Отец солдата озабоченно продолжает:

– Побыстрей бы у Жени нога заживала, мы бы сразу поехали в Москву, а там…

Медсестра торопливо склоняется над бумажками. Как не крепилась, но женщине не удается сдержать слез. Слишком скорыми они стали в последние месяцы, как начали доставлять тяжелораненых мальчишек из Афгана. По ее щекам слезинки катятся, а у растревоженного надеждой Жени, слезы скапливаются в пустых глазницах маленькими озерцами.

– Вот только обидно, дальнозоркость я себе нажил, дурень старый, – беспокоится отец Жени – Молодому парню, и мой стариковский глаз. Знал бы, что беда случится, всю жизнь берег бы глаза.

Девятнадцатилетний Женя в госпитале уже два месяца. Его культя продолжает гноиться и кровоточить – что только врачи не делали! И таких как он – молодых, безногих – здесь на два добрых взвода наберется. Мины делают свое кровавое дело.

Тебя в госпиталь доставили нынешней ночью. Твоего имени пока не знают, поэтому говорят просто: «Новенький из восемнадцатой». Сейчас в отделении ты самый тяжелый. Крепись, тебя ждет многочасовая операция.

Первым о тебе узнал Мишка из двадцатой. Он часто мается, не спит по ночам, выходит на костылях в коридор и, примостившись на подоконнике, наблюдает, как машины «скорой помощи» привозят из аэропорта новеньких. Такие встречи здесь втайне ждут, надеясь узнать точные новости «из-за речки» или встретить знакомого. Хочется увидеть друга, хотя не дай Бог ему здесь оказаться.

В окружной госпиталь привозят только тяжелораненых.

2

Сегодня в Мишкиной палате событие. Его соседу, Сереге, родители с Белгородчины прислали посылку. Посылка – это маленькая радость, едва ли ни единственная оставшаяся этим ребятам. Сейчас в двадцатой трое приятелей дружно хрустят крепкими яблоками, грызут лесные орехи и щелкают поджаристые семечки.

А довольный Серега оживленно рассказывает:

– У нас этих яблок, бывает, уродится – пропасть! Деревья обсыпные стоят. Подпорки ставим, ветки подвязываем, а то дерево располасуется. Я, когда еще пацаном был, бывало, с утра их так натрескаюсь, что потом в сад три дня глаз не кажу. А у одной бабки такие сладкие дули росли – ну все одно, что медовые. Мы, бывало, дождемся темени и к ней через плетень. Натрусим дуль, груш по-нашему, полну пазуху навалим, и тикать со всех ног! Гляди, заприметит, лаяться после придет.

Ребята, улыбавшиеся до этого, развели потухшие взгляды кто куда. Зря Серега про ноги. Недокомплект в палате по ногам.

У Генки, правда, ноги на месте, но обе закреплены в стальной арматуре. Правая у него никак не срастается, гноится, он ее почти не чувствует, тычет пальцами между прутьями, щиплет и от досады кусает губы. Словно не его нога, а что-то чужое. Безнадега, на днях, видно, отрежут.

У Мишки на месте левой – короткий обрубок, штанину пижамы он заправляет за пояс. Когда его мать первый раз приехала, она без слез рухнула у кровати, и даже привыкшие к таким делам медсестры долго не могли привести женщину в чувство.

Но еще раньше матери к Мишке примчалась девица в модных шмотках. В палату она впорхнула в неудачное время – лежачий Мишка делал по большому. Тогда у него это было впервой после операции, толком он ни к чему не приспособился, и все вышло нескладно.

Разговор у молодых не получился. Единственная в отделении санитарка, всегда немного пьяненькая, грубо поучала девушку:

– Мне надоело бугаев ворочать, простыней на них не напасешься, и, чем стоять столбом над калекой, лучше бы сама подобрала и перестелила, а то только могут, что плакать да жалиться, ишь какие чистюли выискались.

Но девушка не заплакала. Она обомлела, выскочила из палаты и больше в госпитале не появлялась. Вроде бы письмо потом прислала, но так ли это, и о чем там написано, знает только Мишка. Он об этом не болтает, все больше молчит, гражданку не вспоминает, о службе тоже не треплется, только в газетах выискивает что-нибудь о войне, а потом матерится.

Серега из тех, кому армия, как мать родная. Он воевал в Афганистане с самого начала заварухи. Столько передряг прошел, уже и до дембеля ему оставался чуток, думал вернуться в деревню фраером с медалью, сны с девчонками видел, после которых и просыпаться не хотелось, да наскочил его взводный, шедший в двух шагах впереди, на мину. Долго потом Сереге вместо снов с девчонками виделся этот взрыв, шматок от взводного, летевший в лицо, и казалось ему, что из ушей вновь течет кровь, отчего он в тревоге просыпался и прислушивался к бесконечно гудящей голове, ставшей вдруг такой обременительной и тяжелой. Размочаленную часть левой ноги Сереге отчикнули сразу же, а из правой, уже здесь в госпитале, выковырнули шесть осколков, оставив еще два на вечное хранение в изрубцованном шрамами теле.

Останки взводного, как узнал потом Серега из письма сослуживца, собрали в цинковый ящик и отправили родителям. Военкомат в первый же день устроил тихие похороны, обещав вечную память в виде железной пирамидки с фотографией и звездочкой. А через неделю родители взводного ночью разрыли могилу и вскрыли гроб, не веря, что там их сын. Эх. Лучше жить в вечном сомнении, чем точно знать, во что способен превратиться человек – плоть от плоти твоей, некогда смеявшийся, учившийся ходить и говорить, радовавший тебя и огорчавший, взрослевший и мужавший. Родители взводного надорвались от груза этих знаний.

Серега – старожил отделения. К медальке у него присоседился орден, а к ордену скоро добавится протез, который уже заказали. Но Сереге не терпится. Он раздобыл старый треснутый протез, скрутил его проволокой и пытается ковылять от стенки до стенки. Инвалидных колясок в отделении не хватает и те разваливаются, приходится ребятам надеяться только на свои руки, у кого они целы, и на обещания, что скоро все будет.

Есть в двадцатой палате и четвертый, тоже инвалид, но по другому делу. Служил здесь, в мирном городе, и вот надо же, умудрился нажраться водки до потери пульса и свалился на морозе. В результате обеих ступней как не бывало! В придачу пальцы на руках ополовинили. Лежит придурок уже с полгода. Поначалу истерики закатывал – в утку ему, видишь ли, несподручно, в постель делал и крик поднимал, чтоб сменили. Сейчас он уже оклемался, армия с ним распрощалась, беднягу бы и выписали, да никто за ним не приезжает, и ребята с ним почти не разговаривают.

В двадцатую палату заглянула медсестра.

– О, Мария Кузьминична, – обрадовался Серега, – угощайтесь яблочками, родители прислали.

– Спасибо, Сережа, ешьте сами.

– Дак это с нашего сада, отпробуйте. Или семечек полузгайте.

Мария Кузьминична берет щепотку семечек, улыбается доброй и грустной улыбкой и напоминает о физиотерапии. Она часто угощает чем-нибудь ребят, когда они бывают на процедурах в ее кабинете, расспрашивает о службе, вздыхает. Все знают, что ее сын командир взвода сейчас тоже в Афганистане.

Серега, спохватившись, кладет несколько яблок в целлофановый пакет, цепляет костыли и спешит к двери:

– Надо Женьку угостить.

Вскоре он возвращается, садится на кровать, аккуратно прислоняет костыли к стенке и задумчиво сообщает:

– Новенького из восемнадцатой к операции готовят. Сам завотделением Бурмистров будет оперировать.

3

О чем ты думаешь, что вспоминаешь в это время? Может, перед тобой стоит та роковая вспышка, всплеск огня, внезапный мрак и долгое, мучительно долгое падение по длинному извилистому туннелю с бледно жидким неземным светом в конце.

А может, ты видишь маму? Последний раз ты ее видел год назад, когда она провожала тебя в армию. Ты тогда шутил и бодрился, чувствовал себя настоящим мужчиной и вспыхнул от смущения, когда мама у всех на виду поцеловала тебя в щеку. Ты очень завидовал тем парням, которых провожали девушки. Вот если бы у тебя была девушка, и она поцеловала тебя …

Или ты видишь лицо капитана – злые глаза и оскаленный рот маячат перед тобой, отдавая последний приказ? Это лицо тебе врезалось в память еще в детстве.

А может, ты вспоминаешь себя непоседливым мальчишкой в вечно перепачканной одежде. Ты, как угорелый, носился с приятелями по дворам и закоулкам, смеялся над девчонками и думал, что война – это увлекательная игра с пацанами. Твой мир был прост и ясен: этот свой в доску, а этот задавала. Мама самая красивая на свете, а папа самый сильный и умный.

И ты вспоминаешь. Тебе ничто не мешает, ведь когда смертельно болен, мир становится мягким, податливым и прозрачным, а время замирает и растворяется в пространстве. Ты вспоминаешь, сбиваясь с одного на другое. Память твоя, как мокрое мыло, скользит по прошлому, высвечивая яркими вспышками бесконечные мгновения жизни …

Помнишь тот день? Перед тобой стоит десятиклассник, а тебе нет еще и восьми лет.

– Ну, шмакодявка, будешь еще обзываться? Будешь? – кричит он. – Отвечай, когда тебя спрашивают, шкет паршивый!

Десятиклассник разъярен и страшен, он вдвое больше тебя и сильнее, но ты молчишь. Это злит его. Он толкает тебя, и ты падаешь. А когда начинаешь подниматься, он подхватывает тебя за ухо, начинает выкручивать его и кричит, брызгая слюной:

– Понял, как обзываться, сосунок! Или еще хочешь? Хочешь! Получай!

И он бьет тебе по лицу, бьет открытой ладонью, сильно и хлестко.

Ты снова падаешь и чувствуешь, как предательски щекочутся в носу струйки крови. Хочется чихнуть, но сейчас нельзя быть слабым. Ты слизываешь языком кровь и упрямо поднимаешься.

Где-то рядом стоит Артурчик, он что-то лопочет, но ты его не замечаешь. Ты видишь лишь его брата десятиклассника. Он заслонил собой все и надвигается, надвигается …

4

Дверь в двадцатую палату приоткрылась, и, стуча костылями, в нее вошел невысокий рыжий паренек, левая пустая штанина его пижамы мотылялась по полу.

– Мужики, я газеты принес, сегодняшние, – сказал он.

– Какие мы тебе мужики, – за всех отозвался Мишка.

– А че?

– Калеки мы, инвалиды конченные. Вот мы кто.

– Чего там пропечатали? – приподнялся на кровати Серега и взял одну из газет. – Про Афган чего пишут?

– Все то же. «Ограниченный контингент советских войск продолжает оказывать помощь мирному населению страны, вставшей на путь социализма», – загнусил Мишка.

– Ни черта там про нас нет, брехня одна! – согласился рыжий паренек. – Там про балет фотки. Во, балерины.

– Ничего телки, – прокомментировал фотографии Серега. – Тощи больно, не зад, а четверть зада. А ноги, словно палки с моего плетня.

– Зато танцуют.

– А мы оттанцевались, – взгрустнул Генка. – Последняя шалава на такого не взглянет.

– Ишь, чего захотел! Только на фото и будешь теперь девчонок разглядывать. В жизни они тебя за километр обойдут, – сказал Мишка.

– С каким-нибудь бритым фраером под ручку, – добавил Генка и выругался: – Ух, если останусь цел, как я этим фраерам буду морды бить! Мы на смерть шли, а они сволочи, папенькины сынки, шмотки фирменные напялят и с бабами по кабакам да дискотекам.

– А у нас в деревне танцульки были, ого, закачаешься! – вспомнил Серега. – Один мой кореш кричал: «Самцы, к бою!», и мы девок тискали. А девки у нас не балеринки – грудастые. Визжат, но не убегают.

– И чё дальше?

– Да не чё. Не успел ни с одной, блин.

– Оттискался, – огрызнулся Мишка. – Теперь по ночам сам себя будешь тискать, а днем милостыню на дороге собирать, подачки в конторах выпрашивать.

– Чего? Я еще повкалывать могу! Могу даже на тракторе, если с ручным управлением. У нас мужики, знаешь, какие головастые, им трактор на ручник перевести – один день напрячься.

– Размечтался! Ты чего думаешь, приедешь в свою деревню, и все вокруг тебя на цыпочках будут ходить, в глазки тебе заглядывать: чего изволите, наш герой? – Мишка приподнялся, опершись на локоть.

– Да, а чего? У меня орден, медаль, – рассуждал Серега. – Я кровь за Родину поливал.

– За, какую Родину? Чью кровь! – вскричал Мишка. – Мы там, таких же как мы ребят мочили. Мы – их, а они – нас!

– Мы простому народу помогали от бандитов избавиться, – неуверенно возразил Сергей.

– Ты самый умный? Лучше знаешь, что тому народу надо? «Ребята, я половину из вас убью, а остальным скажу, как правильно жить». Так что ли? А-а, пустой это разговор. – Мишка устало плюхнулся на кровать и продолжил, глядя в потолок: – Нет нас, нет. Ни тебя нет, ни меня нет, ни его нет, ты это понимаешь? Герои и бравые генералы есть, а убитых и раненых нет. Ты посмотри телевизор, хоть одного такого как мы показали?! Хоть где-нибудь правду о нас писали? Нет нас с тобой! Тебе бросят подачку, чтоб отстал, и ты будешь спиваться в подворотне, байки травить про службу, а тебе мужики наливать за это будут. Ты вспомни, как живут у нас инвалиды. Кому-нибудь они нужны? Да плевать все на нас с тобой хотели. Наша жизнь, братаны, кончилась.

– Ни черта не кончилась, – после некоторого раздумья возразил Сергей. – Мы выжили – это главное. А жизнь, она долгая, что-нибудь придумаем.

– Да не в этом дело! – возмутился Мишка. – Ради чего, какого хрена, меня, молодого парня, сделали обрубком!? Я туда, дурак, сам напросился, думал: бац-бац, и в героях. А даже если в героях, за чей счет? Потому что других укокошил, а они меня нет. Сколько ребят полегло, а чего мы там хотим добиться, ни черта не понятно.

– А мы туда ехали, думали, во – теперь настоящая служба начнется, – в наступившей тишине вспомнил Генка. – Повоевать всем хотелось. Не успели и до части доехать, у нас в колоне машина подорвалась. Крытая была машина, с грузом. Ее основательно долбануло, а груз цел. Мы даже не поняли сначала, что цинковые ящики – это гробы. Зачем их с собой везем? Потом дошло, что для себя же и везем. Груз бросать нельзя, распихали по машинам. Так и ехали, мы по лавкам, а между нами наши будущие гробы. Водилу с той машины первым в него и собрали …

Ребята помолчали. Каждый вспомнил что-то свое.

– Яблоко дай, – осторожно подал голос четвертый, который по пьянке ноги отморозил.

Серега, продолжая о чем-то думать, ковырнул из посылки яблоко и молча бросил безногому. Тот звучно захрустел.

Неожиданно в палату будто вихрь ворвался. Это вошла, отбросив обе створки двери, врач Нина Петровна. За ней медсестра несла стопку новых сине-белых пижам.

– Быстренько, мальчики, переодевайтесь. К вам из военкомата едут. Свои пижамы в тумбочки сложите, а эти оденьте. Потом их санитарке вернете, – выпалила Нина Петровна, увидела рыженького паренька, принесшего газеты, и скомандовал: – А ты, что здесь застрял? Марш, в свою палату! Режим соблюдай.

5

Выстрелы, взрывы, огонь, крики, дети, бесконечная стрельба, жара, пыль, рев мотора, мальчик, и опять дети … Стоп! Откуда здесь дети? Маленькие, нарядные в большой светлой комнате.

Ты разве забыл? Это же вас в первый раз привели в школу. Вы сбились в кучку и разглядываете новый мир удивленными и немного испуганными глазами.

Испуганные глаза. У того мальчишки, который невесть откуда вынырнул из густой тяжелой пыли перед вашей БМП, тоже были удивленные глаза, но только одно мгновение. А потом в его зрачках пружиной взвился страх. В следующее мгновение глаз не стало, не стало и мальчишки. Он скрылся под многотонной БМП. Водитель инстинктивно затормозил, но командир рявкнул: «Вперед!», и вы рванули с места, чуть качнувшись словно на маленькой кочке.

Как потом кончился бой, ты помнишь смутно. Ты физически ощущал, как раздавил собой детское тельце. Ты не слышал суматошной стрельбы, ты слышал хруст тела. Пытаясь заглушить этот звук, ты ожесточенно стрелял по любой мелькнувшей фигуре, а если попадал, то старался подбежать и в упор добить упавшего длинной очередью, проклиная свою жертву за то, что ты здесь, что ты стреляешь в него, что в голове засел тихий хруст.

И тебе вспомнился подобный хруст, который ты уже слышал в детстве, на первом уроке в школе.

Ты устал слушать учительницу, смотрел в окно и мечтал, что мама сегодня купит торт и лимонад. Неожиданно за окном истошно взвизгнули тормоза автомобиля. Сразу вслед за этим раздались короткие прерывистые визгливые крики. Учительница и многие дети подбежали к окну. На дороге прямо перед школой застыла грузовая машина, а между ее передними и задними колесами лежала большая кошка. Задняя часть туловища кошки была раскатана по асфальту в кровавую лепешку. Передними лапами кошка судорожно пыталась сдвинуться и дико, захлебываясь криком, орала.

Люди, вышедшие из машины, замерли в нерешительности. Кошка орала так, что у тебя зашевелились волосы. Рядом с машиной показался ваш директор. Он что-то говорил прохожим и давал указания шоферу. Когда шофер сел в кабину, ты понял, что сейчас произойдет.

Девчонки заплакали и метнулись от окна. А ты стоял, не в силах двинуться, и заворожено смотрел, как заурчал двигатель, тяжелая машина плавно тронулась с места, чуть вильнула вправо, и всей шириной сдвоенных колес с хрустом проехала по кричащей обезумевшей кошке. Шофер выглянул, убедился в своей точности и рванул вперед.

Ты был оглушен этим хрустом, вырвавшимся из-под колес автомобиля. Он раскалывал твою голову как колокольный звон. И тот же хруст всплыл и загремел в тебе много лет спустя, в БМП на дорогах Афганистана. Из-за шума двигателя ты не мог его слышать, но ты его ощутил всем телом. Он прошел сквозь тебя, засел в голове и безжалостно бил в набат. Только добрый косяк анаши после боя, в котором ты озлобленно и много стрелял, помог притупить и рассеять внутренний хруст, заменить его мягким шумом и сладкой желанной пустотой в голове.

