Анатолий Полянский

Единственный шанс

© Полянский А.Ф., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Единственный шанс

Глава 1

Дорога густо окуталась пылью. Степан со злостью посмотрел вслед промчавшемуся фаэтону и загородил свою спутницу, но от пыли спасения не было. Вообще городок, куда он был послан на работу в ЧК, несмотря на близость моря, был грязный и душный, с единственной центральной улицей, выложенной булыжником. Остальные улочки в дождь превращались в непроходимые болота красновато-бурого цвета. Степан вытащил папиросу, прикурил, покосившись на жену, а может быть, уже вдову начальника порта. Лавочники и новоявленные фабриканты – сплошная контра – спят и видят, как бы угробить советскую власть. Уж больно им воли много дали. Нет, он, конечно, сознательный, политграмоту изучает. Но сколько же можно? Год, два?.. А дальше? На кой черт они тогда беляков рубили, за мировую революцию жизней своих не жалели…

Степана это возмущало. Он бы, как прежде, ревкомом командовал да с кулачьем воевал, чем тут казенные галифе протирать. Когда его вызвали в уком партии и сказали, что есть разверстка на одного человека для направления на работу в ОГПУ и выбор пал на него, Степан отказывался как мог. Так честно и сказал:

– Что вы, братцы, придумали? Я же в этом ни бельмеса не смыслю!

– Ничего, Степа, – бодро сказал секретарь укома, знакомый еще по Первой конной в период борьбы с Врангелем. – Не боги горшки лепят, научишься.

…Женщина шла молча. Вообще была неразговорчивой: видимо, горе придавило. После той исповеди, что вначале пришлось выслушать Степану, она только спросила:

– А вам обязательно нужен ключ?.. Я хотела бы сохранить его на память.

Степан подтвердил, что ключ – улика, потому непременно нужен. Позже можно будет вернуть.

– Хорошо, – покорно согласилась она. – Ключ дома. Пойдемте.

Они направились в сторону моря, к небольшому поселку, где жили почти все работники порта.

Молчал и Степан, погруженный в невеселые думы. Он надеялся, что разговор с женой начальника порта Долгова хоть что-то прояснит, а получилось наоборот…

В день своего исчезновения Долгов оставался дома с шестилетней дочерью. Жена уезжала к больной матери в Пятигорск и вернулась лишь через сутки.

– В тот день муж рано вернулся домой, – рассказывала она. – Дочка говорит: папа все время курил. Ходил по квартире и разговаривал сам с собой… Девочка уже лежала в кроватке, когда зазвонил телефон. О чем был разговор, ребенок понять не мог, но то, что папа сердился, она запомнила. Оделся, сел к столу и стал писать. Потом сунул бумажку в конверт, показал ей и дважды повторил: «Это для мамы, дочка. Скажешь: письмо на столе…»

– Что же было в письме? – нетерпеливо спросил Степан.

– Не знаю. – Женщина посмотрела на него грустно. – Никакого письма я не нашла.

– А вы хорошо искали?

– Стол перерыла несколько раз – ничего!

– А может, письма не было?

– Зачем ребенку врать?

– Странно… – пробормотал Степан. – А из чужих у вас кто потом бывал?

– Чужих не было. Приходили сотрудники мужа, свои. Да и стол был заперт. А замок в нем не простой, с секретом. Муж сам делал.

Узкая, спускающаяся круто вниз улочка вывела их к морю. Степан никак не мог привыкнуть к его беспредельности. Море представлялось огромным, живым, дышащим существом. Выросший в прикубанской степи, он прежде видел море лишь однажды, когда шел через лиман в обход Перекопа…

– Вот мы и пришли, – сказала Долгова. – Извините, не приглашаю. Сейчас вынесу то, что вы просили.

Она вернулась через минуту и протянула Степану небольшой ключик необычной формы: стержень не круглый, а треугольный, флажок скошен, и на нем красивые фигурные вырезы.

– Таких ключей было два, – сказала Долгова, – у меня и у мужа.

Степан задумчиво подбросил ключ на ладони:

– Странная история. Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

– Нет, – отозвалась Долгова, – то есть да, уполномоченному водной охраны. Он тоже спрашивал о письме.

Степан нахмурился. Опять Аварц опередил… Случайно ли? Все время приходится идти по его следам. Вспомнился разговор с начальником оперпункта. Когда Степану поручили заняться портом, через который, по оперативным данным, просачивалась контрабанда, то Ефремов предупредил его: «В порту есть уполномоченный, Аварц, присмотрись к нему. Он тебя не знает, так что тебе и карты в руки».

На обратном пути Степан только и думал, что об Аварце. То казалось, он нарочно заметает следы, то одолевали сомнения: уполномоченный в порту отвечает за его охрану и обязан вести расследование. Неплохо бы посоветоваться с начальником оперпункта ОГПУ Ефремовым, но фактов маловато. Больше домыслов, чем дела…

Ефремову, пожалуй, говорить рано, решил Степан, а вот с Ахмедом поделиться надо. Ахмед поймет и подскажет, как действовать дальше. У него нюх на такие вещи, и, главное, они друзья. Славный парень, этот Умерджан.

Но посоветоваться не пришлось и с Умерджаном: не успел Степан вернуться на оперпункт, как тут же был включен в опергруппу по задержанию контрабандистов, которых решили брать в поезде Баку – Москва.

Глава 2

Скорый поезд Баку – Москва шел уже третий перегон с той станции, где села в него опергруппа. Переходя из вагона в вагон, Степан смотрел, что называется, во все глаза, но ничего, решительно ничего не находил. Пассажиры были самыми заурядными: пили чай, резались в карты, спали. И хоть бы один настороженный взгляд или какой-нибудь необычный чемодан!

«Наверное, Ахмед их задержал», – с легкой завистью подумал Степан, зная, что друг идет навстречу с конца поезда. Впереди оставался международный вагон. Билеты здесь у пассажиров при посадке забирались, и Степан пришел в замешательство: как же проверять? Потом нашелся, предложил проводнику взять с собой билеты, чтобы сверить их с наличием людей.

– Места все заняты, – хмуро сказал проводник. – Зайцев не вожу.

Степан было заколебался: правильно ли поступает? Но тут подошел посланный Ахмедом боец, шепнувший: «Ничего не нашли. У вас, должно быть». Степана бросило в жар. «Ну гляди, брат, – мелькнула мысль, – держи экзамен!» Он так подозрительно посмотрел на двух ученых, ехавших в первом купе, что те невольно смутились.

В следующем купе ехал известный артист с женой и ребенком. Он играл с малышом, а тот лез ручонкой к банке с вареньем. «А что, если сценка разыгрывается напоказ, чтобы усыпить мою бдительность?» – подумал Степан, и ему стало стыдно. Так, черт возьми, каждого начнешь подозревать…

Постучавшись, Степан уже спокойно открыл третье купе. У окна сидела молодая женщина в сером костюме. Откинувшись на спинку дивана, она курила длинную тонкую папиросу.

– Вы одна в купе?

– Сейчас одна, как видите, – усмехнулась она. – Приятельница сошла в Хачмасе купить яблок и, видимо, отстала.

– Они сразу же сообщили, – вмешался проводник. – Сошедшей женщины билетик у меня остался. Я начальнику поезда доложил.

– Значит, это ее вещи? – указал Степан на два объемистых чемодана.

– Нет, мои. Ее – в багажнике.

– Да вы не сомневайтесь, – заговорил опять проводник. – В Ростове мы можем снять вещички.

– Зачем же снимать? Я довезу. Мы в Москве соседи.

Степан собрался уходить, но в это время женщина потянулась за сумочкой, открыла ее. Мелькнул маленький граненый флакончик. Степан тотчас узнал: духи марки «Коти» – французская контрабанда.

«Спокойнее! – одернул себя Степан. – Духи можно купить на базаре». И все же было что-то в этой дамочке настораживающее: то ли подчеркнуто-равнодушная манера держаться, то ли тот лоск, который, как заметил Степан, отличает людей непростого происхождения.

Колебался он секунду, потом решительно выпрямился и отрывисто сказал:

– Прошу открыть чемодан.

– Вы что, товарищ уполномоченный, шутите? – воскликнула она. – Это самоуправство! Я буду жаловаться!

– Не надо нервничать, – усмехнулся Степан. Теперь он был уверен, что попал в точку.

Пригласив понятых из соседнего купе, Степан открыл первый чемодан. Он был набит отрезами темно-синего бостона.

– Английский! – ахнул проводник.

Во втором чемодане оказались шарфы, мотки французского шелка, иранская лак-кожа и, между прочим, те же самые духи «Коти»…

Чемоданы «подруги» тоже были заполнены исключительно контрабандными товарами, а под двойным дном лежали перемотанные фильдеперсовыми чулками дамские золотые часы – их оказалось ровно шестьдесят штук.

– Теперь все, джан, – сказал Ахмед, пришедший на помощь. – Давай писать акт.

– Разрешите мне выйти в туалет? – нервно попросила женщина.

– Повременить придется, любезная, – отозвался Ахмед. – Скоро станция. Там сойдем.

– Я не могу ждать, – капризно потребовала дама.

Степан глянул в окно. Поезд проходил мимо разъезда. До ближайшей станции было по крайней мере полчаса.

– Неудобно как-то, – шепнул он Ахмеду, – Женщина все-таки…

Ахмед заколебался.

– Ладно, джан, пусть идет. Проводи-ка дамочку, – приказал он бойцу.

Прошло минут десять, когда Ахмед, писавший перечень конфискованных вещей, внезапно воскликнул:

– Где же она, шайтан дери?

Они выглянули в коридор. У туалета стоял боец и что есть силы колотил в дверь.

– Не отзывается, – сказал он.

– Взломать! – распорядился Умерджан.

Дверь затрещала под ударами. Замок щелкнул и отскочил. Туалет был пуст. В открытое окно врывался ветер.

– Знала, что делала, – пробормотал Ахмед. – Перевал. Тихо ехали…

Степан выглянул в окно. Поезд, набирая скорость, мчался под уклон. Впереди маячил тоннель. Прыгать было уже нельзя.

Глава 3

По небу плыли низкие облака. Быстро темнело. На берег наползал липкий туман.

Степан нечаянно прикоснулся к забору и почувствовал под пальцами противную, похожую на плесень мокрую изморось. Он чертыхнулся и брезгливо вытер руку. Чистоплюем каким-то стал. Бывало, в конском навозе копался – и ничего. А тут вдруг барские замашки появились. Недаром говорится: с кем поведешься…

Степан с неприязнью посмотрел в дальний конец улицы, где стоял дом Тутышкина. Дорого бы он дал, чтобы никогда больше там не появляться. Осточертело изображать деревенского лавочника, приехавшего сюда чем-нибудь поживиться. Не знай он лично Сеньку, сына станичного купца Митрича, не сумел бы так натурально изображать лизоблюда и хапугу. Если бы только не приказ Ефремова…

«Вот что, Корсунов, – говорил он, – пора ускорить события. Все ниточки из порта, как ты сам понимаешь, тянутся к дому нэпмана Тутышкина. Нам нужно знать, что там делается. Потому придется тебе на время в актеры податься. Будь добр, постарайся!..»

Ефремов, конечно, понимал, что артист из Степана никудышный, но иного выхода не было. Ребята в городе примелькались, а Степан – человек новый.

Впрочем, Степан сам отчасти виноват в том, что выбор пал на него. Это он завел разговор, натолкнувший Ефремова на мысль послать его к Тутышкину. Расследование в порту зашло в тупик. Ниточка с письмом капитана Долгова, казавшаяся надежной, оборвалась. Обстоятельства исчезновения начальника порта по-прежнему оставались неясными. А контрабанда с моря продолжала поступать. Сведения об этом то и дело шли по разным каналам.

Туман сгущался, в нем тонул дальний конец улицы. Степан не торопился возвращаться в этот бедлам. Да и по роли не полагалось спешить.

«Купец, даже молодой, – поучал его Ефремов, – должен быть вальяжным. Знаешь, что это?.. Ходи важно. Говори медленно. А лучше молчи. Слово – серебро, молчание – золото. Пусть другие болтают, а ты на ус мотай».

Тут Ефремов вдвойне прав. Когда слушаешь других, внимание обостряется. Степан это на практике проверил. Не далее как позавчера разговор в доме вдруг зашел о Сычове. Имени его не назвали, но Степан сразу догадался, что речь идет о грузовом помощнике начальника порта, и насторожился. Здесь, у Тутышкина, о Сычове говорили в таких выражениях: верный человек, коли надо, посодействует, у новой власти в чести… Степан старался не пропустить ни одного слова из того, что говорилось о Сычове. Но то ли никаких особых заслуг за ним пока не числилось, то ли из осторожности разговор на эту тему у Тутышкина быстро прекратился. Однако и того, что услышал Степан, было достаточно. Обстоятельства однажды случайно столкнули Степана с Сычовым в порту. Встреча была мимолетной, но не следовало упускать вероятности, что Сычов запомнил его лицо. Во всяком случае, попасться ему на глаза в доме Тутышкина было крайне нежелательно.

…В доме Тутышкина было по обыкновению шумно. Из просторной горницы, где собирались большие компании, доносились пьяные голоса: «С удачей тебя, Парамон Васильевич! Знай наших!.. Мы еще покажем совдепии кузькину мать!..»

Обмывался, по-видимому, крупный барыш. Степан уже участвовал в таких попойках. Приходилось хлестать самогон, который он до этого принципиально не пил, потому что еще в ревкоме боролся с самогонщиками.

Однако отказаться от застолья Степан не имел права, дабы не вызвать подозрения. К тому же по пьянке выбалтывались весьма ценные сведения. Здесь Степан узнал о готовящемся нападении на крупорушку. Чекисты приняли меры: бандитов встретили как положено… Из болтовни выплыли сведения о хищениях на кирпичном заводе, потом о содержателе трактира «Красный петух», торгующем кокаином, которого взяли через неделю с поличным. А вот последний налет на портовые склады, где хранилась конфискованная контрабанда, предупредить не смог. Ошибся во времени. В результате исчезли товары на сотни тысяч рублей. Степан места себе не находил: так обмишуриться! Ефремову пришлось даже успокаивать его. В любом деле бывают проколы – никто не гарантирован. К тому же не все потеряно, похищенное не могло уплыть далеко – не иголка… Надо искать!

– А-а, казачок, давно ждали, – обрадованно прогудел Тутышкин, едва Степан появился на пороге горницы. – Садись, дорогуша, поближе. Налить ему штрафную!

Степана облапили с обеих сторон, жарко задышали в уши. Кто-то чмокнул его в щеку и просипел: «Наша надежа… Молодые дубки…» Степан с трудом сдержался, чтобы не оттолкнуть.

Как его до сих пор не раскололи, удивительно! За своего держат… Он хоть и старается изо всех сил попасть в тон компании, но сам чувствует – не то. Спасибо Ефремову: биографию больно подходящую ему придумал. Выбился твой казачок, говорит, из грязи в князи, а сам вахлаком остался, потому что до денег жадный…

Застолье затянулось. Было около полуночи, когда Степан смог беспрепятственно встать и выйти в сени. Только наклонился над ведром воды попить, как позади скрипнула дверь. Быстро обернулся – никого. Дверь в чулан была не заперта. Там было темно. Степан чиркнул спичкой, увидел запыленные ящики, мешки. На гвозде висел плащ, показавшийся знакомым. Надорванный капюшон, блестящие пуговицы… Где он его видел и на ком?

Спичка догорела и погасла. «С чего это я на пустяки внимание обращаю? – подумал Степан. – Мало ли кто носит дождевики, и шьются они одинаково». Собираясь уйти, он скорее по привычке, чем осознанно, притронулся к плащу. Нащупал металлический предмет в кармане, вытащил и зажал в кулаке. В сенях при тусклом свете фонаря Степан рассмотрел: ключ необычной формы: треугольный стерженек, флажок скошен, фигурные вырезы…

Степан сразу протрезвел. И тут же вспомнил… Это было как вспышка, как озарение. Картина точно врезалась в память… Пирс. Ветер. Дождь. И этот плащ с надорванным капюшоном и нелепыми блестящими пуговицами. Теперь Степан знал, на ком видел его.

Глава 4

В мерцающем голубоватом свете крупных звезд дорога выглядела неестественно белесой и зыбкой. Даже ступаешь по ней с опаской. Впечатление такое, будто перед тобой не широкая каменистая тропа, а стремительная горная река, кипящая на крутых перекатах. Только шума не слышно. Как в синематографе, когда тапер почему-то умолкает…

Дорога сделала резкий зигзаг и пошла еще круче кверху. Двигаться стало труднее. Отряд сбавил ход. Все больше ощущалась нехватка воздуха.

Степан сам попросился на операцию. Ефремов вначале отказал. Спасибо, Умерджан заступился: «Петр не понимает! Человек в нэпманский болото совсем тонуть может. День хорошо, два хорошо, потом кинжал сам из ножен выскакивает. Джигиту свежий воздух нужен!»

Степан шел и вспоминал недавнее. В тот момент, когда он обнаружил ключ, ему показалось – нашел клад. Все звенья цепи, как ему представлялось, соединились намертво.

Плащ. В нем таинственно исчезнувший ключ. Ключ был у капитана Долгова. Взять его мог только убийца, осведомленный о письме. Возможно, начальник порта перед смертью пригрозил Аварцу, что его все равно разоблачат…

Версия выглядела настолько стройной и бесспорной, что Степан обругал себя последними словами. Вот растяпа, а еще буденновец, других бдительности учил!.. Все просто как пареная репа.

Через минуту Степан помчался по улице, уходя все дальше от дома Тутышкина. Потребность действовать одолевала. Нужно взять Аварца, тряхнуть его как следует, и они сразу будут в курсе дела…

По дороге в порт он, однако, передумал и решил прежде заскочить в оперпункт. Эх, был бы на месте Ефремов, все сложилось бы иначе…

Они шли по узкому скальному карнизу. Слева – глубокая пропасть. Дна не видно. Даже глухой рокот речки, протекавшей где-то там, внизу, долетал невнятно.

– Далеко еще? – спросил Степан устало. Он начал прихрамывать, видно, стер ногу.

– Немного осталось, – отозвался Ахмед. – Теперь перевал. Потом вниз. И еще, как ты говоришь, джан, самую малость.

Никогда не унывающий, Умерджан в трудные минуты всегда подбадривал Степана. Он вообще источал доброту. Ахмед был первым человеком, к которому Степан обращался с любыми вопросами. За каждым пустяком к Ефремову не полезешь, неудобно, а Умерджан – свой парень. Он даже радуется, когда его просят о помощи.

В ту сумасшедшую ночь Степан прибежал к Умерджану. Увидев его на пороге, Ахмед переполошился:

– Что, вызывают? Тебя Петр послал?

– Нет, – успокоил его Степан. – Ефремов как раз отсутствует. А у меня, понимаешь, такая петрушка получается…

– Что такое «петрушка»? Да ты входи…

Слушая Степана, Ахмед то и дело всплескивал руками и восклицал: «Шайтан дери!»

– По-моему, надо немедленно арестовать Аварца, – заключил Степан, уверенный, что Ахмед поддержит его. Однако Умерджан прореагировал иначе:

– Ты иди, а я к Петру. Рассказывать все надо…

Лучше бы Ахмед пошел в порт вместо него. Умерджан хоть и горяч, часто за кинжал хватается, но голову имеет трезвую. Ефремов не зря доверяет ему самые трудные операции. Вот и сегодня для перехвата большой группы контрабандистов, о которой узнал Степан, отряд поручили возглавить Ахмеду.

Сколько раз Степан перебирал в уме события того проклятого дня, пытаясь определить, где он допустил первую ошибку. Нет, не тогда, когда пошел за Аварцем. Лагунов не мог разорваться, остался следить за домом, где находилась контрабандистка. То, что они разделились, правильно. А вот дальше… Впрочем, и дальше шло вроде нормально. Аварц побывал на пирсе, зашел в бухгалтерию, оттуда к Сычову. Вот тут-то, пожалуй, и началось. Слишком долго Аварц оставался в кабинете грузового помощника начальника порта. Степан заволновался: что они там делают?..

Аварц выскочил от Сычова взволнованный. Разговор, очевидно, был не из приятных. Это еще больше насторожило Степана, тем более, что Аварц чуть ли не бегом бросился к себе. Может, собрался удрать? А что, возьмет сейчас вещички – и поминай как звали…

Степан осторожно подкрался к окну. Аварц, сидя за столом, лихорадочно просматривал какие-то бумаги и торопливо рвал их.

«Уничтожает вещественные доказательства преступной деятельности, – мелькнуло в голове. – Заметает следы перед бегством!» Этого Степан допустить не мог. В следующую секунду он распахнул дверь кабинета и крикнул:

– Не двигаться! Руки на стол!

Аварц вздрогнул.

– Ты кто такой? – испуганно спросил он, рука потянулась к кобуре.

– Встать!

Аварц медленно поднялся.

– Что тебе надо? Откуда взялся? – Он был явно растерян. – Постой, да ты из конторы Ефремова. Я тебя видел, братишка!

В радостном восклицании Степан уловил фальшивую ноту и, отступив на шаг, скомандовал:

– Ни с места! Стреляю без предупреждения!

– Да ты что? Свой я…

– Перестаньте, Аварц! – перебил его Степан. – Нам все известно. Вы арестованы.

До этого момента все шло если и не совсем правильно, но без особых отклонений от нормы, как потом сказал Ефремов. А дальше…

Зачем ему понадобилось тут же выяснять подробности убийства Долгова, сообщать о плаще, найденном в чулане Тутышкина, и главное – показывать злополучный ключ? Аварц, как его увидел, отпрянул, будто от гадюки, и с ужасом посмотрел на Степана. Тому никогда не забыть этого взгляда. Кто мог предположить, что Аварц бросится на него вот так вдруг, с диким воплем. Прыжок оборвался на половине. Степан увидел искаженный гримасой рот, руки, сжатые в кулаки, не глаза – сплошные белки. И выстрелил…

Голос Ахмеда опять вторгся в мысли Степана.

– Скоро на место придем. Перевал сзади…

– Побыстрей бы, – ответил Степан, поеживаясь.

Небо над горами посветлело, звезды поблекли. Заметно похолодало. Хорошо, что по настоянию Ахмеда надели шинели, а то закоченеть недолго. Только в горах и бывает в разгар лета такая холодина…

Выстрел ударил неожиданно. И тут же загремело впереди. Упал боец, потом второй… Кое-кто укрылся за камнями. Рассредоточиться на узкой горной дороге было негде. Оставалось залечь и открыть ответный огонь.

Ахмед подполз к Степану.

– Засада, шайтан дери! – прохрипел он. – Туда надо! – ткнул вперед рукой.

– Может, обратно на перевал?

– Нет, джан, – Ахмед решительно покрутил головой. – Нас ждут. Туда надо! Скорее!

Степан и сам понимал, что спасение сейчас в быстроте действии. Если чуть помедлить, всех перестреляют.

– Слушай мою команду! – приподнялся Ахмед. – Вперед, за мной!

Бойцы устремились за Ахмедом прямо на засаду. Отстреливаясь, они бежали по дороге, как вдруг раздался крик:

– Умерджан! Товарищ Умерджан!

Степан оглянулся. Ахмед лежал на боку, подогнув под себя ноги. Будто прилег на секунду отдохнуть…

Степан бросился к нему. Пуля сбила фуражку. Обожгло кисть левой руки.

Степан перевернул Ахмеда на спину. Рванул шинель на груди, приложил ухо к сердцу. Оно не билось…

Глава 5

В кабинете наступила тишина – сразу стало слышно, что за окном монотонно стучит дождь. «Как он не понимает? – с отчаянием думал Степан. – Не могу я туда идти. Ни за что! Перестреляю же гадов!»

Он уже полчаса убеждал Ефремова, что не в состоянии вернуться в дом Тутышкина. Сознает, что надо. Теперь, когда его раскрыли, а это ясно как божий день, можно отлично сыграть на его мнимом неведении. Но Степан не в силах себя перебороть. Перед глазами стоят Ахмед и другие товарищи. Сколько хороших людей положили, гады!..

Ефремов надрывно закашлялся и отвернулся. На его впалых щеках проступили розовые пятна. Тыльной стороной ладони он вытер выступившие слезы и с виноватой улыбкой сказал:

– Бьет, проклятый, изнутри… Не обращай внимания.

Острая жалость резанула Степана. Ефремову явно хуже. Глаза лихорадочно блестят, кашляет почти беспрерывно, и всякий раз на платке остаются кровавые отметины. «Лечиться надо, Петр Петрович, на курорт бы вам», – сказал ему как-то Степан. Ефремов усмехнулся: «А мы и так с тобой на курорте. Чем наш Каспий хуже, скажем, Средиземного моря?» Потом помолчал и с тоской добавил: «Поздно. И не спорь со старшими, Корсунов. По таким делам я сам доктор. Тюремный университет прошел. Поздно! Только ты ни-ни… Насколько хватит – и ладно. – Сказал негромко, но твердо: – Чем лежать на больничной койке, цепляясь за каждую минуту бесцельной жизни, лучше пользу делу приносить…» В этом был весь Ефремов.

– Дежурный, сообрази-ка нам чайку, – попросил Ефремов, приоткрыв дверь кабинета. – Да погорячее.

Все на оперпункте знали, что начальник любит обжигающе-горячий чай, пьет вприкуску, чашку за чашкой.

Степана это покоробило. Время ли гонять чаи! Ефремов, по его мнению, выглядел чересчур спокойно и буднично, словно ничего не случилось: ни засады в горах, ни гибели многих достойных ребят, ни провала операции.

Дежурный принес кипяток и заварку. Ефремов достал из стола два куска сахара и несколько баранок.

– Подсаживайся ближе, Корсунов. Ничего нет вкуснее чая, да и взбадривает.

– Не хочу, благодарствую! – ответил Степан и демонстративно отвернулся.

– Напрасно отказываешься. – Ефремов налил заварку покрепче. – За чаем разговор получается другой. Чай даже Феликс Эдмундович любил.

Степан недоверчиво посмотрел на Ефремова: к чему клонит? Зря не стал бы Дзержинского вспоминать.

– Да-да, – подтвердил Ефремов, ломая баранку, – представь себе, любил. Не понаслышке знаю, доводилось встречаться. Однажды вызывает меня на доклад. Здоровается и первым делом предлагает: «Давай-ка чайку, Ефремов, выпьем. Устал, вижу, с дороги, а чай взбадривает…» Я тогда действительно две ночи не спал, с юга на перекладных добирался. Как услышал эти слова, сразу от сердца отлегло: чаепитие – занятие дружеское.

Ефремов откинулся на спинку стула и продолжал с улыбкой:

– Понимаешь, я, пока шел, чего только не передумал. Докладывать-то нужно было начальнику войск, а тут говорят: Дзержинский мной интересовался… Пока по коридорам управления петлял, все свои грехи в уме перебрал. Не станет же Феликс Эдмундович просто так вызывать. Может, промашку дал в чем-нибудь?.. Мы тогда как раз атамана Серого доколачивали. Банду почти всю уничтожили, а сам он трижды из-под носа уходил. Ну, думаю, вот за это мне и всыплют.

Степан придвинулся к столу поближе. Ефремов отхлебнул несколько глотков чаю.

– Ну а дальше? Дальше-то как?

– А что дальше, – как можно безразличнее протянул Ефремов. – Доложил я обо всем Феликсу Эдмундовичу. Он внимательно выслушал, расспросил подробности дела. Потом дал задание. Вот, собственно, и все.

– А для чего вы рассказали мне эту историю? – насупился Степан.

Ефремов наклонил голову и посмотрел с хитрецой:

– Верно, Корсунов, не зря рассказал. Угадал. – И, сразу став строже, заговорил иным, суровым тоном: – Задание мне тогда Дзержинский дал не совсем обычное. Феликс Эдмундович попросил Серого непременно взять живым. Я попытался объяснить, что атаман очень осторожен, вооружен до зубов; при нем неотлучно следуют телохранители, отчаяннейшие головорезы. Разрешите кончить на месте, говорю, все равно его ж потом в расход? – Подперев щеку рукой, Ефремов горестно качнул головой. – Понимаешь, Корсунов, я не просто так говорил. Как раз накануне Серый двух моих товарищей убил из-за угла. Какие ребята были! Я с ними еще в Петроградской ЧК начинал; потом весь колчаковский фронт прошел. В каких только переделках не приходилось бывать – и ничего, выкручивались. А тут сразу обоих. Да я за них готов был этому гаду собственными зубами горло перегрызть.

Глаза Ефремова сузились от гнева. Даже сейчас, много лет спустя, старый чекист не мог ни забыть, ни простить гибели своих друзей.

– И что же ответил Дзержинский? – взволнованно спросил Степан.

Ефремов вздохнул.

– Он меня правильно понял. Конечно, говорит, терять товарищей тяжело. И нам нужно беречь людей, Ефремов. Но атамана Серого надо судить. Судить публично! Пусть народ видит, что представляют собой бандиты и как их карает советская власть. Пусть все знают, что возмездие неминуемо. Тогда не появятся больше ни серые, ни антоновы, ни им подобные… Нужно взять бандита живым. Для дела нужно, для революции!

Степан давно понял, что сказал Ефремов Дзержинскому в ответ, но все же от вопроса не удержался. Начальник оперпункта пожал плечами.

– А как ты думаешь, Корсунов, что я мог сказать? – Он сделал паузу. – Только то, что сейчас скажешь ты: раз нужно – сделаю. А Серого потом судили. Принародно.

Глава 6

Дом Тутышкина по утрам жил тихо и богобоязненно. Тут поздно вставали, сытно завтракали, благодарственно молились и просили удачи в делах насущных. Потом отпирали лавку и встречали почтенных гостей. Голоштанная совдепия, с которой можно не церемониться, появлялась только к вечеру, после работы. А те, что заходили до обеда, не спешили.

Ничего подозрительного в поведении Тутышкина Степан по возвращении не заметил. Тот, как всегда, поворчал по поводу его непутевой жизни.

– Небось голова болит? – Лоснящиеся щеки Тутышкина заколыхались и изобразили улыбку. – Поди уж скажи жене, чтоб налила тебе рюмку анисовой, той, что в буфете стоит…

Бродя по двору, Степан заглянул в конюшню, где Тутышкин, занимаясь извозом, держал две пары лошадей. Обычно днем запряженные в коляски лошади трудились на привокзальной площади, развозя пассажиров по городу, чем приносили хозяину немалый барыш. На сей раз лошади стояли на месте и мерно жевали овес, щедро засыпанный в кормушки, что было и вовсе удивительно. Тутышкин был прижимист и экономил буквально на всем…

«Что бы это значило? – думал Степан. – Не собирается ли хозяин в дальнюю дорогу? Странно! Разгуливать для удовольствия Тутышкин обыкновения не имеет. Деловая поездка?.. Вряд ли. А может, хозяин хочет драпануть? Но почему? Слишком вескими должны быть причины, чтобы он бросил дом, хозяйство, налаженное дело. На такое можно решиться лишь в крайнем случае…»

Сторонним наблюдателем оставаться было нельзя. Что предпринять? Враги начали действовать, и нужно узнать их намерения. Но малейшее неточное слово Степана, тем более поступок, выдадут его с головой. Они поймут, что он ведет двойную игру.

Степан отчетливо представлял, кто перед ним. Борьба идет не на жизнь, а на смерть. Контра ни перед чем не остановится. Нет, рисковать без толку не годится. Должен быть какой-то выход. Нужно только найти его… Как Ефремов сказал? Твой единственный шанс – их неведение. Думай, Степан, думай!..

Он вернулся в горницу и незаметно передвинул цветок на окне, выходящем на улицу. Для ребят, ведущих наблюдение, – сигнал: внимание, опасность! Потом Степан спустился в лавку, потолкался среди приказчиков – не наведут ли на след? Но приказчики были слишком вышколены, чтобы зря болтать о хозяйских делах. И тогда Степан решил подойти к хозяину и с самым невинным видом прямо спросить: «А что, мол, куда-нибудь едем?»

Тутышкин посмотрел испуганно.

– С чего ты взял? – вырвалось у него помимо воли.

– А я рассчитывал, поедем куда-нибудь, кутнем, – как можно беспечнее сказал Степан.

– Есть такое желание? За чем же дело стало? Давай организуем! – воскликнул Тутышкин.

Слишком откровенно обрадовался «благодетель». Но отступать было поздно, да и не следовало.

Через полчаса запряженная парой гнедых пролетка лихо выкатила со двора. Степан с Тутышкиным, сидя в обнимку, представляли слишком мирное зрелище, чтобы ребятам, ведущим наблюдение, пришло в голову следить за ними. Степану стало одиноко. Теперь, даже если что случится, можно рассчитывать только на свои силы. «Не надо было, наверное, уезжать из дому», – мелькнуло запоздалое сожаление. Вероятнее всего, там развернутся главные события, а он окажется в стороне.

Беспокойство нарастало. Тем более что Тутышкин сразу же свернул с центральной улицы в кривые запутанные переулки.

– Заскочим в одно местечко. По делу нужно, – пояснил он. – Всего на несколько минут…

Пролетка остановилась у приземистого домика, скрытого в глубине двора за высокой глинобитной оградой. Тутышкин без стука открыл узкую калитку. Видно, был здесь своим человеком. Их как будто бы ждали. Высокий тощий кавказец с традиционным кинжалом на поясе, кланяясь, пригласил в дом.

Степан приготовился ко всему. Заходя в дом, он незаметно окинул взглядом двор, прикидывая пути к отступлению. Однако то, что произошло в следующий момент, оказалось для него полной неожиданностью. Не успели усесться на ковре, по местному обычаю поджав под себя ноги, как дверь соседней комнаты отворилась и оттуда вышел Сычов, собственной персоной грузовой помощник начальника порта. В комнате с низким потолком он казался особенно высоким, массивным. Квадратное с рябинками лицо излучало сплошное радушие.

– Наслышан, наслышан про ваши коммерческие подвиги, – загудел он, опускаясь рядом. – Давно мечтал познакомиться…

«Не узнал или притворяется? – подумал Степан с тревогой. – Но ведет себя очень натурально. Впрочем, тогда при встрече в порту я был без формы. А мало ли народа проходит ежедневно перед грузовым помощником начальника порта…»

Перед ними на ковре расставили вино, фрукты, восточные сладости.

– За знакомство! – поднял бокал Сычов, пристально и откровенно изучающе глядя на Степана. – Долго присматривался к вам: что за человек, думаю, наш или нет?

– Ну и как? – спросил Степан.

– По-моему, лучшим ответом на вопрос является наша встреча.

– Польщен весьма, – проговорил Степан.

В конце концов, не следует выходить из роли, раз они того хотят. На хитрость надо ответить выдержкой. Пока преимущество на его стороне: он знает, что с ним играют в прятки и собираются использовать, а они – нет.

Дальше разговор пошел торгашеский. Сычов предложил купить партию превосходного заграничного товара. Степан начал отчаянно сбивать цену, сознательно оттягивая время и выжидая, когда его противники перейдут к делу, ради которого все это затеяно. Закончив торг, ударили по рукам.

– Да-а, совсем забыл, – воскликнул Сычов, поворачиваясь к Степану. – Мне ваш спутник нужен на два слова по секрету…

Они с Тутышкиным вышли в соседнюю комнату, плотно прикрыв за собой дверь. «Вот она, ловушка, – подумал Степан. – Во всяком случае, очень похоже на то. Чего от него ждут? Чтобы подслушал? Расчет простой: чекиста не может не заинтересовать разговор двух врагов с глазу на глаз. Что ж, господа хорошие, продолжим игру, только карты-то ваши крапленые! Таким шансом нельзя не воспользоваться».

Степан приник ухом к двери и тут же услышал испуганный голос Тутышкина:

– Не хочу с этим связываться!.. Не хочу!.. Динамит доставлю, но дальше увольте!

– В штаны наложил, – язвительно заметил Сычов. – Помощнички! Ладно, доставишь груз к железной дороге в район Истербаша и катись к чертовой матери. Как-нибудь сами!.. Преподнесем подарочек совдепии!

«Диверсия в районе Истербаша, – подумал Степан, а зачем?» И вдруг вспомнил!.. Выходя из кабинета Ефремова, он столкнулся с Лагуновым. Тот, наклонившись, прошептал ему: «Велено передать информацию. Все срочно выезжаем на линию. Получена шифровка из Москвы… Двенадцатым скорым едет иностранная торговая делегация. Приказано обеспечить безопасность!..»

Ну, конечно! Иностранная торговая делегация! О безопасности ее заботится Москва!..

Дверь открылась. Степан еле успел отскочить. Через минуту они с Тутышкиным уже ехали в пролетке по узенькой улочке. Возле «Иллюзиона» лавочник, натянув вожжи, остановился.

– Мне надо еще дельце одно сотворить без тебя, – сказал он. – Хочешь – подожди, а нет – так езжай по своему желанию. А я потом до дома сам доберусь.

Тутышкин скрылся в ближайшей подворотне.

Первым побуждением Степана было хлестнуть лошадей и мчаться к вокзалу, чтобы предупредить своих. Но он тут же одернул себя. Дурак! От него именно этого и ждут. Даже транспорт предоставили в полное распоряжение. Гони, докладывай, направь оперативников по ложному пути… Диверсия, разумеется, готовится – в этом сомнения нет, но только не в районе Истербаша…

Как бы хорошо предупредить своих! Попросить совета у Ефремова!.. У одного так мало шансов на успех! Но времени, а главное, возможности нет. Нельзя упускать момент, иначе случится непоправимое.

Глава 7

Стоял знойный полдень. Все живое попряталось в тени. Ветер с моря утих, и духота навалилась на город. Улица, будто вымершая, насквозь пронизанная жарким дагестанским солнцем, тонула в желтовато-пепельной пыли… Никого! Степан растерянно оглядывался по сторонам… Необходимо поставить в известность своих, медлить нельзя. Но он не мог упустить Тутышкина.

Степан спрыгнул с пролетки и нырнул в подворотню вслед за «хозяином». Теперь Тутышкин оставался единственной ниточкой, которая еще могла привести к цели.

Как он и предполагал, двор оказался проходным. Грузная фигура Тутышкина мелькнула у стены противоположного дома и скрылась за углом. Степан осторожно пересек двор и вышел в соседний переулок.

Преследовать нэпмана, самому оставаясь незамеченным, оказалось делом нелегким. Безлюдье на улицах заставляло Степана держать дистанцию и следить издали, соблюдая меры предосторожности. К тому же Тутышкин при всей его дородности был легок на ногу и ловок.

Раза три Степан его чуть не потерял. Чертыхнувшись, прибавил шагу. Не хватает еще упустить этого борова! Тогда пиши пропало…

Часа два бродили они с Тутышкиным по окраинным улочкам. Несколько раз тот приближался к своему дому и снова уходил от него. Стало очевидно, что его бесцельно водят по городу. Тутышкин даже оглядываться перестал…

Спустившись к морю, Тутышкин потолкался у пирса и двинулся в сторону портовых складов. Его приплюснутая шляпа мелькала между штабелями досок, потом вдруг пропала. Степан бросился вперед, обогнул груду бочек и уперся в гору угля. Обежав ее, увидел узкий проход между рядами ящиков. Не задумываясь, ринулся в проход. Резкий удар по голове свалил с ног. Падая, он подумал: «Вот и влип… Как глупо!» И больше уже ничего не помнил. Вроде бы тащили его волоком, бросили в телегу, повезли по тряской мостовой, накрыв вонючей рогожей…

Очнулся Степан в темноте. Над горами висела луна, приятная прохлада освежала лицо. Телега, на которой он лежал, двигалась медленно, и по тому, как она покачивалась, Степан понял: едут по проселку.

«Куда везут? – подумал он вяло. – Хотели бы прикончить, так давно пора. Значит, еще нужен, пытать будут». От этой мысли бросило в дрожь. Вспомнился боец из отряда, недавно попавший к бандитам в лапы. Как они, гады, над ним издевались! Страшно было потом на парня глядеть…

Степан попробовал высвободиться, но руки оказались туго связанными. Веревка врезалась в тело, кисти занемели, не разогнуть. Внезапно повозка остановилась.

– Привезли? – спросил требовательный голос, показавшийся знакомым.

– Почти два пуда, – послышалось в ответ. – На «иллюминацию» хватит с излишком.

– А взрыватели?

– Не забыли… Как можно!

Речь шла о взрывчатке, предназначенной для диверсии. Теперь-то он узнает все подробности. Но к чему, раз не сможет передать своим!..

– Да, забыл спросить, – раздался тот же голос. – Последнюю партию иранской лак-кожи успели переправить в Ребровую балку?

– Тише, господин! – испуганно воскликнул кто-то, до сих пор молчавший. – Про тайник не надо!

– Кого испугался?

– Да тут в телеге одного «мента» приволокли! Следил за лавочником… Вот мы его чуток «погладили»…

– А зачем было на дело тащить?

– Посчитали, что пришить никогда не поздно. Может, понадобится….

Степан вдруг узнал голос, не зря показавшийся знакомым. Говорил Сычов.

«Лучше бы кто другой, – с тоской подумал Степан. – Этот три шкуры спустит».

– А ну, присвети, – потребовал Сычов. – Поглядим на твоего «мента».

В глаза Степану ударил яркий свет.

– Ба, да это же наш старый приятель! – воскликнул Сычов. – Ну и дела! Что, казачок, виноват, господин чекист, не поверили, значит, свои-то?!

Сычов был доволен.

– Помогите ему подняться! – распорядился он коротко.

Два человека бросились к Степану и усадили, прислонив спиной к облучку телеги.

– Что это? – спросил Сычов с наигранным возмущением. – Веревки?.. Снять! Снять немедленно!.. Господин чекист оказал нам такую неоценимую услугу, что заслужил хорошее обращение.

Степан с трудом расправил затекшие руки. Голова соображала туго. О какой услуге говорит Сычов? Издевается?..

– Неужели господин чекист до сих пор не догадался? Я о ваших специалистах думал лучше. Так вот, тот самый фейерверк, о котором тревожится Москва, мы намерены произвести именно в районе Истербаша. Ценные сведения? Я всегда утверждал, что лучший способ обмануть – сказать правду…

Да, Сычову нельзя было отказать в знании человеческой психологии. Отвлекающий маневр задуман великолепно. В самом деле, раз чекисты знают о провале своего сотрудника, они ни за что не поверят в правдивость полученных сведений…

Степан покосился на Сычова. Тонкий расчет! Какое удачное место выбрано для диверсии!.. Он хорошо знал район Истербаша. Железная дорога там, сразу же за разъездом идя под уклон, пролегала по мосту через горную речку. Сам мост невелик, но висит над водой довольно высоко. А рядом кусты. Удобно подобраться и снять охрану, особенно на рассвете.

– Трогай! – скомандовал Сычов, садясь в телегу рядом со Степаном. – В знак признательности, казачок… Позволь по привычке так тебя называть… Я покажу тебе великолепное зрелище. Надеюсь, что известие о нем понравится всей Европе.

– Приуныл, казачок? – назойливо звучал его голос. – Сколько тебе годков?.. Не желаем разговаривать? Гордые мы… – Захохотал довольный. – Ну хорошо, тогда спрашивай сам. Могу доставить себе удовольствие ответить на любые вопросы. Но скорее, пока я добрый! Что тебя интересует? Удовлетворение любопытства будем расценивать как исполнение последней воли приговоренного.

Сычов считал, и не без основания, что может позволить откровенность.

– Вербовка Аварца? Не представляло затруднений. Пристрастие к звонкой монете и женщинам. Узнали склонности и бросили подсадку. Что потом?.. Стал слишком нервничать. Вы за него крепко взялись. Спасибо, казачок, не пришлось самим руки марать…

– Исчезновение письма Долгова? – продолжал Сычов. – Что же тут таинственного? Я догадывался, что мой шеф – преданный вашему делу человек… Вот и принял меры. Послал Аварца обыскать стол. Безопасно: человек из охраны. А ключик я «случайно» нашел в кармане капитана. Просто и тривиально… Есть еще вопросы?.. Ах да, исчезновение начальника порта?.. Не следовало бы ему совать нос в чужие дела. Но не внял дружескому предупреждению… Я, видит бог, не жаждал оставлять его жену вдовой, а дочь – сироткой. Пришлось предпринять обыкновенный акт самозащиты…

Когда добрались до места, небо заметно посветлело. Подручным Сычова удалось быстро снять охрану моста.

– Чистая работа, – удовлетворенно крякнул Сычов. – Пошли. Забирайте взрывчатку. Трофим, – окликнул он, – последи-ка за моим «приятелем».

К Степану подошел высоченный мужик. Бесцеремонно двинул прикладом в бок, хмуро заявил:

– Смотри у меня, не балуй. Стреляю без промаха.

К ним подошли еще двое. Один сплюнул и дурашливым голосом сказал:

– А ну, господин чека, скидавай сапоги. Они тебе без надобности!..

– Да поживей! – добавил второй и ткнул кулаком под ребра.

Степан задохнулся, скрючился, но тут же был свален ударом по уху. Потом били ногами молча и злобно.

– Будя, мужички! – вмешался наконец конвоир. – Добивать не велено.

Степан, пошатываясь, встал. Выплюнул два зуба. Перед глазами все плыло. Из разбитых губ сочилась кровь. На нем остались лишь брюки, да и то потому, что были изодраны в клочья. Все содрали, сволочи, даже исподнюю рубаху.

– Шагай! – подтолкнул бандит.

– Дай хоть напиться, гад!

– Обойдешься. До того света чуток осталось.

Подгоняемый прикладом, Степан брел к мосту. Земля уходила из-под ног, острая щебенка впивалась в босые разбитые ступни.

На косогор Степан взбирался на четвереньках. Ноги не могли одолеть подъем. Позади послышалось издевательское:

– Ползешь, вошь беременная!

Степан опустился на рельсы и устало уронил голову. Нет мыслей, нет желаний – одна пустота. Рядом, сняв часть настила, бандиты устанавливали ящики с динамитом на опору моста. Суетились, толкали друг друга, спешили. На Степана перестали обращать внимание. Сычов с бикфордовым шнуром в руках ушел вперед.

Издалека донесся гудок паровоза. Степан вздрогнул и закрыл глаза. Тот самый поезд! Двенадцатый скорый из Москвы! Сейчас он приблизится к разъезду. Стоянка – три минуты. А потом – до моста два с половиной километра. Только успеет набрать скорость – и тут же под уклон…

Из-под локтя Степан наблюдал за лихорадочно работающими бандитами. Сычов поторапливал. Сам же продолжал разматывать бикфордов шнур. Кто-то кричал: «Не так! Не так! Запалы с другой стороны вставляй, дура!» Кричавший сбросил с себя пояс и скрылся в дыре. На поясе – граната, обычная «лимонка». Степан не мог отвести от нее взгляда!..

Мышцы напряглись. Никакой боли Степан уже не чувствовал. Вот его единственный шанс. Плевать на мост, лишь бы сохранить поезд. Два прыжка – и он у цели. Погибать так с музыкой!

В следующую секунду Степан рывком послал тело вперед, схватил «лимонку» и, подняв ее над головой, дико крикнул:

– Убью, гады!

От него шарахнулись. Последнее, что отчетливо помнилось, – рывок кольца. Поезд спасен! Три секунды, мелькнуло в голове, всего три секунды! Самому не успеть!..

Степан размахнулся и, швырнув гранату в дыру, где лежал динамит, прыгнул через перила с моста. Ледяная вода обожгла, как кипяток. Взрыва он уже не услышал.

Пока бьется сердце

Гвозди б делать из этих людей:

Крепче б не было в мире гвоздей.

Н. Тихонов

Над городом висел удушливый, пропахший пороховой гарью дым. В порту дымились склады и причальные строения. Багровые отблески пожарищ на Корабельной стороне зловеще освещали Графскую пристань. В улицах стоял смрад, круто замешанный на черных хлопьях все той же гари и бурой пыли разбитого кирпича.

Лежа в окопчике, Иван Дубинин вжимался в осклизлые и тем не менее спасительные скосы земли. В груди теснило от раскаленного воздуха. Разрывы снарядов и мин корежили мостовую, взламывали тротуары, сносили ограды вокруг старинных особняков. Бомбовые удары сотрясали набережную, сметая останки зданий, где засели фашисты. Все дрожало, падало, рушилось. И Ивану казалось, что сама земля стонет и корчится в этом аду, называемом уличным боем.

Дубинин воевал уже не первый год, но в такое пекло, пожалуй, еще не попадал. Немцы сопротивлялись с небывалым ожесточением, не сдавая без боя ни одной улицы, ни одного дома. Это было неистовство обреченных, ярость фанатиков.

Шел май сорок четвертого. Двое суток уже продолжался штурм Севастополя нашими войсками, последнего оплота фашистов в Крыму. Гитлеровцы продолжали держать почти половину города и никак не хотели отступать. Дубинин, конечно, не знал, что воюющая здесь 17-я немецкая армия получила приказ самого фюрера, гласивший: «…Чтобы все оборонялись в полном смысле этого слова; чтобы никто не отходил и удерживал каждую траншею, каждую воронку, каждый окоп». Выполняя распоряжение Гитлера, немцы дрались яростно. И Иван это чувствовал. Он был не новичком на фронте и видел, что отступать фашистам, собственно, некуда: позади море, а оно давно блокировано нашим флотом. Враг прижат к берегу, окружен со всех сторон. Но сдаваться не намерен, хотя кольцо вокруг него все сильнее сжимается. Еще вчера бои шли на Сапун-горе в Инкерманской долине, на рубежах, как считали немецкие генералы, неприступных. А сегодня сражения идут уже у Мраморной горы. Наши войска заняли Английское кладбище, вышли к Северной бухте…

От окопа к окопу прокатилась приглушенная команда «подготовиться к атаке!». Дубинин поправил на поясе гранаты, привычно перехватил автомат. Выглянув поверх бруствера, мысленно прикинул, куда бежать, где сподручнее залечь, откатиться в сторону и снова вскочить. Только с помощью таких маленьких солдатских хитростей можно уцелеть под тем бешеным огнем, который сразу же по нему откроют. Иван привык подниматься в атаку среди первых. Тут все решает быстрота и внезапность. Надо рвануться вперед, увлекая за собою других, упреждая врага.

Команда «вперед!» выхватила бойцов из окопа. Стреляя на ходу, они рванули через площадь, на которой негде было укрыться от хлещущих из окон противоположных домов автоматных очередей. Упал, будто споткнувшись о невидимо препятствие, один солдат, второй. Но ничто уже не могло остановить лавину атакующих, неотвратимо надвигающуюся на вражеские позиции.

Краем глаза Дубинин увидел, что его нагоняет группа бойцов. Среди касок мелькнула бескозырка. «Наверняка Костя, – подумал Иван. – Больше некому». И тут же узнал собранную фигуру друга.

Тот мчался напрямик, перемахивая воронки, взлетая на холмики битого кирпича. На исхудавшем красном лице горел азарт боя.

«Вот же отчаюга! – мелькнула мысль. – “Чепчик” нацепил и прет напролом!» Дубинин любил Костю Висовина, никогда не унывающего, смелого до бесшабашности парня, влюбленного в море. Вопреки самому строгому распоряжению старшины, тот не желал расставаться ни с «морской душой», как именовалась у него тельняшка, ни с бескозыркой – гордым символом принадлежности к флоту.

Бригаду морской пехоты всего полтора месяца назад влили в состав их стрелковой дивизии и сразу же, чтобы не отличались от остальных, переодели личный состав в штатное обмундирование. Приказ надеть каску Костя воспринял как покушение на остатки его принадлежности к «великому морскому братству» Но делать было нечего: черная форма демаскировала бойцов, делая удобной мишенью для врага.

Добежав до полуразрушенного многоэтажного здания, Дубинин прижался к стене. Дом этот представлял собою странное зрелище. Расколотый надвое прямым попаданием бомбы, он чудом не развалился и зиял в сторону площади глазницами обожженных окон. В одно из них на первом этаже Иван и швырнул гранату. Выждав момент, пока она взорвалась, прыгнул внутрь здания. В помещении стояла густая едкая пыль. Толовая гарь ударила в нос. Возле покореженного станкового пулемета лежали вповалку три человека в черных мундирах. Дубинин перешагнул через трупы и бросился наверх по изрешеченной лестнице, похожей на мост, висящий между перекрытиями этажей.

– За мной! – гаркнул он.