В тот день ты перестал считать убитых тобой. Ты сбился со счета.

6

Почему вздрагивает твое тело? Тебе снится война? Или вспоминается детская игра в войнушку, когда вы до хрипоты кричали: «Пах, ба-бах!», гоняясь друг за другом.

Может быть воспоминания детства сильнее и ярче всех остальных, ведь то, что было тогда, случалось впервые? И может быть все, что есть в нас, и хорошее, и плохое – родом из детства? Ведь человек так мало меняется за свою жизнь, в нем лишь укрупняется те черты, что были мелким в детстве.

Так уж получилось, ты учился в первом «б» классе, а некоторые твои приятели в первом «а». И раз так получилось, то частенько приходилось спорить, чей же класс лучше. Доводы в свою пользу выдвигались самые разные, но наибольший вес имели слова, которые начинались с той же буквы, что и класс.

– А мы вас из Автомата постреляем, – кричали «ашки».

– А мы вас Бомбой, – отвечал ты.

– А у нас Армия!

– Ну и что, у нас Батальон!

– А Армия больше!

– Чего? В Батальоне целых пять Армий, если хочешь знать!

«Ашки» не спорили и находили новый аргумент:

– А мы вас Атомом, понятно!

– Подумаешь, Атом. Мы в Броневик сядем и поедем спокойненько. И еще, у нас у каждого будет по Браунингу.

После столь крутого заявления «ашки» ничего ответить не могли. Кто-то еще подавал слабенький голос: «Алтилелия, алтилелия», но «бэшки» вспоминали и Броненосец, и Блиндаж, и, самое главное, от чего «ашки» окончательно скисли – Бумеранг. Бумеранг представить было легче, чем непонятный атом.

Но как-то раз в подобном споре перевес оказался на стороне «ашек». И все из-за тихого аккуратненького Артурчика, будь он неладен!

Артурчик жил с тобой в одном доме, но ты с ним не особенно дружил. Во-первых, он был на год младше, во-вторых никогда не стремился участвовать в пацанских играх, а в-третьих, вообще был чистеньким и тихим как девчонка. Его и звали-то всегда уменьшительно – Артурчик, даже клички не придумали. Так вот, тихоня Артурчик тоже оказался в первом классе, в первом «а». Твоя мама говорила, что его родители специально подготовили Артурчика к школе на год раньше и договорились с директором.

Артурчик поначалу не участвовал в ваших спорах, но держался рядом, прислушивался и однажды неожиданно заявил:

– А мы вас Айсбергом раздавим.

Все замолчали. Потом кто-то из твоих одноклассников, стараясь держать наглую интонацию, уточнил:

– Каким это еще Абергом?

– Не Абергом, а Айсбергом. Это большая льдина, – оживился Артурчик. – Нет, это даже не льдина, а огромная ледяная гора. Она плывет по морю и все, что ей попадается, разбивает вдребезги. Даже если самый-самый большой корабль в мире попадется, все равно – вдребезги!

– Не свисти, не бывает таких льдин.

– Бывают, честное слово, бывают. Я в книжке читал.

– А мы твой Айсберг бомбой! И конец ему! – нашелся кто-то.

– Бомба его не возьмет, – сочувственно покачал головой Артурчик, – разве что кусочек отколет. Сбрось бомбу на гору. Что будет? Ничего.

– А что, Айсберг больше нашей школы? – удивленно спросил ты.

Артурчик посмотрел на трехэтажную школу, подумал и решительно выдохнул:

– Больше двух школ.

Ты, как и все, открыв рот, долго смотрел на свою школу, пытаясь представить на ее крыше такую же, и вообразить рядом ледяную глыбу с мудреным названием.

В детстве вы любили играть в войну и другие игры, в которых требовалось убегать, прятаться и стрелять. Артурчик поначалу сторонился таких игр и говорил, что лучше читать книги, чем бегать через колючки и рвать одежду, но вскоре в его глазах все резче стала появляться зависть при виде того, как мальчишки делятся на команды или, перебивая друг друга, спорят о прошедшей игре. Один раз он несмело попросился поиграть, но все отмахнулись. Кому захочется иметь в команде жалкого хлюпика?

Через неделю Артурчик появился во дворе с большим красивым автоматом, который при нажатии курка издавал взаправдашний треск и мигал лампочкой в стволе. Такого классного автомата ни у кого из твоих знакомых не было.

Все мальчишки сбежались к Артурчику, восхищались красивым оружием и просили пострелять. Артучик автомат не снимал и разрешал только на одну секундочку прикоснуться к курку. Когда все уже расстались с мыслью подержать драгоценное оружие в своих руках, он великодушно предложил автомат самому старшему из вас – третьекласснику Витьке. Витька тут же произвел Артурчика в свои адъютанты и принял в игру.

Весь вечер Витька носился с автоматом и нажимал на курок. Мальчишки ему жутко завидовали. А ты мечтал, что когда вырастешь, пойдешь в армию, и тебе дадут настоящий автомат, то хорошо бы, чтобы началась война. Ты бежал бы впереди всех и стрелял бы не понарошку, а самыми настоящими боевыми патронами. Ведь стрелять из автомата боевыми патронами – это так здорово!

Однако когда ты в первый раз выстрелил в живого человека по-настоящему, чувство было совсем другим.

Враг выскочил на тебя из-за угла полуразрушенного афганского дувала, но ты первый успел нажать на курок автомата. Пули впивались в его грудь кровавыми точками, а он сотрясался и не падал, лишь глаза застыли в мертвом удивлении. Он рухнул только, когда у тебя кончилась обойма, а твой занемевший палец продолжал давить на курок. В первое мгновение из-за черной бороды, убитый показался значительно старше тебя. Но потом ты разглядел его лицо и понял – вы ровесники. Кровавое месиво на груди поверженного душмана притягивало твой взгляд, и тебе вдруг пришла идиотская мысль, что за такую кучность на учениях ставят отличную оценку. Ты судорожно засмеялся и получил хлесткий удар в челюсть.

– Очнись, салага! Здесь не игрушки! – кричал сержант. – Не останавливаться, вперед!

А ты уже блевал, стоя на четвереньках, за что получил еще один удар ногою в зад, ткнулся лицом в блевотину, с трудом поднялся и затрусил, как беспомощная собачонка за сержантом, пытаясь вытереть грязную форму.

Ночью происшествие представилось спокойнее. Только какая-то мистическая мысль о возврате зла, его круговороте лезла в голову, и бесконечные автоматные очереди, которые чудились тебе, как только ты закрывал глаза, не давали уснуть.

7

До армии тебе довелось услышать только один настоящий выстрел.

Был вечер, ты что-то делал во дворе, и вдруг раздался глухой удар, точно тяжелой болванкой тюкнули по большому барабану. Ты, может, и не обратил бы внимание на странный звук, но через минуту из вашего дома выбежал взъерошенный перепуганный старшеклассник, остановился посреди дороги и закричал, размахивая руками.

Резко затормозил грузовик, послышалась ругань водителя, но старшеклассник что-то объяснил ему, вернулся в дом и вывел на дорогу кричащую девочку с окровавленной рукой. Это были твоя одноклассница Светка и ее старший брат.

Машина умчалась, а ты, забыв обо всем, смотрел на большие капли крови, тянувшиеся от подъезда к дороге, и молчал, пораженный ее черным цветом.

Через десять лет, когда ты лежал, вжимаясь от выстрелов в липкую черную от крови землю, ты не удивлялся темному цвету. Ты видел, как красная кровь текла из распотрошенной разрывной пулей шеи товарища, упавшего рядом, попадала на пыльную сухую землю, которая ее благодарно принимала, жирнея и чернея на глазах. А в тебе сумасшедшим зацикливанием билась единственная строка из песни, которую пел накануне этот парень: «Мы все здесь для того, чтоб удобрять пустыню…»

Потом выяснилось, что родители Светки ушли в кино, старший брат играл с ружьем, висевшим на стене, целился в Светку и выстрелил. Ружье оказалось заряженным.

В те дни, честно говоря, ты был сильно зол на Светку. Недалеко от вашего дома прямо перед лесом лежал большой, вдвое выше тебя каменный валун, похожий на огромное яйцо. Витька даже утверждал, что это и есть самое настоящее окаменевшее яйцо динозавра, и если посадить на него слониху, то из яйца вылупиться динозавр. Многие в этом сомневались, но слоны в ваших местах не водились, и проверить Витькину гипотезу не удавалось.

Взобраться на валун было далеко не просто, но как-то раз тебе это удалось. Рядом стояли ребята, среди которых маячила и Светка. Когда ты вскарабкался на камень, все зафыркали, мол, подумаешь, ерунда, а ты попробуй, спрыгни оттуда, тогда посмотрим, каков ты есть. Говорили таким тоном, словно сами каждый день лазили на валун от нечего делать и сигали оттуда, сломя голову. И дело повернулось так, что если бы ты сейчас слез, осторожно цепляясь за камень, то весь твой подвиг обернулся бы в посмешище.

Надо было прыгать.

Тебе вдруг стало холодно, мелкие мурашки покрыли твое тело, и сами собой застучали зубы. Тебе захотелось присесть, соскользнуть на животе на землю и бежать подальше от этих смеющихся безжалостных лиц. Но в то же время что-то непонятное, какая-то маленькая частичка, засевшая в тебе, властно удерживала на месте, и ты вдруг осознал, что выход у тебя только один.

Ты в полный рост стоял на камне, слышал, как часто бьется твое сердце, видел подзуживающие лица ребят, а в горле вязким комом застряла обида, мешая дышать. Ты мелко и прерывисто подрагивал подбородком, глотая воздух, но наконец оттолкнулся и…

И в этот самый момент Светка пнула разбитую банку, на которую ты и угодил.

Ты почувствовал, как что-то острое впилось тебе в попу, понял, что сидишь на битом стекле, и взвыл в ожидании сильной боли. Потом ты убежал домой, где мама намазала тебя зеленкой и залепила разрез пластырем.

А свое первое боевое ранение ты воспринял как подарок судьбы. Ты должен был вместе со всеми по приказу старлея выскочить из укрытия под пулеметный огонь и броситься в атаку. Где была в тот момент твоя душа, где был твой разум, и что управляло твоим телом, ты не мог понять. То, что было твоим телом, рванулось вперед, то, что было твоим горлом орало, а твоя душа и разум остались там, в укрытии, и следили как твое тело, пробежав несколько метров, упало среди многих других тел. Затем ты стал единым, ощутил свои бесконечно уставшие мышцы и почувствовал приятную, успокаивающую, потому что самое страшное позади, боль в ноге.

Казенные извещения со словами «героически» были посланы тогда многим матерям парней из вашего взвода. Ты на некоторое время оказался в госпитале, а когда вернулся, то бравого старлея, насмотревшегося победных фильмов о войне, уже не застал. Вскоре после злосчастной ненужной атаки он был убит. Как это произошло, никто не хотел вспоминать, только твой самый близкий приятель, хлебнув спирта, убежденно сказал:

– Старлей умер, потому что ему нельзя было больше жить.

В школе Светка появилась недели через две после выстрела с перебинтованной правой рукой. Все уже знали, что ей отрезали три пальца, как раз те, которыми держишь ручку, когда пишешь. Взрослые говорили, что все закончилось благополучно, могло быть и хуже. А ты как представил, что вот у тебя живые пальцы, ты можешь ими двигать, застегивать пуговицы, дать щелбан или поковыряться в носу, но появляется хмурый дядька-хирург, отрезает их и выбрасывает. Тебя аж передернуло от этой мысли.

В тот день тебе стало стыдно за глупую обиду на Светку из-за разбитой банки. На тебе порез за три дня зажил, а ей пришлось учиться писать левой рукой. Давалось это не легко. Ты видел с каким напряжением Светка выводила каракули, и как учительница, стесняясь, отводила взгляд и стараясь спрятать куда-нибудь накрашенные ноготки.

С тех пор тебе еще долго неприятно было смотреть на изуродованную Светкину руку, а она спокойно говорила: «Да ты не бойся. Ну на, потрогай». И ты со страхом дотрагивался до обтянутых розовой кожей костяшек ее бывших пальцев.

8

Большая и энергичная врач Нина Петровна как всегда в спешке заскочила в двадцатую палату.

– Что за бардак, бойцы? Тумбочки должны быть закрыты! – с порога заявила она.

Врач направилась к кровати Сергея и указала на тумбочку, оттуда топорщилась старая пижама:

– Ну!

Больной торопливо вмял пижаму внутрь и закрыл дверцу.

– А это что безобразие? – Нина Петровна заметила посылочный ящик, торчащий из-под кровати. – Немедленно убрать. Мусора-то сколько! Чем вы здесь занимаетесь? Это лечебное учреждение, а не вокзал. Чтобы я не видела шелуху и огрызки. Быстро привести в порядок палату!

Сергей подхватил костыли и привстал с кровати. Чтобы убрать накопившийся на столе мусор, ему надо было сесть на стул, отставить костыли, смести все в газету и подхватить ее одной рукой так, чтобы можно было опираться на костыли. Но Нина Петровна мыслила, как здоровый человек, и отставила стул к окну, чтобы к столу можно было подойти беспрепятственно. Сергею пришлось собирать мусор одной рукой, другой он держался за стол. Получалось неловко, шелуха сыпался на пол, вдобавок свалился один из костылей.

В этот момент в палату зашли два офицера: полковник и капитан. Нина Петровна, широко улыбнувшись, шагнула им на встречу, чтобы по возможности заслонить неубранный стол. Ребята заскрипели кроватями, пытаясь по вышколенной армейской привычке изменением положения своего туловища выразить официальное уважение к старшим по званию.

Полковник был хмур и глядел куда-то в пол.

– Где там у нас? – буркнул он капитану, взял протянутое подчиненным удостоверение, раскрыл корочки и обвел придирчивым взглядом больных.

– Петров Михаил Федорович! – неожиданно громко гаркнул полковник.

Мишка встрепенулся. Полковник сфокусировался на нем.

– Указом Министра обороны Советского Союза за проявленное мужество и героизм при выполнении боевой задачи вы награждаетесь медалью: «За отвагу»!

Полковник шагнул к сидящему на кровати Мишке, пожал ему руку и вручил удостоверение и коробочку с медалью, поданную капитаном.

– Поздравляю, – сказал полковник. – От все души.

Капитан подарил Мишке три красные гвоздики. Мишка ничего не ответил. Полковник крякнул в кулак и покинул палату.

– Ну что же ты не встал, – укоризненно покачала головой Нина Петровна. – Ему награду, а он молчит как чурбан. «Служу Советскому Союзу» надо отвечать.

– А при чем тут Советский Союз? Я пришел с оружием в чужую страну. – Мишка в упор, не по-доброму, взглянул на Нину Петровну.

– Во, до чего договорились! – Нина Петровна закатила глаза в потолок. – Ради вас тут корячишься с утра до ночи, последние силы отдаешь. Думаешь, приятно с такими возиться? Как бы не так. Я сюда из генеральского санатория пришла. Весь персонал на вас мобилизовали, а они вытворяют черте что! Ты что, не можешь как все, тебе обязательно высунуться надо? Довысовывался в свое время. Тихо надо жить. Теперь будет у тебя время поразмышлять об этом.

Она подошла к двери, обернулась и строго напомнила:

– Новые пижамы снять. Сейчас нянечка у вас их заберет.

Дверь в палату закрылась.

– Подавитесь своими пижамами! – Мишка нервно расстегнул пуговицы, сорвал пижаму, швырнул ее на стул и повалился на кровать.

– Оборзели штабные крысы, – подал голос Генка. – За ногу – и только медаль. Сволочи!

– Может, не знали, – предположил Сергей. – Мишке ее уже здесь оттяпали. Ты писал в часть?

– А на черта? Ничего не хочу никому писать. – Мишка повертел в руках коробочку и, так и не раскрыв, швырнул награду в тумбочку.

– За ногу орден положено, «Боевого красного». Мне вот дали, – сказал Сергей.

– Лучше б крепкого красного дали литра два. На хрена эта железка сдалась? – ругался Генка. – Протезы делать ни черта не умеют, а медальки научились. Выйду отсюда, я им устрою панихиду, канцелярским крысам. В кабинете казенные штаны протирать все умеют, а сунь их в дело, на первой же войне в штаны наложат.

– Заткнись, и без тебя тошно, – прервал приятеля Мишка. – Мне уже давно на все наплевать.

Ребята замолчали. Сергей пристроил на столе цветы, брошенные Мишкой, снял новую пижаму, аккуратно ее сложил и одел старую. Скоро должна была зайти няня, чтобы забрать казенное имущество до следующего торжественного случая.

9

Ты лежишь на операционном столе. Над тобой склонились люди в белых халатах, в их руках холодные стальные инструменты, а тебя разрывает жар. Жжет невыносимо. Тебя кажется, что ты раскаленная печка, в которую подбрасывают дрова.

Ты жил в военном городке на Урале, и такая печь стояла у вас на кухне, а в ванной высился огромный важный титан, в котором тоже с помощью дров нагревали воду, чтобы помыться. Дрова заготавливали загодя и хранили их в небольших сараях, которые как купе поезда, прижавшись друг к другу, образовывали вереницу вагонов, выстроившихся позади домов. Летом тебе иногда казалось, что этот поезд вот-вот тронется, перевалит через ближайшую горку и поедет без всяких рельсов странствовать по свету, и может быть – ведь он же деревянный – переплывет через море и окажется где-нибудь в Африке среди львов и носорогов.

Ты мечтал побывать в Африке и с нетерпением залезал на крышу сарая. Ты лежал там, смотрел на небо, заляпанное облаками, среди которых были и рыбы, и бегемоты, и просто так тучки, и тебе мерещилось, что волшебный поезд плавно едет под неподвижным небом, плывет через море, и скоро окажется в загадочной Африке.

Ты представлял, как встретишь там льва. Свирепый зверь посмотрит на необычный поезд, заметит тебя на крыше, зарычит и прыгнет, разинув грозную пасть, чтобы разорвать на куски смелого мальчишку и его новенькие кеды. Но ты не струсишь и спасешь свои любимую обувь. Ты поднимешь снайперскую винтовку – а что у тебя окажется винтовка и именно снайперская, ты не сомневался – и выстрелишь дикому зверю в пасть, чтобы, как настоящий охотник, не испортить ценную шкуру. Потом ты возьмешь эту прекрасную шкуру, поедешь домой и покажешь добычу маме. А мама испугается, схватится за голову и запричитает: как ты посмел без спроса ездить в Африку! Ты подаришь ей ожерелье из львиных клыков, и мама тебя простит.