Откуда-то с потолка, сквозь рваный пролом, ударила короткая автоматная очередь, прострочившая каменные ступени у самых ног.

– Поберегись, Дубинин! – донесся до него голос лейтенанта Земкова. – Зря не рискуй! Гранатами выкуривай гадов!

Он был, конечно, прав. Боезапасов у них теперь хватало. Не то, что в сорок втором, когда считали каждый патрон…

Стремительную, туго перепоясанную широким командирским ремнем фигуру Земкова, ворвавшегося в здание одним из первых, можно было увидеть то там, то здесь. Дубинин не просто уважал лейтенанта. Он преклонялся перед ним. У Земкова был богатый фронтовой опыт. Он имел ранение, несколько боевых наград. Побывал во многих сражениях и на севере, и в центре, а теперь вот попал на 4-й Украинский фронт в бригаду морской пехоты, хотя был человеком сугубо сухопутным.

– Давай пулемет сюда, Соценко! – крикнул Земков нетерпеливо. – Да поживее поворачивайся!

Взводный поторапливал солдата не зря. Высоченный, квадратный Соценко проворством не отличался. Он и ходил неторопливо, и высказывался не спеша, что вовсе не означало, что солдат ленив, как казалось некоторым. Дубинин знал: Сашка Соценко трудяга. Просто, прежде чем что-либо сделать, он должен основательно подумать. Зато уж взявшись за дело, выполнит его честно и основательно. Его надежность очень импонировала Ивану. Он готов был с Сашкой идти в разведку, знал: не подведет.

Неуклюже вскидывая ноги, Стоценко тяжело протопал по лестнице, изловчившись, пристроился с ручным пулеметом в проеме перекрытия, отделявшего второй этаж. «Дегтярев» в его крупных руках казался маленьким, однако заговорил в «полный голос». Не снимая пальца со спускового крючка, Сашка выпалил весь диск. И на втором этаже все смолкло.

– Тихо, як на кладбище! – прогудел он довольно. – Айда, хлопцы, доверху!

– Ты где ж это пулемет раздобыл, Сашко? – удивился Дубинин.

– Подобрал по пути. Ребята, шо его держали, уси, як один, полегли. А такой гарной машине не гоже без дела оставатись. Ты шо, никак недоволен?

Дубинин устало присел рядом с Сашкой на корточки.

– Скажешь тоже: недоволен. В ножки готов тебе поклониться. Ты, может, десятку ребят жизнь спас. Хороший пулеметчик из тебя получился…

Бой постепенно затихал. Где-то справа еще раздавались выстрелы. Но и они потрескивали все реже и реже. А перед ними была тишина. Ясно было одно: немцев выбили из ближайших строений. Бригада почти в полном составе вышла к Северной бухте. Над морем догорал багряный закат, окрасив волны в ярко-красный цвет. Постепенно яркость их блекла, как бы иссякнув, и на подрагивающей водяной глади бухты, словно отблески бушующей на земле войны, оставались лишь ржавые разводья. С щемящим чувством утраты прошедшего огневого дня Дубинин наблюдал, как они медленно стекали за горизонт. В голове лениво клубились давние воспоминания. И горечь понесенных утрат теснила сердце…

Летом сорок первого, чтобы не оставаться под быстро наступающими немцами, они уходили на восток в такой же пылающий над украинской степью огненно-багряный закат. Иван нес на руках Любочку, свою младшую дочку. На спине тащил узел с детской одеждой. Шагавшая рядом жена Аня, обвешанная котомками, держала за руку Кольку, спотыкавшегося от усталости. Но младшой не жаловался, хотя частенько чуть ли не падал. Он только плотнее прижимался к матери и со страхом всматривался в полыхающие вдали пожарища. От этих взглядов у Ивана сжималось сердце.

Поначалу никто из уходящих на восток не знал, что впереди немцы. Они были уже отрезаны от своих. И им еще долго придется скитаться по тылам врага, прежде чем выйдут из кольца окружения. У Дубинина было лишь одно желание: поскорее выбраться из этой паршивой ситуации, как-то пристроить семью – и на фронт. Он – бывалый солдат. Срочную отслужил на Дальнем Востоке, причем неплохо. Сам командующий Особой Краснознаменной вручил ему в Хабаровске при увольнении грамоту за меткую стрельбу на армейских соревнованиях. Это уж потом, в тридцать восьмом, поехал он с семьей в Донбасс. Рассчитывал заработать немного деньжат детишкам на одежку да на поправку хозяйства и вернуться на родную Орловщину. Так и Аленушке обещал. А она смеялась еще: скоро, мол, сказка сказывается… По ее и вышло. До самой войны в Донбассе прожили. Уходили оттуда уже под бомбежками…

Дубинин так задумался, погруженный в воспоминания, что вздрогнул, когда его окликнул Висовин. Тот подсел рядом, обнял за плечи и спросил:

– Что зажурился, братишка?

– Радоваться вроде нечему.

– Ну, как же? Фрица все-таки долбанули. Разве це не повод? Я в нашей армейской газетке читал: немцам, чтобы захватить Севастополь, понадобилось двести пятьдесят суток. А мы за два дня почти все возвернули. Да я, ежели хочешь, хоть сейчас «Яблочко» врежу!

– Рано, Костя, – отмахнулся Дубинин, морщась.

Моряк затих. Знал, о чем печалится друг. Семья его в эвакуации бедствует. Да и вестей от нее давненько нет.

– Зюйд-вест подымается, – сменил он тему разговора. – К ночи закрутит так, что гарь сдует. Дышать станет легче.

– Хлипкий ветерок. Такой мразь не сдует.

– Ветерок! – фыркнул Висовин. – Много ты в этом понимаешь, Иван. Зря тебя в морскую пехоту определили.

– Ты, часом, не перепутал? Это тебя в пехоту шуранули.

– Пусть так, – согласился Костя. – Раз для дела потребовалось, я не возражаю. Но все равно мечта в сердце, как заноза, все равно во флот вернусь. Ты даже не представляешь, как охота под парусами походить.

Последние слова Кости прозвучали грустно. Ивану же была непонятна тоска друга по морю. Ему, крестьянскому сыну, море казалось зряшным пространством: ни хлеба тут не посеешь, ни травы не накосишь. Однако ко всякому пристрастию человека Дубинин относился с пониманием. Каждому свое. Иван, к примеру, больше всего лошадей любил. Сызмальства его тянуло к колхозной конюшне. Сперва бате там помогал, потом уже самостоятельно управлялся. А повзрослев, стал и вовсе конюхом. Хороши у них кобылы были в конюшне, с разумом. Все понимали. Одна, пугливая, постоянного ублажения требовала. Другая, слишком резвая, – сдерживания требовала, чтобы не баловала. Если трудяги, то коренниками в упряжке ходят. А которые с ленцой, тех не грех и кнутом огладить…

Уже совсем стемнело. Противоположный берег бухты ожил, то и дело стал озаряться причудливыми сполохами. Взлетая крутой дугой на изрядную высоту, ракеты, падая, лопались и рассыпались огненными брызгами, медленно оседающими на черную воду. Изредка непроглядную темноту пунктирами прорезали трассирующие пулеметные очереди. Стрельба шла неприцельная, очевидно, для острастки.

– Беспокоится фриц! – насмешливо заметил Висовин. – Дали мы ему перца, полундра на полубаке… Как полагаешь, Иван, возьмем завтра Севастополь или еще проваландаемся?

– Кто ж ето туточки в нашу победу не верует? – раздался хриплый басок, и из развалин вылез Соценко.

– Подслушиваешь? – шутливо набросился на него Висовин. Он любил неуклюжего добродушного хохла.

– Так я ж не нарошно, – начал оправдываться Соценко, принимавший любое слово всерьез. – Слышу, гутарят, вот и двинулся на голоса… – Он надрывно закашлялся, а когда успокоился, сказал: – Я до вас, хлопцы, дело маю.

Сашка простудился на Кинбурнской косе. Ему в разведке пришлось просидеть в холодной воде без малого два часа. Ждал, пока уйдут неизвестно откуда появившиеся фрицы. С тех пор его и бил кашель. Не помогала даже лишняя «наркомовская норма», которую друзья ему иногда отдавали, отрывая от себя. И Сашка чувствовал себя перед ними виноватым: никак не мог избавиться от хворобы.

– Докладывай, для чего нас искал? – требовательно спросил у него Висовин.

– Добрая ряда имеется. Командир добровольцев шукае. На той стороне бухты, як я вразумел, крепкая работенка предстоит. Фрицам на хвост можно хорошо насыпать. Ось я и подумал…

– Правильно подумал, – хлопнул Костя гиганта по плечу. – Мыслимо ли, чтобы без нас такое произошло. Верно, Иван?

Висовин спрашивал больше для порядка, потому как знал, что Дубинин никогда не откажется от такого серьезного дела. Всегда готов переть, как батько в пекло!

Дубинин отозвался не сразу. Друзья ждали от него решающего слова. А он не был балаболкой. И, прежде чем дать согласие в таком серьезном вопросе, привык обдумывать предстоящее дело.

– А кто назначен старшим команды? – поинтересовался он.

– Да наш взводный кличет добровольцев. Дело-то предстоит ответственное. Не каждому можно доверить.

– Ну, если Земков возглавляет операцию, все сомнения отпадают. Верю ему больше, чем себе, – твердо заявил Дубинин. – Где он сейчас?

– Туточки, в подвале. Там КП сделали.

– Тогда идем туда.

Ежеминутно спотыкаясь в кромешной темноте, трое солдат ощупью переползли через груды камней и спустились в подвал разрушенного дома. Узнав их, часовой, получивший приказ пропускать добровольцев, молча поднял пологую плащ-накидку, прикрывающую вход на командный пункт.

В подвале оказалось довольно светло. Мерцала коптилка, сооруженная ординарцем комбрига из снарядной гильзы. На импровизированном столе из снарядных ящиков была расстелена карта. Над ней склонились двое: лейтенант Земков и комбриг. Каску взводный снял и без головного убора показался Дубинину каким-то домашним.

– Понимаешь, Александр Федорович, – глухо говорил ему комбриг, – важно отвлечь врага на тридцать – сорок минут. А мы как раз основными силами ударим его с фронта.

– Задача понятна, товарищ майор, – раздумчиво отозвался Земков, всматриваясь в карту. – Все правильно, если получится… Вот только в одном я сомневаюсь. Удастся ли нам незаметно подобраться к берегу?

– Да уж, постараться придется. Ведь в чем тут фокус? Перебравшись через бухту, вы окажитесь у разбитого железнодорожного вагона в тылу у немцев, – продолжал комбриг. – И сможете отвлечь их. Но скрытность… скрытность вам просто необходима. Почему и посылаю небольшую десантную группу. Надо одной шлюпкой ограничиться. Рано утром туман. Вот им и надо воспользоваться.

– Что ж, попробуем.

– Да уж, постарайтесь, лейтенант. Надо! Ой, как надо! Главное, чтобы вы там шуму побольше наделали!

Комбриг выпрямился. Он давно заметил вошедших бойцов, но умышленно не реагировал на их появление, хотя и догадывался, с какой целью они пришли. Это были отчаянные ребята, не раз проверенные в деле. Им-то и предстояло выполнить его замысел в предстоящем бою.

– Вы ко мне? – спросил комбриг с хитроватой улыбкой.

– Так точно, товарищ майор! – ответил за всех Дубинин. – Есть просьба! Прикомандируйте нас к товарищу лейтенанту для выполнения задания. О котором вы только что говорили!

– Что скажете, Александр Федорович? – повернулся комбриг к Земкову. – Годятся добровольцы?

– Вполне, товарищ майор. Соценко Александр – сапер и по совместительству пулеметчик. Висовин Константин – бывший моряк, из тех, что немцы зовут черными дьяволами. Дубинин Иван – опытнейший боец, прошедший с нами уже больше года. Еще выразили желание наши разведчики Романов и Сидоренко. Да вы их знаете. Не раз посылали в тыл врага.

– Добро, – согласился комбриг и с благодарностью посмотрел на солдат. – Спасибо, добровольцы! Очень на вас надеюсь!..

Сборы были недолгими. Продовольственный НЗ подготовили минимальный, зато вооружились, как говорится, «до зубов». Каждый загрузил по два вещмешка боеприпасов, взял не одну связку гранат. Не забыли и ножи. Да еще несколько ящиков боеприпасов забросали в объемную шлюпку, – та даже присела. До начала операции оставалось два часа. Земков приказал употребить их для отдыха. Силы им очень понадобятся. Спать устроились тут же, в подвале. И вскоре все уснули. На фронте солдаты привыкают использовать каждую минуту для отдыха.

Было еще темно, когда Земков разбудил бойцов. Быстро собрались и спустились к воде. Соценко было собрался сесть за весла, но Висовин быстренько отстранил его.

– Я же чуток посильнее тебя, – недовольно возразил Александр, глядя на друга сверху вниз.

– Ты уж не сердись, братишка, – возразил моряк, отбирая весла, – тут не сила нужна, а сноровка. Я когда-то на шлюпочных гонках призы брал.

Ночь постепенно редела. В светлевшем небе медленно растворялись звезды. Ракеты над берегом вспыхивали все реже и реже. В поплывшем над морем темно-сизом тумане стихали пулеметные очереди, уступая место методичным артиллерийским и минометным разрывам. Несмотря на свежевший ветерок, удушливый запах гари продолжал сверлить горло, отчего даже чайки, извечные жители севастопольских бухт, исчезли неизвестно куда.

Сидевшие на корме разведчики о чем-то тихо переговаривались между собой. Романов и Сидоренко уже второй год воевали вместе. Бывали в тяжелых переделках и очень дорожили друг другом. Оба были рослыми, плечистыми и чем-то походили друг на друга. Только один был круглолиц, и льняные кудри у него выбивались из-под сдвинутой на затылок каски; другой же выглядел худощавее, и волосы, стриженные «под горшок», выглядели более темными.

– Тише вы, шептуны! – сердито прошипел на них Весовин. – На воде каждый звук далеко разносится.

Разведчики послушно замолчали. Они, конечно, понимали, как важна сейчас звуковая маскировка. Они и заговорили потому, что было невтерпеж выносить томительное напряженное ожидание. До вражеского берега было уже недалеко.

Дубинин напряженно всматривался в еще невидимую, но уже мысленно ощущаемую землю. Гарь, стоящая над ней, напоминала ему отступление сорок первого года. По сторонам тогда дымились села, хлеба на полях. Горела сама земля. На колонну беженцев то и дело налетали воющие морами фашистские «стервятники». сжигая машины и расстреливая в упор женщин и детей. Пахло смрадным дымом и бедой. Иван, пока жив, не сможет этого забыть…

Висовин продолжал грести, сильными натренированными движениями рук вгоняя весла в воду. Старая объемистая рыбацкая посудина, хоть и шла довольно ходко, но была заметно перегружена. Это тормозило ее ход. Однако она все-таки могла достичь цели незамеченной, если бы не предательский туман: он начал редеть. В белесой предрассветной густоте, мигая, постепенно растворялись звезды. На востоке обозначалась светлая полоска зари. Всего несколько минут назад молочная пелена стояла сплошной стеной. Теперь же поверхность воды просматривали уже метров на пятьдесят.

Земков, сидя на носу шлюпки, с тревогой смотрел вперед. Неужели не удастся скрытно причалить к берегу? Если их засекут раньше, под угрозу будет поставлен вся операция! Скуластое лицо взводного все более мрачнело. Глубоко посаженные глаза недобро щурились. Взводный в своей профессии был виртуоз. Земков, как никто другой, умел чувствовать надвигающуюся опасность. Человек хладнокровный, он всегда действовал расчетливо и решительно, но никак не безрассудно. Зря никогда не рисковал. Знал: малейшая неточность – и все!.. Разведчик, как и сапер, ошибается только раз. Он часто повторял эту присказку.

В тумане обозначились причалы. Можно было, напрягшись, рассмотреть полуразрушенные портовые строения.

– Приготовить оружие! – тихо скомандовал лейтенант. Всем своим существом он чувствовал приближение беды. И это ощущение его оправдалось. Внезапно резкая пулеметная очередь вспенила воду позади шлюпки.

– Заметили, сволочи! – сквозь зубы процедил Висовин. – Теперь держись, братва!

Следующая очередь полоснула по воде слева.

– Ложись! – крикнул Земков.

Скрываться теперь не имело смысла. Деревянные борта их посудины были ненадежным укрытием. Но не давать же фашистам стрелять по каждому в отдельности. Все, кроме сидевшего на корме Кости, упали на дно шлюпки. Только Романов замешкался. И это стоило ему жизни. Пуля ударила солдату в висок. И он, захрипев, повалился на спину. Теперь их осталось пятеро…

Земков зло выругался. Мелькнула мысль: «А имеет ли смысл теперь высаживаться?» Немцы переполошились и сделают все, чтобы не допустить десантников к берегу, в тыл их расположения. Но и назад пути не было: догонят пули и снаряды, расстреляют гады на плаву. Да и не могут они повернуть вспять. Приказ должен быть выполнен! Бригада же должна вскоре пойти вперед. И на них, десантников, надеются, что они отвлекут врага на себя…

– Нажми, Костя! – крикнул Земков и, чуть приподнявшись над бортом, дал длинную автоматную очередь.

– Понял, командир! – азартно воскликнул Висовин. – Помирать, так с музыкой! Полундра не подведет!..

Он остался на виду один в центре смертельной свистопляски. А кругом визжали пули, и каждая могла в любой момент ужалить насмерть. Но Костя не дрогнул. Он сбросил каску и, выхватив из-за пазухи бескозырку, нахлобучил ее на голову. Продолжая одержимо работать веслами, срывающимся голосом запел: «Наверх вы, товарищи, все по местам…»

Море кипело. Воду вспарывали пулеметные очереди, вздымали султанами взрывы снарядов. Костя же, как бы бросая вызов этому аду, продолжал хрипло выкрикивать слова песни и отчаянно махать веслами… И далеко над морем разносились слова этой песни о стойкости и мужестве русских моряков, идущих на гибель во имя долга перед Родиной…

Пробитая пулями в нескольких местах посудина медленно погружалась в воду. Но до суши было уже недалеко. Не прошло и нескольких минут, как нос шлюпки ткнулся в прибрежные камни. Земков первым прыгнул из баркаса. За ним последовал Дубинин и все остальные. Вздымая кучу брызг, они побежали к сухому месту. Навстречу Земкову выскочили два рослых гитлеровца. Одного он свалил ударом приклада. Другого скосила очередь, выпущенная Дубининым из автомата. Рядом громко ойкнул Сидоренко. Иван еле успел подхватить грузно оседавшее тело разведчика.

– Сейчас перевяжу, друг! – крикнул Дубинин, опуская солдата на песок. – Я быстро!..

– Охолонь! – прохрипел тот. – Нет нужды!.. Прощевайте, хлопцы! Бейте гадов!..

Он не договорил, захрипел и умолк навек.

– Иван, не отставай! – услышал Дубинин голос Кости. – К насыпи давай!.. Живее!..

Он склонил голову над павшим разведчиком. Даже похоронить некогда, мелькнула мысль. Но отставать от своих было нельзя. И он побежал вслед за другими к насыпи.

Земков окинул взглядом трех залегших бойцов, усмехнулся.

– Ну, гарнизон, занимай круговую оборону! Еще повоюем!..

Ошеломленные дерзостью десантников, так внезапно оказавшихся у них в тылу, немцы, видно, растерялись. На какое-то короткое время их огонь стих. И группа смельчаков воспользовалась этой паузой. Оставив для прикрытия Висовина с ручным пулеметом, остальные вернулись к полузатопленному баркаса за боеприпасами. Нагрузились так, что обратно бежали, согнувшись под тяжестью груза на плечах. Соценко взвалил на плечо два вещмешка с гранатами.

– Ну, теперь покажем фрицам кузькину мать! – не удержался от реплики Висовин.

Вернувшись к насыпи, Земков приказал Соценко следить за тылом.

– Чтобы ни одна гадина оттуда не просочилась! – сказал он. – А мы втроем будем фронт держать. Я в центре, Дубинин справа, Висовин слева. Фланги тоже на их совести.

Висовин устроился в воронке между рельсами. Дубинин забрался в сброшенную с насыпи разрушенную цистерну. Земков обосновался за грудой покореженной арматуры, лежащей чуток поодаль. Понимая, что на одном месте каждому долго не усидеть, Земков распорядился, чтобы солдаты сразу же выбрали себе запасные позиции.

Тишина стояла недолго. Вскоре земля задрожала от разрывов снарядов и мин. Утро уже вступало в свою силу. Отчетливо стали видны окрестные развалины. Красавец Севастополь, спускавшийся когда-то к морю живописными террасами, лежал теперь в грудах вспученой земли и камней.

– Поднялись, едрена кошка! – воскликнул Висовин, первым заметивший выползших фашистов.

– До взвода автоматчиков, – отметил Земков. – Что-то немчура не раскошелилась!

– Подпустим поближе? – спросил Дубинин. – Чтоб уж наверняка…

– Разговорчики! – остановил его Земков. – Действуем, как всегда: бьем в упор. Огонь по моей команде!

Не встречая сопротивления, гитлеровцы осмелели. Они встали в полный рост и побежали, быстро приближаясь к десантникам. Пулемет и три автомата ударили разом. Фашистов будто смело огненной метлой. Цепь залегла. И тут густо посыпались гранаты. Немцы, не выдержав, начали отползать.

– Не понравилось! – злорадно засмеялся Костя.

– Сейчас соберутся с силами и снова полезут, – резюмировал Дубинин. – Смотреть в оба! Мы им, как кость в горле… Скоро наши с фронта начнут.

Он оказался прав. Минут через пятнадцать гитлеровцы снова двинулись вперед, причем с трех сторон. Десантники встретили их гранатами. Взрывы перекрыли стук автоматов и крики пораженных осколками немцев. Но слева гитлеровцам удалось все-таки обойти десантников, и они бросились в открытую атаку. Вражеская цепь подкатилась к воронке, где засел Соценко. Он поднялся во весь свой могучий рост и с криком «Бей гадов!» ринулся на врага. Одного из фрицев свалил ударом приклада, другому воткнул нож в живот, – они упали. Но солдата облепили уже со всех сторон. Видно, хотели взять живым. Соценко зашатался и упал.

– Сашка! – отчаянно крикнул Дубинин.

Какая-то неведомая сила оторвала его от земли и бросила вперед. В тот же миг рядом оказался Висовин.

– Полундра! – рявкнул он, опуская приклад автомата на голову склонившегося над лежащим Соценко немца.

Завязалась рукопашная. К месту схватки подоспел Земков. Он в упор полоснул очередью по гитлеровцам. Трое сразу упали. Вторая очередь свалила еще трех. Теперь уж вдогонку побежавшим фашистам стучали три автомата.

Снова наступило короткое затишье. Это была для десантников еще одна удача, оттянувшая время следующей вражеской атаки.

Дубинин, воспользовавшись образовавшейся паузой, бросился к Соценко.

– Те жив, Сашко? – взволнованно спросил он, приподнимая друга за плечи. – Отвечай быстро!

– Болит! – застонал тот. – Туточки – справа… – И он закрыл глаза.

Разорвав гимнастерку Соценко, Дубинин вздрогнул. Правая сторона груди друга была дважды проколота ножом и залита кровью. Из легких с хрипом вырывался воздух. Внутри что-то булькало. Сашко был явно не жилец…

– Потерпи малость! – пробормотал Иван и начал перевязывать раны. – Сейчас мы тебя надежно укроем. А потом в медсанбат…

– Не будет этого, Ваня, – простонал Соценко. – Ты меня не прячь, а оттащи в сторонку и пулемет заряди!..

– Тебе ж нельзя! – воскликнул Дубинин, растерянно глядя на лейтенанта. Тот еле приметно пожал плечами. Ничего, мол, не поделаешь, брат!

– Ты время-то не тяни, Ваня! Прошу! Как друга! – настойчиво протянул Соценко.

Не подчиниться было нельзя. Иван вместе с Висовиным осторожно перекатили Соценко в воронке, устроили его поудобнее, зарядили его пулемет, рядом положили запасной снаряженный диск.

– Вот так-то лучше, – прошептал удовлетворенный Соценко. – Это и называется – до последнего вздоха… Идите, хлопцы… За меня не бойтесь…

Фашисты поняли, что в лоб десантников не взять. Они видели, что тех немного, но сдаваться они не намерены, а отступать некуда: за спиной – море. Немцы изменили тактику, и пошли в атаку тремя группами. Пулемет Стоценко сразу же открыл огонь. Короткими очередями он решетил ряды гитлеровцев. И они решили его уничтожить. Первая мина разорвалась возле окопа, но две последующих накрыли цель. Дубинин увидел, что Стоценко неподвижно лежит на боку, скорчившись. Руки его по-прежнему крепко сжимали приклад «дегтярева». Висовин тоже понял, что друг их мертв, и молча снял бескозырку. В глазах его стояли слезы. Он смахнул их грязной ладонью и подумал, что Соценко все же сумел постоять за себя.

А бой продолжался. Немцы залегли, стреляя из автоматов. Затем снова рванулись вперед. Через минуту они оказались возле позиции Земкова. Сразу четверо их бросились на лейтенанта, решив, очевидно, захватить его в плен. Земсков успел отскочить и швырнуть гранату. Все устремившиеся к нему фрицы были убиты. Но и сам взводный был ранен, упал. Больше он уже не поднялся…

– Ах, гады! – остервенело рявкнул Висовин. Увидев, как погиб лейтенант, он рванулся вперед. Остановить моряка уже было невозможно. Он сшиб двух гитлеровцев, пропорол живот ножом третьему. Но на него уже кинулись несколько дюжих немцев. Дубинин увидел, как моряк выхватил из кармана гранату Ф-1 и рванул из нее чеку. Взрыв потряс бухту. Все, кто окружал Висовина, упали. Но и от него самого мало что осталось. Залитое кровью изувеченное тело рухнуло на землю.

Время остановилось, замерло в неподвижности. Дубинин остался один. Удары сердца, короткие и гулкие, казалось, отсчитывают последние минуты жизни. Сколько их, этих мгновений осталось? На этот вопрос Иван не мог ответить.

– Рус-с, сдавайся! – крикнули немцы. Ошеломленные таким ожесточенным сопротивлением столь малочисленной группы десантников, они уже боялись приблизиться к Дубинину.

Вместо ответа Иван дал очередь из автомата и отскочил назад, к пульмановскому вагону, лежащему на боку у самой воды. Волны лениво лизали его проржавевшие колеса. Внутри было сумрачно и сыро. В крыше, повернутой к насыпи, зияло несколько больших пробоин. Сквозь них была видна насыпь как на ладони. Обзор был отличный. Сквозь выбитые окна можно запросто бросать гранаты. Позиция хорошая. Вот только отходить уже некуда.

Мысли Ивана вдруг почему-то перескочили на прошлое. Картины оттуда замелькали одна за другой. Они были короткими и настолько четкими, будто проходили перед глазами.

…Родной колхоз. Хаты, утопающие в садах. Из дворов пьяняще тянет запахом дыма и свжеиспеченного хлеба… Каково-то там сейчас, после освобождения?.. Тогда их колхоз считался лучшим в районе. Только лошадей больше сотни имелось…

…Кинбурнская коса. Ледяная крупа, секущая лицо. Злющий ветер с моря. Картечь хлещет в упор. Они бежали ей навстречу. Многие падали, чтобы уже больше не подняться. Уцелеть не надеялись, но и страха не было. Всей своей жизнью и самой смертью утверждали они право на бессмертие… Именно тогда после боя получил Иван свою первую медаль «За отвагу»…

…А сколько было потом сражений. И каких! В бою под Нижнекумском немцы бросили на позицию взвода пять танков. Четыре из них удалось подбить на подходе. Пятый же прорвался к самым окопам. Разрывом снаряда их взводный лейтенант Кулдышев был ранен в левую руку, но покинуть позицию наотрез отказался. Наскоро перебинтовав руку, он продолжал командовать. Фашистский танк между тем быстро приближался. На окопы взвода стремительно надвигалась черная громадина. Еще минута – и всем будет конец. И тогда Кулдышев, схватив правой рукой связку гранат, бросился под танк…

Лихорадочные картины из прошлого были прерваны появлением гитлеровцев на насыпи. Они выскочили слева. Дубинин дал по ним короткую очередь. Немцы залегли. Некоторое время не решались приблизиться к пульману. Иван, получив короткую передышку, быстренько проверил свой боезапас. У него оставалось два автоматных диска и четыре гранаты Боеприпасы следовало экономить. И он начал стрелять коротенькими очередями.

– Рус-с, сдавайся! – снова услышал Иван. – Капут или жить!

Он разозлился. Ну, сколько они будут орать! Дубинин засек, откуда доносился гнусный голос, перебежал на другую сторону вагона и швырнул в то место гранату. Послышался взрыв и болезненные крики. «Получайте гады!» – злорадно подумал он.

Гитлеровцы с упорством маньяков снова полезли вперед. И опять автоматные очереди, все более короткие, преградили им путь. Дубинин вставил в автомат последний диск. С досадой поглядел на оставшиеся две «лимонки». Их он берег на крайний случай. «Ну вот и пришел твой последний час, Иван!» – подумал обреченно.

Море ласково плескалось у берега. И было оно, как глаза у Аннушки, синее-синее. Трудно ей будет одной детишек растить! Старший конюх Иван Дубинин уже не вернется в родное село…

Снаружи послышались шаги, осторожные, крадущиеся. Дубинин насторожился. Нельзя ни в коем случае дать гитлеровцам захватить его врасплох! Он должен последнюю гранату бросить в немцев. Чтобы подороже продать свою жизнь!

Наступившая вдруг непонятная тишина насторожила Ивана. Он выглянул из вагона. Никого! Бросился в другой конец вагона и вдруг увидел своих. Они бежали цепочкой вдоль берега. Внезапное «ура» разорвало воздух.

На глаза Ивана невольно навернулись слезы. Неужели?.. Не верится! Но глаза не обманывали – солдаты уже приближались к вагону. Иван выскочил из своего убежища и устремился к своим. Сердце его было готово выпрыгнуть из груди. Он бежал, широко раскинув руки, задыхаясь от радости. Обнимал одного солдата, другого…

– Дубинин, ты?! – раздался удивленно-восторженный возглас.

Рядом стоял комбриг. Иван вскинул руку к каске.

– Ваше задание выполнено, товарищ…

Майор не дал окончить, крепко обнял.

– Жив! Ну и молодчага же ты!

Их окружили солдаты. Радостно тискали Дубинина, что-то говорили…

– А где остальные? – тихо спросил комбриг.

Все вокруг сразу замолкли, словно предчувствуя роковой ответ. И Иван, чувствуя настроение окружающих, тихо произнес:

– Нету их…

Тишина стала оглушительной. Все хорошо понимали, что здесь произошло и как помогли им эти павшие ребята…

– По местам! – прервал это горестное молчание голос комбрига. И все сразу пришло в движение. – Отдадим почесть погибшим, изгнав фрицев из Севастополя!

Наступление продолжилось. Атакующие все дальше уходили от берега. Бой шел уже на западной окраине города. Но фашисты, понимая свою обреченность, яростно сопротивлялись. При повороте улицы взвод, в который вернулся Дубинин, был вынужден залечь. Пулеметный огонь был настолько плотен, – головы поднять невозможно.

– Вот чешут, сволочи! – зло произнес седоусый сержант, заменивший погибшего лейтенанта Земкова. – Сховались в подвале и чешут нас с фланга.

Они лежали в кювете, а по булыжной мостовой резко щелкали пули, с визгом отскакивая от камней. Кустарник вдоль тротуара был скошен начисто. Иван осторожно выглянул из своего ненадежного укрытия. Так и есть: стреляли из каменного дома на углу. Понятно, что пока пулемет они не заткнут, взвод вперед не продвинется.

– Может, задами попробовать подобраться? – неуверенно предложил он.

Сержант с сомнением качает головой.

– Трудно. Да и долго. Время поджимает!

– Тогда вот что, – сказал Дубинин, – ты тут фрицев отвлеки, а я все-таки с дальнего конца попробую подобраться.

Он чувствует, что должен непременно что-либо сделать. Не может оставаться в бездействии опытный боец.

– Ладно, – недовольно махнул рукой сержант. Он не очень-то верил в затею Дубинина, но иного выхода не видел. – Только будь осторожен. Сигнал подашь. С собой, может, кого возьмешь?

Но Иван его уже не слышал. Впрочем, он бы все равно не согласился рисковать еще кем-то. Да и сподручнее как-то одному. Фрицы не заметят.

Перебегая из двора в двор, прячась за развалины, Дубинин вскоре достиг конца улицы. Теперь дом, откуда из подвалов строчили пулеметы, оказался перед ним. Если чуток подальше подобраться, можно подползти с тыльной стороны…

Он вытащил из кармана гранату и швырнул ее через дорогу. Это сигнал сержанту – открыть огонь. Со стороны позиции взвода сразу же началась бешеная стрельба.

«Молодцы хлопцы, – подумал Иван. – Под таким прикрытием даже новичок проскочит». Вскочив, он стремглав понесся вперед. Только бы успеть! Из двух амбразур бьет пламя. Дубинин выхватил гранаты и одну за другой послал их туда. Разрывов почему-то не услышал. Все вокруг вдруг потускнело, закрылось пеленой дыма. А еще – боль в правом боку…

Подбежали бойцы взвода. Что-то кричат, тормошат за плечи… Дубинин на минуту пришел в себя.

– Поднимите, братишки, – прошептал он.

Почувствовал сразу несколько рук. Все плыло перед глазами – силы оставляли его. Но он поднял голову. Смотрел на Севастополь – город, который отныне навечно будет в мраморе хранить его имя…

А до Великой Победы оставался ровно год.

Все дальше и дальше в прошлое уходит война. Но не меркнут подвиги, совершенные солдатами на полях сражений. Наоборот, они приобретают все большее значение, становятся более величественными. Память о погибших бережно хранится в сердцах живущих на земле.

Мне довелось побывать в части, где служил и пал смертью храбрых Герой Советского Союза гвардии рядовой Иван Дубинин. Подвиг его, как и многих других бойцов Великой Отечественной войны, вдохновляет нынешних солдат на беззаветное служение Родине. У них они учатся мужеству, стойкости, великой преданности своему Отечеству и родному народу.

В комнате Боевой славы части создан специальный уголок, посвященный памяти Дубинина. Здесь висит его портрет, описание совершенного им подвига. Рядом – картина, запечатлевшая Героя и его друзей во время боев в Севастополе, как ее представлял талантливый самодеятельный художник рядовой Алексей Кобцев, служивший в этом полку. Тут же – выписка из приказа министра обороны о зачислении Героя Советского Союза Ивана Дубинина навечно в списки части. На стенде – личные вещи погибшего, присланные женой героя, и ее скорбное письмо, обращенное к однополчанам мужа, полное веры в будущее. Его нельзя читать без боли.

«Дорогие воины! Родные сыны мои! – пишет Анна Андреевна Дубинина. – Вы представить себе не можете, как глубоко взволновало меня сообщение о том, что мой муж Герой Советского Союза Иван Владимирович Дубинин навечно зачислен в ваш боевой строй… Отныне он будет всегда незримо шагать с вами, делить все ваши печали и радости, поднимать на новые успехи. Так же, как подымает он своих односельчан на самоотверженный труд. Земляки Ивана Владимировича помнят о нем, ставят в пример молодежи. Потому что вся жизнь его и даже сама смерть – замечательный образец служения Отечеству, родному народу. Так пусть же никогда не тускнеет в сердцах наших образ отважного сына земли Русской».

Вечер опускается на землю. С гор сползает прохладная ночная темнота, в которой тонут все звуки. Тишина наступает в казарме, когда звучит команда «смирно!». Строй роты замирает. Звучит старшинский бас:

– Слушай вечернюю поверку!.. Герой Советского Союза рядовой Дубинин!

– Пал смертью храбрых в бою за свободу и независимость нашей Родины, – чеканит правофланговый сержант.

В эту торжественную минуту каждый стоящий в шеренге солдат как бы подводит итоги прошедшего дня. Все они сделали еще один небольшой шаг к высотам боевого мастерства. И вместе с однополчанами бежал в атаку, поражал мишени, преодолевал полосу препятствий гвардии рядовой Иван Дубинин! Он всегда в их делах и помыслах. Потому что навечно в строю.

Выстрел из прошлого

Пролог

Высадка десанта началась рано утром. Мичман Горбатов, нахохлившись, наблюдал, как спускаются с корабля в шлюпки его матросы. Казалось, действуют они недостаточно быстро. И это его раздражало: промедление в боевой обстановке может дорого стоить, особенно сейчас.

Седой мичман стоял возле трапа. Издали он походил на серый замшелый камень, откуда-то появившийся на палубе. Выражение лица его было сумрачным. Сегодня он решительно недоволен всеми и главным образом командиром. К его словам так и не прислушались…

По трофейным картам, захваченным ими на Сахалине при освобождении Отомари[1], бухта, в которой предстояло высадиться десанту, значилась пригодной для стоянки судов всех классов. Тут и глубины подходящие, и побережье песчано-отлогое. Почему бы не подойти к острову ближе? Для первого броска и сотня метров на веслах может сыграть решающую роль.

Командир конвоя, не соглашаясь с мичманом, основывался на том, что доверять вражеским картам опасно: соврут, какой с них спрос. К тому же туман.

Над океаном действительно висел курильский бус. С одной стороны, вроде бы дополнительная маскировка, никаким прожектором не пробьешь. Но с другой… Беспрерывно сыплющаяся сверху изморось делала палубу, шлюпки, такелаж влажными и скользкими. Когда же переваливаешься через борт и раскачиваешься на веревочном трапе, а за спиной ручной пулемет или противотанковое ружье с боекомплектом пуда на два – малейшее неверное движение грозит ледяной купелью. Хоть и первое сентября, лето по календарю только миновало, а водичка студеная.

Горбатов хорошо знаком со свирепым нравом Тихого океана, он прослужил на Дальнем Востоке много лет еще до войны. Сей прискорбный, как он считал, факт биографии, собственно, и привел сейчас мичмана сюда. Будь его воля, ни за что не расстался бы с Северным флотом. В Заполярье провоевал три с лишним года, поэтому не мыслил службы в другом месте. И вдруг… В феврале сорок пятого вызвали в штаб. Собирай, говорят, манатки, поедешь в Москву и дальше…

– Как же так? – возмутился мичман. – Война… Братишки жизни свои кладут. А меня, выходит, на тыловые харчи?..

– Не горячись, Михаил Демидыч, – усмехнулся беседовавший с ним капитан 1-го ранга. – Меня тоже туда отправляют.

– Но почему? – удивился Горбатов. – Разве мы все дела переделали? Я надеялся тут до победы провоевать!

– Я – тоже. Но посылают нас не в санаторий. И не всех подряд, а с отбором, в основном тех, кто прежде на востоке служил, – словно уговаривая себя, продолжал командир. – Ладно уж, сообщу по дружбе. Будем осваивать новый театр военных действий. Осваивать! Понял?.. Многому, хоть мы и имеем большой военный опыт, придется учиться заново…

Посадка в шлюпки прошла как будто без задержки, однако тревога не покидала Горбатова. Конечно, народ в группе захвата подобрался отчаянный. Большинство прошло через пекло войны и теперь способно выдержать все. Но на войне всякое бывает. Горбатов долго командовал разведчиками отдельного батальона морской пехоты. Он повидал столько, что хватило бы в обычной жизни на добрый десяток людей. И поэтому он хорошо знал, что бывает и такое, когда кажется, что самое страшное позади, можно вздохнуть с облегчением, расслабиться, но тут-то и настигает солдата какая-нибудь шальная пуля…

Шлюпки первого броска отвалили от корабля, как и было определено приказом, ровно в семь ноль-ноль. Шли чуть ли не на ощупь. Не то что берега, своих, находящихся в полукабельтове, не разглядеть. Сидя за рулем, Горбатов пытался обнаружить хоть какой-нибудь ориентир. Его группе предстояло высадиться, как сказал ставивший боевую задачу капитан 1-го ранга, в самой горячей точке.

Бухта, куда направляется десант, песчаная. Широкой пологой дугой врезается она в остров. На южной оконечности ее невысокое плоскогорье. На нем, по данным разведки, и находятся основные огневые точки противника, прикрывающие залив. Там же располагается штаб расквартированной на южных Курилах бригады.

– Твоя главная цель, Михаил Демидыч, – сказал командир, – штаб! Штаб – любой ценой!.. Захват его сразу деморализует всю группировку вражеских войск на острове. Высадишься у подножия плато – и живо наверх! Только быстрота и внезапность могут обеспечить успех. Ну да не мне тебя учить.

По заливу шла мелкая зыбь. Весла шестерок взлетали над водой, описывали в воздухе плавный полукруг, роняя капли, и снова мягко входили в нее. Взмах, другой, третий… Каждый из них приближал десантников к берегу, к цели, к опасности.

Горбатов наметанным глазом различил темную полоску земли, когда до нее оставалось не более ста метров. Он окинул взглядом бойцов и только тут обратил внимание, что все, вопреки его строжайшему приказу, надели бескозырки. Но это не рассердило его. Не будь Горбатов командиром, обязанным подавать пример, он бы тоже каску, которая, конечно, защищает от пуль и осколков, непременно заменил бы на морскую фуражку. Флотская фуражка и бескозырка – символы родного флота для моряков, воюющих на суше.

Шлюпка с разгону ткнулась в песчаную отмель, и десантники, перепрыгивая через борта, вздымая тучи брызг, устремились к берегу.

– Живей, братва! – командовал Горбатов. – Живей!

К берегу одна за другой подходили шлюпки. Зеленые гимнастерки и темно-синие форменки быстро растекались по суше: важно не только захватить плацдарм, а и закрепиться на нем до того, как противник откроет огонь.

Время шло, а японцы… Японцы молчали, и Горбатов, ведущий группу вверх по скалам, недоумевал. Вражеские посты наблюдения не могли не обнаружить десанта. У японцев повсюду прекрасная связь, им должно быть известно, что советские войска заняли уже многие острова Курильской гряды.

«Почему до сих пор не открыли огонь? – думал мичман. – Готовят ловушку?»

Неизвестность всегда тяготит, уж лучше бы поскорее вступить в бой…

В то же время Горбатов сознавал: лишний метр, пройденный без огневого противодействия, сохраняет жизнь его ребятам. И это второе желание – пусть еще хоть несколько минут тишины – было не менее сильным.

Десантники достигли наконец плато и залегли. Слева просматривался бронированный колпак, справа зияли две амбразуры дзота. Между ними – простреливаемое пространство. Не заминировано ли? Горбатов огляделся: где же, в конце концов, противник? Ни окопов, ни часовых. Вокруг будто все вымерло.

– Слышь, командир! – окликнул лежавший рядом матрос Сидоренко. – Вон там тряпка болтается на ветру. Не нам ли сигнал подают?

Действительно, позади зарослей бамбука из-за большого камня кто-то невидимый размахивал белым флагом. Мичман не верил своим глазам. Капитулируют? Или очередная вражеская подлость?.. Сколько раз так бывало: говорят – «сдаемся», а потом стреляют; улыбаются, а сами – нож в спину…

– Никак пощады просят! – вновь воскликнул матрос. – Разреши, командир, я схожу туда, погляжу, что к чему. На рожон переть не стоит.

Горбатов искоса взглянул на Сидоренко и не сразу ответил на его просьбу. Он думал: «А если не провокация? Если на самом деле сдаются? Тогда нужна не столько храбрость, сколько дипломатия».

Матрос понял молчание мичмана по-своему.

– Одинокий я, – глухо сказал он и добавил: – Жинка с хлопчиком под немцем оставались. Сгинули…

– Спасибо, дружище! – отозвался Горбатов. – Но командиру негоже перекладывать ответственность, равно как и опасность, на плечи подчиненных. Пойдем вместе.

Мичман решительно поднялся, стряхнул приставшие к коленям травинки, одернул китель. Оценивающе оглядел внушительную фигуру матроса в лихо сбитой набекрень бескозырке и шагнул вперед.

Они шли и прекрасно сознавали: в любую секунду в них могут выстрелить. Но страха как-то не чувствовалось, лишь остро ощущалась полная беззащитность. Куда легче, оказывается, бежать в атаку, стрелять самому, слышать вокруг свист вражеских пуль, чем вот так, не спеша, вскинув голову и расправив плечи, шагать мимо вражеских амбразур…

Миновав бронированный колпак, они заметили японцев. Тех было семеро, судя по обмундированию – офицеры. Увидев мичмана, японцы по команде вытянулись и замерли, а двое двинулись навстречу, высоко вскидывая ноги. Подойдя, один из них на ломаном русском языке сообщил, что он – представитель командования и уполномочен начать переговоры.

«Ишь чего захотели, – мысленно усмехнулся Горбатов. – Ваша песенка спета, господа хорошие! Хотите вы или нет, но и этот последний остров Курильской гряды будет советским!»

– Никаких переговоров! – отрезал он. – Слыхали, как сказал в Берлине маршал Жуков? Капитуляция! Полная и безоговорочная!

Японцы послушно закивали, торопливо заговорили. На то есть божья воля и приказ императора Микадо, Одна лишь нижайшая просьба: оставить офицерам холодное оружие, которое они обязуются не применять. Без холодного оружия они лишаются чести, что равносильно смерти.

– Нам до ваших кинжалов и сабель дела нет, – махнул рукой Горбатов, знавший, что при капитуляции в других местах наше командование удовлетворяло такую просьбу. – Где огнестрельное оружие?

– Тут, господин, совсем близко, – обрадовался неизвестно чему японский представитель. – Можно смотреть. Можно считать…

Они обогнули капонир, за которым на ровной площадке аккуратными горками были сложены винтовки, пулеметы, короткоствольные горные пушки. Здесь же штабелями высились ящики с боеприпасами.

«Ну вот и все», – устало подумал Горбатов и взглянул на стоявшего рядом Сидоренко. Он вытащил ракетницу, нашел нужный патрон. Туман почти рассеялся, открыв сияющее ослепительной голубизной небо. Пологими конусами в него врезались вершины вулканов. Ближайший – серая с прозеленью громадина – поднимался над островом, закрывая добрую треть горизонта.

Зеленая ракета, вычертив дугу, взлетела над сопками.

Возле капонира появились десантники сперва из взвода Горбатова, а потом и из других подразделений. Весело переговариваясь, они рассматривали диковинные японские винтовки – арисаки; спускались в доты и выводили оттуда японских солдат. Пленных строили в колонны, препровождали к берегу, чтобы посадить на десантные суда и отправить на Большую землю, – таков был приказ.

На плато с группой офицеров поднялся капитан 1-го ранга, обнял подошедшего с рапортом Горбатова и взволнованно сказал:

– Поздравляю, Михаил Демидыч. Поздравляю с победой! Долго нам пришлось к ней идти… Ну что тут у вас, показывай?

В этом вопросе был весь командир. Все ему было интересно! Сколько знал его Горбатов, тот всегда оставался открытым, чувств своих от подчиненных не таил. Если радовался, то от души, а когда сердился, высказывался прямолинейно.

Мичман любил своего командира. Всякий раз при встрече, что в последнее время случалось не столь уж часто, он окидывал его ладную фигуру взглядом и с одобрением отмечал: какой отличный моряк получился. А ведь когда впервые пришел на корабль, никак к морю привыкнуть не мог…

Будущий капитан 1-го ранга был назначен на минный заградитель «Смелый» младшим механиком, а Горбатов служил там боцманом. Это был двадцать пятый год – памятный Горбатову тем, что нашел он свое счастье в далеком нивхском стойбище Майма. Год спустя жена родила ему сына, нареченного по деду Демидом… Да, много воды утекло с тех пор…

– Ну, показывай блиндаж, где размещался штаб японской бригады, – весело потребовал капитан 1-го ранга, – показывай, Михаил Демидыч! О чем задумался?

В каземате, куда они спустились, оказалось сумрачно и прохладно. Какие-то бумаги устилали пол, шкафы, столы. Залетавший в распахнутые двери ветерок шелестел обрывками карт. По углам, украшенные вязью серебристых иероглифов, стояли пузатые сейфы. Несколько наших офицеров извлекали оттуда папки и аккуратно раскладывали на столе. При виде капитана 1-го ранга офицеры вытянулись.

– Вольно, – махнул тот рукой и, обращаясь к майору, руководившему разбором документов, спросил: – Как дела, начальник разведки? Есть что-нибудь интересное?

– Еще не закончили, товарищ капитан 1-го ранга, – отозвался майор, – но вроде бы все на месте.

– Далеко не все, – возразил капитан с эмблемами связиста. – Не нахожу некоторых документов. И довольно важных.

– Каких, например? – поинтересовался капитан 1-го ранга.

– Еще не установили точно. Но я вижу разницу между входящими и исходящими номерами, особенно по вопросам связи.

– Не только по связи, – вмешался начальник разведки. – Многие бумаги японцы, по-моему, успели уничтожить…

– Или унести! – буркнул связист.

– Зачем? Нужны они им теперь, как прошлогодний снег.

– Видно, японцы думают иначе, – вмешался молчавший до этого молодой лейтенант с погонами интенданта. – Исчезли, например, планы подземных складов с продовольствием и вооружением. Все они рассчитаны на длительное хранение, на десятки лет…

– Даже такие были? – удивился Горбатов.

– Так точно, товарищ мичман. Японцы предполагали вести войну длительное время, потому и запасались, – ответил начальник разведки.

– Да, планы у них были обширные, – усмехнулся капитан 1-го ранга. – И, заметьте, обоснованные. Огромные стратегические запасы. Высокий дух нации. Всего этого нельзя не учитывать. А сухопутные войска?.. Сейчас у них под ружьем семь миллионов. Сила? Даже у Гитлера, если помните, в армии вторжения солдат было чуть поменьше.

– Выходит, не приди мы на помощь, американцы с англичанами чухались бы с этой войной еще года два? – удивился связист.

– Не меньше, – подтвердил капитан 1-го ранга, – и положили бы еще не одну тысячу своих солдат.

Где-то вдалеке будто разорвалась хлопушка.

– Никак граната? – спросил кто-то из разведчиков.

Капитан 1-го ранга, а за ним и остальные офицеры устремились к выходу.

Над островом по-прежнему висело затянутое дымкой солнце. Все вокруг дышало миром: едва колыхалась на ветру высокая, чуть пожухлая трава; убегали вниз по склону ровные, словно подстриженные кусты шиповника с крупными, как райские яблоки, алыми плодами; полого подымались кверху нечеткие, размытые контуры гор; медленно сползали с них остатки молочно-серого тумана. Просто не верилось… Не хотелось верить… Невозможно было поверить, что могут снова загреметь выстрелы, может снова пролиться кровь…

Вдруг откуда-то послышались пулеметные очереди, гулко забухали арисаки. Звуки, множась эхом, раздавались где-то на другой стороне острова. Сомнений не было: там, у подножия вулкана, шел бой.

– Начальник разведки, установите, в чем дело! – распорядился капитан 1-го ранга. – Жду ваших сообщений здесь.

Майор исчез. Выстрелы то затихали, то раздавались вновь. Потом неожиданно смолкли. Горбатов вопросительно поглядел на командира, хотя знал, что без точных данных тот ничего не предпримет.

Около полудня вернулся наконец начальник разведки и доложил: группа десантников, прочесывающая остров, в районе мыса Столбчатый была неожиданно обстреляна противником. Попытались с ходу японцев атаковать – безрезультатно. Есть потери. Чтобы уничтожить врага, нужно подбросить туда людей.

Взгляд капитана 1-го ранга посуровел. Рано, рано он отпустил тормоза! Войне конец, но фанатиков во вражеском стане всегда хватало. Из-за них он должен сейчас послать матросов в бой, который для некоторых, возможно, окажется последним…

Он посмотрел на стоявших рядом с ним. Кого из них послать? Взгляд его остановился на Горбатове. Они встретились глазами, два старых сослуживца. Капитан 1-го ранга понял мичмана без слов и, раздражаясь от того, что вынужден согласиться, сказал:

– Ну хорошо, хорошо. Давай!.. Мичман Горбатов! Берите свой взвод. Ваша задача – уничтожить последний очаг сопротивления противника. – И, помолчав, тихо добавил: – Михаил Демидыч, дело, как ты понимаешь, опасное. Будь осторожен.

– Есть, товарищ капитан первого ранга. Взвод, становись!