А потом ты пойдешь в школу, перекинув через плечо львиную шкуру, как Геракл в кино. Все увидят и ахнут!

Девчонки захотят с тобой дружить – все без исключений! – даже третьеклассница Оля с длинной косой тебе ласково улыбнется и позовет на мультики. Мальчишки будут расспрашивать тебя и с завистью трогать шкуру. А на уроке ты расскажешь классу о том, что видел в Африке, и учительница поставит тебе пятерки сразу по всем предметам.

И вот ты выходишь отличником на перемену, а навстречу строгий директор. Он нахмурит густые брови и спросит: разве можно убивать животных и сдирать с них шкуру? Так октябрята не поступают!

Да, наверняка, директор рассердится и все испортит. Возможно, вызовет к себе в кабинет и поставит двойку по поведению. Это родителям точно не понравится.

Поэтому, ты не будешь убивать льва. Есть лучший способ! Ты подружишься со львом, научишься говорить на зверином языке, и повезешь его к себе домой. Мама сначала будет ругаться: незачем держать льва в доме! Эх, она даже собаку не хочет иметь. Но лев – не собака. Лев – царь зверей! Собаки есть у многих, а лев будет только у тебя. Он станет твоим защитником, и мама согласится.

Ты станешь ходить со львом в школу, он будет поджидать тебя под окнами, а если вдруг пойдет дождь, ты приведешь его в класс, посадишь рядом со своей партой и начнешь переводить ему на львиный язык то, что вам рассказывают на уроке. Учительница, конечно, испугается и будет бояться проходить мимо льва, но ты ей объяснишь, что он хороший, попросишь его подать ей лапу, и она успокоится. А строгий директор увидит живого послушного льва и поставит тебе пятерку по поведению.

Об этом ты мечтал, когда залезал на крышу сарая летом. Дров всем требовалось много, и к осени, как медведь жиром, сараи обрастали поленицами, становились тяжеловесными и неказистыми, и тебе уже не верилось, что этот поезд способен сдвинуться с места и, тем более, достичь далекой Африки. А зимой, когда сараи заносило снегом по самые крыши, и к каждой двери приходилось прокапывать проход, они уже совсем не походили на поезд, а казались в сумраке быстро наступающего зимнего вечера этакой многоквартирной медвежьей берлогой.

В то лето, когда ты перешел во второй класс, дров на зиму никто не заготавливал, взрослые говорили, что скоро в ваши дома проведут газ, и дрова не понадобятся. Только пред сараем Артурчика, как и прежде, выросла поленица. Осенью выяснилось, что строители не успевают проложить трубы к вашим домам, и тогда многие жители вышли к ним на помощь. Требовалось копать длинные канавы. Земля уже промерзла, затвердела, и чтобы прогреть ее, во многих местах предварительно разжигали костры.

Ты с ребятами таскал в огонь ветки и палки, но костров было много, и вся ваша пожива быстро превращалась в дым и золу.

– Слушай, братва, че мы по кустам щепки выискиваем? – обратился к ребятам ваш предводитель Витька. – У твоего сарая, Артурчик, вон сколько дровищ навалено, из них можно, знаешь, какой костерчик разжечь? Самый настоящий пионерский! Так что, берем?

– Не-е, родители не разрешат, – вяло протянул Артурчик и с поддельным энтузиастом заговорщически зашипел: – Давайте из школьного забора палок наломаем. Вот здорово будет!

– Ты че, сдурел? – удивился Витька. – Зачем заборы ломать, это ж не блокада в Ленинграде. Дрова лучше.

Вы подошли к сараю. Ребята нерешительно замялись и посмотрели на Артурчика. Тот угрюмо молчал.

– Ну чего, берем? – как бы лениво спросил ты.

– Берем, – решительно махнул Витька и первым начал складывать поленья в стопку, прижимая их к груди.

Артурчик стоял рядом и не двигался. Казалось, он смирился. Ты невольно посмотрел на него. Прикусив нижнюю губу, Артурчик все чаще дышал через нос. Грязные сопли текли по его губам и подбородку, глаза набухли слезами, а аккуратная челка стала похожей на отталкивающую улыбку.

– Нельзя! – вдруг закричал Артурчик. – Это мои дрова! Мои!

Он оттолкнул кого-то, схватил обеими руками упавшее полено, заметался с ним, не зная, что делать, и, наконец, вернул в поленницу. Слезы и сопли продолжали пачкать его лицо. Артурчик наметил новую жертву. Он попытался выхватить дрова у тебя, дернул и свалился, прижав к груди березовое полено, а остальные со звонким стуком посыпались ему на ноги. Артурчик завыл кошачьим визгом, отполз в сторону, вскочил и плача убежал в сгустившиеся сумерки.

– Во, псих! – повертел пальцем у виска Витька, – Ладно, ребята, айда к кострам, а то они погаснут.

Костер! В нем несомненно есть что-то волшебное и завораживающее. На мечущиеся в озорном танце языки пламени можно смотреть бесконечно долго, огонь притягивает взгляд, останавливает время и объединяет людей. В каждом человеке, каким бы городским он не был, всегда остается частица того священного уважения к огню, которое досталось нам от далеких предков. Также властно притягивает взгляд и набегающие волны, но созерцая их человек остается сам по себе, даже если рядом находятся близкие ему люди. Костер же легко и естественно объединяет разных, порой даже случайно собравшихся вокруг него людей. Для этого почти не требуется слов, и молчание около костра никого не тяготит.

А ты помнишь бесконечную холодную ночь на незнакомом горном перевале, когда враг был рядом, и нельзя было развести костер?

Та ночь вымотала всех, и не столько холодом, сколько пустотой, тревогой и ожиданием. Тогда ты ясно вспомнил этот детский, неумело разведенный костер, вповалку сложенные дрова, языки пламени, ищущие удобные лазейки в бестолковой груде, чтобы лихо взметнуться ввысь и рассыпаться горстью ярких брызг. Может, это воспоминание согрело тебя больше, чем солдатские бушлаты, которые были у вас по одному на двоих.

Ты, Витька и другие ребята стояли у костра притихшие, немного уставшие и безмятежно расслабленные. К вам подошел Артурчик, тронул Витьку за рукав и, глядя куда-то в сторону, произнес:

– Вить, можешь еще взять дрова, папа разрешил.

– Я же говорил тебе, что дрова теперь никому не пригодятся, – миролюбиво ответил Витька. – Да и нам на сегодня хватит.

– Нет, не хватит. Пусть про запас будут, – настаивал Артурчик.

Витька улыбнулся, понимающе посмотрел на него, почесал за ухом и решил:

– Ну, ладно, еще немного взять можно. Айда, ребята, за дровишками.

Уходить от теплого костра не хотелось, и мальчишки, постояв немного, лениво побрели вслед за Витькой и Артурчиком.

Около сараев уже стемнело. Витька подошел к поленице первым.

– Эх, полешки милые, в костерчик захотели, дело хорошее, но всех я вас не возьму, не обижайтесь, выберу самые лучшие, – игриво ворковал он, выбирая поленья.

В это время неожиданно открылась дверь сарая, оттуда выскочил старший брат Артурчика, набросился на Витьку и зашипел:

– Я тебе выберу, ворюга несчастный! Я тебе покажу, как чужое добро хапать!

Здоровый парень выхватил у Витьки из рук полено, пригнул пацана за волосы и стал безжалостно лупить по спине тяжелым поленом.

Оцепенев, ты видел, как на светлом фоне остывающего заката большая черная фигура била маленького склонившегося к земле человека. Это казалось настолько неправдоподобным, что ни страх, ни гнев охватил тебя, а удивление, что такое может быть на самом деле. Ты словно в немом кино или во сне смотрел и не слышал, как большая черная фигура била маленького человека.

Затем брат Артурчика отпустил Витьку, и тот беззвучно упал. Черная фигура повернулась к тебе, держа в руке толстое полено. Все убежали, а тебя будто парализовало. Зловещая фигура остановилась в шаге от тебя, зашевелила губами и со злостью швырнуло полено в ноги. Тебе отбило пальцы, но ты не дрогнул. Черная фигура отбросила полено к сараю, поворочала ногой лежащего маленького человека и исчезла.

Только когда черный силуэт растворился в темноте, слух вновь вернулся к тебе, и ты услышал глухие рыдания Витьки.

Смельчак, который с презрением относился к любой слабости, игнорировал боль ушибов и ссадин, порой бравировал своей отвагой и смелостью, доходящей до безрассудства, который терпеть не мог девчонок из-за того, что они часто распускают нюни и льют слезы, этот храбрый Витька сейчас лежал на земле и безудержно плакал. Его тело сотрясалось от рыданий.

Ты растерянно стоял рядом, постигая, что закон джунглей действует не только в Африке.

10

– Будешь еще обзываться, будешь? – заслонив собой весь свет, кричит брат Артурчика.

Ты пытаешься втянуть кровь обратно в нос, вытираешься рукой, лишь бы не было на лице противных струек крови, ведь от этого лицо становится жалким и слабым, а ты не хочешь казаться слабым перед Артурчиком, пусть даже рядом высится его огромный брат.

А может наоборот надо расплакаться и стать слабым, таким, каким, в сущности, ты и являешься, маленький восьмилетний человек? И тогда тебя перестанут преследовать, и ты сможешь жить как прежде.

Но действительно ли все останется как прежде?

Думаешь ли ты над этим, маленький человек? В твоей голове настойчиво и неотвязно, как далекий колокол, к которому приближаешься, все громче и громче раздается одно единственное слово: «Бур-жу-ин, бур-жу-ин…». Так ты уже давно называешь Артурчика.

После просмотра фильма о Мальчише-Кибальчише, это прозвище будто кусок растопленного пластилина прикрепилось в твоем сознании к образу Артурчика. Почему Буржуин? Ведь Артурчик совсем не похож на тех толстых дядек, которых показывали в кино, да и на Мальчиша-Плохиша он не похож. Но раз вырвавшись из твоих уст, обидное прозвище мгновенно прикрепилось к Артурчику, и теперь его так называли многие.

Уже повзрослев ты сделал вывод, что люди обычно равнодушно относятся к тем замечаниям, которые им явно не соответствуют. Если бы тебя назвали рыжим, ты бы совсем не обиделся, ведь все видят, что ты не рыжий. Или, если бы кто-то назвал дураком очень умного человека, а лодырем – явного трудягу, эти люди и не обратили бы никакого внимания на пустые слова. А вот когда дурака назовут дураком, а лентяя – лентяем, тут без визга не обойтись. Если нелестные слова раздражают человека, и он панически начинает оправдываться или огульно всех хаять, то можно быть уверенным – слова попали в точку.

Артурчика прозвище «Буржуин» явно раздражало и злило. Когда его так называли, он весь внутренне вскипал, но пустить в ход кулаки не решался. Он поступил иначе.

Однажды Артурчик принес в школу красивый водяной пистолет, который выглядел почти как настоящий, но сделан был из твердой пластмассы. На перемене он зарядил пистолет водой и, нажав на курок, выстрелил тонкой струйкой. Струя угодила тебе в шею, вода забрызгала рубашку и затекла за воротник. Все засмеялись и восторженно загудели, норовя потрогать такое замечательное оружие. Артурчик разрешал стрельнуть из пистолета только при условии, что ему дадут клятву, никогда больше не называть его Буржуином. Мальчишки клялись и, расталкивая друг друга, лезли за пистолетом.

Артурчик часто приносил пистолет и, хотя клятвы больше не требовал, но те, кто хоть раз срывался на старое прозвище, лишались его благосклонности до тех пор, пока не просили у него прощения.

Весной у Артурчика появилась настольная игра в хоккей. Когда он выносил ее во двор, все мальчишки слетались к столу, как пчелы на мед. Во дворе раздавались звонкие приказы Артурчика. Он мог позволить играть или запретить, а мог и, обидевшись на кого-то, обругать всех и унести игру. После таких случаев приходилось долго упрашивать Артурчика, чтобы он вынес настольный хоккей снова.

Как-то раз, когда мальчишки играли в хоккей, твой взгляд натолкнулся на глаза Артурчика. Он нарочно мило улыбался и выжидательно смотрел на тебя, как будто намекал на что-то. Ты догадался, что именно он от тебя ждет. И хотя незадолго до этого момента ты готов был извиниться перед ним и попросить поиграть в хоккей, самоуверенный взгляд и вся поза Артурчика, поза человека, не сомневающегося в своем превосходстве над другими, оттолкнули тебя, и ты, глядя в лицо Артурчику, сквозь зубы прошипел:

– Буржуин.

Артурчик вспыхнул как от пощечины, растолкал сидевших за столом ребят, схватил игру и сказал, что уходит домой.

Мальчишки стали упрашивать его остаться хотя бы на несколько минут, но Артурчик заявил, что разрешит играть только тогда, когда ты уйдешь прочь! Ты хотел было рассмеяться такому нелепому приказу, но опешил и застыл с едва зародившейся улыбкой, больше похожей на гримасу боли. Со всех сторон на тебя смотрели раздраженные лица ребят. Большинство из них молчаливо ждали твоего ухода, но нашлись и такие, кто прямо потребовал:

– Что ты всем мешаешь? Все равно не играешь – сваливай!

И ты ушел. Ты ушел не из-за того, что испугался Артурчика, и не из-за того, что не хотел обижать ребят и лишать их возможности поиграть. Ты ушел, пораженный тем, что красивые вещи способны давать власть человеку над другими. Ты настолько удивился неприятному закону, что не поверил в него и решил поколотить Артурчика, думая, что это все изменит.

Ты побил его через несколько дней.

В ту весну в Артурчика влюбилась Светка с искореженной рукой. Он позволял наивной девочке ухаживать за собой, но за глаза называл ее калекой либо уродиной.

Однажды Артурчик повел мальчишек показывать Светкины «секреты». Так называли спрятанные под землей и прикрытые стеклышками красивые узоры из фантиков, золотинок, цветочков. Артурчик со смехом разрывал «секреты», демонстрировал их мальчишкам и разбивал каблуком стекло.

В тот день, увидев плачущую Свету, ты его и поколотил.

А на следующее утро тебя встретил в школе его брат-десятиклассник, прижал к стене и молча ударил кулаком в живот. Ты задохнулся от боли, но это было только начало.

И вот теперь брат Артурчика стоит перед тобой на пустыре за сараями и кричит:

– Будешь еще обзываться? Будешь? Извинись, скотина, перед Артуром.

Ты смотришь на озирающегося по сторонам Артурчика и с трудом ворочая липким от крови языком отвечаешь:

– Буржуин, – потом переводишь взгляд на его брата и уже громче повторяешь: – Буржуин.

Старшеклассник кривится от злости, хватает тебя за одежду, поднимает перед собой, плюет в лицо и с хриплым криком: «Скотина!», со всей силы отбрасывает тебя.

Ты падаешь, жутко ударяешься спиной о пенек, и весь мир со своими бешенными мерзостями вползает в тебя. Твоя грудь разрывается от непосильного напора, ты вздрагиваешь от ужаса и затихаешь навсегда.

А может эта боль терзает тебя не в далеком детстве, а сейчас, на операционном столе?

Или в тот день, когда тебе поручили доставить рацию одному из подразделений, которое выбивало душманов из горного аула?

Когда вы приехали не место, все было уже кончено. Около единственного тяжелораненого сидело двое приятелей, стараясь хоть как-то ему помочь. Еще двое-трое были ранены легко, кое-кто шмонал тела убитых афганцев, где-то слышался плач и причитания. Солдаты нервно курили и чересчур оживленно, привычно матерясь, трепались о прошедшем. Один из них сделал шаг в сторону, расстегнул штаны и звучно помочился. Для других это послужило своеобразной командой, и еще несколько минут тут и там раздавалось журчание, кряхтение и облегченные вздохи.

Рацию ты уже передал, надо было только доложить старшему по званию.

– Кэп там, – кивнул небритый сержант в сторону маленького домика, привалившись к разваленному во многих местах каменному забору.

Ты удивился, но толкнул дверь и заглянул внутрь, пытаясь разглядеть людей в полутемной комнатке. И ты увидел!

На пестрых тряпках лежала и подрагивала от беззвучных рыданий женщина с задранным на голову платьем и разорванными в клочья штанишками. Перед тобой возникло потное лицо капитана.

– Куда прешь, скотина! – хрипло крикнул офицер и ударил тебя кулаком в лицо.

В глазах потемнело, а в памяти светлым бликом мелькнуло лицо брата Артурчика и его хриплый, как и сейчас, голос: «Скотина!»

Это был он – повзрослевший брат Артурчика.

Капитан оправил форму и отдал команду готовиться к отъезду. Потом он, потирая руку, на которой виднелся кровавый укус, взял у сержанта гранату и, страшно матерясь, швырнул ее в окно того дома, откуда только что вышел. Дом вздрогнул плоской крышей и выдохнул из окна и наполовину оторванной двери клубы пыли и дыма

На обратном пути ты оказался на одной БМП с капитаном. Он косился на тебя, отхлебывая что-то из походной фляги. Неожиданно капитан приказал остановить машину, а потом, как-то слишком по-уставному, отдал тебе приказ:

– Рядовой, слушай мою команду. Взять канистру и принести воды из ручья!

И он указал, куда идти.

– Но там же … – хотел что-то сказать сержант.

– Молчать! – оборвал его капитан. – У нас раненые, нужна вода. Исполнять!

Последнее, что ты видел в чужой стране, были громады упрямых гор, закатное багровое солнце, застрявшее в их вершинах, темная зелень разлапистых деревьев и чистая живая вода, до которой ты не дошел нескольких метров.

Яркая вспышка, мрак и долгий без времени невесомый полет через что-то темное к зыбкому свету …

11

Ночью после операции у твоей постели не дежурила медсестра. Ненужную капельницу отставили в угол, и она торчала там понурая, словно провинившаяся. Только постельное белье на опустевшей кровати почему-то не спешили менять.

Пока шла операция, Мишка, Серега и Генка вяло травили старые истории и чутко прислушивались ко всему происходившему в коридоре. У каждой больницы свои звуки, и за те месяцы, что ребята провели здесь, они без труда научились читать ее незамысловатую будничную азбуку.

Когда из больничного коридора послышались медленные тяжелые шаги хирурга Бурмистрова, а потом раздался его несдержанный крик: «Сколько раз я говорил, чтобы помыли это окно!», они поняли, что произошло необратимое.

Тебя не стало.

Не стало твоих мыслей, не стало твоих воспоминаний.