И когда все построились, Горбатов не по-уставному, по-отцовски тепло обратился к матросам:

– Ну, братва, задача ясна. Прошу, у кого есть семьи, выйти из строя!

Никто не шелохнулся. Мичман недовольно поморщился:

– Не будем играть в геройство. Вы проявили достаточно храбрости в боях с немецко-фашистскими захватчиками. У каждого вон какой иконостас на груди, глазам больно от блеска. Так что проявите сознательность, не задерживайте!..

Однако взвод остался неподвижным. И Горбатов понял: никто не выйдет, потому что будет считать себя предателем по отношению к товарищам.

– А ну вас к дьяволу! – глухо выругался Горбатов и услышал в ответ дружный смех.

– Не разводи панихиду, командир…

– Помирать нам рановато…

И тут на левом фланге мичман неожиданно заметил юнгу с автоматом через плечо, изо всех сил старавшегося, чтобы его не обнаружили. Мальчишка был любимцем отряда. Его, разумеется, не следует брать с собой. Горбатов обрадовался подходящему поводу, чтобы переключить внимание бойцов.

– Это что за явление? – грозно спросил он, направляясь к юнге. – Уж не с нами ли собрался, Иван? А ну марш отсюда!..

Парнишка нехотя покинул строй. Горбатов взглянул на оживленные лица матросов и остался доволен общим настроением.

Путь взвода пролегал по узкому побережью, стиснутому морем и скалами. Машины здесь пройти не могли из-за разбросанных повсюду огромных валунов, поэтому их оставили за озером Лагунным и двинулись пешим порядком.

Был как раз отлив, позволявший идти полоской прибоя по обнаженному серому песку, похожему на асфальт. Слева, в каких-нибудь пятидесяти метрах, обрывисто поднимались отроги вулкана.

До мыса Столбчатого оставалось километра полтора, когда их встретили специально высланные два солдата из соседней части. Солдаты провели Горбатова к узкой расщелине, где располагался НП командира.

Лейтенант встретил мичмана не очень приветливо, а узнав, что тот привел с собой всего один взвод, вовсе расстроился.

– О чем они там думают? – возмутился молодой офицер. – Хоть бы роту прислали! Да и минометы не помешали бы…

– По древней присказке воюют не числом, а умением, – улыбнулся Горбатов и, видя, что лейтенант готов вспыхнуть, примирительно добавил: – Будем обходиться наличными силами. Введите в курс…

– Пошли. Только не высовывайтесь. Метко стреляют, гады!

Прячась за камнями, они добрались до конца расщелины. Отсюда хорошо просматривалась широкая поляна, покрытая густыми зарослями курильского бамбука.

– Вон там они и засели, – показал лейтенант. – Справа и слева не обойдешь – отвесные скалы. В лоб, сами понимаете… Я уже трижды пытался. Только людей зря потеряли.

– А ты выяснил, что они обороняют? – спросил Горбатов. – У противника обязательно должна быть какая-то цель. Если она не ясна, считай, ты наполовину проиграл.

– Да кто ж их знает? Может, тут какой-нибудь военный объект. Или прикрывают отступление своих? А вдруг смертники? Их, говорят, цепями к пулеметам приковывают…

– Смертников японцы просто так не используют, а для серьезного дела берегут, – вздохнул мичман. – А ты пока что гадаешь на кофейной гуще.

– Ишь, какой Суворов! – обиделся лейтенант. Он был ершист, самолюбив и от роду не более двадцати лет.

– Не задирайся, – дружелюбно сказал Горбатов. – Я ведь почти четыре года на войне отгрохал. Старикам и поворчать дозволено.

– Везучий же вы человечище! – ахнул лейтенант. – Неужто все время в разведке?

– Почти, – отозвался Горбатов, пристально изучая открывшееся перед ним пространство, безусловно простреливаемое противником вдоль и поперек. – Должен тебе сказать, в лоб их на самом деле не взять. Хорошо устроились. А вот в обход…

– Но кругом скалы, – возразил лейтенант. – Чтобы на них взобраться, нужны альпинисты со специальным снаряжением…

– Погоди, – остановил его мичман, разглядывая трофейную карту острова. – Лучше давай разберемся вместе… Вот мыс Столбчатый, а тут речка. Вода, конечно, проложила в камне русло. На то она и вода, чтобы долбить камень. Как думаешь, если пойти по руслу, доберемся до гребня вулкана?

– Не знаю, – растерялся лейтенант, но было видно, что предложение ему понравилось.

– Мои разведчики – народ тренированный, пролезут везде, – заметил Горбатов. – Я беру с собой восемь человек. Остальных оставляю тебе. Как только окажусь в тылу противника, дам сигнал. Ударим с двух сторон одновременно.

Речка действительно прорезала в скалах довольно широкий каньон. Идти по нему, страхуя друг друга веревкой, было несложно. Вода, правда, оказалась ледяной, но кто обращает внимание на подобную мелочь, когда речь идет о выполнении боевого задания?

Горбатов с матросами достиг цели как раз в тот момент, когда багровый солнечный диск наполовину окунулся в голубовато-зеленые волны Охотского моря. Времени до темноты оставалось немного, и мичман поспешил дать сигнал.

Автоматные очереди загрохотали одновременно с фронта и тыла. Японцы, зажатые с двух сторон, заметались. Беспорядочно стреляя, они бросились сначала вперед, потом назад. Попадая каждый раз под губительный огонь десантников и неся потери, вынуждены были в конце концов бросить оружие и поднять руки.

– Давно бы так, – с усмешкой заметил Горбатов, выходя на поляну. – Долго же вас надо было приводить в чувство, господа…

Японцы, кланяясь, смотрели на него с надеждой и подобострастием, принимая за главного начальника. И только один солдат, до крови закусив губу, старательно отводил взгляд. Скуластое, клинообразное, с широкими ноздрями и острым подбородком лицо его передергивал нервный тик. Горбатов уже встречался с такими вот озлобленными, знал: от них можно ждать любых неожиданностей. Подумал, что японца следовало связать, пока сдуру не натворил беды. Только хотел распорядиться, как японец отскочил в сторону, выхватил из кармана пистолет. Глаза его в бешенстве сузились. Направив оружие на мичмана, что-то хрипло крикнул, однако выстрелить не успел. Откуда-то сбоку на японца бросилась маленькая юркая фигурка. Юнга! Вцепился руками в пистолет, что есть силы дернул книзу. Коротко ударил запоздалый выстрел, и мальчик медленно осел на землю. В следующую секунду к японцу подскочили разведчики, заломили ему руки, а Горбатов подхватил парнишку.

– Ваня! – крикнул. – Сынок! Ты жив?

Юнга открыл глаза.

– Ранен?

– Ни, – мотнул он головой. – Перелякався чуток…

Все о облегчением рассмеялись. А Горбатов рассердился:

– Ах, чертенок! Я тебе что приказал, Иван?

– Не шуми, командир, – заступился за парнишку Сидоренко. – Он же, как ни крути, жизнь тебе спас. Лучше скажи, что с этим бешеным гадом делать, – кивнул он на японца. – Может, шлепнуть – и дело с концом?

– Расстреливать пленных никто права не давал! – ответил Горбатов. – А с этим, думаю, наши разведчики особый разговор иметь будут. Ведите всех на берег, к бухте.

Подошел лейтенант.

– Послушайте, мичман, – сказал он обескураженно, – мы все вокруг облазили. Надеялись хоть что-нибудь найти. А ничего нет…

– Не красоты же природы они обороняли?

– Понимайте, как хотите, а только ничего не обнаружилось. Деревья, бамбук, скалы. Даже ни одного паршивого дота…

– Не может того быть! Давайте еще раз тщательно осмотрим местность.

Однако и при повторном осмотре ничего не обнаружили. Напрасно Горбатов шарил по кустам, в траве, между валунами, спускался в расщелины – все впустую.

– Может, они отход начальства прикрывали? – предположил лейтенант. – Оно удирало, а солдаты…

– На чем удирало? – насмешливо спросил Горбатов. – Разве ты видел самолет? А за морем все время ведется наблюдение. Нет, видно, они что-нибудь прятали тут…

На землю опустилась ночь, и Горбатов решил прекратить бесплодные поиски. Построив взвод, он приказал сержанту вести всех в поселок. Мичман покидал поляну последним. Прежде чем спуститься к своим, еще раз обернулся и в который раз подумал: «Что же или кого все-таки защищали тут японцы?..»

Подозрительная шхуна

Стоя на мостике, лейтенант Горбатов привычно вглядывался в иссиня-зеленую, простиравшуюся до самого горизонта гармошку волн. Вынырнувшие из воды, как всегда неожиданно, две вершины начали быстро расти, раздвигаться вширь. И вот уже на их позолоченных восходящим солнцем склонах стали видны снежные прожилки. Одна вершина – вулкан Менделеева, могуче расправивший плечи пологих склонов; вторая – Тятя со срезанной шапкой.

Чем ближе подходил пограничный корабль к острову Кунашир, тем четче проступали изломы скал. Лейтенант смотрел на них и вспоминал деда. Летом сорок пятого тот высадился здесь со своими разведчиками и принял бой, оказавшийся для него последним. На этом война закончилась.

Дед, Михаил Демидович, – заслуженный человек. Полвека отдал флоту, из них почти четыре года воевал в Заполярье. Внуку от старого боцмана достались в наследство отблески его славы и имя. У них в семье традиция – давать сыну имя деда. Михаил, Демид, снова Михаил. А с именем наследовали не только дух предков, а и профессию.

Военно-морское училище Михаил окончил с отличием. На предложение служить в морских частях пограничных войск откликнулся с энтузиазмом. Учеба, спорт, служба давались ему легко. Михаил был высок, статен и, как утверждали некоторые девчонки, хорош собой, особенно в морской форме. Профессия военного моряка привлекала романтикой, а пограничная служба – тем более. Погони, схватки, задержания, конечно, обязательно с риском для жизни. Будущая служба еще заманчивее стала, когда его начали учить выслеживанию нарушителей, распознаванию их хитростей, уловок. И Михаил все больше укреплялся в мысли, что выбрал правильный путь. На Тихий океан же попросился потому, что это не только граница, а и суровый край – есть где проверить себя в деле.

Подобные мысли вслух высказывать почему-то не принято. Могут подумать – нескромен. И зря! Честолюбие военному человеку (Михаил в том уверен) необходимо. Оно – стимул для продвижения по службе. Ничего худого в том, что стремишься достичь большего, нет.

Желающих ехать на Тихий океан оказалось много, гораздо больше, чем вакантных мест. Михаилу при отборе отдали предпочтение как отличнику. Учли, наверное, и то, что он представитель морской династии, – отец ведь тоже был военным моряком. На мандатной комиссии Михаил так и заявил: «Хочу продолжить семейную традицию: быть там, где труднее всего!» И Горбатов поехал на Курилы.

Первые же месяцы пребывания на границе его разочаровали. Не так он себе все это представлял. Изо дня в день одно и то же: высадки, осмотры, проверки. Никакой опасности, ни малейшего риска. Они задерживают шхуны японских рыбаков, которые занимаются браконьерством. Да и с теми миндальничают. Вместо того чтобы схватить с поличным не в меру жадных рыбаков и взгреть как следует, дабы другим было неповадно, ведут переговоры. А тут еще командир попался, словно задубелая вобла. Корректен, вежлив, но, как говорят, мягко стелет, да жестко спать. Ни в чем спуску не дает. Ему и в голову не приходит, что человек может что-то забыть. Ну почему бы ему что-то не напомнить помощнику, если видит, что тот закрутился? Повтори еще раз, язык не отвалится. Так нет… Это глухому, видите ли, две обедни служат. А офицеру, если он забыл выполнить указание начальника, полагается взыскание. Оно, взыскание, очень, мол, хорошо память укрепляет…

Горбатов уверен, что характер командира отразился и на его внешнем облике: сухой, скулы выпирают, кадык, того и гляди, кожу проткнет, лицо выбрито до синевы. Говорят, командир болен чем-то, и его собираются положить на лечение в госпиталь, а он сопротивляется изо всех сил. Только медики все равно верх возьмут, с ними спорить трудно. Интересно, кого Плужников за себя оставит?

По штату замещать командира положено помощнику. Но за год службы у Михаила с Плужниковым отношения так и не сложились. Внешне все выглядит нормально – никаких трений. Но Михаил-то чувствует: каждый его шаг вызывает у командира несогласие, во всяком случае, не очень одобряется. Впрочем, многое зависит от комбрига Ушинского…

Сзади послышались шаги, прервавшие размышление Михаила. Только у штурмана, лейтенанта Пчелкина, имевшего, по боксерской классификации Михаила, категорию «мухи», была такая легкая походка.

– Здорово, старина! Как вахта? – спросил Пчелкин.

– Порядок, – буркнул Михаил, не очень довольный его появлением. Он не любил, когда ему мешали думать.

– Командир отдыхает?

Вопрос, по мнению Михаила, был дурацкий. Раз помощник на мостике, что еще может делать Плужников, отстоявший ночную вахту?

– Тебе что-нибудь надо? Или пчелка прилетела соленого ветерка хлебнуть? Похоже, надоело тебе в штурманской норе сидеть.

Пухлые губы Пчелкина, растянутые в улыбке, дрогнули.

– За такой тон можно и по шее схлопотать, – отозвался он обиженно.

– Уж не от тебя ли, Лешенька?

С высоты своего роста Михаил окинул насмешливым взглядом тонкую, изящную фигуру товарища. Они знакомы еще с училища, были в одной роте, только в разных классах. Как все мужчины маленького роста, Пчелкин был болезненно самолюбив и, чтобы как-то компенсировать недостаток мускульной силы, регулярно занимался гимнастикой. Горбатов прекрасно об этом знал. Он любил Пчелкина, но отказаться от удовольствия подтрунить над Алешкой не мог. «От моих шуток не похудеешь, а злей будешь», – приговаривал. На что Пчелкин неизменно с убеждением отвечал: «А мне не надо – злей!..»

Пчелкин и в самом деле был добрым, даже излишне мягким, как считал Михаил. Вместо того чтобы власть употребить, Алешка многое прощал своим подчиненным и чаще просил, чем приказывал. Вот и сейчас он не обиделся, а примирительно заметил:

– Я проложил новый курс. Дана команда идти к проливу Екатерины.

– Приказ не обсуждают, – развел руками Михаил, обрадовавшись, что размолвка не переросла в ссору.

– На траверзе мыса Докучаева будем поворачивать к северу…

– К северу, так к северу… Ты лучше расскажи, что Наташа пишет.

В бригаде ни для кого не было секретом, что невеста Пчелкина москвичка Наташа этим летом заканчивает институт и приезжает к жениху. Алексею уже и квартиру подготовили соответственно его будущему семейному положению. И Михаил знал, что разговор о любимой девушке приятен Пчелкину. Потому и завел его.

На палубе показался замполит старший лейтенант Бурмин. Видно, только проснулся, глаза со сна были слегка припухшими. Но китель, как всегда, наглухо застегнут. Бурмин выходил из каюты обязательно в кителе со свежим подворотничком и брюках с тщательно отглаженными стрелками. Даже в шторм этот человек умудрялся бриться, и от него неизменно пахло «Шипром». «Одеколон – не роскошь, а предмет бурминского ширпотреба», – прохаживались по этому поводу местные острословы.

– Вахте привет! – задрав голову, крикнул Бурмин. – Как самочувствие?

Вопрос, на который отвечать было совсем необязательно, задавался замполитом по привычке. Сам он отличался завидным здоровьем, быстро привык к курильскому климату и за год пребывания тут ни разу не простудился. Лицо, впрочем, было бледным: к Бурмину не приставал загар. Летом, когда в океане не спрячешься от обжигающего солнца, кожа у него сгорала, становилась багровой, и облезала клочьями. Особенно доставалось широкому, постоянно облупленному и шелушившемуся носу. Светло-серые глаза в сочетании с шевелюрой цвета соломы и такими же бровями делали Бурмина блеклым. Это особенно бросалось в глаза, когда он шел рядом с женой. Его Люся была яркой брюнеткой с цыганскими глазами. Они и по характеру разнились. Тем не менее сдержанный, несколько медлительный Бурмин и веселая, бойкая на язык толстушка Люся, чуть выше своего благоверного ростом, были идеальной парой. В маленьком военном городке, где все знают друг друга, лишь удивлялись: как могут ужиться, никогда не ссорясь, столь полярные натуры.

– Куда путь держим? – спросил Бурмин, все еще стоявший на палубе.

– Вперед, – отозвался Горбатов.

Он относился к замполиту с легкой иронией. Тот окончил политучилище по сухопутному профилю, на море попал хоть и по желанию, но, в общем-то, случайно.

– И что же тем… впереди? – насупился Бурмин.

– Уточняю, товарищ старший лейтенант, – опередил Михаила Пчелкин, – идем в заданный район на охрану государственной границы. Вам сообщить координаты?

– Не надо, Алексей Степанович. Я зайду в рубку и с вашей помощью разберусь по карте…

У трапа появился матрос Ковалец.

– Разрешите доложить, товарищ лейтенант, – протянул он Горбатову радиограмму. – Застава Лагунная дает наведение!

– Что там? – вяло спросил Горбатов, а про себя подумал: «Опять какая-нибудь старая посудина заблудилась». Он пробежал глазами текст радиограммы. Так и есть: у мыса Столбчатого в наших водах неизвестная шхуна.

– Разрешите прокладывать курс, товарищ вахтенный офицер? – спросил Пчелкин.

– Разрешаю!

Горбатов дал сигнал тревоги, и моментально на корабле все пришло в движение. Перекрывая пронзительный звон колоколов громкого боя, послышался топот ног. Взревели двигатели, переключенные на «полный вперед». Корабль вздрогнул и резко прибавил ход.

– Право на борт! – скомандовал лейтенант.

– Есть, право на борт! – повторил рулевой.

Харитон Жарких кряжисто стоял у руля, широко расставив для упора ноги. Стиснув штурвал, он угрюмо и вроде бы бесстрастно исполнял команды. Уж очень ему хотелось выглядеть перед всеми этаким морским волком. Пониженный за какие-то проступки из старшины 2-й статьи, Жарких прибыл на корабль недавно. Будь его воля, Горбатов ни за что не взял бы такого разгильдяя в экипаж. На других может отрицательно повлиять, в этом командир базы Вальясов абсолютно прав. Но стоило тому в присутствии Плужникова заявить, что Жарких неисправим, как командир сразу попросил перевести его к себе. И о чем он думал?..

Корабль шел, огибая мыс Ловцова. Солнце, затопившее океан ласковым теплом, постепенно перемещалось за корму. По левому борту по-прежнему лежал Кунашир, но его закрывал теперь Тятя. Громадина вулкана с круто падающими книзу склонами мало-помалу смещалась в сторону, сближаясь с солнцем, пока не закрыла его. Сразу потемнело, ощутимо потянуло прохладой. Прозелень волн погустела. Корабль в окружении белого кружева пены вышел в Охотское море.

На мостик поднялся Плужников. Глядя на него, подтянутого, спокойного, трудно было представить, что командир отдыхал не более двух часов.

– Из-за чего сыр-бор, помощник? – спросил он и протянул руку за биноклем.

Выслушав подробный доклад Горбатова, командир несколько минут внимательно рассматривал побережье, придвинулся к переговорному устройству и спросил:

– Штурман, сколько хода осталось до Столбчатого?

Получив ответ, Плужников, не оборачиваясь, распорядился готовить осмотровую группу.

– Есть! – козырнул Горбатов и с явной неохотой отправился исполнять приказание.

Он думал о том, что опять предстоит высаживаться на шхуну и объясняться со шкипером при помощи разговорника. Тот может прекрасно знать русский язык, но все равно будет мычать: «Моя не понимай!» А ты предельно любезно доказывай, что кое в чем разбираешься. Если в разрешительном билете на промысел указан один район, а лов ведется в другом, – налицо грубое нарушение закона, за которое полагается штраф… И чего каждый раз объяснять одно и то же? Жаль, командир не может послать на осмотр кого-нибудь другого. Хорошо бы включить в группу боцмана. У Сивоуса опыт. Горбатов под стол пешком ходил, когда мичман Сивоус уже нарушителей здесь задерживал… Нет, не может командир понять своего помощника! Не дано ему чуткости…

Однако Михаил ошибался. Глядя вслед Горбатову, командир как раз думал о нем. Откуда у молодого человека душевная усталость? Вроде бы хорошо начинал: сам рвался на осмотры, обязанности исполнял энергично, весело. И вдруг внезапно утратил интерес к службе. Нельзя сказать, что Михаил перестал быть добросовестным, но много ли в этом проку, если делает все без вдохновения, скорее по инерции. День да ночь – сутки прочь. Тянет служебную лямку, как старый вол в упряжке…

Плужников хорошо помнил себя лейтенантом. Так же, как и Горбатову, ему было двадцать три. Но на Тихий океан привела не столько романтика, сколько трезвый расчет. Он справедливо рассудил: пока молод, надо послужить там, где труднее. Позже, в сорок, пятьдесят, когда сил поубавится, можно и на Черное море проситься. Привлекали также и материальные соображения. Повышенный оклад, ускоренная выслуга лет кое-что значат. Тем более, женился Плужников еще на первом курсе училища. Такая у них с Марией любовь была, что решили не ждать лучших условий. Через год родился сынишка, а потом и вовсе радость – двойня. Плужников торжествовал: дети – великое счастье! Но их обуть, одеть надо… У Маши даже зимнего пальто не было. Они его уже потом справили…

Может, дело в том, что у Горбатова нет семьи? Одиночество – плохой стимул для продвижения по службе. Но ведь в бригаде не один он холостяк…

– Судно справа по носу! – доложил сигнальщик.

В бинокле шхуна сразу выросла в размерах. Плужников разглядел трубу, рубку, людей возле нее, снасти, развешенные между мачтами.

– Расположились, будто дома на печке. Удирать и не думают! – удивился Жарких.

– Повнимательнее на руле. Влево не ходить, – сделал замечание Плужников, думая о том же, что и матрос.

Обычно японские шхуны, застигнутые в советских территориальных водах, спешили их покинуть. На этой люди продолжали спокойно заниматься своими делами, словно не видели подходивших пограничников.

На мостик поднялся мичман Сивоус. Был он крепок, жилист. Лицо продолговатое, гладко выбритое, глаза, спрятанные за лохматыми с обильной проседью бровями, невозмутимы.

– Ну и что обо всем этом думаете, боцман? – спросил Плужников.

– Не гадалка я, товарищ командир. Сейчас подгребем и увидим.

– Но какова наглость? – возмутился Плужников. – Мы на корме висим, а им море по колено. Словно гостей к самовару ждут.

– Или все чисто, грехов за собой не имеют. Или специально тормознули, чтобы нас с вами поближе разглядеть…

Плужников нахмурился. Сивоус зря болтать не станет. Боцман отличался мудростью, что приходит с годами к людям, много пережившим. А он в свои полсотни с хвостиком лет повидал немало. В округе фронтовиков, продолжавших служить, оставались единицы, и мичмана называли «последним из могикан». В праздник, когда Сивоус надевал парадную, увешанную орденами и медалями тужурку, люди почтительно уступали ему дорогу…

– И мне не нравится это, боцман. Не верю в безгрешность ее команды. Ты вот что, собирайся-ка вместе с Горбатовым…

Пожав плечами, Сивоус возразил:

– Дело ваше, товарищ командир, но я бы предпочел остаться.

– Почему?

– Обидится помощник. Похоже, не доверяете ему. Так ведь?

– Тебе скажу: не доверяю. Не потому, что службы не разумеет, а взгляд у него сонный. Там же, как сам понимаешь, даже въедливость требуется.

– Так ведь учить нужно, нагружая работой, а не освобождая, – заметил Сивоус.

– Согласен. Но сегодня для дела будет полезней тебе с ним пойти. Не кисейная барышня помощник – переживет! Впрочем, ты, как парторг, сумеешь и обязан сориентироваться. Объяснишь, мол, не сторожем приставлен.

– Понял.

Вскоре осмотровая группа была на катере.

– Держать на шхуну! – приказал Горбатов стоявшему на руле старшему матросу Менкову.

– Есть, держать на шхуну, – прогудел тот в ответ.

Глядя на худющего, не очень складного матроса, трудно было предположить в нем обладателя столь мощного баса. Из-под форменки выпирали острые ключицы, на узком лице длинный, острый нос – предмет постоянного обсуждения товарищей. Но Пашка – добрая душа, как любил рекомендовать себя Менков, – ни на кого не обижался. Он отлично играл на гитаре, любил петь куплеты Мефистофеля, демонстрируя силу голосовых связок, и единственное, чем дорожил по-настоящему, это славой отменного моториста.

Сидя на носу, Горбатов равнодушно смотрел на приближавшуюся шхуну. Она явно доживала свой век: потрепанный такелаж, облупленная на бортах краска, неопрятно-лохматые концы, свисавшие с надстроек…

Михаил покосился на мичмана. Включение Сивоуса в осмотровую группу Горбатов воспринял с раздражением. Дожил, подумалось, няньку приставили… Впрочем, боцмана он вообще недолюбливал, главным образом за покровительственную снисходительность к молодым офицерам, за постоянные подсказки, за стремление учить уму-разуму. Конечно, опыт, возраст давали ему некоторые преимущества. Но привилегий, отменяющих табель о рангах, не существует. Каждый в соответствии с должностью имеет определенное положение.

Однако сейчас Горбатов поймал себя на мысли, что очень хочет узнать мнение Сивоуса. Запущенное судно у японцев – редкость и сразу наводит на мысль… За тридцать лет пограничной службы боцман сталкивался со всякими мыслимыми и немыслимыми ситуациями. Старого воробья на мякине не проведешь… Но Сивоус сидел себе тихо в сторонке и помалкивал, будто ничего и не думал.

Едва катер коснулся борта шхуны, осмотровая группа мгновенно оказалась на палубе. Каждый занялся своим делом. Менков бросился в машинное отделение. В его задачу входило не допустить порчу двигателя. Случаи, когда машину выводили из строя, чтобы затруднить конвоирование судна, бывали частенько.

Ковалец, метнувшийся в радиорубку, обязан был помешать повреждению аппаратуры и предотвратить передачу в эфир всякой чепухи, вроде той, что «японское судно подверглось в открытом море нападению советских пограничников».