Твое будущее было обычным. Нижняя полка морга, заплаканная в миг постаревшая мать, багажный вагон до станции назначения в запаянном цинковом ящике, неприметная могилка со стандартной железной пирамидкой, на которой выведено твое имя и две даты с разницей в двадцать лет.

Я рассказываю о тебе, потому что познал очевидное: тобой мог быть и я!

Я твой ровесник, которому посчастливилось поступить в институт и получить отсрочку от армии. У нас похожее детство, но я еще живу, а тебя уже нет.

В день твоих похорон в «Красном уголке» с портретами членов Политбюро на парадном кителе Генсека среди иконостаса незаслуженных наград проявилась одна настоящая – новенькая солдатская медаль «За отвагу».

Однако медаль увидели не сразу.

Сначала нашли тело Мишки. Он лежал распластанный на бетонной дорожке под тем самым окном, за которым сидел на подоконнике в ожидании машин «скорой помощи», привозивших раненных на освободившиеся койки.

А в чистое только что вымытое окно стучалась «обнаженными» ветвями плакучая береза. Ты ее так и не увидел.

Морская душа

Леха парень чуть за тридцать. Он невысокий, но кряжистый, когда стоит, расставляет ноги. Его взъерошенные волосы вечно торчат так, словно никогда не знали расчески, а в глубине прищуренных глаз затаился дерзкий вопрос: а почему бы и нет?

Я познакомился с Лехой вечером. А утром он пропал.

Накануне наша группа из шести человек прибыла в Париж. В ней были только мужчины, закупщики алкоголя из торговых сетей Москвы и Питера. Мы поселились в небольшом отеле с тесными номерами, напоминающими душные шкафы. Поужинали устрицами, мидиями и прочими морскими гадами, которые классно идут под охлажденное шабли. Если в морской живности мы профаны, то винная карта ресторанчика покраснела от стыда после наших комментариев. Или раньше на нее бутылку выдержанного мерло опрокинули?

Закончилась трапеза поздно, в районе двадцати трех часов. И сразу всплыл извечный русский вопрос: что делать?

Леха отшвырнул салфетку, навалился грудью на стол и категорично заявил:

– В «Лидо» двигаем. Брат говорил, это круто.

Я сверился с путеводителем. Последний сеанс в знаменитом кабаре начинался через полчаса.

– Мужики, успеем! – агитировал Леха своих знакомых из Питера.

Они воротили носы. Поддался только я, так как совсем не знал Леху.

Мы вдвоем покинули ресторан и стали ловить такси. На взмах руки среагировал лишь третий таксист и то лишь для того, чтобы назидательно указать на стоянку около отеля. Пришлось двести метров трусцой прошлепать за его тачкой, и только там таксист распахнул для нас дверцу. Европейски сервис, блин!

К сияющему огнями кабаре “Lido” на Елисейских полях мы подъехали впритык к началу представления. Я купил билеты, и гарсон, подсвечивая фонариком, провел нас за крохотный столик на возвышении. Тут же перед нами оказалась бутылка шампанского в ведерке со льдом. Леха вынул бутылку, продемонстрировал этикетку. Шампанское входило в стоимость билетов, поэтому оказалось самым заурядным.

Чего нельзя было сказать о представлении.

Шоу произвело на нас впечатление. Дружно отплясывали девушки с длинными ногами, голой грудью и с головными уборами, похожими на павлиньи хвосты. Удивляли фокусники, заставляли затаить дыхание эквилибристы, было много завораживающих музыкальных номеров. На сцене появлялись огромные макеты египетских пирамид, которые сменялись то настоящим бассейном, а то и ледовым катком. Брат Лехи не обманул – круто!

Закончилось шоу далеко за полночь. Такси, как заводные, развозили зрителей, а Леха курил и загадочно смотрел на парижские огни.

– Француженку хочешь? – мечтательно спросил он и сам себе ответил: – А почему бы и нет!

Леха примял ботинком бычок и надвинулся на меня, будто собирался поделиться тайной.

– Рванем на «Пляс Пигаль»? Там стрип-бары обалденные и самые клеевые шлюхи. Париж, ночь, девочки. Эх, гульнем!

Я прислушался уровню своего спермотоксикоза. Чуть выше нулевой отметки. Сегодняшним утром из теплой супружеской постели выжатый выбрался, а потом дорога, нудный перелет.

– Давай в следующий раз. Завтра рано на поезд, – резонно решил я.

Но Леха «закусил удила и бил копытом». Его манила воображаемая французская красотка не хуже тех, что выступали в кабаре. Он заявил:

– Ты будешь жалеть, чувак.

И мы разъехались по разным адресам.

В восемь утра по сигналу будильника я продрал глаза и спустился с вещами в маленький холл отеля. Здесь были все, кроме Лехи. Меня встречали одобряющими ухмылками.

– Как оттянулись?

– Нормально, – пожал плечами я.

– Не прибедняйся. Колись! Покуролесили?

– Да так…

– О’кей! В поезде расскажешь.

– Слушай, а где Леха? – спросил Александр из Питера.

– Так ты с ним живешь.

Мы недоуменно переглянулись. Тут-то и выяснилось, что Леха пропал. Он не пришел ночевать в номер, где жил вместе с Александром. Его мобильный был недоступен.

– «Пляс Пигаль», и с концом! – двусмысленно изрек Александр. – Его репертуар. У нас полчаса на завтрак, а потом на вокзал.

Завтракали мы в уличном кафе, утыканном припаркованными машинами. Меня всегда интересовало: как парижанам удается парковаться бампер к бамперу? Оказывается, секрет прост.

Я хрустнул круасаном и услышал похожий звук с улицы. Водитель «рено» взад-вперед расталкивал бамперами прижавшие его машины, пока не смог выехать. Бампер – не элемент дизайна автомобиля. Это его «локти» и «колени»!

Звонки на мобильный Лехи результата не дали. Становилось тревожно. Мы вернулись в отель за вещами и тут – о чудо! – у стойки портье увидели нашего пропащего.

Леха бросился к Александру, как к родному.

– Представляешь, у меня последние десять евро. Выпрашиваю у портье один звонок в Питер, набираю наш офис, а трубку берет Ленка! Я кричу: скажи мобильный Сашки! А эта дура: ну, как Париж, нравится?

– А твой мобильный где?

Леха выразился коротко и непечатно. В поезде по пути в провинцию со звучным названием «Коньяк» мы пили одноименный напиток, а Леха в красках поведал свою историю.

На площади «Пляс Пигаль» Леха спустился в один из стрип-баров, куда зазывают настырные выходцы с Африки. Его намерения читались на бесхитростном лице, и к Лехе сразу подсела проститутка. Она заказала шампанское, кстати, точно такое же ординарное, как давали в “Lido” в подарок к билетам по 80 евро, только здесь бутылка стоила 300. Дальше больше.

Чтобы пообщаться с французской проституткой Леха нанял другую, русскоговорящую. Заплатил ей. Чтобы уйти с проституткой он заплатил заведению еще 300 евро. Потом такси и наш отель. Снял отдельный номер. Ну, а дальше …

– Ну как она? – подзуживал Александр.

– Баба есть баба. Арабкой оказалась, – махнул рукой Леха. – Потом мы еще выпили, и я отрубился. Проснулся – ни денег, ни телефона. Десятку, сука, оставила. Я выполз, спускаюсь вниз, а вас уже нет! И главное, все номера в мобильном, сам ни черта не помню. Единственное, что всплыло, телефон офиса в Питере. Я к портье, сую десятку и прошу позвонить. И тут наша Ленка: «как дела, как погода». Щебечет и щебечет, не заткнется. Так бы в лоб и дал!

Короче говоря, ночное приключение Лехе обошлось в полторы тысячи евро. Могло быть и больше, но это всё, что у него имелось.

– Я по молодости моряком был, на торговых судах ходил, – объяснял мне Леха. – Два месяца в море, а как в порт придем – сразу по борделям. Привычка в крови осталась. Десять лет уже не морячу, а как приеду в новый город… Ну, ты понимаешь. Основной инстинкт.

– Теперь завяжешь? – по наивности поинтересовался я.

– Ты что, друг! Это же мои воспоминания.

Что тут скажешь – морская душа!

Хабаровский рейс

Московский городской аэровокзал на Ленинградском проспекте жил обычной расторопной шумной жизнью. Как мощный современный комбайн он издавал множество разнотонных звуков, и так же как в комбайне колоски, сотни людей непостижимой круговертью мельтешили в нем, чтобы, в конце концов, оказаться отдельными, пронумерованными и зарегистрированными пассажирами. Все что-то искали, куда-то спешили и суетились.

Старшая дежурная по регистрации пятой секции Клавдия Михайловна заполнила ведомость, включила электрический чайник, задвинув его поглубже под стойку, и попыталась расслабиться, насколько это возможно, сидя на высоком неудобном табурете. Ей хотелось побыстрее отправить Хабаровский рейс, попить чаю с пирожными, которые принесла из буфета напарница Верочка, сдать смену и оказаться в своей уютной тихой квартирке. Время регистрации истекло, и сейчас пассажиры находились в комнате досмотра. Через пять минут автобус должен был отвезти их в аэропорт Домодедово к трапу самолета. Кассирша Люба, видя, что пассажиров больше нет, загородила окошко и занялась суммарным подсчетом. Лохматый студент, работавший в секции загрузчиком багажа, давно уже хотел расквитаться с этим рейсом и, не дожидаясь пересменки, улизнуть в общежитие. Он нетерпеливо ерзал на стуле у стенки, то и дело посматривая на заднюю дверь, не пришёл ли автобус.

Наконец, с внутреннего двора послышался приглушенный шум "Икаруса".

– Ну что, грузим? – бодро вскочил студент, обращаясь к Клавдии Михайловне.

Вошел водитель, Клавдия Михайловна записала его фамилию и, не отрываясь от бумаг, спросила:

– Досмотр все прошли?

– Одного пока нет.

Как у него с багажом?

– Сейчас посмотрю, – Верочка склонилась над ведомостью, ведя пальцем вдоль столбика фамилий, – Так, у него два места. Сорок седьмая и сорок восьмая бирки. Наверное, чемоданы. По весу – тяжёлые.

– Придется отложить.

– В такой груде разве найдёшь, – удрученный студент покосился на стенку из сумок и чемоданов, составленную около транспортёра.

– Грузи, Саша, грузи, – обернулась Клавдия Михайловна. – А его вещи отставь пока в сторону.

Но студента, по-видимому, эта перспектива не прельщала.

– Долго. Так бы позвал приятеля из четвертой секции, закинули бы по-быстрому, а то смотри каждую бирку. Может по радио объявим, шляется где-нибудь.

– В ресторане, небось, сидит, – вставил водитель. – Они все с этих Хабаровсков да Тюменей по ресторанам шастают. Денег много, вот и шастают,

Клавдия Михайловна позвонила в дикторскую и попросила еще раз объявить посадку на Хабаровский рейс. Объявление повторили дважды, но пассажир не подходил.

– Придется грузить, время не ждёт, – сказала Клавдия Михайловна, опытным взглядом всматриваясь зал. – Постойте, а это не он? По-моему, проходил такой у нас регистрацию.

В пяти метрах прямо перед ними застыли мужчина и женщина. Им было лет по тридцать, и стояли они на неудобном месте в проходе между колоннами. Вокруг суетились озабоченные пассажиры, сновали носильщики с гружёными тележками, то и дело раздавался голос диктора, хлопали двери, от телефонов-автоматов доносились возбуждённые голоса, из ресторана слышалась музыка – но всё это никак не отражалось на двух неподвижных фигурах. Мужчина бережно, будто согревая, сжимал перед собой ладони женщины, а та благодарно улыбалась. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза, чуть подавшись вперед, и казалось, случись сейчас землетрясение, они бы его не заметили.

– Девочки, а ведь они влюблены, – с затаённой нежностью произнесла кассирша.

– Ха, тоже мне влюбленные! – усмехнулся студент. – Стоят, как воды в рот набрали и глазами хлопают.

– Рейс пора отправлять, – заявила Клавдия Михайловна. – Какая может быть любовь? Гражданин, граждани-ин, – призывно позвала она через стойку.

На ее слова обернулись многие, но те двое даже не шелохнулись. Их безмятежные вид, да еще в столь неподходящем месте, буквально резал глаза Клавдии Михайловне. Она вышла из-за стойки и на ходу раздраженно затараторила:

– Я сколько буду вас ждать! Вы что, хотите остаться? Рейс отправляется, а вас всё нет и нет. Поторапливайтесь!

Пассажир как в полусне обернулся, растянул губы в глупую, но вместе с тем обезоруживающую улыбку и сконфуженно спросил:

– Что?

Его чистые наивные глаза заранее просили извинение за еще не осознанную оплошность. Он всё так же бережно держал руки женщины, а та умоляюще смотрела на Клавдию Михайловну и смущенно улыбалась.

Клавдия Михайловна как-то разом обмякла, будто в ней расслабились сжатые ранее пружины. Ей показалось, что она прикоснулась к чему-то теплому и нежному, к чему-то такому, что никак не опишешь словами, после чего остается ощущение светлой грусти и капелька доброй зависти. Она очень ясно почувствовала обволакивающее прикосновение неведомой приятной силы, плавной волной охватывающей тело, и у нее закружилась голова. Все предметы и фигуры, помимо двух обращенных к ней лиц, слились в бесформенную массу. Она еще помнила, зачем пришла и хотела сказать что-то властное и резкое, но тут же устыдилась своей грубости и покраснела.

– Мы отправляем рейс, вам надо пройти на посадку, – тихо произнесла она.

– Хорошо. Я сейчас, минутку, – попросил мужчина, и Клавдия Михайловна отошла.

Из-за стойки она вновь взглянула на них, мужчина и женщина показались ей самыми обыкновенными пассажирами. Только их движения, преисполненные невыразимой нежностью, их глаза, как бы переговаривающиеся между собой, выделяли парочку от других. И Клавдия Михайловна поняла, то, к чему она сейчас прикоснулась, было счастьем, простым человеческим счастьем, способным своей силой влиять на окружающих, делать их чище и благороднее, если только душа у них не слепа и сердце не зачерствело.

Клавдия Михайловна велела грузить весь багаж, и студент стал бросать вещи на транспортёр.

Оставшись вдвоем, мужчина и женщина жадно обернулись друг к другу. Женщина, как тростинка под ветром, прогнулась, устремившись вверх, и вытянув по-лебединому шею, умоляюще смотрела в глаза мужчине. А тот, сжав ее плечи, отчаявшимся взглядом, будто оправдываясь, искал что-то в любимом лице. Женская фигура обмякла, ее руки, словно ветви, скользнули по груди мужчины, и она уткнулась щекой в его плечо.

Так они простояли несколько мгновений. Потом вновь, уже радостно трепещущим взглядом посмотрели друг на друга. Их глаза разгорались, грусть таяла и испарялась, и вскоре лишь легкая дымка печали окутывала яркие звездочки счастья. Они оставались на месте, но в то же время с бесконечной быстротой удалялись в неведомую и недоступную никому страну, страну созданную и взлелеянную их сердцами, в которой могут существовать лишь двое: он и она. Весь мир для них сомкнулся в бездонные осколки их глаз. Он видел ее глаза, она – его, в темных зияющих зрачках они видели свои отражения, у которых тоже были глаза и так до бесконечности, до той всепроникающей глубины, когда двое сливаются в единое целое и существуют друг в друге.

Верочка из-за регистрационной стойки с завистью наблюдала за влюбленными. Она смотрела на двух счастливых людей и думала о себе.

Ей сделалось обидно, что за свои двадцать два года никто никогда так не смотрел на нее, не сжимал ее плечи сильными мужскими руками, не гладил бережно ее ладони. Те редкие парни, с кем ей довелось общаться, предпочитали острить и нести чепуху, а если и притрагивались к ней, то грубо и цинично, от чего тело напрягалось, и хотелось вырваться. Однако обидные мысли, как легкий ветерок, только дохнули в её сознании, и на их место стремительно ворвался бурный ветер мечтании. Верочку подхватило и унесло в прекрасную страну девичьих грез.

Кассирша Люба, напротив, блуждала сейчас в своих воспоминаниях. Она вспомнила себя юной русокосой девушкой, вспомнила, как провожала будущего мужа в армию, как он впервые при всех поцеловал ее, а ей не было стыдно, а наоборот захотелось покрепче прижаться к нему и никуда-никуда не отпускать. Золотое время первых свиданий предстало в ее памяти живыми картинами, так отчетливо и ясно, что сами собой навернулись слезы. Она смахнула слезы платочком, встрепенулась; "Ой, что это я. Ведь я же на работе", уткнулась в бумаги, но в следующий момент ее глаза, поблуждав бессмысленно по колонкам цифр, потянулись, к двум счастливым фигурам, а мысли вновь устремились в прошлое, где осталось лишь хорошее и радостное.

В это время закончилась загрузка багажа. Студент вернулся в секцию и, увидев пассажира на прежнем месте, возмутился:

– Да он что, издевается над нами? Я уже все вещи загрузил, мне теперь что, выковыривать его чемоданчики обратно? А ты чего сидишь? Гони его! – набросился он на Верочку.

Но его слова потонули в беспредельной высоте Верочкиных мечтаний. Она как сидела с чуточку раскрытым ртом, уперев ладошки в щеки и устремив взгляд куда-то вверх, так и осталась сидеть. Студент лицо мечтательное личико Верочки показалось пустым и глупым. Сверкнув глазами, он устремился к пассажиру.

– Ты что, особенный! Думаешь, тебя самолёт будет ждать? – наскочил он на мужчину. – Мы автобус должны были пять минут назад отправить, а ты все стоишь. Из-за вас другие могут опоздать к самолёту. Нельзя же так, гражданин. График, срывается.

Начав говорить быстро и громко, Саша неожиданно затих и последнюю фразу договаривал совсем неуверенно. Он вдруг обнаружил, что находится в странном кругу, куда не пробиваются посторонние звуки. Будто эти двое стояли под каким-то невидимым звукопоглощающим колпаком, и он чудесным образом проник туда. Ощущение необычности происходящего заставило его забыть о гневе и посмотреть на двух взрослых людей другими глазами. И он увидел – счастливых влюблённых, которых окутывала грусть расставания.

– Можно я поеду в аэропорт на такси? – попросил мужчина.

– Нет, что вы, я уже погрузил ваш багаж. Вы должны ехать автобусом.

– А пусть вещи едут автобусом, а я сам по себе.

– Нет, так нельзя, – перебарывая желание согласиться, ответил Саша. – Если пассажир не является на посадку, его вещи досматриваются и проверяются.