Два других матроса собрали команду на юте. А Михаил поспешил к шкиперу, который уже сам, улыбаясь и кланяясь, шел навстречу. Он был немолод, держался с достоинством и удивил Горбатова, сразу же заговорив на русском языке:

– Моя просит помогай. Машина помогай. Ломался…

– Разберемся, – ответил Горбатов, не поверивший его словам.

– Разреши мне посмотреть? – спросил Сивоус и, получив согласие, направился к Менкову.

Горбатов тем временем вместе с переводчиком занялся просмотром промыслового журнала. По документам выходило, что шхуна вела лов в отведенном ей районе. Однако на борту, как доложили матросы, улова не оказалось.

– Моя хотел лови. Рыба нет! – объяснил шкипер, неотступно следовавший за лейтенантом.

На юте под охраной пограничника сгрудилась команда – шесть рыбаков в истрепанных робах. Были они под стать шкиперу – пожилые. Лишь один выделялся. Не одеждой и не возрастом, скорее осанкой. Он стоял, расправив плечи, вскинув голову. Колючий взгляд, брезгливая гримаса, ядовито-тонкие губы, каменные желваки на скулах…

«Где я его видел? – подумал Михаил. – Напоминает… Да нет, ерунда. Почудилось… Просто типичное с высокомерным выражением лицо, знакомое по многим фильмам…»

Из люка вынырнул Менков.

– Починили, товарищ лейтенант, – доложил он.

– Какого характера поломка?

– Точно трудно сказать. Когда я пришел, двигатель был уже вскрыт, в нем копались японские машинисты.

– Все в порядке, командир, – подтвердил Сивоус. – Можно заводить.

– Как думаете, мичман, – понижая голос, чтоб не услышал шкипер, спросил Горбатов, – не сами ли они испортили двигатель?

– Эти «деятели» на все способны. Но для какой цели?

– Может, из разведывательных соображений интересуются мысом Столбчатым?

– Их все советское интересует. Однако при том раскладе, что имеется, – недоказуемо.

– А отсутствие рыбы на борту?

– Разве это довод? Рыбакам просто не повезло. Ловили, да не выловили, вытащили пустой невод.

– Предположим. Тогда взгляните на снасти…

Сивоус нахмурился, подошел к неводу и для верности даже потрогал. Было совершенно очевидно: снастями давненько не пользовались.

Краем глаза Михаил заметил, с каким вниманием наблюдает за их действиями шкипер. «Горячо! – подумал. – Мы где-то близко от истины!» Но шкипер ощутил на себе взгляд и отвернулся.

– Тут что-то нечисто, – заметил Михаил.

– Предчувствия да предположения не могут служить основанием для задержания, – заметил Сивоус.

– А испорченный двигатель? А сети, которыми не пользовались, – горячился Горбатов.

– Вы ведь сами понимаете, товарищ лейтенант, насколько эти доводы несерьезны, – вздохнул Сивоус. – Так что придется отпустить.

Пограничный катер медленно отвалил от шхуны. Горбатов, усевшийся на привычное место, угрюмо молчал. Он был уверен: их обвели вокруг пальца. А сгрудившиеся на корме рыбаки с издевкой смотрели вслед.

Сивоус, придвинувшись вплотную, улыбнулся.

– Что так мрачны? – спросил. – Эта шхуна не первая и не последняя в жизни… А вы, однако, наблюдательны, Михаил Демидович. С чем и поздравляю. Отличное качество и, уверяю, не всем дано!..

Докопаться до истины

Скалистый было не узнать. Полторы недели назад, когда корабль уходил на границу, все вокруг было серым, тусклым. Окутанные зябким туманом, громоздились покрытые пятнами грязного снега угрюмые скалы, а в расщелинах, где негде разгуляться пронзительному ветру, едва пробивалась травка.

Сейчас остров расцвел. Михаил с удовольствием вглядывался в знакомые и в то же время разительно изменившиеся окрестности. Склоны сопок, плавно сбегавшие к бухте, покрылись сочным изумрудом разнотравья, частыми островками курильского бамбука, всю зиму простоявшего пожухло-желтым. Листва опушила деревья. Белоснежная кипень черемухи радовала глаз. Горбатов шагал по пирсу и с каким-то неведомым ранее чувством восхищения и горечи отмечал происшедшие перемены. Как красиво вокруг! И как немило, будто чужое. А ведь здесь долгие годы служил отец. Был командиром корабля, потом начальником штаба бригады. Тут и Михаил появился на свет, только не на земле, а в океане.

Матери подходило время рожать, и она решила отправиться в Южно-Курильск: на Скалистом не было ни госпиталя, ни больницы, ни тем более роддома. Теперь сюда два раза в неделю приходят комфортабельные пассажирские теплоходы, привозят людей, почту, грузы. А в то время не было даже регулярного сообщения с Большой землей, как тут называют Кунашир. Добраться до Южно-Курильска можно было лишь с оказией. Для жен офицерского состава таковой оказывался, как правило, все тот же пограничный корабль, на котором служили их мужья.

Именно на такой «попутке» и отправилась мать. Вместе с ней на корабле, где командиром был отец, плыли другие женщины. Они направлялись по своим делам, кто за чем. Многие были с детьми. Стояло жаркое лето, и все надеялись, что путешествие будет недолгим и приятным: до Кунашира всего четыре-пять часов хода.

Однако едва корабль успел покинуть Скалистый, как с самолета, патрулировавшего над морской границей, поступила радиограмма: «В наших водах две иностранные шхуны. Ведут лов». Прозвучал сигнал тревоги. Экипаж занял места по боевому расписанию. Женщинам с детьми командир приказал спуститься вниз и разместиться в матросских кубриках.

Матери от волнения стало плохо, и фельдшер, совсем еще молодой, дал ей валерьянки – единственное успокоительное средство, обнаруженное в корабельной аптечке.

Корабль полным ходом шел в район местонахождения нарушителей. Расстояние оказалось неблизким. Наконец на горизонте показались две шхуны. Заметив пограничников, рыбаки начали поспешно удирать. Одно судно удалось догнать сравнительно быстро. На ходу высадили осмотровую группу, обнаружившую в трюме семь тонн крабов. Браконьеров поймали с поличным, за что им предстояло ответить по закону.

Вторая же шхуна, не реагируя на сигналы и предупредительные ракеты, продолжала удирать. Однако Демид Горбатов был не из тех командиров, от которых безнаказанно уходили нарушители. Мотористы выжали из двигателя все, что возможно, и браконьеры, уже радовавшиеся, что их не задержали в советских водах, были перехвачены в последний момент, у самой границы.

Нетрудно представить, каково при такой гонке пришлось женщинам. Преследование шхун и конвоирование их к Скалистому продолжалось восемнадцать часов. В кубриках укачало буквально всех, а у матери начались преждевременные роды. Принимать их пришлось тому же юному фельдшеру, никогда прежде этим не занимавшемуся.

Отец рассказывал: Михаил издал первый свой крик при входе в бухту.

По древнему поверью, рожденный в море непременно должен стать моряком. А Михаил тем более – и дед, и отец моряки. Еще школьником сын частенько повторял:

– Я догоню тебя, батя. Вот увидишь!

– Догнать – не фокус, – возражал тот. – Ты должен добиться большего.

– Рассчитываешь увидеть меня адмиралом? – спрашивал сын.

– Не откажусь. В добрый час, – смеялся отец и, посерьезнев, задумчиво говорил: – Сначала стань человеком, а потом… Мой батя, твой дед, был мичманом. Я – капитан второго ранга. Тебе идти дальше…

Эх, знал бы батя, как его наследник, став морским офицером-пограничником, несет службу. Как по-бурлацки натужно тянет лямку, растеряв радужные мечты… Ошибся, что ли, в выборе профессии? Не привлекают больше морские горизонты. А раз так, надо, пока не поздно, уходить. Но как об этом напишешь бате? Какой будет для него удар…

Деревянная, без малого в триста ступеней, лестница, зигзагом проложенная по откосу от пирса прямо к штабу, показалась Михаилу непривычно длинной. Обычно он взлетал по ней. Сегодня же вроде и выспался, а голова тяжелая, во всем теле усталость. Преодолевая пролет за пролетом, Горбатов выбрался на верхнюю площадку и тут же увидел спешившего навстречу офицера. Однако не сразу узнал его. Лишь когда тот обрадованно закричал: «Миха! Ты ли это?» – с изумлением понял: перед ним Васька Маховой. Только он называл Горбатова Михой.

– Откуда? – спросил Михаил растерянно. – Ты же на Сахалине служил. В командировку, что ли?

– Насовсем! – обнял его Маховой. – Переведен по личной настоятельной просьбе. Рад тебя видеть, чертяка!

Горбатов поморщился. Он не любил бурного проявления чувств, к тому же еще не успел осмыслить, рад ли встрече.

Они с Василием не просто однокашники. Четыре долгих курсантских года их койки стояли рядом, и все, что выпадало на долю одного, разделялось другим. Пополам радость, горе, успехи и неудачи, и последняя сигарета тоже. Однако в дружбе двоих, как это часто случается, Горбатов оказался лидером. Он и учился лучше, и на ринге занимал призовые места, частенько побивая неловкого медлительного друга.

В отличие от неуклюжего, не знающего куда деть длинные руки Василия, Михаил был ловок, хорошо сложен. И никогда не лез за словом в карман.

К тому же Михаил Горбатов был симпатичным парнем. Пышный русый чуб, правильные тонкие черты лица и пронзительно-синие глаза били, как утверждали во взводе, женский пол наповал. Горбатов с общим мнением соглашался, а Маховой вторил славящему «хору» и охотно играл вторую роль, считая Горбатова намного способнее и умнее себя. Тем более что со второго курса Михаил стал командиром отделения, старшиной 1-й статьи.

Горбатову при выпуске прочили большое будущее. Василия же считали середнячком. В лучшем случае говорили, что тот мог рассчитывать на какую-нибудь не очень высокую должность. С тем и разъехались по разным частям друзья, направленные в погранвойска. Но судьба обоих круто изменилась…

В то время как Горбатов, придя из училища помощником командира пограничного корабля, так им и оставался, Маховой быстро пошел в гору. Он трижды проявил себя при задержании нарушителей. Был награжден медалью «За отличие в охране государственной границы СССР». Ему досрочно присвоили звание старшего лейтенанта. Пока Василий был далеко, Михаила это, в общем-то, мало трогало. Сейчас предстояло служить вместе…

– Поздравляю! – сказал Михаил, ревниво взглянув на три звездочки, блестевшие на новеньких погонах.

– С чем? – удивился Василий. – Ах, ты о звании? Тебя сия доля не минует. Главное в другом!

– В чем же? – усмехнулся Горбатов.

– Долго рассказывать, Миха, – вздохнул Маховой, сразу почему-то погрустнев.

Внешне старый друг вроде бы изменился мало, разве немного похудел, отчего резче обозначились скулы. Что-то в выражении глаз, пока неуловимое, показалось чужим. Зато усы, пышные, пшеничные, тщательно ухоженные, оставались прежними. Василий всегда холил свои усы, справедливо полагая, что они украшают его заурядную внешность.

– И все-таки в чем главное? Рассказывай, я не тороплюсь, – с прежней снисходительностью заметил Михаил. – Ты уж выкладывай свои беды. Кстати, как Клава?..

Угнетенное настроение друга подействовало на Горбатова взбадривающе. Наслышавшись о его успехах, он долго бы еще не решился задать этот вопрос.

Именно из-за Клавдии их дружба если и не прекратилась, то, во всяком случае, дала глубокую трещину. И надо ж было встретить эту Озерцову! Мало ли было у него других девчат? Те, другие, считались с его капризами, прощали даже грубость. А он, привыкший с детства быть единственным и неповторимым, пользовался этим, всячески демонстрируя свою власть. Это же так приятно, когда тебе позволяют казнить или миловать…

И вдруг – «порох в юбке»! Что ни скажи – все не так. Ей слово, а она – двадцать. Да так врежет, – хоть стой, хоть падай. Ох, Клава! Как же она его помучила. Ни от одной девчонки он такого не терпел. Другую бы мигом отшил, а от этой сколько резких слов сносил…

И чем она только брала? Стать, конечно, хороша, фигурка точеная. А лицо – так себе: курносо, широкоброво, кругло. Пройдешь мимо – не заметишь. Разве глаза остановят: зеленые, влажные, будто сбрызнутые росой. И дерзкие. Глянет – обожжет! А еще голос – низкий, грудной, что называется, бархатный. Говорит – слушать хочется, а запоет…

– Так что Клава? – повторил вопрос Горбатов. – Она с тобой приехала?

– Да, – односложно отозвался Василий.

Михаил удивленно поглядел на друга и настырно переспросил:

– С тобой или нет? Не слышу твердости в твоей речи. Что-нибудь случилось?

– Все в порядке, – уклончиво ответил Маховой.

Что-то в голосе Василия да и в облике заставило прикусить язык. Горбатов помнил друга всегда открытым, распахнутым, с широкой улыбкой и неиссякаемой готовностью помочь всем и каждому. Таким он показался и теперь. Но первое ощущение обмануло. Рядом шел молчаливый, заметно повзрослевший человек, даже постаревший с тех пор, как они не виделись. И седина обозначилась на висках, а ведь прошло не более двух лет…

Откровенный разговор явно не получался. Печально, когда после разлуки встречаются друзья, а говорить им, по сути, не о чем.

– На какую должность к нам? – прервал молчание Михаил.

– Еще не знаю. Да какая разница!

– Кокетничаешь. Так-таки все равно? – ехидно заметил Горбатов.

– Я давно просился на Скалистый, – сказал Василий сухо. – Должность же меня не волнует.

– Не ко мне ли под бочок размечтался? – не удержался Михаил, но, увидев укоризненный взгляд друга, почувствовал неловкость. В самом деле, почему не послужить рядом? Они, в конце концов, что бы там ни случилось, не один пуд соли съели.

– Успокойся, Миха, – грустно отозвался Маховой. – Ты не при чем. Так сложились обстоятельства. Я должен был резко сменить обстановку. А лучшее место, чем Скалистый, придумать трудно. Тем более, и ты здесь. А это для меня до сих пор все еще важно.

– Ты непоследователен. Не замечаешь? То я «не при чем», то – это «очень важно»…

– Стоп. Хватит! – Маховой протестующе поднял руку. – Давай не будем углубляться. Со временем само по себе все узнается, а пока… Будь здоров, Миха! Спешу к комбригу. Рад, что встретились. Ей-богу, рад! – повторил он и порывисто прижал Михаила к себе. Потом оттолкнул его и стремительно пошел прочь. А сбитый с толку Горбатов остался на месте. Он так и не понял причины приезда Махового.

Кто-то крепко хлопнул его по плечу. Рассерженный, Михаил обернулся: кто ж это позволяет подобную бесцеремонность? Впрочем, в гарнизоне лишь один человек мог вытворять с ним, да и с остальными молодыми офицерами все, что вздумается. Это был командир береговой базы капитан-лейтенант Борис Вальясов, неистощимый на выдумки балагур. Именно он и стоял сейчас перед Горбатовым, обнажив в улыбке ослепительные зубы.

– Наинижайшее вам, Михаил свет-Демидович! – воскликнул Вальясов. – Из-за какой беды-напасти тень на светлый лик набежала?

Губы Михаила помимо воли расползлись в улыбке. С Борисом вне службы нельзя оставаться серьезным. Вальясов жил в том же общежитии, что и он, был душой всех холостяцких компаний. Борис, правда, совсем недавно примкнул «к великому братству вольных казаков»…

Жена Вальясова, по его же словам, милашка Танечка, отчалила от него навсегда. Мало кому в бригаде, разве что начальнику политотдела, была известна истинная причина крушения семьи командира береговой базы.

После шести лет супружества и стольких же лет службы на Камчатке Вальясову на выбор предложили перевод в Крым на равноценную должность или на Скалистый с повышением, причем значительным. Командир береговой базы по штатному расписанию значился капитаном 2-го ранга. Так что простор для роста был изрядный, и Вальясов, как человек военный, не задумываясь, предпочел второй вариант.

– С кем это ты сейчас вел светскую беседу? Уж не с Маховым ли? – поинтересовался Вальясов у Горбатова.

– Он самый. Вместе учились, – неохотно пояснил Михаил.

– Не вижу восторга по поводу свидания с однокашником.

– Не целоваться же? Встретились, перебросились парой слов, и дело с концом.

– На более подробной информации не настаиваю, – ответил Вальясов, пытливо поглядев на собеседника. – Разве что последний вопрос: прибывший холостяк?

– Женатик, – отрезал Михаил и поспешил перевести разговор на другую тему. Боцман, мол, жаловался: ему нужна шаровая краска, а на складе не дают.

– У твоего жмота Сивоуса, – усмехнулся Вальясов, – такие запасы, что можно выкрасить всю посудину от киля до клотика…

В новой должности командира базы Вальясов оказался незаменимым. Для его кипучей натуры нашлось широкое поле деятельности. На островах, где на учете каждый болт, он ухитрялся буквально из-под земли доставать все, вплоть до свежих овощей ранней весной и субтропических фруктов зимой. Когда же его спрашивали, откуда товар, Вальясов хитро улыбался и, доверительно подмигивая, отвечал: «Секрет фирмы». Но хозяйственником он был прижимистым. Про него говорили: «Снега среди зимы не выпросишь». Слыша такую характеристику, командир базы лишь довольно потирал руки.

– А краску все-таки нам дай, – попросил Михаил.

– Не выклянчивай. Пусть боцман сам зайдет. Погляжу по документам, – неопределенно пообещал Вальясов. – Да, чуть не запамятовал. Завтра вечерком встреча в харчевне «Двух пескарей»…

На языке Вальясова харчевней, или «Бунгало», называлась банька с парилкой и бассейном, которую он соорудил с матросами на берегу бухты. Баня называлась физкультурно-оздоровительным комплексом для воинов-спортсменов. Днем в определенные часы там собирались матросы, занимавшиеся плаванием и прыжками в воду. Вечером же, когда помещение пустовало, сюда иногда приходили офицеры, чтобы попариться и снять тем самым усталость после напряженного рабочего дня. Вальясов, считавший заботу об отдыхе командиров первейшей обязанностью, организовал здесь по всем правилам «искусства» чайный стол с огромным двухведерным самоваром. В трехлитровом фарфоровом чайнике, привезенном кем-то из Средней Азии и великодушно подаренном «Бунгало», заваривался крутой, до черноты, чай. На стол выставлялись баранки, печенье, конфеты, другие немудреные сладости.

После парилки приятно было посидеть в тесном дружеском кругу, выпить пару кружек чаю, обсудить новости, а заодно, если к тому был повод, поздравить кого-то с днем рождения или другой знаменательной датой. Родился даже шутливый ритуал, когда имениннику сперва учиняли «допрос» с пристрастием, требуя отчета о текущих делах и достижениях, и лишь потом желали всяческих благ и многие лета…

– По какому случаю нынче сабантуй? – получив приглашение, поинтересовался Горбатов.

– Неужто запамятовал? – укоризненно покачал головой Вальясов. – У твоего замполита, Михаил свет-Демидович, грядет день ангела.

– У Бурмина? Почему он молчит?

– А вот с него за это и спросим по всем законам морского братства. К тому же у меня есть к нему особый разговор…

Однако на следующий день ничего не состоялось. После обеда Плужникова вызвал комбриг.

– Как настроение, Игорь Александрович? – начал Ушинский издалека.

Плужников усмехнулся:

– Вы имеете в виду мои взаимоотношения с медициной? Неважные, честно скажу.

– Врачи давно на вас зубы точат, – заметил Ушинский. – Слышал, намереваются снова уложить в лазарет. Так?

– На данном этапе это излишне, товарищ капитан первого ранга! – отчеканил Плужников. – Чувствую себя отлично.

Ушинский поглядел на командира корабля с прищуром, как бы прикидывая меру искренности. Он не терпел фальши ни в чем, сразу чувствовал, когда ему что-то недоговаривали или обманывали. Если кто-нибудь на совещании начинал докладывать о положении дел в радужных тонах, комбриг перебивал фразой, ставшей афоризмом: «Свистать всех наверх для парадного построения…»

Лучше самая горькая правда, чем сладчайшая ложь, – это было его кредо, потому что Ушинский не просто добросовестно служил, а душой болел за пограничные войска, за их морские части, которым была отдана жизнь. Да и не только его… Виктор Андреевич Ушинский был ленинградцем или, как он говорил, питерцем, потомственным моряком. Его прапрадед, комендор, за исключительную храбрость, проявленную при обороне Севастополя в Крымской войне, специальным царским указом был пожалован дворянством. Грамота эта до сих пор как драгоценная реликвия хранится в семье. Дед, комендор броненосца, погиб в Цусимском бою, а отец начинал в Гражданскую и прошел всю Великую Отечественную, командуя эсминцем. Он как-то с гордостью сказал сыну: «Наша династия свыше полутора веков славно служит флоту российскому».

Сам Виктор Андреевич хорошо помнит День Победы, возвращение отца…

Плужников выдержал пристально-оценивающий взгляд и наконец услышал:

– Что ж, Игорь Александрович, рад за вас. Но помните: здоровье офицера – не только его личное дело. Как экипаж?

– Готов к выполнению любого задания!

– В этом я не сомневаюсь. Меня интересует настроение людей, взаимоотношения…

– Моральный дух на уровне. Отношения служебные, как и положено.

– Что у вас там с помощником – не все ладится?

– Да как сказать… – нерешительно протянул Плужников.

– Так прямо, без обиняков, и говорите.

– Особых претензий к лейтенанту Горбатову нет. Свои обязанности он исполняет.

– И все-таки, чувствую, вас что-то тревожит.

– Понимаете, Виктор Андреевич, парню двадцать три. В таком возрасте земля под ногами должна гореть, а он какой-то…

Плужников запнулся, подыскивая слово поточнее. Он не хотел быть необъективным. К тому же считал и себя отчасти виновным в том, что Горбатов с каждым днем все больше теряет интерес к службе.

– Словом, корабль вы бы ему не доверили? – напрямик спросил Ушинский. – Так я вас понял?

Плужников отозвался не сразу. На сухом скуластом лице отразились колебания, и Ушинский понял, что в своем предположении не ошибся.

Капитан 1-го ранга не зря спрашивал о Михаиле Горбатове. Его очень беспокоила судьба молодого офицера, не сумевшего за два года хоть в чем-то себя проявить.

Но Ушинский тревожился не только потому, что речь шла о непосредственном подчиненном. Михаил был сыном старого друга – Демида Горбатова, с которым они вместе служили еще лейтенантами. Он знал и деда Михаила – старого мичмана, уважал его. Потому и считал себя за лейтенанта в ответе. В кармане к тому же лежало письмо от Демида, в котором тот на правах друга спрашивал о сыне…

– Простите, Виктор Андреевич, – заговорил после паузы Плужников, – но мне бы хотелось подумать, прежде чем окончательно ответить на ваш вопрос. И посмотреть! Так будет надежней.

– Что ж, не возражаю. Посмотрите, подумайте, – согласился Ушинский. – Горбатов, насколько мне известно, с отличием окончил училище. Блестящую характеристику получил и на пограничных курсах переподготовки. Так в чем же дело? Что с ним случилось? Давайте-ка, Игорь Александрович, попробуем разобраться вместе. Договорились?..

Сказал и подумал, что должен был раньше обратить внимание на лейтенанта Горбатова. Да все дела, дела, затянула текучка, а работать с людьми некогда.

Ушинский встал, давая понять, что неофициальная часть разговора окончена. Был он высок и плотен. Тужурка плотно облегала спортивную фигуру.

– А теперь о делах сугубо пограничных, – сказал капитан 1-го ранга, отдергивая занавес, закрывавший карту. – Сожалею, что сокращаю вам время отдыха, но обстановка на границе осложняется. В этом районе, – комбриг обвел карандашом вокруг острова Кунашир, – наблюдается какая-то подозрительная возня. Вы застали шхуну в наших водах, заставы на островах тоже доносят о появлении неизвестных судов. Очень мне это не нравится. – Ушинский повернулся к Плужникову и уже иным, приказным гоном сказал: – Выходите сегодня в ночь. Вам предстоит…

Окончив постановку задачи, Ушинский прикрыл карту и устало опустился в кресло.

– Постарайтесь выяснить, – глядя на Плужникова, проговорил он раздумчиво, – что интересует здесь представителей сопредельного государства. Надо… Надо докопаться до истины!

Старый знакомый

В каюте было настолько душно, что пришлось включить кондиционер. Горбатов, сдавший вахту Плужникову, сбросил тужурку и подсел к столу. Пора, подумал, черкнуть домой письмецо. Мать, наверное, волнуется: от ее единственного сыночка столько времени нет вестей. Раз не пишет, определенно что-то случилось.

Достав ручку, Михаил придвинул блокнот и задумался. О чем же написать?.. Он нежно любил мать, и все-таки с некоторых пор его стала раздражать излишняя женская опека, охи и вздохи по поводу здоровья, словно сыночку десять, а не двадцать с гаком. Если бы не отец, совсем бы скис от материнского обожания.

Так о чем же написать родителям? О буднях, серых, как мышь? О том, как другим иногда удается задержать нарушителей, а он лишь досматривает шхуны японских браконьеров? Или о натянутых отношениях с командиром?.. Мама разохается, а бате рассказывать стыдно. Пожалуй, можно сообщить о встрече с Маховым. Родители его знают. Однажды во время каникул Михаил привез закадычного дружка домой. Василий, тихий, вежливый, воспитанный, пришелся ко двору. Отец о нем сказал: упорный парень, что означало в его устах высшую похвалу. Батя оказался прав, друг действительно пошел в гору… Впрочем, какие они теперь друзья? Встретились, а говорить не о чем. А все из-за нее, Клавы Озерцовой…

Так и не написав ни строчки, Михаил отложил ручку. Какие странные коленца, однако, выделывает судьба! Он же сам… Сам от нее отвернулся, а теперь вроде бы жалеет? Заявил тогда Ваське, что фифа эта надоела хуже горькой редьки… Ох, как Маховой вскинул голову, как пронзил взглядом!

– Хочешь, – спросил, – избавлю?

– Каким же образом? – оторопел Михаил.

Маховой спокойно, будто речь шла о давно обдуманном, сказал:

– Я на Клаве женюсь.