Мужчина удручённо потупил голову, а потом робко спросил:

– Можно она поедет со мной, до аэропорта?

Саша в душе был на их стороне, и всё в нем стремилось им помочь, но он ответил:

– Нельзя. Автобус следует прямо к трапу самолёта… но… Клавдия Михайловна не разрешит. Контролёры могут проверить. Вы уж лучше попрощайтесь пару минут и подходите. Мы подождем.

Саша обернулся к регистрационной стойке в поиске поддержки своим словам. Верочка, Клавдия Михайловна и Люба безмолвно сидели и думали каждая о своем. В их лицах была какая-то неуловимая схожесть, какой-то чистый, ясный, добрый свет, делавший их одинаково красивыми и привлекательными. Все они понимали, что пора отправлять автобус, но разрушить прекрасное не решались.

Только шофёр, до этого спокойно читавший газету, сложил её и стал недовольно посматривать на часы.

– Пора ехать, – мрачно изрек он.

– Пара минут, – заикнулся студент.

– У меня не вертолет.

– Подожди, пожалуйста, ещё немножко. Хорошо? – попросила Клавдия Михайловна. – Пусть они хоть еще побудут вместе.

Водитель автобуса пытливо посмотрел на Клавдию Михайловну и недоверчиво покосился в сторону мужчины и женщины.

– Ладно, чего уж там, – сказал он. – Минуты три еще можно.

– А я вот смотрю на них и себя вспоминаю, – проговорила кассирша. – Такой же была, ничего не видела, ничего не слышала, только с ним хотела быть.

– Да-а, – неопределенно выдохнула Клавдия Михайловна.

– А ведь немолодые они, Клав?

– Молодые теперь без слов любить не умеют.

Некоторое время женщины помолчали.

– А он не полетит, Клав, останется, – покачав головой, сказала кассирша, – жалко только деньги пропадут, до Хабаровска билет дорогой.

Услышав про деньги, водитель очнулся, словно после дремоты и возмущённо заговорил:

– Елки-палки, из-за каких-то баб мужик должен деньги на ветер швырять.

Он поднялся и решительно пошел к пассажиру.

– Ты что, не понимаешь, что тебя околпачивают. Бабам что, глазки построили, улыбнулись, поманили, и мужик бежит за ними на цыпочках. Билет пропадет! Такие деньги и коню под хвост! Ведь надо же тебе в этот чёртов Хабаровск.

Мужчина смотрел на возбуждённого водителя и невинно улыбался. Улыбалась и женщина.

– Сейчас я подойду, – пообещал пассажир и обернулся к женщине.

Наверное, в молодости любовь обошла их стороной и сейчас, на заре зрелости, ошеломленные прекрасным чувством, они делились друг с другом неизрасходованными резервами нежности и доброты. Нежность сквозила в каждом их движении, взгляде, улыбке, мощь ее была столь велика, что они щедро одаривали ею не только себя, но и окружающих.

Это невольно почувствовал и водитель. Будучи по натуре практичным человеком, лишенным сентиментальности, он с удивлением ощутил в себе необъяснимый прилив нежности и доброты к двум незнакомым ему людям. Заметив носильщика, бесцеремонно катившего тележку прямо на них, водитель зашипел:

– Куда прёшь! Ты что, не видишь?

Носильщик вылупился на водителя, посмотрел на мужчину и женщину и, изумленно оглядываясь, объехал их стороной.

А те уже окончательно прощались. В их глазах появилась тревожная боль, но нежность не исчезла, а, напротив, стала более открытой и осязаемой. Женщина медленно, еле касаясь, проведала пальцами сверху вниз по лицу мужчины. Ее пальцы бережно скользили по его лбу, глазам, носу, губам, как бы стараясь запомнить и впитать в себя любимый образ. А он неторопливо перебирал ее волосы и целовал кончики пальцев.

Потом он крепко сжал женские плечи и замер. Казалось, в нем происходит что-то невообразимое: будто жесткая беспощадная сила тянет тело назад, а всё, что есть в человеке помимо тела, непоколебимо рвется вперед, и в этой борьбе рушится плоть, лопаются сосуды, разрывается сердце. Внутренняя борьба, как на бесстрастном экране, отражалось на его лице.

– Да что мы, не люди что ли? – выронив газету, шагнул к ним водитель. – Пойдемте, пойдемте оба, – быстро говорил он. – Поедете вместе. Разве можно так-то мучить себя. Идите за мной, место найдется.

Автобус уехал. Студент, забыв о том, что спешил уйти, потерянно стоял возле колонны. Под регистрационной стойкой остывал ненужный никому чайник, рядом ждали забытые пирожные, а три суетливые и непоседливые женщины, отработавшие напряженную двенадцатичасовую смену, сидели, подперев кулачками головы, и мечтали.

Потом почему-то стало шумно, неуютно и потянуло сквозняком.

А водитель автобуса, впервые после свадьбы, подарил вечером жене три скромные гвоздики.

Парад

В Москве майор Галсан Намжилов впервые оказался в 1982 году. Да что Москва, кроме родной Бурятии, военного училища в небольшом городке на Урале да закрытого ядерного полигона в Казахстане он нигде толком и не был. Столица поразила Галсана многолюдством, необъятностью и какой-то клокочущей внутренней суматохой, отчего глаза разбегались и голова шла кругом. А тут еще в военно-политической академии, где он проходил учебу, сообщили, что все слушатели будут участвовать в параде на Красной площади в день годовщины Революции. Такие парады Галсан видел только по телевизору и думал, что участвуют в них лишь особо избранные, а о том, что самому доведется маршировать перед трибуной мавзолея Ленина на виду у всей страны, не мог и помыслить. И все бы складывалось хорошо, но непонятная хворь, до этого лишь изредка лениво теребившая его, неожиданно проснулась и постоянно напоминала о себе тупой ноющей болью, заглушавшей праздничное возбуждение от перемен и ожиданий, свалившихся на Галсана.

В академии Галсан старательно овладевал глубинами марксизма-ленинизма и назубок знал о всех преимуществах социализма перед загнивающим миром капитала, и в первую очередь, о бесплатном медицинском обслуживании. Он заглянул в одну поликлинику, другую, но получил от ворот поворот. Везде требовалась московская прописка. В медпункте академии врач в потасканном халате, накинутом на видавшую виды майку, быстро изучил худое тело Галсана, прописал анальгин и, со словами: "Поменьше по девкам ходи, джигит", выпроводил за дверь.

Надо терпеть, успокаивал себя Галсан, но по ночам болезнь терзала нещадно, и он поскуливал как раненное животное. Кто-то посоветовал ему обратиться в хозрасчетную поликлинику, где за небольшие деньги принимали профессора да прочие ученые.

Галсан ухватился за эту идею и после занятий приковылял в поликлинику. Там выяснилось, что надо приходить раньше. На следующий день утром он вновь был в поликлинике, выстоял небольшую очередь, но когда подошел к окошку регистратуры, холеная медсестра, лениво оглядев его, сунула в рот кусок шоколадки и безразлично сказала, что запись на прием окончена. Галсану стало дико обидно: и занятия пропустил, и здесь ничего не добился.

Немного отойдя от поликлиники, он решил вновь вернуться, чтобы узнать, можно ли записаться на завтра. У окошка было по деловому оживленно, люди протягивали медсестре документы, а та спокойно выдавала талончики на посещение врача. Галсан опешил, но потом заметил, что каждый в документы еще и деньги вкладывает. Он сделал то же самое, медсестра холодно улыбнулась и выдала талончик.

Принимал его профессор Корневский, солидный седовласый мужчина в больших роговых очках. Он внимательно осмотрел Галсана, затем ободряюще улыбнулся и спросил, откуда он родом, в каких условиях жил, чем приходилось болеть. Корневский просил рассказывать не спеша, с самого детства. Галсан, измотанный в последние дни приступами непонятной боли и усиленной маршировкой, начавшейся за два месяца до парада, как-то разом успокоился. По мере того как он, преодолевая стеснительность, рассказывал о своей жизни, к нему приходила уверенность в том, что все будет хорошо.

Когда Галсану исполнилось пять лет, он впервые услышал непонятные пугающие слова: дизентерия и эпидемия. Мать с причитаниями и плачем долго молилась главному бурхану, а сдержанный отец тоже о чем-то просил покровителя охотников Николку-чудотворца. Но не услышал бурхан их просьбы. Первым слег отец, затем все остальные. Отец и старший брат так больше и не встали. Старик-шаман, наведавшийся после их смерти, долго смотрел на Галсана, а потом прошипел: "Хочешь выжить – ешь черемуху вместе с косточками, много ешь".

С того дня стал Галсан бродить по окрестностям в поисках черемухи. Ягод было мало, и находил он их каким-то внутренним звериным чутьем, заглушавшим все остальные чувства. Словно заболевшая собака, которая, выбиваясь из сил, ищет ей одной известную траву, он в полузабытьи брел по сучьям и камням, сбивая в кровь босые ноги, лез через колючие дебри, раздирая одежду, падал, набивая кровавые синяки, и находил желанные ягоды. Хищно обгладывал черные горошины, на время забывался и тащился дальше.

Вскоре ему стало лучше, но, избавившись от одного недуга, он стал неизмеримо больше терзаться другим. Его одолел сильнейший запор. Ничто не помогало, и он от отчаянья сел в речку, подставил мальчишеский зад быстрому течению и, корчась от боли, коченея от холода, выковыривал несколько часов черемуховые косточки, пока не наступило облегчение.

Из школьных лет Галсану запомнился лозунг о том, что каждый пионер должен ловить на колхозных полях сусликов, спасая урожай. Мальчишки радостно соревновались в ловкости и изобретательности, выслеживая и ловя юрких грызунов. Однажды Галсан неудачно схватил суслика, и тот расцарапал ему руку от локтя до кисти. Через некоторое время рана загноилась, рука сильно вспухла, и каждое движение ею причиняло боль. Начался жар, рука чернела, и Галсана отвезли на станцию в фельдшерский пункт за тридцать километров от дома.

Дальнейшее он помнил обрывочно. Помнил, как очнулся в темном сыром подвале с маленьким окошком, куда его отволокли как безнадежно больного; помнил, как дотронулся до своей огромной руки, казавшейся черным толстым бревном, как из неё брызнул гной, попадавший в лицо и затекавший в пересохший рот; помнил, как кто-то, причитая, вытаскивал его, из зловонной лужи; помнил, как с перебинтованной рукой и баночкой мази возвращался пешком домой, уснул в лесу, а ночью, то ли во сне, то ли наяву, к нему подходил медведь и лизал в лицо горячим шершавым языком.

Еще ему вспомнилось, как он на первую курсантскую стипендию купил килограмм шоколадных конфет и сразу же их съел. Это было воплощением сладкой мечты из обделенного детства. Галсан просто не знал, что конфеты не едят как картошку, и несколько дней его выворачивало при одном воспоминании о них.

О нынешней своей службе Галсан умолчал. Во-первых, секретность – есть секретность, а во-вторых, и жаловаться не на что. Вот только недавно, во время авральной уборки территории полигона после неудачного испытания его сильно тошнило, появилось неприятное жжение в горле и на теле, а голова была как хмельная. Накануне, правда, звездочку обмывали у приятеля. Было с чего башке трещать, что про это рассказывать.

Корневский выслушал Галсана внимательно и предложил прийти завтра на прием в медицинский институт, где есть самое современное оборудование. Хотя Галсан и не получил никаких лекарств, он от столь участливого обхождения профессора, почувствовал себя явно лучше, и по пути в общежитие твердил как молитву: "Все будет хорошо, все будет хорошо…"

На следующий день он после строевой подготовки к параду, которую никак нельзя было пропустить, пришел в указанный институт. У дверей профессорского кабинета томилась длинная очередь надломленных фигур с тусклыми пустыми глазами. Галсан просидел в этой очереди весь день. Вечером профессор Корневский заметил его:

– Что же вы? Я вас ждал, – дружески обратился он к Галсану и, перехватив смущенный взгляд в направлении очереди, сказал: – Полноте, не обращайте внимания, завтра же подготовьтесь и заходите ко мне.

"Скорее бы наступило завтра, – думал Галсан. – Завтра я, прикрыв глаза, пройду мимо этой ужасной очереди, и меня будет лечить самый умный, самый добрый врач. Он мне поможет".

Но на следующий день в кабинете сидел совсем другой человек. Вернее это был тот же профессор Корневский, но в его взгляде, голосе, манере держаться, не было ни капли той доброты, так поразившей Галсана накануне.

– С чем пришел? – спросил профессор.

– Я? Как же… вы помните…

– Я помню, – прервал Галсана Корневский. – Вы с чем пришли?

– Я вам рассказывал, я болею…

– Сюда здоровые не ходят, – зло улыбнулся Корневский. – Что принес?

Галсан ничего не понимал. Он словно рыба, выброшенная на берег, беспомощно раскрывал рот, пытаясь, что-то произнести. Твердая рука молодого ассистента выставляла его за дверь, а вежливый голос поучал, что за все в жизни надо платить.

Уже днем. Галсан почувствовал нарастание какой-то разрушающей силы, а ночью на него обрушился острый приступ болезни. Соседи по общежитию вызвали "Скорую помощь". Галсану сделали несколько уколов, и предложили отвезти в больницу. Но он категорически отказался. Очень уж хотелось участвовать в параде. Тогда врач "Скорой" посоветовал обратиться в институт, где работал Корневский.

К утру болезнь отступила. Галсан вместе с другими офицерами отправился на очередную подготовку к параду.

Предстоящий парад стал для Галсана чем-то священным, он гордился своим участием в нем, написал об этом всем родственникам и, несмотря на плохое самочувствие, выкладывался полностью на каждой тренировке. Он боялся, что болезнь заметят и его отстранят от парада. Лечение в больнице из-за этого отпадало само собой, а чтобы обратиться к кому-то еще кроме Корневского, не оставалось ни сил, ни желания.

И Галсан после изнурительной шагистики, забросив теоретические занятия в академии, ехал в институт Корневского. Он пробивался в кабинет, но Корневский его больше не узнавал, а строгие ассистенты дальше порога не пускали.

Галсан уже знал, что профессору надо было дать деньги при первой же встрече. Лишь тогда можно было рассчитывать на помощь. Однажды Галсан прорвался в кабинет к Корневскому, почти подбежал к нему и, роняя на пол купюры, на коленях собирая их, стал говорить о том, что ему надо продержаться еще две недели, надо быть на ногах, ему нельзя в больницу, и умолял помочь. Корневский крутил на столе авторучку и безразлично смотрел на копошащегося человека. Когда у отчаявшегося Галсана выступили слезы, профессор согласился.

С тех пор Галсан регулярно принимал какое-то темное лекарство и трижды в день заходил в поликлинику, где ему каждый раз делали по два болезненных укола. Весь этот период слился для него в сплошное темное пятно, просветами в котором были репетиции парада.

Репетиции теперь проходили поздно вечером непосредственно на Красной площади. Галсан шел в последнем ряду в колоне и видел, как товарищи, четко печатая шаг, монолитно и неудержимо движутся вперед, словно нечто единое и всесильное. А перед ними и сзади них шли такие же колоны, и стук подкованных сапог о брусчатку звучал дивной музыкой в солдатской душе Галсана. Чувство сопричастности к этому огромному живому организму рождало в Галсане забытый мальчишеский восторг, отодвигая на некоторое время не утихавшую хворь и черпая из хилого тела потаенные запасы энергии и силы.

Но запасов этих оставалось все меньше и меньше. Красная площадь с каждым разом казалась ему все длиннее и длиннее, и, одолев ее, он разом обмякал, будто из него вынимали внутренний скрепляющий тело стержень.

В эти дни ему часто приходилось заходить в одну и ту же аптеку за новой порцией лекарства. Молоденькая фармацевт каждый раз как-то странно смотрела на него и однажды спросила:

– Вы один принимаете это лекарство?

Галсан кивнул. Она замялась, покраснела и тихо проговорила:

– Может я мало понимаю, к тому же у вас рецепт… Но, знаете, это очень сильнодействующее лекарство. Оно дает сильный побочный эффект на сердце, и принимать его в таких дозах…

Она потупилась и замялась. Галсан неопределенно пошевелил пальцами, как бы что-то объясняя, выдавил на лице скверное подобие улыбки, взял лекарство и молча вышел.

Он уже давно старался не прислушиваться к своему организму, не замечать нарастающего разлада, а постоянную боль глушил все большими дозами лекарства и уколами. Его планы не простирались далее дня Революции. Только бы, достойно пройти во время парада, а потом… Какая разница, что будет потом?

Седьмого ноября подморозило. Мелкие лужицы застеклились льдом, ветер яростно швырял редкие снежинки. Офицеры в парадной форме с раннего утра стояли на подступах к Красной площади, ожидая назначенного часа. Из-за этого Галсан не смог зайти на уколы. Холод высасывал из него последние силы, исхудавшее тело заполняла нарастающая ничем не сдерживаемая боль. Галсан уже не мог сосредоточиться, плохо воспринимал окружающее и порой забывал, где он находится. Когда все двинулись, и он понял, что должен идти, Галсан последними остатками воли подтолкнул непослушное тело вперед, но ноги сделали лишь несколько неуверенных шагов.

Майора Галсана Намжилова выволокли под руки из строя. На парадном кителе растерянно бряцали медали. Круглая голова генерала в папахе оскаленным ртом извергала ругательства. Генеральские челюсти двигались так близко, что, казалось, вот-вот укусят. Но это совсем не пугало. Галсан уже сам, заглушая дикую внутреннюю боль, впился зубами в свою ладонь. Теплая густая кровь заполняла рот. И еще почему-то очень быстро темнело, и столь же быстро удалялся гром военных оркестров. В последний момент тело майора тряхнула судорога, как привычный толчок от подземного взрыва на полигоне.

Мои бандиты

1. Знакомство по принуждению

Они появились через неделю после открытия моего первого магазина. В кабинет, бухнув отскочившей дверью, ввалились пятеро. Двое совсем молодых квадратных «шкафа» в просторных спортивных костюмах остались у входа, заменив собой отсутствующую мебель. Три братка лет двадцати пяти, одетых более прилично, вразвалочку подошли к столу.

Я сразу понял, кто ко мне пожаловал. Толстые шеи с золотыми цепями, накачанные торсы и холодные цепкие глазки, контролирующие ситуацию, не оставляли сомнения – вот и до меня добрались господа рэкетиры.

Шла осень 1992 года. Я, как и четверть населения страны, сменил тихую гавань прежней работы на необузданную стихию дикого рынка. Торговал, чем только придется, сбывая с переменным успехом партии товаров от коробки до фуры. Почти год рабочим кабинетом мне служил белая «пятерка-жигули», на которой я мотался по Москве и окрестностям. Такая мобильность позволила отсрочить встречу с неизбежным. Но как только мой бизнес получил постоянную прописку в виде небольшого магазина, ко мне пожаловали непрошеные гости.

Сердце защемило недоброе предчувствие, я с опаской поднялся из-за стола. Молодые бандиты встали полукругом, и в кабинете разом стало тесно. В пресловутом малиновом пиджаке был только один из них – белобрысый крепыш, похожий на борца тяжеловеса, забившего на тренировки. Рядом в турецких кожанках «под фирму» катали жвачку во рту его тупые копии, отличавшиеся цветом волос и уровнем злобы в глазах. Чернявый и Злой, мысленно окрестил я их.

– Вы к кому? – поинтересовался я, наивно надеясь, что они ошиблись улицей, домом, городом, а лучше бы и планетой.

Белобрысый, очевидно главный из них, выдержал паузу, подчеркивая нелепость вопроса, и начал «бакланить про крышу» и большие неприятности у тех, кто ее не имеет. Я некоторое время тупил, прибеднялся, но это не помогло. Неожиданный удар в плечо от Злого опрокинул меня на пол. Урок повиновения продолжили его ботинки, испытывающие прочность моих ребер. После короткой экзекуции Белобрысый позволил мне встать. Разгоряченный Злой порывался молотить дальше, но его сдерживал Чернявый. Я понял, что сохранившиеся в неприкосновенности мои яйца и физиономия – предмет следующего урока.

Разговор сразу перешел в «конструктивное русло». Белобрысый вожак сидел на столе и устало объяснял, что «крыша» для того, чтобы меня никто не трогал. «Типа не проломил башку, не сжег магазин, не раскурочил тачку». Платить надо ежемесячно тридцать процентов от прибыли и вызывать их «в случае чего». Злой во время объяснения переминался за моей спиной и периодически хлопал кулаком в раскрытую ладонь. Чернявый с любопытством ожидал моей реакции, рассчитывая на продолжение зрелища. Но я не Джеки Чан или Чак Норрис, а близорукий кандидат технических наук, затеявший свой маленький бизнес.

Я согласился, рассчитывая, что речь идет о бумажной «прибыли», которую я показываю в бухгалтерских отчетах налоговой инспекции. Однако крючкотворство бандитов не интересовало. Белобрысый назвал конкретную сумму, и я опешил. Моя растерянность была настолько искренней, что после недолгого торга Белобрысый согласился ополовинить сумму.

– Первый платеж завтра, – предупредил он.

Грудь сжало от унылой боли. Я чувствовал себя бычком, ведомым на убой. Можно взбрыкнуть, рвать и метать, даже поставить синяк Белобрысому, но финал очевиден – мое геройство закончится жестоким избиением. Я скривился и обреченно кивнул.

Посчитав, что мы теперь друзья, Белобрысый протянул мне руку с золотой цепью на запястье и представился: «Саша». Несколько позже я узнал, что золотые цепи бандитам нужны, чтобы откупаться от ментов, если заметут. Чем толще цепь, тем больший грех могут «не заметить» стражи порядка.

Чернявый и Злой последовали примеру Белобрысого, тиснули мою руку, и я вновь услышал: «Саша» и «Саша». Я находился между тезками и, уповая на народную примету, загадал желание: «Да чтоб вы сгинули!» Затем посмотрел в окно, давай время высшим силам исполнить мое желание. За мокрым стеклом виднелась бандитская «Нива». Я тяжело вздохнул и медленно повернул голову.

«Исчезните! Это всего лишь сон!» – кричало мое подсознание.

Бандиты по-прежнему лыбились на меня. Примета не сработала, высшие силы не захотели мараться. И в этот момент я понял, что впервые в жизни пожелал смерти человеку. Мысль мне не показалась кощунственной, более того, я дал себе зарок, что рано или поздно убью их.

Так у меня появилась «крыша» и «мои бандиты» Саша Белый, Саша Черный и Саша Злой. Они представились «люблинскими».

2. Первая стрелка

«В случае чего», о котором предупреждал Саша Белый, наступило буквально через неделю. За окном остановился черный БМВ, и в магазин заявились трое высоких парней с наглыми мордами. Если «моих бандитов» можно было принять за бывших борцов, то эти походили на бывших баскетболистов.

Судя по всему, роли у них были отрепетированы. Обладатель самой «тупой» физиономии сходу заявил, что я работаю на их территории и должен платить. Самый высокий гордо сказал, что они «таганские» и сослался на какого-то криминального авторитета. Самый плечистый смахнул бумаги на пол и, кривя рот на левую сторону, оперся ручищами о стол и бросил:

– Ты усек?

Я поднял ладони, чтобы прервать наступательную тираду, и выдавил улыбку:

– Ребята, у меня уже есть крыша.

– Кто такие? – озадачился «тупой».

– Люблинские. Саша, Саша и Саша.

– Звони им. Забьем стрелку, – после недолгого раздумья решил высокий, который, видимо, считался главным. – А если лапшу нам на уши вешаешь, коммерсант, будешь платить по двойному тарифу.

– Ты усек? – выдал свою реплику плечистый.

В те времена у бандитов не было даже пейджеров. Я позвонил на оставленный люблинскими Сашами городской телефон и услышал один из знакомых голосов. Не рискуя ошибиться с именем, я изложил ситуацию:

– Саша, у меня таганские. Предлагают «крышу».

Я передал трубку высокому. «Баскетболист» был краток:

– Эй, ты! Стрелку забьем завтра в семь вечера под мостом на Волгоградке напротив автозавода.

Я оценил выбор. Это было тихое место, из которого можно вырваться как на обе стороны Волгоградского проспекта, так и в промзону к Калитниковскому кладбищу.

Через час трое люблинских Саш расхаживали по моему кабинету. Они были явно обеспокоены, особенно Саша Черный. Их интересовало, на чем приехали таганские, как выглядели, как себя вели, о чем конкретно бакланили. Я рассказал про черный БМВ и припомнил имя криминального авторитета. Моя «крыша» призадумалась.

Я ничего не знал о «стрелках» и уточнил:

– А мне надо ехать?

– Пока нет, – решил Саша Белый.

– А как же я узнаю? – С губ чуть не сорвалось продолжение: «грохнули вас или нет».

– Сиди здесь и жди.

Следующий вечер я провел, как на иголках. Больше всего хотелось, чтобы бандиты положили другу друга и навек забыли ко мне дорогу. Но идеал недостижим. Нервная фантазия рисовала кровавую бойню, кровь на асфальте, вой милицейских сирен и визит ко мне вооруженных ментов с наручниками: «Вас обвиняют в организации бандитской разборки».

«Ментам разборки до лампочки», – успокаивал я себя.

В ту же секунду страх подкидывал иную картину в лице криминального авторитета со стволом, направленным мне в грудь. «Из-за тебя, козел, хорошие пацаны полегли, и двух случайных теток уложили». Хотя про теток авторитет вряд ли будет жалеть.

«Кто победит?» – гадал я. Таганка звучало круче, чем Люблино. А Люблино почему-то роднее. Все-таки я знал там трех накачанных парней: Саша, Саша и еще один Саша. И они явились по моему первому звонку.

В восемь вечера осеннюю мглу за окном прорезал свет ярких фар. Две «Нивы» нагло приткнулись на тротуаре. В кабинет вошли три довольных собой Саши. Больше других сиял Саша Черный.

– Мы сделали их. Ты наш!

Я забыл про кровавые фантазии и тоже расплылся в улыбке. Что не говори, а платить заново новым бандитам жутко не хотелось.

– Что там было? Как? – спросил я.

– Подъехали, перетерли, таганские согласились. – Саша Черный гордо откинул полу черной куртки. За поясом у него торчал пистолет.

– Не дрейфь, у нас команда. – Саша Злой кивнул в окно, где около машин курила братва. – Если кто сунется, только звякни.

– К тебе будут заезжать за деньгами по десятым числам, – напомнил Саша Белый. И на правах главного приказал своим: – Погнали пацаны. Некогда.

Бандиты уехали. Вместе с душевным облегчением, я почувствовал некоторую гордость. Черт, это же свои парни! Они меня защитили!

Однако в черных недрах души копошилась затаенная мысль: «Видеть не хочу этих гадов! Когда-нибудь их грохну!»

Потом еще не раз в магазин наведывались крутые и отмороженные мордовороты. Каждый предлагал свою «крышу». Их сходу научилась распознавать моя заведующая Тамара Ивановна. Шестидесятилетняя женщина смело останавливала парней на пути к кабинету и сочувственно щебетала:

– Ой, мальчики, опоздали. У нас уже есть «крыша» – люблинские. Ребята крепкие, сильные. Вот такие. – Она выпячивала грудь и показывала руками ширину плеч. Наиболее настырным совала телефон: – Да вы звоните им сами. Забивайте стрелки. Зачем директора по пустякам отвлекать.

3. Тайный бухгалтер

Мой бизнес потихоньку расширялся. Помимо небольших продуктовых магазинчиков я организовал оптовый склад, торгующий пивом. Закупал продукцию фурами на пивкомбинатах и реализовывал мелкими партиями по магазинам и палаткам. Дело хлопотное, но прибыльное. Особенно в теплый сезон. Сознательно не пишу в «летний», потому что четко установил, что всплеск спроса на пиво зависит не от абсолютной температуры, а от роста температуры. Например, в апреле, когда температура резко возрастает с «0» до «+15», пиво пью больше, чем в августе, когда стабильно «+25».

Успешный пивной бизнес требует автоматизации учета на складе и расторопных грузчиков. Складскую программу учета я внедрил сам, благо основное образование программиста и степень кандидата технических наук позволили сделать правильный выбор и адаптировать систему учета к своим условиям. А вот грузчиками приходилось нанимать кого угодно. В первой половине 90-х в Москве еще не было мигрантов из Средней Азии, а были наши доморощенные алкаши, работавшие, как правило, до первой зарплаты.

Поэтому трезвых и толковых грузчиков я ценил.

Один из таких появился на складе весной в начале сезона. Это был крепкий немногословный парень по имени Саша. Фуры приходили на склад и рано утром, и глубокой ночью, по выходным и праздникам. Разгружать их требовалось быстро и аккуратно.

Саша никогда не роптал. Он приходил на работу вовремя, задерживался, когда нужно, и – о, чудо! – совсем не пил. У него проявились организаторские способности и лидерские качества, поэтому не мудрено, что я его сделал бригадиром грузчиков.

В общем, когда Саша работал на складе, я был спокоен. Но продолжалась эта идиллия ровно шесть недель.

В один из «самых ужасных» дней он исчез.

Вместо него на склад пожаловали три других Саши: Белый, Черный и Злой. Золотые цепи на их шеях стали толще, турецкие курточки сменились на итальянские, а передвигались они теперь по Москве на тонированном седане БМВ в сопровождении быков на «Ниве». И, вот невезуха, подгадали как раз к тому моменту, когда я забирал со склада ежедневную выручку.

– Неплохо у тебя идут дела, – резюмировал Саша Белый, пройдясь по складу. – Сколько поднимаешь с одной фуры?

– Да это так, временный бизнес. Закупаю оптом для своих магазинов, чтобы дешевле было. – Попытался слукавить я.

– Да ты не бзди! Развивайся. Мы это приветствуем. Но надо делиться. Где тут у тебя присесть?

Я согнал с рабочего места заведующего складом и послал грузчиков перекурить. Саша Белый сел за освободившийся стол и достал бумажку.

– Короче так. Мы тут с пацанами посчитали твои успехи… – И он назвал количество фур, прошедших за последний месяц через мой склад. Цифра получилась впечатляющей.

– Да нет, ты чего, Саш. У меня, блин, в лучшем случае, половина этого! – возмутился я.

– А ты проверь. – Он кивнул на компьютер и протянул бумагу. – У меня там по датам расписано. И по названиям заводов.

Я взглянул на таблицу и похолодел. Передо мной была детальная распечатка всех обработанных фур с указанием количества ящиков и сортов пива. Первой строкой являлся тот самый день, когда мне «жутко повезло» принять на работу «толкового грузчика» Сашу. Завершала таблицу строка «ИТОГО».

Три улыбающиеся физиономии победно взирали на мою кислую мину. Для полной картины явно не хватало четвертого Саши – подсадного бухгалтера люблинской бригады. Да простит меня Александр Сергеевич Пушкин, но имя Саша в тот момент я возненавидел.

– Короче так, теперь ты платишь больше. – Саша Белый назвал новую сумму. – Добавишь сейчас за предыдущий месяц, а потом десятого, как обычно.

Это был удар ниже пояса. Я дико вращал глазами.

– Ну чего застыл, гони бабки! – подтолкнул меня Саша Злой. – Выручку снял? Ее хватит, мы знаем.

Скрепя сердце, я рассчитался. Мы вместе вышли во двор, и я увидел следующую картину.

Мои испуганные грузчики выстроились в ряд. Перед ними угрожающе расхаживали трое бритых бандитов с бейсбольными битами и, матерясь через слово, что-то втолковывали. Я вопросительно посмотрел на Сашу Белого.

– Тащат они у тебя, ханырики. Вот я и поручил провести разъяснительную беседу. Если продавщицы крысятничают, ты тоже звякни. Ребята приедут, проведут собрание.

И он кивнул своим костоломам. Три биты обрушились на одного из грузчиков. Бедняга упал, закрывая голову руками.

– Хватит! – Саша Белый остановил быков после нескольких ударов и объяснил мне: – Этот воровал больше других. Гони его на хер!

Бандиты уехали. Грузчики продолжали стоять передо мной, не поднимая глаз.

– Поняли, как теперь будет?.. Работать! – сорвался я.

Я злился на себя, злился на грузчиков и злился на четырех Саш из Люблино. Да что ж это за мир, в котором приходится подчиняться бандитам!

Когда я успокоился в голове свербела лишь одна мысль. Подобно римскому «Карфаген должен быть разрушен», я повторял про себя: «Бандиты должны умереть».

4. Он исчез

Десятого числа каждого месяца за деньгами ко мне приезжали рядовые бандиты Макс и Леха. По существу, они меня грабили, но вели себя словно деловые партнеры: спрашивали о проблемах, сочувствовали трудностям, давали советы и – забирали деньги. Субтильный Макс выглядел как беспечный студент гуманитарного ВУЗа. Он много болтал, улыбался и вечно переминался, будто хочет в туалет. Крепко сбитый Леха чаще молчал, смотрел исподлобья и твердо пожимал руку при встрече и расставании. Несомненно, он был главным в этой парочке.

Однажды привычный график нарушился. Макс приехал один и на пять дней раньше положенного срока. Он дергался больше обычного, сцеплял и расцеплял пальцы и вежливо попросил дать пять тысяч в счет десятого числа.

«Ишь ты, у бандитов тоже бывают напряги перед получкой», – удивился я и дал ему денег.

Через месяц ситуация повторилась. На этот раз Макс заскочил ко мне на неделю раньше и попросил уже десять тысяч. Мне неприятно было видеть взвинченного нервного парня, и я сунул ему деньги, лишь бы он быстрее покинул магазин.

Десятого числа в назначенный срок я передал остаток суммы бандитам и пояснил:

– Тут меньше. Ты помнишь, Макс?

Леха вскинул бровь и покосился на напарника. Макс ухватил его за рукав и потащил к выходу, что-то объясняя. Я надеялся, что незапланированные визиты прекратятся, но ошибся.

С Максом творилось что-то неладное. Он заскочил ко мне через неделю после десятого и попросил небольшую сумму. Я дал и записал в ежедневнике. Вскоре он приехал опять. Я показал, что веду записи долга. Макс нетерпеливо морщился и со всем соглашался, лишь бы получить деньги.

Как-то он заехал в благодушном настроении и вернул часть долга. Макс плюхнулся на стул, ему явно хотелось поговорить. Зрачки его были расширены, он жестикулировал словно пьяный, но от него не пахло. Я знал, что Саши-главари разрешали пить братве только на общих сборищах.

– Давно ты Сашей Белым? – спросил я.

Мне хотелось понять, как интеллигентный на вид парень оказался среди бандитов.

– Мы с ним из одной школы! Он на два класса старше. Я пединститут закончил, а Сашка в армии отпахал.

– Ты учитель? – не поверил я.

– Учитель истории. Мне нравилась история, особенно древнего мира. Походы Александра Македонского, спартанцы, Римская империя… Только до школы я не дошел. Диплом получил, с нашими люблинскими отметил в кабаке, и Сашка мне предложил с ребятами покататься. У них тачки, деньги. Ну и закрутило… То там постоял, то тут… Вроде как для массовости, ничего не делал, а мне бах – и бабло отваливают – получай, заработал!

– Неплохо, – выдавил я.

– А потом при мне одного сильно отметелили, и я ногой добавил… Первый раз в жизни. – Макс вздохнул: – А мужик, сука, загнулся. Куда теперь? Братва не отпустит.

– И давно? – повторил я первый вопрос.

– Год скоро.

По лицу Макса пробежала судорога. Он уехал, но вскоре появился вновь. Потом это вошло в систему, он заезжал снова и снова. Его ломало, и он просил денег. В счет «зарплаты», в счет чего угодно! Я пытался не давать, но он умолял и даже оставил телефон родителей, как гарантию своей платежеспособности.

– Кто твои родители? – поинтересовался я.

– Учителя: мать по русскому, отец по математике. Ты дай! В случае чего, я у них займу и верну.

Я выложил несколько купюр. Макс смял их дрожащими руками и исчез.

Девятого числа, на день раньше привычного срока, ко мне пожаловал мрачный Леха.

– Макс заезжал без меня? – спросил он.

Я молча кивнул.

– Сколько?

Я вырвал лист с колонкой дат и сумм из еженедельника. Макс выбрал весь месячный рэкетирский доход.

Леха не сказал ни слова, даже не выругался. Однако на его и так суровом лице проступила такая непримиримая жестокость, что мне стало жутко.

На следующий день ко мне никто не приехал. Месяц меня не беспокоили. Леха появился десятого числа следующего месяца и представил двух молодых бугаев с самодовольными мордами.

– Это Антон и Дима. Теперь они будут приезжать к тебе.

– А где… – я осекся, натолкнувшись на жесткий взгляд Лехи.

Бандиты забрали деньги. На этот раз мне не потребовалось уменьшать сумму. Минут десять я пребывал в нерешительности, а потом нашел телефон родителей Макса и позвонил.

– Позовите Максима.

– А кто его спрашивает? – ответил настороженный женский голос.