– Вот так сразу? – спросил Михаил. – Для такого шага надо, как минимум, любить человека!..

– А я и люблю! Давно… Я знаю Клаву с незапамятных времен, когда она еще под стол пешком ходила…

Клава и Василий в детстве жили в рыбацком поселке, учились в одной школе. На три года старше девочки, Василий покровительственно сопровождал ее домой, пренебрегая насмешками товарищей, после чего бегом возвращался к себе на противоположный конец поселка. Потом они встретились во Владивостоке, куда она приехала учиться.

Василий, собственно, и познакомил Клаву с Михаилом. Курсанты частенько ходили в расположенный по соседству с училищем институт культуры. По воскресеньям днем там гремела музыка. В ослепительном свете, льющемся из старинных хрустальных люстр, девушки выглядели ярко, нарядно, одна красивее другой. Но Михаил почему-то сразу обратил внимание на одиноко стоявшую в стороне от танцующих фигурку. Девушка прислонилась к массивной мраморной колонне, заложив руки за спину, и тоже разглядывала их.

– Фартовая девочка. Смотрит дерзко! – шепнул Михаил, подталкивая Василия в бок.

Маховой не сразу понял, о ком речь, а увидев девушку, обрадовался.

– Это же Клавочка Озерцова, – сказал он, – дочь бригадира нашего колхоза. Батя ее – капитан лучшего рыболовецкого сейнера, Герой Социалистического Труда. Да и сама Клавочка – замечательная. Хочешь, познакомлю?

– Валяй, – снисходительно разрешил Михаил, – натиск и быстрота – спутники победы!

Горбатов понял значительно позже, как не хотелось Василию знакомить его со своей землячкой. Предложив, он, вероятно, тут же пожалел об этом, хорошо зная способность Михаила очаровывать девчат с первого взгляда.

Горбатов увлекся Клавдией сразу. Девушка как будто ответила взаимностью. Но у Клавдии, с точки зрения Михаила, оказался взбалмошный характер. Она позволяла себе, например, выставить его на улицу из общежития, когда он намеревался расположиться там с полным комфортом. Она частенько опаздывала, а то и вовсе не являлась на свидание, но не потому, что была необязательным человеком, а специально, дразня и посмеиваясь, частенько отпускала в его адрес колючие шуточки… До некоторых пор, как ни странно, Михаил терпел. Обижался, приходил порой в ярость, но терпел. За год знакомства Клавдия измучила его вконец, и Михаил уже сам не понимал, чего больше в его отношениях к девушке: нежности или неприятия.

Бывало, Михаил приходил в отчаяние. Именно в один из таких моментов он и сказал Василию, что от Клавы устал. Когда же тот ошеломил его своим предложением жениться, честно говоря, растерялся. Кто бы мог предположить, что Васька, тюха и мямля Васька, с которым он не особенно-то считался, был влюблен в Клаву?! На миг пришло облегчение, тут же сменившееся досадой. Засмеявшись не совсем искренне, Михаил сказал:

– Что ж, Вася, полный вперед. Совет вам да любовь!..

Михаил гулял у них на свадьбе, лихо отплясывал, пел озорные частушки и громче всех орал «горько!». Но было почему-то невесело. Он глядел на Клавдию и, утешая себя, старался припомнить их ссоры, стычки, перебранки, когда она обзывала его «пупом земли», «самовлюбленным индюком»…

Тяжко вздохнув, Михаил откинулся на спинку кресла. Зачем ворошить прошлое?

В дверь едва слышно постучали. Получив приглашение, вошел Бурмин, что крайне Горбатова удивило, – обычно замполит в его каюту старался не заходить.

– Прошу извинить за вторжение, Михаил Демидович, – угрюмо сказал Бурмин. – Не помешаю?

– Ох и церемонен ты, – поморщился Михаил. – Словечка в простоте не вымолвишь… Проходи, садись. Наверняка ведь пришел по делу…

Бурмин, не подумав обидеться, опустился на диванчик. Уравновешенный, неунывающий замполит всегда выглядел уверенным, жизнерадостным бодрячком. В его манере отпускать «коронные» шуточки, говорить округлыми фразами Михаилу всегда чудилась нарочитость. Однако сейчас лицо Бурмина, и без того бледное, стало бесцветным, плечи опустились, спина ссутулилась, – замполит был явно не в своей тарелке.

– Вопрос, с которым я пришел, Михаил Демидович, как бы поточнее выразиться, деликатный… – начал замполит и умолк.

«Неужели у них с Люсей разлад?» – мелькнула мысль, но он тут же ее отверг как совершенно нелепую. Семья у Бурмина была крепостью, которой, как утверждали в гарнизоне, не страшна даже долговременная осада. Но тогда отчего замполит мнется?

– Ты вот что, Владимир, давай без лишних знаков препинания, – грубовато сказал Михаил.

– И за то спасибо, – поджал губы Бурмин. – Добрый ты человек… Я вот о чем. Ковалец хочет попросить у тебя рекомендацию в партию. Так ты не откажи. Одну я дам, вторую – ты. Поддержи парня. По всем статьям он подходящий. Отличник, классный специалист, секретарь комсомольской организации…

– Не агитируй. Я против парня ничего не имею. Но ему же рекомендацию собирался написать парторг.

– Парторг отказался!

– Сивоус? – изумился Горбатов. – Это же его прямая обязанность заботиться о пополнении партийных рядов. Ковалец – личность без сучка и задоринки…

– И я так думаю. А боцман не согласен. Не дорос, говорит, Ковалец до партии. Уперся – и все…

Разговор с парторгом и вправду получился неожиданно крутой, хотя начался вроде бы с мелочи. Бурмин поинтересовался, как ведется партийное хозяйство, остался доволен порядком. Потом спросил, готова ли рекомендация комсоргу. Сивоус насупился и заявил, что писать ее передумал. Бурмин удивился, чем парень не угодил мичману? Тот рассердился еще больше:

– Я не пан, чтоб мне угождать!..

Стараясь переубедить Сивоуса, замполит сказал:

– Ковалец старательный, активный общественник, что ни прикажешь – мгновенно исполнит…

– Это уж точно, – подтвердил Сивоус. – Как говорится, «чего изволите» – этого у парня в избытке.

– С каких же пор исполнительность ставится в упрек моряку? – вскипел Бурмин.

– Не притворяйтесь, будто не поняли, Владимир Константинович. Я о другом… Я вот присмотрелся к нему… Ковалец – неплохой матрос. Он комсорг, собирается стать коммунистом, а в душе, по-моему, ко всему равнодушен. По графику собрание провести требуется – пожалуйста! А дало ли оно что-нибудь людям, нашло ли отклик в сердцах – плевать с высокого дерева. Требуется боевой листок выпустить? Сделает, разрисует – хоть на выставку. Но прочел ли хоть один матрос этот листок, Ковальцу до лампочки. По-моему, это называется формализмом. А вы как считаете?..

– Значит, я слепой? – разозлился вконец Бурмин.

На скулах боцмана заходили желваки. Он посмотрел на замполита в упор и отрывисто сказал:

– Сами напросились. Отвечу откровенно: да, слепой! – И, помолчав, перешел на «ты», что случалось чрезвычайно редко и означало высшую степень возмущения: – Прости, Владимир Константинович, Ковалец – твоя работа. Лепишь по своему образу и подобию. Давно присматриваюсь… Вот и ко мне пришел бумажки проверять, вместо того чтобы о людях со стариком поразмышлять. Для тебя главное, чтоб отчеты в ажуре… И будет! Все сказал!

– Ну, знаете, – задохнулся от возмущения Бурмин, – о моей работе не вам судить. Те, кто повыше, мною довольны…

– Считайте это пока частным мнением, – снова перешел на «вы» Сивоус. – Но только пока. Советую поразмыслить… А рекомендацию Ковальцу, извините, не дам…

Бурмин ушел от парторга совершенно выбитым из колеи. Что теперь делать? Пойти в политотдел и обо всем рассказать? Конфликт между замполитом и парторгом – дело серьезное. Или лучше не выносить сора из избы – сами постепенно разберутся? Да и настолько ли серьезны разногласия, чтобы предавать их гласности?

С хаосом в голове он и пришел к Горбатову. Лучше бы, конечно, к Плужникову. Но у того своих забот полно, да и не совсем здоров. Пчелкина же Бурмин считал юным и несколько легкомысленным. Оставался Горбатов – человек серьезный, не трепач, как некоторые, хотя особых симпатий Бурмин к нему не питал.

Михаил догадался, что не только с просьбой о рекомендации Ковальцу пришел Бурмин, что-то еще у того было на душе. И еще понял: замполит, как ни странно, нуждается в нем, в его понимании, сочувствии и помощи.

– Послушай, Владимир, – сказал он с обезоруживающей прямотой, которой в себе и не подозревал, – это ведь не все, с чем ты ко мне пришел. Выкладывай напрямик, что у тебя еще. Мы же товарищи!

И замполит сдался. Заговорил глухо, сбивчиво. О том, как тренирует выдержку, совершенствует характер, как стремится быть образцом для людей.

Михаил слушал, не перебивая. Впервые он выступал в роли исповедника и втайне страшно завидовал искренности, с которой говорил Бурмин. С чем-то он соглашался, кое-что вызывало протест, но имеет ли Михаил право навязывать другому свою точку зрения? Единственно, что он может порекомендовать: не бить себя в грудь раньше времени, тем более куда-то и кому-то «звонить».

Горбатов так и сказал. Горячку пороть не следует и, чтобы не выглядеть дураком, необходимо во всем разобраться сначала самому. Закончить мысль он не успел. В каюту ворвался Пчелкин.

– Скорее, – крикнул он. – Командиру плохо!..

Плужников стоял на мостике, вцепившись руками в поручень. Лицо, искаженное болью, побагровело. Пилотки на голове не было, слипшиеся волосы упали на лоб.

– Быстрее в каюту! – поддержал командира Горбатов. – Фельдшера сюда!

– Отставить, – с усилием сказал Плужников. – Сейчас отпустит.

– Вам отдохнуть требуется, товарищ капитан-лейтенант, – просительно сказал Бурмин, пытаясь поддержать командира с другой стороны.

– Я сам… – отстранился Плужников. Ухватившись за трубку переговорного устройства, он сжал ее так, что побелели пальцы.

– Но меры-то надо принять, – вмешался Пчелкин. Он без толку суетился, не зная, что делать и как помочь. – В постель бы вам!

Плужников неодобрительно покосился на Пчелкина:

– Отставить, штурман! Я останусь здесь… Занимайтесь своим делом. Командуйте, помощник.

Михаил стал к переговорному устройству на место командира:

– Внимательней на руле! Вправо не ходить!..

Жарких на него покосился, и Горбатов почувствовал: он повторил не только обычную команду, но и интонацию Плужникова. Черт побери, Михаил и не подозревал, что копирует командира. Считал – у него свое лицо, своя манера руководить людьми. Конечно, не все в Плужникове было так уж плохо. Обладать такими качествами, как строгость, непримиримость к расхлябанности, преданность делу, совершенно необходимо. Но педантизм, нетерпимость к малейшим промахам подчиненных казались Михаилу крайностью. Командир должен быть добрее, человечней…

Плужников же, глядя на Горбатова, думал о своем. Боль в правом боку то усиливалась, вызывая озноб, то отпускала, и сразу становилось легче. Замкнутый, немногословный, Плужников был по природе своей аналитиком. В свое время он даже поступал на физмат МГУ. Но умер отец. На руках у матери кроме него оставались две младшие сестренки. Пришлось идти работать.

Потом служба в погранвойсках, училище… Но характер не изменился. Прежде чем что-то предпринять, Плужников всегда обдумывал каждый шаг. Это не занимало много времени. У него сразу рождалось несколько вариантов решения какого-то вопроса, и он выбирал оптимальный. Короткие фразы, произносимые командиром корабля безапелляционным тоном, срывались с губ не в пылу раздражения, как казалось, а были тщательно взвешены.

Да, он был непримирим к любой разболтанности, пресекал ее самым строжайшим образом. Но не только потому, что так диктовали суровые законы пограничной службы. Командир подобен хирургу: приносит боль, идущую только на пользу. Ведь от того, как он научит, воспитает подчиненного, зависит готовность того и к бою, и ко всей последующей жизни. Плужников уверен: любишь человека – будь к нему строг, как бы тебе ни было трудно, сожми сердце в кулак и не давай ему ни малейшей поблажки. В экипаже его корабля взысканий было больше, чем в каком-либо другом. Даже начальник штаба бригады иногда выговаривал: «Портишь мне, Игорь Александрович, всю отчетность по дисциплинарной практике. Попридержал бы норов-то…»

Однако норов тут был ни при чем. Плужников не только никогда не скрывал, если кого-нибудь наказывал, а, наоборот, объявлял об этом во всеуслышание. Давая наряд вне очереди, заставлял провинившегося выполнить «черную» работу на виду, дабы другим неповадно было. Когда видели матроса, драющего настил пирса или гальюн, то, посмеиваясь, говорили: «Опять Плужников кого-то взгрел!» А он, переживая за наказанного порой больше, чем он сам, с виду оставался спокойным. Плужников видел – его недолюбливают, но изменять что-либо в своем поведении не собирался.

Когда боль немного отпустила и дышать стало легче, Плужников снова задумался о Горбатове. Он чувствовал скрытую неприязнь помощника, его внутреннее сопротивление…

Обиднее всего было то, что Плужников, через руки которого прошли десятки лейтенантов, не знал, как помочь конкретно этому. Единых рецептов конечно же нет. Всякий молодой офицер – задачка со многими неизвестными. И порой, чтобы ее решить, приходится идти даже на риск…

Погода постепенно портилась. Подул норд-ост, море взлохматилось. На поверхности его то и дело вскипало белесое кружево. Ветер срывал пену с гребней волн и с ожесточением швырял на корабль, обдавая смотровое стекло водяной пылью, размывая горизонт, делая его зыбким. Огромные водяные валы все чаще накатывались на палубу. Качка усиливалась.

Горбатов вглядывался в пустынный горизонт. Лицо его было спокойно, движения неторопливы, лишь глаза с еле заметной раскосинкой выдавали волнение. Они, точно прицеливаясь, щурились, веки чуть заметно подрагивали.

«А держится неплохо, – отметил Плужников с удовлетворением. – И наверняка злится, что торчу за спиной. Пожалуй, лейтенант прав… Тем более и предлог есть, чтобы удалиться. Полежать на самом деле не помешает».

Сивоус появился в рубке на редкость своевременно. Он не произнес ни слова, лишь уставился на капитан-лейтенанта и укоризненно покачал головой.

К удивлению Горбатова, проследившего за мимикой мичмана, командир молча и как-то покорно последовал за боцманом. Теперь можно было вздохнуть с облегчением. Встряска, как видно, предстоит основательная: океан шутить не любит. Но он сможет доказать, что кое на что годится.

– Сигнал бедствия, товарищ лейтенант! – неожиданно сообщил появившийся за спиной радист. – Иностранное судно терпит аварию!..

– Далеко?

– Вроде бы близко. Хорошо слышно. Вот координаты передали…

– Пойдем к штурману.

Пчелкин, склонившись над картой, по координатам нанес точку.

– Западнее Кунашира? Неподалеку от берега? – удивленно воскликнул Михаил. – Мы же как раз туда идем.

– Да, заданный район, – подтвердил Пчелкин. – Рядом мыс Столбчатый. Странное совпадение.

– Полагаешь, оно не зря там объявилось?

Пчелкин пожал плечами. Он тоже не очень-то верил в повторяющиеся случайности.

– Что бы там ни было, – заметил штурман, – а оказать помощь мы при таких обстоятельствах обязаны.

– Окажем, – усмехнулся Горбатов. – Но и проверим! Радист, запросите разрешение базы. А ты, штурман, давай курс…

Шхуна появилась над волной и исчезла, точно растворилась. Через минуту показалась вновь и опять пропала из виду, – лишь волны, одна круче другой, вздымались на том месте. Горбатов, однако, успел поймать судно в бинокль. «Старенькая кавасаки, – определил, – водоизмещением тонн шестьдесят…»

Шхуна ныряла, как поплавок, крючок которого заглотнула мелкая рыбешка: вверх-вниз и снова резко кверху. «Пляшет, черт ее побери, – думал Горбатов, – как же на нее высадиться?..»

– Да-а… круговерть, – протянул Бурмин. Он давно уже стоял рядом с Горбатовым, сосредоточенный, как всегда подтянутый, словно на смотре.

– Вижу, – огрызнулся Горбатов, – и сам в восторге. А что прикажешь делать? Не бросишь ведь в беде?..

– Так я же не возражаю. Лишь констатирую, – согласно закивал замполит, испугавшийся, что его заподозрят в трусости.

Горбатов с досадой поглядел на уныло вытянутее лицо Бурмина. Послать бы его… на ту же кавасаки. Чтобы там констатировал… «А что? – подумал с мальчишеским озорством, совсем не соответствующим моменту. – Пусть на деле подаст пример стойкости и мужества. Он так к этому стремится!..»

– Вот что, Бурмин, собирайся! – сказал Горбатов и тут же пожалел о необдуманно вылетевших словах.

Еще минуту назад у него был иной план. Командиром смотровой группы он намеревался послать Сивоуса. Во-первых, сноровка при высадке нужна. Во-вторых, случай неординарный, а у боцмана опыт. Но слово, как говорится, не воробей…

Осмотровая группа, одетая в ярко-оранжевые спасательные жилеты, построилась через пять минут.

– К выполнению задания готовы! – доложил Бурмин.

Горбатов почувствовал, как его одолевает тревога. При таком волнении черт знает что может случиться…

– Действовать согласно инструкции, – отрывисто бросил он. – Глядеть в оба! Осмотреть все досконально! – Упершись взглядом в стоявшего на левом фланге Менкова, предупредил: – На двигатель – особое внимание. Всякое может быть. Надеюсь, справишься.

«Чирок» отвалил от корабля и затанцевал среди волн. Горбатов взглянул на Бурмина, и сердце сжалось. Тот, сгорбившись, – куда девалась осанка, – сидел на корме катера и, казалось, стал меньше ростом… Дернула нелегкая его послать. Ведь обведут вокруг пальца!.. Дорого дал бы сейчас Горбатов, чтобы очутиться на месте замполита. Уж он-то сумел бы разобраться в обстановке, он бы ничего не упустил…

Преодолевая волнение, катер приближался к шхуне. Стоя на ходовом мостике, Горбатов наблюдал: «чирок» порой зарывался носом в волну, выпрыгивал и снова ходко шел вперед. И всякий раз, словно он сам болтался в хрупкой посудине посреди расходившегося не на шутку океана, у Михаила покалывало под ложечкой. Но вот полетел конец, шлепнулся на палубу и был пойман кем-то из японцев. Вот и Бурмин первым поднялся на борт, за ним – остальные. Горбатов наконец расслабился. Кажется, впервые он почувствовал до конца полную меру командирской ответственности. А ведь рядовой эпизод, каких сотни. Бывает и похуже.

– Наши со шхуны радируют, – доложил вахтенный.

– Что передают? – встрепенулся Горбатов, с нетерпением ожидавший известий и досадовавший, что осмотровая группа слишком долго возится.

– Заклинило рулевое управление, – сообщил вахтенный, – стараются исправить. Шхуна сбилась с курса оказалась в наших водах. Их несет на камни…

– Как с осмотром, спроси, – потребовал Горбатов. – Что обнаружили?

– Все в порядке. Ничего подозрительного.

«Так я и знал, – подумал Горбатов. – Снова пустой номер…»

– Возможно, придется взять на буксир, – продолжал передавать радист.

«Веселенькое занятие – тащить на буксире чужую шхуну, – подумал Горбатов. – Но и не бросишь без помощи…»

– Передай: шхуну осмотреть еще раз самым тщательным образом, – приказал Горбатов. – А насчет буксира… Пусть сделают все, чтобы исправить! Боцмана ко мне, – распорядился он, понимая, что нужно на всякий случай приготовиться к буксировке.

Сивоус оказался на ходовом мостике в мгновение ока. Когда-то шевелюра у мичмана, по его словам, была черна, словно вороново крыло, нынче он больше смахивал на чайку-альбиноса. Однако выправка, широкая спина без признака сутулости, жилистые руки, цепко схватившиеся за поручни, – все говорило о том, что человек этот очень силен. Крепок не только физически – закален и продут всеми ветрами, но, что немаловажно, – мудр и надежен.

– Готовьтесь принять шхуну на буксир, – приказал Горбатов Сивоусу и еще раз пристально посмотрел на старого боцмана.

Недавний разговор с Бурминым, неизвестно почему пришедший сейчас на память, предстал в совершенно ином свете. Тогда показалось: чудит старик, Ковалец, видите ли, нужной спелости не достиг… Да таких парней, как он, побольше бы! Образованный, на редкость исполнительный, подчеркнуто опрятный… А теперь и Горбатов понял, не так уж Сивоус неправ. Конечно же в политотделе секретаря комсомольской организации хвалят. Но политотдельцы далеко и судят по отчетам, которые у Ковальца выполнены ювелирно. А экипажу виднее. Ребята говорят, Ковелец, мол, чтоб начальству услужить, готов сам себе перебежать дорогу. Ничего не скажешь, мрачноватый юмор… И вот что еще понял Горбатов. Комсомольский секретарь – зеркальное отражение Бурмина и, похоже, его порождение. Конечно, замполиту по штату положено «быть впереди на лихом коне». Но Бурмин слишком уж округлый, отполированный. Захочешь ухватить – не за что…

– Товарищ лейтенант, – крикнул радист. – Со шхуны передают: повреждение исправлено!

– Ай да Менков, молодец! – обрадовался Горбатов. – Доложите на базу о случившемся и запросите их решение. А вам, боцман, отбой!

Через несколько минут было получено распоряжение – японцев отпустить, пусть следуют своим курсом, и Горбатов вздохнул с облегчением.

Не успел «чирок» отойти от шхуны, как на ней дробно застучал двигатель. Она вздрогнула и, набирая скорость, ходко пошла к югу, в сторону границы.

– Ишь, заторопились, – заметил сигнальщик, – словно деру дают.

«А может, и в самом деле сматываются?» – подумалось. Но Михаил тут же отмахнулся от этой мысли, упрекнув себя в излишней подозрительности, и пошел встречать возвращавшихся на корабль моряков.

– Ну что? – бросился он к Бурмину, едва тот ступил на палубу.

– Трос заело, – ответил замполит. – Штурвал ни туда ни сюда. Спасибо Менкову – классный специалист. Скажу Ковальцу, чтоб «молнию» ему посвятил и…

– Ты о деле рассказывай, – перебил Горбатов. – Что нашли на борту?

– Ровным счетом ничего подозрительного, – обидчиво ответил Бурмин.

– Ну а рыба-то хоть была? Ты проверил, в каком районе им разрешено вести лов?

– Конечно, в первую очередь. Документы в порядке. Шкипер заявил: бог их японский, мол, прогневался на что-то, рыбу увел, потому не ловится.

– Это у японцев-то не ловится? – удивился Горбатов. – Ну и врать здоровы! Да они в любом случае способны рыбой загрузиться до бортов… Может, хоть следы какие заметил? Бывает, при подходе пограничников они незаконно выловленную добычу успевают выбросить в воду.

– Я искал и ничего не обнаружил.

– А снасти? Тебе не показалось, что снасти не были в работе?

– Кто их знает, – раздраженно отозвался Бурмин, которому уже начал надоедать дурацкий, с его точки зрения, расспрос. – Вроде бы…

Михаил смерил его уничтожающим взглядом. Так он и знал: вроде бы… кажется… Ни черта не проверил. А теперь – ищи ветра в поле или рыбку в море…

– Товарищ лейтенант, разрешите? – вмешался в разговор Менков.

– Слушаю, герой дня, – неохотно ответил Горбатов, не любивший, чтоб подчиненные встревали в командирские дела без особой на то надобности.

– На сети я глянул. Не похоже, чтобы их недавно забрасывали в море. Чистенькие они, без единой рыбьей чешуйки и совершенно новые, будто только из лавки. Точно, как на той посудине, что мы с вами не так давно проверяли. Аккурат, возле этого мыска, помнится…

– Что ж вы об этом на шхуне лейтенанту Бурмину не доложили?

– Так ведь товарищ замполит требовал поскорее поломку исправить, потому как японцев на камни несло…

Горбатов выразительно покосился на замполита. Бурмин обидчиво ответил:

– Сам же торопил исправить. Вот и старались.

– Товарищ лейтенант, – снова вмешался моторист. – Знаете, кого я там высмотрел? Нашего знакомца… Помните, мордастый такой, длиннющий, на голову выше остальных? Глаза злющие, так и сверлят! Все в три погибели гнутся, аж противно, а этот, гусь лапчатый, голову задрал, ноздрища ходуном ходят…

Горбатов отлично помнил японца, выделявшегося среди изможденных рыбаков осанкой, холеным лицом и злобным взглядом.

– У меня память на лица фотографическая, – словоохотливо говорил Менков. – Японцы вроде все на одно лицо и коротышки, щеки сморщенные, как печеные яблочки, а «гусь» хоть и старый, да гладкий. Барин барином – и все тут…

Сомнений не оставалось, все сходилось один к одному. Горбатову еще при первой встрече показалось: он знает этого типа давно, с незапамятных времен. Вроде бы видел даже его. Может быть, на фотографии?.. Но самое странное: «приятель» старый, а судно другое? Что бы это значило? Похоже, человека этого магнитом притягивает район мыса Столбчатого… Все это не просто совпадение… Что дело тут нечистое, сомнений уже не оставалось. Шхуна пришла сюда с определенными намерениями. Чтобы узнать с какими, ее следует догнать. Догнать немедленно! И доставить на фильтрационный пункт. Там разберутся!

Горбатов взбежал по трапу на ходовой мостик и поспешно перевел рукоятки машинного телеграфа на «полный вперед».

– Держать на шхуну! – приказал рулевому.

– Отставить! – властно прозвучало за спиной. – Сбавить обороты. Идем к границе. Таков приказ. И там наше место. Надеюсь, не забыли?

Серые глаза Плужникова, отливавшие стальным блеском, впились в помощника. Отправив сигнальщика с поручением к боцману и оставшись с Горбатовым вдвоем, он коротко бросил:

– А теперь докладывайте!