– Я его знакомый.

И женщина зарыдала. Горько и обреченно:

– Максима нет. Он исчез. Прошел месяц, и никто не знает, где он. Даже его лучший друг Леша. А вы… Когда вы видели Максима? Где? Скажите, это очень важно. Мы не знаем, что и думать. Он такой безобидный, а сейчас такое жестокое время. Где наш Максим? Где мой сынок?

Я не знал, что ответить, и положил трубку.

Когда находят неопознанные трупы молодых парней из 90-х, я всегда вспоминаю Макса – потомственного учителя, которому не довелось провести ни одного урока.

5. Ограбление

Ранний звонок для предпринимателя – это всегда удар по нервам. Еще не взял трубку, а уже знаешь – сейчас огорошат проблемой.

Так было и на этот раз. Звонила взволнованная заведующая продуктовым магазином Тамара Ивановна.

– Нас ограбили. Ограбили! Мы с девочками магазин открыли, а тут такое!

– Говорите толком! Что? Как?

– Бутылки разбиты, кассы взломаны, товар унесли. Что делать?

– Вызывайте милицию. Я выезжаю.

Картину я застал безрадостную. В магазине не было сигнализации. Воры проникли через служебный вход, вскрыв замки на двух дверях. В торговом зале их интересовали остатки денег в кассах, элитный алкоголь и сигареты в блоках. Бутылки снимали с витрины и укладывали в коробки. Впопыхах, многое разбили. Закрытую подсобку, из которой тащить упакованный товар было удобнее, почему-то не стали взламывать. Зато украли ксерокс, компьютер и телефон из кабинета.

Настроение было гнусным, словно насрали в душу. Замки не повреждены, значит, орудовали ключами. А кто имеет доступ к ключам? Только свои!

Например, заведующая Тамара Ивановна. Как не крути, у нее лучшие возможности. А то, что подсобка не вскрыта – так это для отвода глаз! Ведь ключ от подсобки всегда у заведующей, и в случае кражи от туда, первым делом подумают на нее.

Или продавец вино-водочного отдела Валентина. Разбитная ушлая баба, способная заговорить кого угодно. Живет она со стремным мужиком, который часто заглядывает в магазин. Вдвоем они вполне могли провернуть такое дельце. Тем более на днях предстоял учет, а под ограбление можно списать любую недостачу.

И грузчик Андрей, разумеется. Разгружая товар, он часто сам открывал и закрывал двери. Выходил покурить, а в ста метрах металлоремонт, где можно заказать копии любых ключей.

Итак, как минимум, трое подозреваемых.

Но у прибывших милиционеров было совершенно иное мнение. Они первым делом подумали на меня! Да-да! Все их вопросы, косые взгляды и идиотские шуточки красноречиво говорили о том, что я главный подозреваемый.

В каких учебных заведениях им так испортили мозги, я не знаю. Возможно, при социализме директор магазина был первым подозреваемым. Он крал чужое! Но сейчас здесь всё, от канцелярской скрепки под столом, до синей курицы в морозилке принадлежит мне.

– Вы охренели! На кой мне красть у себя?! – не выдержал я подозрений тупого следака.

Милиционер посмотрел на меня, как Ленин на буржуазию, и продолжил составление протокола. Я убедился – он никогда не будет меня защищать. Чем больше получалась сумма украденного, тем откровеннее он меня ненавидел. Черт возьми, мне даже стало легче, когда менты свалили из магазина.

При подобных ограблениях не так страшна материальная потеря, как ощущение униженности и беспомощности. Словно тебя с макушкой окунули в дерьмо и выставили на всеобщее обозрение.

Полдня я терзался сомнениями, а ближе к вечеру позвонил бандитам.

Через полчаса Антон и Дима вразвалочку вошли в кабинет. Я рассказывал, они внимательно слушали меня. На их лицах играла смесь самодовольства, уверенности и некоторой снисходительности. Но никакого презрения и тем более подозрения, в отличие от милиционеров.

Что за чудовищное извращение смутного времени! Общаться с бандитами мне было проще, чем с представителями закона. Я прямо объяснил, чего хочу, и парни стали действовать.

Первым делом я вызвал в кабинет Тамару Ивановну. Бандиты съездили вместе с ней на ее квартиру. Я ждал. Они вернулись, и Дима покачал головой:

– У нее ничего нет.

Покрывшаяся красными пятнами пожилая женщина смотрела на меня без упрека. Я извинился перед ней и дал бандитам адрес грузчика Андрея. Восемнадцатилетний парень жил буквально в соседнем доме. Так как машин не ожидалось, его отпустили до закрытия магазина.

Через пять минут кража была раскрыта. Еще целый час понурый Андрей перетаскивал украденные товары обратно в магазин.

Когда процесс завершился, Дима меланхолично изрек:

– На востоке ворам отрубали руку. Проучить крысу?

Я посмотрел на съежившегося паренька и спросил, кивнув на коробки:

– Всё вернул?

– Ксерокс… Мать его майору из военкомата отдала. И дорогой выпивки пару коробок.

– Зачем?

– Ну, это… чтобы в армию меня не загребли.

– Завтра вернешь остальное, а сейчас пиши признание в краже, – хмуро решил я.

Копировальный аппарат Андрей принес. Ну, а дорогие бутылки… Нет такого майора в русской армии, который бы без боя вернул добытый алкоголь. Андрей обещал отработать понесенные убытки, клялся, что всё понял и осознал, просил поверить ему и дать шанс.

– Шанс на исправление? – задумался я. – Будет тебе шанс! Вот что, Андрюха. Иди-ка ты в армию. А если откосишь, я сдам тебя ментам. Срок в колонии тебе обеспечен.

Так наша армия получила рядового срочной службы. А доблестная милиция палец о палец не ударила, чтобы раскрыть простейшее преступление.

Через год неизвестные обчистили мою квартиру. В те годы выносили всё – вплоть до видеокассет и сувенирных магнитиков с холодильника. Помимо патрульных на место преступления приходил эксперт, следователь составил протокол, обещал вызвать для опознания: «если что-то найдется». Но «если что-то» не случилось.

А по поводу проблем в бизнесе, я перестал к ним обращаться. Выручали «мои бандиты». Они больше всех грабили меня, но не позволяли грабить другим. Хотя не всегда их вмешательство проходило также гладко и бескровно, как с юным грузчиком Андреем.

Взять, к примеру, паршивое «дело о краже стиралок».

6. Дело о краже стиралок

Его звали Тимофей Болотин. Осторожный молчаливый парень лет двадцати пяти с квадратной рожей. Не рэкетир, а продавец, хотя убыток он принес мне не меньше, чем ежемесячный побор бандитов.

В середине 90-х открылся Рижский радиорынок. Я взял в аренду два павильона для торговли бытовой техникой. В те годы эмигрантов из Азии в продавцы не брали. Находились желающие москвичи с паспортом и пропиской. Ставку я сделал на тяжелую бытовую технику: от пылесосов до холодильников – поэтому набирал парней. Так у меня появился Тимофей Болотин.

Первые две недели он работал исправно. Видимо, присматривался: как завозится товар, когда сдается выручка, что пользуется спросом – а заодно втирался в доверие к соседним продавцам. Ну а на третью неделю Тимофей решил действовать.

В тот год хитом продаж были стиральные машины, и Тимофей заказал со склада большую партию «помощниц домохозяек», забив павильон под завязку.

Рынок есть рынок, покупают у того, кто даст большую скидку. Минимальную цену назначает владелец павильона, продавцы должны плясать от нее, но Тимофей проявлял невиданную щедрость и на скидки не скупился. За пару дней он распродал все стиралки, да еще и одолжил у некоторых доверчивых соседей. Мол, скоро привезут, отдам.

Перед сдачей выручки Тимофей исчез. Некоторое время его ждали у брошенного павильона, а потом провели учет. Результат был удручающим – наглая кража в крупных размерах. Вроде бы следует обратиться в милицию. Факт кражи налицо, есть конкретный вор, найдутся свидетели, имеется копия его паспорта – действуйте! Но, но, но…

Я прекрасно помнил об удивительной особенности нашей милиции – видеть в потерпевшем главного подозреваемого. Испытать двойное унижение за собственные деньги не хотелось, и я позвонил бандитам.

Антон и Дима изучили копию паспорта Тимофея Болотина и с чувством собственной значимости удалились. Первый звонок от них поступил следующим утром:

– Ну ты влип, коммерсант. Кого ты взял на работу? Тимофей Болотин судим по 158-й – кража! Месяц как вышел.

– Вот, блин!.. Ну и где он?

– Тертый жук. Домой не приходит. Прячется где-то.

– И что делать?

– Подождем. Появится, – заверили бандиты. – Ты лучше списочек остальных работяг подготовь. Мы пробьем через ментов, кто такие.

– Вы? Через ментов? – удивился я.

Ответом был самодовольный здоровый смех крепких организмов.

Еще через два дня меня разбудил ночной звонок.

– Взяли твоего Болотина. Приперся под утро домой, ублюдок.

– И что теперь? – протирал глаза я.

– Подкатывай к своему магазину. Спустим его в подвал и будем решать.

Вскоре я увидел изрядно побитого Тимофея Болотина в интерьере канализационных труб и бетонных стен. Вопреки ожиданиям, страха в его глазах не было, он выглядел спокойным и даже равнодушным.

– Мы его отмудохали, чтобы не сопротивлялся. Сейчас тихий, – рассказывал Дима. – Денег при нем почти не было, прогулял, сука. Знаешь, что он первым делом купил?

– Цепь золотую. Самую жирную с тройным плетением, – подключился Антон. – На нас хотел стать похожим.

– Цепь мы тоже забрали. Три ночи караулили мудака.

– Да, конечно, – согласился я.

Тимофея с уважением взирал на крепких ребят, вершащих его судьбу. На меня он косился, как на досадную неизбежность, вроде летней мухи. Бандитам он откровенно завидовал и хотел быть среди них.

– Он украл кучу денег, – вспомнил я. – Что у него в квартире?

– Полный срач.

– Что с ним делать?

– Можем отбить яйца, – пожал плечами Антон. – Или сломать руку.

– Я думаю, надо на него долг повесить. Официальный, – предложил Дима. – Подпишет у нотариуса обязательство, что взял у тебя в долг крупную сумму.

– Какой нотариус это завизирует. У него рожа разбита.

– Наш завизирует. – Дима открыл засов тяжелой двери. – Это у тебя морозилка? Запихнем его сюда, пока нотариальная контора не открылась. А нам бы пока пожрать чего-нибудь.

Через три часа сытые бандиты выволокли окоченевшего вора из морозильной камеры.

– Ну, че? Бубенцы звенят? – дружно заржали они. – Сейчас прокатимся к нотариусу. Веди себя там тихо, урод. Подпишешь, что скажут, тогда отпустим. Будешь этому уважаемому человеку деньги отдавать.

Тимофей Болотин подписал договор, что взял у меня в долг сумму вдвое большую, чем украл. Расторопный нотариус старался не замечать разбитой губы клиента и заплывшего глаза.

Тимофей уходил от нас осторожно, словно, не веря в удачу. Его кроткий шаг постепенно становился шире, а согнутая спина распрямлялась. Когда он исчез за углом, и я, и бандиты отчетливо поняли, что ничего он мне никогда не вернет.

Так в итоге и произошло.

А в тот момент каждый из участников получил свое. Вор три дня разгульной жизни и побитую физиономию. Бандиты остаток украденных денег и золотую цепь. Нотариус оплаченную мной пошлину за договор. Домохозяйки стиральные машины в полцены. А я остался с гнусным настроением и никчемной бумажкой, которую через пару месяцев выбросил.

7. Рэкетиры от государства

Помимо пресловутой «крыши» торговлю обожали «доить» рэкетиры от государства. Кто только не являлся с проверками: районная и городская торгинспекции, санэпидстанция и отдел потребительского рынка, экологическая, и еще черт знает какая, милиция, налоговая служба и лицензионная палата, ОБЭП и пожарники, общество защиты прав потребителей и примазавшиеся к ним проходимцы. Цель у всех была одна – найти нарушение, пусть даже притянутое за уши, и под угрозой наказания получить взятку.

Поначалу я откупался, но быстро понял, что легкие деньги проверяющих только раззадоривают. Они стали являться чаще и вели себя наглее. Их визиты стали похожи на сбор обязательной подати.

И тогда я принял решение – ни рубля никому не давать!

Теперь от любых проверяющих я требовал соблюдения всех формальностей. Предъявления удостоверений и предписаний, составления протоколов и взятие письменных объяснений. Чиновникам-рэкетирам приходилось трудиться не один час, чтобы правильно заполнить документы. Затем я приходил на комиссию, где те же чинуши с постными лицами выслушивали мои объяснения с предъявлением вороха накладных и сертификатов качества. Они морщились от моего упрямства, как от занозы, и выписывали официальный штраф.

Платить я не спешил. Дожидался последнего дня срока оплаты штрафа и приносил чиновникам квитанцию о перечислении. Надо ли объяснять, что квитанция была поддельной! Я потратился лишь на изготовление печати Сбербанка. Это сэкономило мне кучу денег! Я со скорбным видом показывал липовую квитанцию, чиновник делал отметку, что штраф оплачен, и всё! Никто никогда не предъявил мне претензий, что деньги не получены.

В этом нет ничего удивительного. Чиновников не интересует наполнение бюджета, они ценят только купюры в своих карманах.

Поток проверяющих в мои магазины постепенно иссяк. Зачем тратить время, если там не дают на лапу.

Только от районной управы я не мог отделаться. Местные чиновники предпочитали брать дань натурой. Они «по-дружески просили» подогнать им алкоголь и закуски на торжество, покрасить фасады, закупить урны или вазоны, высадить цветы и благоустроить территорию. Как само собой разумеющееся – обеспечить праздничными продовольственными наборами ветеранов войны.

Забирая тяжелые пакеты, старички-ветераны были уверены, что облагодетельствовал их мэр Москвы Юрий Лужков. А хозяин магазина зловредный буржуй, которому перечислили народные денежки. Ветераны придирчиво осматривали подарок – не украл ли я чего из обещанного списка. И часто жаловались в управу.

Жаль, что с помощью фиктивных платежек и коробок с водкой не удавалось откупаться от «крыши».

Главари люблинских бандитов Саша Белый, Саша Черный и Саша Злой ко мне заезжали редко. При их появлении неприятно свербело в груди, а в душе расплывалась холодная тоска – сейчас что-то будет.

– Как бизнес? – неизменно спрашивал Саша Белый и смотрел на меня так, будто я украл его фамильное серебро и пытаюсь это скрыть.

Я бубнил про трудности, Саша Белый пропускал нытье мимо ушей и объявлял об очередном повышении ежемесячной дани. Я пытался возражать, но максимум чего добивался – благосклонной фразы:

– Ну, ладно. Со следующего месяца.

Иногда Саша Белый предлагал кредит на развитие. Для меня подобная «щедрость» была особым родом глумления. Если вдуматься, то отнятые у меня деньги предлагались мне же под грабительские проценты. Я знал предпринимателей, клевавших на такое предложение. В итоге они пахали вдвое больше, а всё, что зарабатывали, уходило бандитам. Часто, обвиняя в просрочке долга, бандиты отставляли предпринимателя ни с чем.

Для этого использовалась простейшая схема. В ответственный момент должнику организовывали критическую ситуацию: не поставлялся товар или задерживалась оплата. Иногда банально грабили – давали по мозгам и выхватывали сумку с деньгами. Рядовой боец, являвшийся за «выплатой по кредиту», вникал в трудности, сочувственно кивал и говорил: «Ну, ладно. Месяц отсрочки».

Через месяц являлись три хмурых Саши, и выяснялось, что ни о какой отсрочке они знать не знают, вести переговоры можно только с ними, а раз так – долг многократно увеличивался.

Деньги от рэкета бандиты вкладывали в торговую недвижимость. Мне поступали предложения об аренде построенных ими павильонов у метро. Условия, как водится, были грабительскими. Я отнекивался. Мне претила мысль, что я должен работать больше, чтобы еще больше получали бандиты. Это вызывало недовольство «крыши».

Однажды Саша Белый предложил мне «взять под себя» бар-биллиардную на Люблинской улице. Возможность погонять шары «на халяву» меня подкупила. Я поехал посмотреть объект.

Бармен, узнав, что я – будущий хозяин, выплеснул в раковину уже готовую порцию виски и налил «Джонни Уокера» из другой бутылки, с виду точно такой же, как первая. Дело было днем в почти пустом баре и я кивнул пареньку:

– Себе тоже плесни.

Мы выпили.

– Это самодеятельность или система? – я оттопырил мизинец в сторону «левого» «Джонника».

– А как иначе? Не мной заведено, не мне отменять. На одну фирменную, четыре подвальных.

Мне понравилась откровенность бармена. Мы поболтали о прочих хитростях выкачивания денег из подвыпивших посетителей. Навскидку выходило, что бизнес выгодный.

– А где прежний хозяин? – спросил я.

– Так это… Вы разве не знаете? – Бармен наклонился и перешел на шепот. – Под электричку попал. За баром железная дорога. Повздорил неделю назад с люблинскими, ну и… Менты признали несчастным случаем… Помянем?

Я залпом опрокинул двойную порцию, швырнул бармену купюру и вышел через служебный вход. Ноги сами собой вывели к железной дороге. Я стоял и смотрел на заляпанные чем-то черным бетонные шпалы. Пронзительный гудок предупредил о приближении электрички. Я не шелохнулся. Плотная волна воздуха, утрамбованная грохотом колес, ударила мне в грудь. Я покачнулся и осел.

Электричка умчалась. Я сидел, обхватив колени, и ясно представил, как однажды мои нервы не выдержат, я сорвусь, и брошу в лицо самоуверенным бандитам всё, что о них думаю. Они не «крыша», не охрана, не добрые защитники бизнеса и даже не решальщики проблем – этих слов отморозки не достойны. Я скажу прямо, они – грабители, бандиты и убийцы.

А затем, вероятно, меня ждет судьба бывшего хозяина бильярдной. Ведь, как ни крути, чем крупнее становится мой бизнес, тем выгоднее меня убить и всё присвоить.

«Крякалка» милицейского клаксона вернула меня к действительности. Сзади из черного «паджеро» вышел Саша Белый с равнодушной физиономией.

– Увидел твою тачку перед входом. Ну что, берешь? – он ткнул пальцем через плечо в сторону бара.

– Не мое это. Не справлюсь, – попытался отказаться я.

– Слушай сюда, паршивый комерс! – Саша повел шеей, как озверевший бык на корриде. – Мне надоел твой скулеж. Каждый, кто работает на меня, должен приносить бабла больше и больше. Если не можешь, то сдохнешь!

Он красноречиво показал на рельсы.

– А мне надоело платить твоим жлобам! – сорвался я.

Выбежавшие из-за спины Саши Белого два бритых парня сбили меня с ног и заломили руки. Они вздернули меня, и я оказался на коленях перед главарем бандитов.

Саша Белый приблизился вплотную и пригвоздил меня злым сузившимся взором.

– Короче так, бар ты не получишь. Но со следующего месяца твой взнос возрастает на пятьдесят процентов.

Он плюнул мне в лицо и пошел к машине. Бандиты ударили меня по шее и почкам и побежали за боссом. Они уехали.

И в этот момент, поднимаясь на четвереньки у железной дороги, где недавно было раскатано тело похожего на меня предпринимателя, я понял, что добром наше противостояние не кончится. Рано или поздно они выпотрошат меня полностью. Если я буду сопротивляться, меня убьют.

Что делать? Как вырваться из бандитского капкана? Я не в силах больше платить им! На те деньги, что они отняли у меня, я мог построить три таких биллиардных и в придачу купить два новеньких «паджеро», на котором раскатывает сейчас Саша Белый.

Решение пришло простое. Я должен опередить бандитов. Или я их – или они меня!

С этого дня все мои мысли были заняты тем, как убить бандитов.

8. Я готов мстить

Что только не приходит в голову бессонными ночами, если ты решаешься на убийство. Бомба под машину, расстрел из автомата, яд в напиток, лобовой удар грузовиком. Я изучал, как изготовить взрывное устройство, где купить автомат и достать качественный яд. Черт возьми, я детально обдумывал каждый из этих вариантов! Конечно, мне больше импонировал способ, который можно было списать на несчастный случай. Как не крути, но из всего, что я придумал, под эту версию подходил только удар по машине бандитов мощным грузовиком типа «камаза».

Предстояло выбрать место и время.

На Люберецком рынке я купил по дешевке угнанный «жигуль» без документов, в театральном магазине приобрел парик и усы под седеющего рокера, а на толкучке у метро выбрал темные очки и перчатки. И стал следить за «паджеро» Саши Белого.

Тут-то выяснилось, что троица главарей редко ездит в одном автомобиле. Каждый обзавелся крутой тачкой. Они гоняли нагло и агрессивно, часто в сопровождении джипа с рядовыми бойцами, постоянно нарушая разметку и сигналы светофоров. Я не мог держаться у них на хвосте, да это и не требовалось. Бандиты не прятались, а демонстрировали свою силу и исключительность.

Вскоре я вычислил основные «базы», где троица собиралась вместе, и нашел то, что надо. По пятницам-развратницам в районе полуночи три Саши зависали в сауне с проститутками. Я изучил обстановку. Машинам бандитов надо было сворачивать с основной дороги налево. Уступать дорогу они не привыкли, и, если всё правильно рассчитать, «камазу» даже не потребуется выскакивать на встречку.

Ух! У меня даже аппетит пропал от нервного возбуждения.

Портило настроение лишь то, что я смогу расправиться лишь с одним из бандитов. Было бы странным, если бы рокер на «камазе» гонял туда-сюда, давя одну машину за другой. Так кого же выбрать первым?

Я размышлял два дня, пока не зашевелилась новая мысль: не подкупить ли одну из жриц любви, чтобы она подмешала бандитам в выпивку нужный порошок? Или самому как-то просочиться в сауну.

Для нового плана требовалась серьезная разведка, и я арендовал сауну на два часа в середине дня.

– Вам с фирменным массажем? – уточнил банщик у седеющего рокера с временной татуировкой на шее.

– А то! – прекрасно понимая о каком массаже идет речь, ухмыльнулся я.

– Пожелания по внешнему виду массажистки?

– Клаудия Шифер имеется?

– Высокая блондинка, – деловито записал банщик. – Одна или две?

– О, даже так?

– Вторая за пол цены.

– Ну, тогда Сидни Кроуфорд в придачу подгони.

– Шатенка, – отметил банщик. – Что будете пить, есть?

– Как обычно. Водочки и закуску под нее.

Сауна находилась в подвале под пристройкой к девятиэтажному жилому дому. В пристройке за замазанными побелкой витринами шел ремонт. Мой сеанс начался в два часа дня. Раньше сауна не работала, а позже было дороже. Я прошел мимо контейнера со строительными отходами и спустился к железной двери.

Меня встретил озабоченный банщик, делающий пометки в блокноте. Я разделся, нахлобучил войлочную шапочку на парик и обмотался полотенцем. Банщик проводил меня в комнату с закусками. Там откровенно зевали две девицы в мини-юбках и колготках в сеточку. Банщик держал слово – блондинка и шатенка, хотя до супермоделей им было также далеко, как мне до Шварценеггера. Судя по косящим взглядам, девчонок больше интересовала запотевшая бутылка водки на столе, чем появившийся клиент.

– Вы что, еще не готовы? Быстро в душ и сюда! – приказал банщик.

«Только проснулись», – посочувствовал я ненормированному рабочему дню «массажисток» и открыл бутылку водки.

– Вмажем?

После первой рюмки глаза девиц потеплели и контакт наладился. Банщик предупредил, что отлучится за покупками, но девчонки постоянные, знают, что и где.

В сауне я скинул полотенце и лег на спину. Голая шатенка послушно мяла мне плечи и грудь, блондинка принялась за ноги. Ладошки шатенки спускались по моему телу, блондинки – поднимались. Я наблюдал над собой огромную колышущуюся грудь шатенки и думал, через скольких мужиков она успела пройти.

Блондинка первой достигла главной цели и обхватила мой член. Несколько умелых движений ладошкой – и железный стояк обеспечен.

– А у тебя ничего! – похвалила она, прежде чем ее губы и язык занялись привычной работой.

«Черт! Как же приятно. Не забыть бы, зачем я здесь»

– Здесь жарко, – вздрогнул я, прекращая ласки. – В бассейн!

Придерживая парик, я прыгнул в небольшой бассейн и громко рыкнул от холодной воды. Девицы обмотались полотенцами и прощебетали, что подождут за столом. Я откинул голову на бортик и раскинул руки. Глаза смотрели в низкий потолок. Надо мной висел стеклянный плафон. Слышалось, как сверху орудуют рабочие. Плафон от их усердия слегка подрагивал.

И тут меня настигло озарение!

Я выскочил из бассейна и ринулся к девицам. Требовалось избавиться от них побыстрее.

– Выпили? Вот вам закуска! – я изобразил чмокающие движения и показал на опавший член.

Блондинка облизнула губы, толкнула меня на диванчик, белая грива накрыла мой живот. Шатенка сжала своими выдающимися сиськами мой нос. Дышать стало труднее, а мне требовался постоянный приток кислорода, чтобы активно думать. Я отпихнул ее грудь.

– Ты шо? – обиделась девушка. – Они натуральные.

Блондинка подняла голову и виновато покачала мой заморыш между своих пальцев. Видимо, для новой идеи требовалось интенсивное обогащение кровью прежде всего мозга, а не других органов.

– Может выпьешь? – предложила она.

– Да пошли вы! – я поднялся. – Убирайтесь, суки!

– Ты шо? – опять возмутилась шатенка.

– Деньги получили? Проваливайте!

Я грубо вытолкал обалдевших девиц из сауны. Ну вот, наконец, я один в помещении. Можно действовать.

Я выскочил на улицу и нашел в контейнере со строительными отходами кусок провода. Вернувшись в сауну, я отвинтил плафон над чащей бассейна и удлинил проводку к лампочкам на три метра. В качестве инструмента мне служил верный помощник на все случаи жизни – швейцарский нож. Обратно к потолку плафон я привинтил «на соплях».

Расчет был прост. Удар сверху – плафон отваливается, и длинный провод под напряжением падает в воду. Тех, кто находится в бассейне – убивает током. Для верности я отыскал электрический щиток и закоротил автомат шурупом, чтобы он не отключался при замыкании.

Уф! Можно перевести дух. Завтра в пятницу всё решится.

9. Убийство в сауне

В одиннадцать вечера, разбив окно, я проник в пустое помещение над сауной. Судя по снесенным перегородкам, здесь планировали открыть магазин. Строители выровняли пол и приступили к укладке плитки. Санузел со «стояком» они не трогали. Вертикальная канализационная труба являлась моей отправной точкой. Под ней в сауне располагался туалет.

Я встал спиной к санузлу и отсчитал три шага влево и шесть вправо. Вот! По моим расчетам я находился строго над бассейном и сантиметрах в двадцати под моими пятками висел плохо привинченный плафон освещения с мотком длинного провода.

Я лег на пол и приложил ухо к плитке. Снизу слышалось бухтение банщика. Он гонял проституток и требовал, чтобы привели в порядок сауну к приезду главных гостей. Отлично! Всё идет по плану. Мне тоже надо подготовиться.

Я нацарапал ножом на плитке крест и приволок 50-ти килограммовый мешок плиточного клея. Если его приподнять и бухнуть в нужный момент, плафон отвалится и вместе с электрическим проводом упадет в бассейн. Для большего эффекта, я отыскал стремянку и расположил ее так, чтобы она падала в центр креста. Втащить тяжелый мешок на верхнюю площадку стремянки было нелегко, но жажда мести утроила мои силы.

Осталось немного подождать. Я притаился у побеленной витрины и расчистил дырочку для глаза.

Около полуночи к сауне на разных машинах подъехали Саша Белый и Саша Черный. Я ждал приезда третьего главаря, но Саша Злой так и не появился.

Я переместился к точке над бассейном, лег и стал слушать. Однако сердце колотилось с такой силой, словно в груди работал отбойный молоток. Некоторое время я слышал только себя.

И вот, с мужским рыком в бассейн плюхнулись распаренные мужики. Я ясно «увидел» своих врагов, плещущихся в воде, и вдруг подумал, неужели это их последняя минута жизни? Сейчас обрушится плафон, пройдет разряд, и их тела…

Я приподнялся на четвереньки, в висках сдавило, голова закружилась. Я сделал несколько глубоких вздохов и помотал головой, чтобы отогнать ненужное видение. Я должен видеть только этот пол, стремянку и мешок. Больше ничего! То, что произойдет внизу меня не интересует!

Я встал и оперся о стремянку. Как же хорошо, что я не сел за руль «камаза». Сейчас у меня не было уверенности, что в последний момент моя нога не ударила бы по тормозам. А уронить мешок на пустой пол – это совсем другое дело.

Я толкаю стремянку. Тяжелый груз бухает на плитку, пол вздрагивает, облако цементной пыли, как вязкий туман, неспешно поднимается над лопнувшим мешком. Наступившую тишину прорезает женский визг из сауны.

Я топаю к окну, выбиваю остатки стекол и вываливаюсь во двор. Что-то не так, что-то изменилось с тех пор, как я проник в помещение. Я поднимаю взор. Все окна девятиэтажки темны, дом обесточен.

За углом у входа в сауну слышны возбужденные голоса братвы. Опустошенный, я плетусь к кустам. Такое впечатление, что я ворочал не один мешок, а разгрузил целый вагон.

Вдруг, меня окликают:

– Это кто там? А ну стой!

Я перехожу на бег, ноги слушаются плохо. Но вот звучит выстрел, листву над головой прошивает пуля, и мой организм включает сразу десятую скорость. Я выбегаю на дорогу и чуть не попадаю под колеса резвой спортивной машины. Я узнаю красный «Порш-911» Саши Злого. Он единственный из троицы предпочитает стильные тачки брутальным внедорожникам.

«Порш» резко тормозит, я опираюсь рукой о капот и перебегаю дорогу. Мои преследователи натыкаются на выскочившего из машины Сашу Злого.

В соседнем дворе я плюхаюсь в «жигули» и мчусь за город в Люберцы. В тихом месте скидываю с себя всё, и переодеваюсь в новую одежду. «Жигули» оставляю открытыми рядом с гаражами. Уверен, к утру машину растащат на запчасти.

На следующий день я делаю привычную работу и стараюсь держаться невозмутимо. Но внутри всё клокочет. Как там? Что произошло в сауне? И что будет со мной?

Три дня проходят тихо. На четвертый я узнаю о пышных похоронах Саши Черного и Саши Злого. Постепенно проясняются подробности.

После падения плафона в воду, свет отключился во всем доме и запахло горящей проводкой. Бандиты к тому моменту только покинули бассейн и запаниковали. Они поспешили к выходу, но в темноте Саша Черный поскользнулся и упал виском об угол бассейна. «Скорая» его не спасла.

Когда восстановили свет, Саша Белый разобрался, что трехметровый провод не мог сам собой оказаться в плафоне. И вот же совпадение, опоздавший Саша Злой учился на электрика! И помещение над сауной бандиты прибрали под себя по его инициативе. Между верхушкой главарей к тому времени уже были серьезные терки, и Саша Белый объявил, что покушение организовал Саша Злой. Утром Сашу Злого нашли изрешеченного пулями в красном «порше».

Я вспомнил, как загадал при первой встрече: «Да чтоб вы сгинули!» Тогда я стоял между двумя тезками. А третий Саша находился в стороне.

Саша Белый с почестями похоронил друзей и стал единоличным руководителем люблинской бригады.

10. Встреча через двадцать лет

Мы с женой предъявили билеты в бизнес-класс и прошли в ВИП-зал аэропорта Джона Кеннеди в Нью-Йорке. Через час предстояло возвращаться в Москву. Я бросил вещи в уютное кресло, подошел к буфету, наполнил тарелку сыром и фруктами, и налил два бокала охлажденного белого вина. Рядом со мной толстая рука с золотым «Ролексом» отмерила добрую порцию виски. Я покосился и обомлел.

Погрузневший, поседевший, потускневший, но это он – мой бандит Саша Белый!

После трагедии в сауне я стал сворачивать торговый бизнес. Продал помещения и оборудование, и вложил деньги в финансовые активы, которые не по силам контролировать бандитам. Доход стал меньше, зато спокойствия прибавилось. И самое главное – меня не могли в любой момент унизить диктатом грубой силы. «Крыша» напоследок сняла «свой процент» от сделок с недвижимостью и оставила меня в покое. Я поспешил приобрести квартиру в другом районе Москвы, сменил телефоны и начал новую жизнь. Но еще долгие годы отголоски прошлого являлись ко мне по ночам в тревожных снах.

И вот, спустя двадцать лет после вынужденного знакомства, последовала неожиданная встреча с прошлым наяву. Нахлынувшие воспоминания не давали мне успокоиться. Саша Белый выжил и, судя по всему, преуспевает. В нервном возбуждении я то и дело подглядывал за ним. Мой бывший бандит один, без верных прихвостней, чем не повод поговорить по душам.

Жена почувствовала мое состояние и перехватила мой взгляд.

– Кто это? – спросила она.

Я молчал. Но любимая женщина, с которой я пожил четверть века прекрасно понимала меня и без слов.

– Твоя бывшая «крыша»?

Я кивнул.

– Не трогай его! – обеспокоилась жена, вцепившись в мой локоть.

Наши взгляды сошлись, мы поняли друг друга, и я твердо убрал ее руку:

– Я должен.

Когда Саша Белый пошел в туалет, я направился вслед за ним. В комнате мы оказались одни, и я дал волю накипевшим чувствам. Мои руки вцепились в лацканы дорогого костюма Саши Белого и впихнули грузное тело в кабинку для душа.

– Узнаешь? – Я дышал в лицо оторопевшему мужчине, припертому к стене.

Его брови сдвинулись, на лбу прорезались морщины, но вскоре губы расплелись в самодовольной улыбке.

– А, ты! Я помню тебя. Хорошо помню.

– Ну, тогда ты должен помнить, что за тобой должок!

Я с силой дернул бывшего бандита на себя и вниз. Он рухнул передо мной на колени. Всё было так, как в момент нашей последней встречи у железной дороги за баром, только теперь мы поменялись местами. Я плюнул Саше Белому в лицо. На душе стало светлее и легче.

О боже, как же мало надо, чтобы почувствовать себя человеком!

Саша Белый не сопротивлялся. Он спокойно протер лицо платком и бросил его под ноги.

– А ведь у меня депутатская неприкосновенность. – Он поднялся и отряхнул брюки. – Ты наглый, я сразу понял. Спасибо тебе.

– Повторить? – я сжал кулаки.

– За сауну, спасибо.

– Что? Какую сауну?

Саша Белый вышел из душевой кабины и стал умываться. Я стоял за его спиной и ждал ответа. Он вытерся бумажными салфетками и поднял лицо. Мы смотрели друг на друга через зеркало.

– Там, за баром у железной дороги, я догадался, что ты захочешь меня убить, – произнес Саша Белый, ловя мою реакцию. – Я мог щелкнуть пальцами, и тебя бы не стало, но мне было любопытно, что способен предпринять умный технарь.

Я молчал, чувствуя, как успокоившееся сердце возобновляет пляску.

Белый продолжил:

– Мне с напарниками стало тесно на одной поляне, и я надеялся, что ты начнешь с них. Когда в сауне рухнул светильник на длиннющем проводе и вырубился свет, я понял, чьих это рук дело. И воспользовался ситуацией.

Саша Белый бросил скомканные салфетки в корзину и пошел к выходу. На меня нашло прозрение:

– Значит, Саша Черный упал не сам. Это ты его!

Белый обернулся и продемонстрировал свою омерзительную ухмылку:

– А ты соучастник. Помни об этом.

Объявили посадку на наш рейс. Мы с женой расположились в широких креслах бизнес-класса, а Саша Белый прошел дальше в самый дорогой салон класса «Империал».

В течение девятичасового перелета я так и не уснул. Мне потребовалось много раз посылать стюардессу за коньяком. Алкоголь растворил тоску в противной головной боли.

При выходе Саша Белый по-дружески похлопал меня по плечу и шепнул:

– Каждый находит оправдание своей подлости.

Бывший бандит, нынешний депутат ушел, а я вновь почувствовал себя оплеванным.

Content

Сергей Бакшеев
Мои бандиты (сборник)

Давным-давно

Я так больше не могу

Любовница депутата

Последний из эрудитов

Правильная

Девоти Боря

Руслан и Наталья

А ведь тобой мог быть и я

Морская душа

Хабаровский рейс

Парад

Мои бандиты

1. Знакомство по принуждению

2. Первая стрелка

3. Тайный бухгалтер

4. Он исчез

5. Ограбление

6. Дело о краже стиралок

7. Рэкетиры от государства

8. Я готов мстить

9. Убийство в сауне

10. Встреча через двадцать лет