Выслушал, ни разу не перебив. Потом неторопливо вытер слезившиеся от ветра глаза и сказал, что оснований для задержания шхуны не видит.

– А японец? Тот самый! – загорячился Михаил. – Он – не рыбак, я интуитивно чувствую…

– Спокойно, лейтенант, – перебил его Плужников. – Рыбак, а он ведь наверняка имеет безупречные документы, просто сменил место работы, потому и оказался на другой шхуне. Шпион, смею вас заверить, никогда не держит в кармане документов, подтверждающих, что он агент иностранной разведки. Вот и получается, что ваши факты не стоят выеденного яйца. Интуиция – полезное качество, но запомните, помощник, не главное в нашей службе. – Командир замолчал, взгляд его смягчился и, оттого что на впалых щеках пылал нездоровый румянец, показался даже печальным. – Я дал вам возможность действовать самостоятельно. Однако вы чуть не наделали ошибок. Сожалею, но не оправдали вы надежд. Так что не обессудьте!..

Кто прав!

Пограничные корабли стояли у пирса, выстроившись в ряд, словно на параде. Они почти соприкасались бортами, будто специально прижимались друг к другу. Так, по крайней мере, Горбатову всегда казалось, когда их корабль приходил в базу и, пришвартовавшись, почтительно замирал рядом с крупным соседом. В неподвижности судов, в их облике чувствовалось нетерпеливое ожидание и готовность. Развернутые носом к выходу в открытый океан, они словно только и ждали момента, чтобы ринуться вперед. Поданные с кормы сходни соединяли их с землей. Но связь эта воспринималась как нечто временное и непрочное. Она могла оборваться в любое мгновение. Стоит поступить приказу – и корабли сорвутся с места и устремятся вдаль, чтобы перекрыть границу. В этом, собственно, и состояло их предназначение.

Еще совсем недавно Михаил думал именно так. Это придавало особый смысл его делу, возвышало в собственных глазах. Но с некоторых пор, возвращаясь в базу, он уже не думал столь возвышенно, и чувства стали какими-то блеклыми, невыразительными. Михаил часто не знал, куда себя деть.

Вот и сегодня, оставшись на корабле дежурным офицером, он ощутил опустошенность, делал все как-то машинально, по инерции. Присмотрел за приборкой и погрузкой припасов, проверил службу наряда. Время, незаметно пролетающее в море, когда напряженная ходовая вахта почти не оставляет наедине с собственными мыслями, на стоянке резко замедлялось.

Наступал полдень, а с сопок, кольцом окружавших бухту, еще сползали остатки серого тумана. На антеннах и реях мачт повисли мутные капельки воды. В лучах выглянувшего из-за туч солнца они внезапно ожили, заискрились. И все вокруг тоже повеселело: домишки рыбацкого поселка, позеленевшие от водорослей высунувшиеся при отливе камни и даже бурый от ржавчины сторожевик, выкинутый на противоположный берег бухты.

Когда Горбатов впервые увидел лежавшую на боку посудину, он поразился: какая силища понадобилась, чтобы отбросить этакую громадину за двести метров от линии прибоя? Позже старожилы объяснили, что несколько лет назад на Скалистый обрушилось цунами с высотой волны более пятнадцати метров. Сторожевик, отслуживший свой век, стоял на приколе и использовался в качестве плавучей базы, в которой размещался штаб бригады. Он мог бы еще стоять и стоять, но взбесившийся океан в мгновение зашвырнул его, как спичечный коробок, на высокий берег. Там он и застрял в густых зарослях бамбука между обломков скалы. Теперь его оттуда не стащить никакими имеющимися на острове средствами. Штаб же переместили на сушу, построив для него специальное здание. Стоит оно высоко над берегом, длинное, приземистое. С корабля у пирса хорошо видна его серая покатая крыша. Оттуда открывается великолепная панорама. Бухта – чаша с голубой водой – как на ладони. Военный городок с единственным многоэтажным домом. Здание погранкомендатуры, похожее на железнодорожный вагон. Приплюснутые кубики цехов рыбокомбината, расположившиеся у самой воды… Там сейчас оживленно. У причалов стоят полные рыбы сейнеры. По сходням снуют грузчики, катящие бочки. И над всем этим резко-крикливые чайки – знают, где можно поживиться. Эхо разносит птичий гомон далеко окрест, множится в скалах…

Горбатов смотрит на комбинат, на видные отсюда маленькие домишки поселка… Вчера он встретился там с Клавой Озерцовой. Они столкнулись у почты, и Михаил не сразу ее узнал. Мелькнула знакомая темно-медная высокая прическа, током ударил дерзкий зеленый взгляд.

– Ты?.. Прости, вы?.. – растерялся Михаил.

Клавдия рассмеялась. Смех у нее все тот же, переливчатый, волнующий.

– Батюшки-святы, никак Мишенька заикаться стал? Кто ж тебя до такой степени довел, родимый?

– Да вот… неожиданно как-то…

– Разве не знал, что я тут?

– Нет. Впрочем, знал… Васька успел похвастаться…

– Так-таки и похвастался?.. Ну да ладно, поговорим о тебе. Как живешь, Мишенька? Кого из местных девочек провожаешь? Насколько помню, в этих вопросах ты был мастак…

– Никого у меня нет. Некогда! – отрезал Михаил сердито. – Служба тут – не танцульки, больше на границе, чем на берегу, – добавил он, будто оправдываясь.

Клавдия, чуть пополневшая и оттого ставшая женственной, снова обидно засмеялась:

– Ай да Мишенька! Весь службе отдался? Хвалю. И поздравляю. Надо думать, у тебя успехи большие, карьеру сделал. Так?

– Брось, – рассердился Михаил. – Опять за старое? Мало ты надо мной пошутила? Мы теперь с тобой просто знакомые. Ты – жена моего друга…

– Да? – дразняще спросила Клавдия. – Ты согласился на такую роль? А вдруг я начну тебя соблазнять, что тогда?

– Прекрати! – возмутился Михаил искренне.

Клавдия, как и прежде, притягивала и отталкивала одновременно. Но он бы солгал себе, сказав, что оба чувства однозначны, первое было сильнее. Во рту пересохло, и Михаил с трудом, словно бросаясь с борта в ледяную воду, хрипло выговорил:

– Давай сразу договоримся, Клавдия: что было, то прошло. Ну, встречались, испытывали чувства. Теперь все! Васька – мой друг, во всяком случае, был другом… И ничего назад не вернешь…

Румянец сбежал с ее щек. В глазах плеснулась боль, обжегшая его, как кипяток.

– Эх, Миха, Миха, – протянула с укором. – Ну да ладно, договорились!..

Назвав его так, как обычно звал Васька, она как бы отрезала все, что говорилось прежде.

– Послушай!..

Клавдия остановила его протестующим жестом и властно сказала:

– Оставь. Все правильно, Мишенька. Будь здоров!.. И не вздумай за мной идти!

Она повернулась и пошла прочь. А он, растерянный и подавленный, с щемящим чувством пустоты глядел ей вслед…

Стоя сейчас на палубе, Михаил не сводил глаз с видневшегося вдалеке здания почты и представлял Клавдию не теперешней, повзрослевшей, а той, из курсантской жизни: худенькой, угловатой – желанной и любимой. Дорого бы дал он за то, чтобы вернуться в прошлое и все или, по крайней мере, многое начать сначала. Скольких ошибок и разочарований удалось бы тогда избежать!..

Звонок, поданный вахтенным матросом, прервал воспоминания. Принесла кого-то нелегкая…

Михаил поспешил на корму, издали увидел монументальную фигуру комбрига и заволновался. Ушинский появлялся на корабле обычно, когда назревали какие-то перемены.

Подскочив с рапортом, Горбатов неожиданно обнаружил за спиной комбрига Махового. «Этот еще зачем пожаловал?» – изумился он, а Василий, пока шел доклад, стоял навытяжку и старательно отводил глаза. Все, впрочем, разъяснилось сразу.

– Знакомьтесь, – сказал Ушинский, – ваш новый командир старший лейтенант Маховой Василий Илларионович.

– Врио, – робко поправил Маховой, и по его щекам пошли красные пятна.

От неожиданности Михаил оторопел. С момента, как Плужников отправился на лечение, прошло слишком мало времени. И назначать нового командира… Плохо соображая, он не сводил с Махового взгляда. Васька! Всегда глядевший ему в рот и ловивший каждое слово. Васька – командир! Тот самый, которого он, будучи отделенным, гонял как сидорову козу и буквально за уши вытягивал по математике и кораблевождению?..

Наверное, Михаил выглядел довольно странно, потому что Ушинский нахмурился. В каюте командира корабля он жестом усадил молодых офицеров на откидную полку, а сам, опустившись в кресло напротив, поглядел на все еще растерянного Горбатова.

– Вот так-то, Михаил Демидович, – сказал он наконец. – В том, что принято такое решение, а не иное, вы виноваты сами… Очень надеюсь: сработаетесь. Во многом это зависит от вас, Горбатов. А вам, Маховой, приказываю не делать никому, даже бывшему однокашнику, никаких скидок. На корабле прошу соблюдать субординацию. Знаний же и умения вам, думаю, хватит. Нужно только постараться, чтобы корабль, как при Плужникове, сохранил за собой звание отличного.

Представив экипажу нового командира, Ушинский ушел, сказав, чтобы его не провожали.

Молодые офицеры остались один на один. Тяжело было обоим. Михаил с трудом осмысливал происшедшее. Никогда еще в жизни гордость его не была так уязвлена. Мысли рассыпались, перескакивая с одного на другое. То думалось: нужно немедленно подать рапорт о списании с корабля. То вдруг мелькнуло, что следует уйти из погранвойск…

Василий, хорошо знавший Михаила, прекрасно понимал, что творится сейчас в душе самолюбивого друга. Всегда быть лучшим, во всем впереди – и в учебе, и в спорте! И вдруг – осечка… Да, офицер совершил ошибку, но суть его от этого не меняется. Михаил Горбатов – прирожденный моряк и командир. Ему бы чуток помочь. Но как?

Молчание затянулось, усиливая неловкость, возникшую между ними, однако ни тот, ни другой не знали, с чего начать. В дверь каюты постучали. Горбатов встрепенулся, вопросительно посмотрел на Махового. Отныне тот здесь хозяин и должен дать разрешение войти. Маховой пожал плечами, как бы говоря, ну что ж, начнем…

Появившийся на пороге каюты кок доложил:

– Обед готов, товарищ лейтенант. Пробу снимать будете?

– Тут есть старшие по званию, – раздраженно заметил Михаил.

– Виноват! – смутился матрос.

– Будьте добры обратиться к новому командиру корабля по всей форме, – выразительно глядя на Махового, сказал Горбатов. «А что, – подумал неожиданно, – именно нейтральной линии мне и следует держаться. Любопытно, что из всего этого получится…»

– Лейтенант Горбатов сейчас подойдет снять пробу, – сказал Маховой. – Можете идти!

Они снова остались одни. Первым нашел в себе мужество заговорить Маховой.

– Послушай, Миха, нам ведь не только жить вместе, но и служить, – сказал мягко. – Неужели не понимаешь…

– Простите, товарищ старший лейтенант, – отчужденно сказал Горбатов и встал, – я предпочел бы обойтись без лирики. Мы уже не школьники. Разрешите снимать пробу?

– Что ты… – с досадой сказал Маховой. Потом медленно поднялся, неожиданно стукнул ребром ладони по столу и раздельно сказал: – Ну, ладно… Пусть будет так! – Глаза Махового буравчиком ввинтились в Михаила, голос прозвучал тихо, а распоряжение – категорично: – Идите, товарищ лейтенант! Выполняйте свои обязанности!

– Есть, выполнять обязанности! – козырнул Михаил и с треском захлопнул за собой дверь командирской каюты.

В «Бунгало» было шумно и весело. Баня удалась на славу. Мужчины блаженствовали. Мылись азартно. Ожесточенно хлестали друг друга пахучими хвойными вениками. До багровости надраивали жесткими мочалками спины, с уханьем прыгали в студеный бассейн. Выскакивали оттуда, как ошпаренные, и снова «ныряли» в парную. На верхней полке уже нечем было дышать. Даже «хозяин» «Бунгало» – прапорщик, славящийся отменной выносливостью, – не выдерживал более трех минут. Но, приговаривал он, париться – так до седьмого пота, как и подобает пограничникам-курильчанам.

Закипел пузатый самовар. Заварили чай. Вальясов, накрыв деревянный стол белоснежной простыней, выложил на него извлеченные из портфеля свертки с сахаром и печеньем.

– Прошу честную компанию разделить со мной скромную трапезу, – широким жестом пригласил он всех.

Румяные купальщики расселись на массивных, выбеленных водой табуретах. Закутанные в простыни, они походили на римских патрициев и вели себя с преувеличенной любезностью и предупредительностью, помогая друг другу устроиться поудобнее.

– Тихо, вольные казаки! – поднял Вальясов руку. – Сегодня не Рождество, не поминальный…

– Правильно! Сегодня день рождения Бурмина, – крикнул кто-то. – Неужто зажал?

– Сейчас спросим. – Вальясов поплотнее запахнул простыню и величественно повернулся к сидевшему рядом Бурмину: – Ответствуй, отрок, братству!..

Тот встрепенулся, подражая Вальясову, выгнул тщедушную грудь колесом, солидно откашлялся и, явно стараясь попасть в тон говорившим без умолку присутствующим, торжественно водрузил на стол картонную коробку, гордо пояснив:

– Торт «Наполеон». Изготовлен специально к сегодняшнему дню. Изделие местное, но за качество ручаюсь!..

– Спасибо, хоть не именинник изготовил. Нетрудно представить, что было бы.

Раздался дружный хохот и реплики по поводу дамских изделий, имеющих знак качества. Вальясов, вступившись за именинника, решительно навел тишину:

– Что вы понимаете в кулинарии, вольные казаки? Это же фирменное изделие Людмилы Бурминой! Или я ошибаюсь?

– Она с двумя соседками целый день провозилась…

– Ну вот видите, мальчики? – воскликнул кто-то. – На нас корпорация работала. Фирма «Людмила и компания»…

– Так ведь у меня жена с понятием, – серьезно отозвался Бурмин, вызвав тем новый взрыв смеха.

Бурмину всегда не хватало чувства юмора, а от насмешек, даже самых безобидных, он терялся. Вот и теперь он оторопело огляделся и остановил взгляд на Горбатове.

– Налей-ка мне, да покрепче, – протянул Михаил к самовару чашку, приходя тем самым Бурмину на выручку: надо было как-то отвлечь внимание присутствующих от его персоны.

Кто-то громко постучал в наружную дверь. На пороге появился Маховой. Приветствуя собравшихся, он громко сказал:

– Здравия желаю. Не помешал?

– Хорошим людям всегда рады, – по праву старшего ответил Вальясов. – Тем более зван. Для представления. Поприветствуем нового командира корабля!

Все дружно захлопали, а Маховой смутился:

– Рановато чествуете, ребята, я всего лишь временно исполняющий…

– Калиф на час – тоже повелитель! Почему опоздал и в форме?

– Обстоятельства, – уклонился от ответа Василий.

Он на самом деле в отличие от остальных явился в баню, не переодевшись. Впрочем, было это неслучайно. Еще в курсантские годы, когда Маховой однажды облачился в новенький, с иголочки, гражданский костюм, Горбатов окинул его насмешливым взглядом и едко заметил: «Партикулярное платье сидит на тебе, как на корове седло». С тех пор Василий, безоговорочно доверявший вкусу друга, раз и навсегда решил гражданский костюм не носить. Форма, думалось, скрадывала недостатки его далеко не спортивной фигуры.

Вальясов, пристально глянув на Махового, спрашивать больше ни о чем не стал. Он был догадлив. В «Бунгало» по неписаному правилу было не принято лезть в душу.

– Может, сперва жар примешь? – предложил.

– Попозже, – как можно беспечнее отозвался Василий, усаживаясь за дальний край стола. Он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, как скверно у него на душе…

Несмотря на приглашение, Василий сперва не намеревался идти в «Бунгало». У него были иные планы. Привели же его, в конце концов, и в самом деле обстоятельства весьма неприятные и неожиданные. Впрочем, если быть перед собой до конца честным, а не зарывать, как страус, голову в песок, то не совсем так. Обстоятельства возникли не сегодня и не вчера. Он просто до поры до времени не хотел ничего замечать, надеясь, что все образуется. Ведь когда двое начинают жизнь, для притирки характеров необходимо время. Василий, кстати, так в первый день и сказал молодой жене. Что же она тогда ответила?.. Что очень ценит его и хорошо к нему относится, но не любит… Василий не то чтобы не поверил. Подумалось, настоящие девчонки – они гордые, стесняются сразу упасть в объятия. К тому же был глубоко убежден, его любви так много – хватит на двоих. Ради Клавы он был готов на все и надеялся: истинная самоотверженность обязательно вызовет ответное чувство.

Теперь, когда он перебирает в памяти прожитое, всплывает то один, то другой неприятный эпизод, – сколько их было… Он так хотел ребенка, а Клава – ни в какую. Сперва объясняла, что надо закончить институт, затем заявила, что намерена немного поработать… Все чаще возникали сомнения в ее искренности. Василий гнал дурные мысли прочь. Боялся, что если они окажутся правдой, тогда ему просто нечем будет жить.

А потом… По месту его службы Клаве не нашлось работы по специальности, и она временно, чтобы не сидеть сложа руки, устроилась администратором в гостинице. Но душа к этому не лежала. Мучилась сама, терзала его, а он не мог придумать, как помочь. Узнав, что на Скалистом есть вакансия завклубом на рыбокомбинате, тотчас стал добиваться перевода. Собирался сделать приятный сюрприз, а Клава, узнав, взмахнула руками, как крыльями, и презрительно сказала: «Бог мой, какой же ты дурак! Неужели так и не понял? Разве дело в моей работе?..»

Сколько Василий ни допытывался, она не стала ничего объяснять. И вот сегодня… Он торопился домой. Знал, у жены свободный вечер, что не часто случалось с тех пор, как та начала работать. Однако дома он увидел: Клавдия собирается уходить и даже как-то по-особенному принарядилась, словно на гулянку собралась.

– Куда ты? – растерялся Василий. – А я думал, что мы вместе проведем вечер, Клавуся… Поужинали бы, посмотрели по телевизору новый фильм…

– Вот и смотри, – бросила она. – Еда на печке.

– Разве в том дело? Мне ведь тебя недостает, – вырвалось у Василия. Он подошел к ней, попытался обнять.

Клава прикусила губу, что было признаком глубокого волнения, и попросила:

– Не трогал бы ты меня, Василек…

– Но почему? Почему, Клавуся? – воскликнул он.

– Дурацкая кличка!.. Прекрати называть меня так! – взорвалась Клавдия ни с того ни с сего.

Это оказалось выше его понимания. Как она может? Какой же нужно быть черствой, бездушной эгоисткой, чтобы вот так, походя, плевать в душу? Его захлестнула злость, так долго копившаяся внутри. Что он кричал, Василий не помнит. Его прорвало. А Клавдия слушала, не возражая, руки безвольно повисли вдоль тела, только зрачки расширились, точно хотели увидеть и охватить невидимое.

– Ты все сказал? – спросила тихо, спокойно, когда он замолчал. – Теперь моя очередь. Давно хотела, но не решалась. Не люблю я тебя…

Василия как холодной водой окатило. Пытаясь предотвратить разрыв, он покорно проговорил:

– Это ничего. Это я знаю! И жду, надеюсь… Ты только не торопись, не делай выводы…

– Поздно. Уже сделала. Больше не могу!

Сказала и выбежала из комнаты. Оставшись один, Василий рухнул на стул. У него перехватило горло. И тогда пришла спасительная мысль: надо идти к людям, одному оставаться нельзя…

– Ты отчего такой мрачный, Василий Илларионович? – придвинувшись к Маховому, осторожно спросил Бурмин. – Не дома ли неприятности?

«Ишь, угадал, – удивился Маховой. – На лице у меня, что ли, написано?» Захотелось рассказать кому-нибудь, пусть хоть и малознакомому человеку, о своей беде. Выложить все, как есть. Самому ведь не разобраться – слишком близко лежит. Но поймут ли его правильно? Не истолкуют ли превратно? Он же теперь командир корабля… Нет, беду свою нужно одолеть самому. Возможно, не все потеряно. Мало ли что человек натворит в запальчивости? Следует повременить, выждать. Надо оставить Клавусе путь к возвращению…

Василий понимал, что успокаивает себя, чувствовал, насколько призрачна его надежда, но иначе не мог. А Бурмин, вопросительно глядя на Махового, был весь – сочувствие.

– Семейная жизнь – сложная штука, – так и не дождавшись ответа, заметил замполит. Он кое-что слышал о неладах у Махового с женой – в военном городке ничего не утаишь. – Без понимания и взаимности лада не жди.

Говоря так, он прежде всего имел в виду себя и свою Люсю. Утром, как обычно, Бурмин принес жене из пайка плитку шоколада. Протягивает ей, а жена хохочет: «И так толстуха, а ты сладостями совсем мою фигуру портишь…» Знает, хитрованка, что он любит ее без памяти. Уж у них-то взаимность полная…

Бурмин улыбнулся. Пожалуй, впервые за вечер. Вообще-то он надеялся приятно провести время с ребятами. Над ним же пусть беззлобно, но все-таки посмеялись. А замполит считал, что живет правильно. Это вовсе не трудно: знаешь, как надо, и следуй неукоснительно. Какой же ты политработник, если не подаешь пример?.. Так почему же тогда на него ополчились сперва Сивоус, а теперь – товарищи?..

– Второй заход, вольные казаки! – скомандовал Вальясов. – Вперед на пар!

Все дружно вскочили. Но тут во входную дверь снова постучали.

– Еще какая-нибудь заблудшая душа припозднилась, – выразительно заметил Вальясов. – Откройте, кто ближе стоит.

В проеме двери стоял Сивоус, и шуточки мгновенно смолкли. К старому мичману все без исключения относились с почтением.

– Как, молодежь, не прогоните? – спросил Сивоус. В одной руке он держал авоську, в другой – веник.

– Милости просим, Иван свет-Тарасович! В нашем «Бунгало» ветеранам почет и место в красном углу, – воскликнул Вальясов. – Веничек такой знатный откуда? Если не ошибаюсь – российская береза. Неужели с Большой земли?

– Оттуда, – подтвердил Сивоус. – Сейчас вот распарю и тому, кто толк в этом понимает, могу спину огладить. Только уговор: на полдороге не сдаваться…

Желающих попасть в «руки» старого моряка не оказалось. Только после недолгих колебаний Вальясов вызвался разделить общество Сивоуса, тем более было о чем поговорить…

– Как там у вас? Война идет? – шутливо спросил Вальясов, когда красный, как рак, боцман уселся на скамью и от наслаждения зажмурился.

– Идет… Непримиримая, – отозвался в том же тоне Сивоус.

– Что ж не поможете выяснить отношения, Иван Тарасович?

– Не знаю, как и подступиться.

– Да полноте, вы-то не знаете?

– Непросто меж двух третьему встревать. Лучший лекарь – время. И еще – общее дело. Пойдем, что ли, подышим? – сжалился Сивоус над Вальясовым. – Жарковато стало…

Пчелкин набросал на доске схему прибора и, полюбовавшись своей работой, спросил:

– Пояснения нужны?

Люди молчали. Значит, поняли. Пчелкин остался доволен: черчение было его коньком еще в училище.

– Раз ясно, – сказал, – запишите задание на самоподготовку: подробно объяснить принцип действия данного прибора.

Занятие было окончено, и матросы потянулись к выходу. А Пчелкин, собирая учебники и конспекты, испытывал необыкновенный подъем. Вначале, когда предложили проводить занятия по навигационному оборудованию, он согласился неохотно. Штурман не считал себя умелым преподавателем. Практика – куда ни шло, тут имелся некоторый опыт, а для разъяснения теории нужны определенные способности.

В школе Алеша Пчелкин был толковым помощником преподавателю физики, ремонтируя и налаживая приборы для опытов. И отец, наблюдая увлеченность сына, утверждал: «Прямой тебе путь, малыш, в заводские инженеры. Там с твоей головой и золотыми руками станешь незаменимым…» Сам он был конструктором, незаурядным изобретателем.

Мать же мечтала о другом. Ее Алешенька должен быть пианистом. Он, действительно, учился в музыкальной школе, и все его преподаватели прочили Лешеньке Пчелкину большое будущее на ниве концертной деятельности.

Однако Алексей не оправдал ожидания родителей: ни инженером, ни музыкантом не стал… В тринадцать лет Алешу, одного из лучших учеников школы, наградили путевкой в Артек. Встреча с морем настолько поразила, так перевернула все его представления, что маленький тульский мальчишка, что называется, «заболел» им… А тут еще встреча с гостями из неведомой Атлантики. Моряки, выступавшие на артековском костре, загорелые, сильные, исхлестанные океанскими штормами, казались богатырями. Эти мужественные люди, так же, как вечно живое изменчивое Черное море, покорили его навсегда. И Алеша решил…

Он долго таился от родителей, а те радовались, видя, как сын серьезно относится к занятиям и особенно предан точным наукам. Пчелкин-младший только с виду казался мягким и уступчивым. Он не питал иллюзий ни по поводу родительского отношения к «бредовой» затее, ни по поводу своей мечты. Профессия моряка трудна, к ней кроме наук надо готовиться физически. И начались сначала занятия гимнастикой, потом велосипедом и, наконец, боксом.

Алешу убедили поступать в политехнический. Он не возражал: подготовка, любая, зря не пропадет и в будущем пригодится. Но заранее решил, что срежется на вступительных экзаменах и пойдет служить срочную. Все шло по плану. По его плану! В военкомате Пчелкин попросился на флот. Если быть моряком, то почему не военным? Ну а попасть в училище со срочной службы при его стремлении и неплохой подготовке было уже легко…

Сложив наглядные пособия в шкаф, штурман еще раз оглянулся на доску. На черной глянцевитой поверхности четко выделялись меловые линии. Какой выразительный у графики язык! Читай и наслаждайся!..

Из него, кажется, получится неплохой преподаватель. Зря опасался, что не сможет. Кто знает, где истинное призвание? С морем он, разумеется, расставаться не намерен, но ведь и моряков надо кому-то учить…

В опустевший класс заглянул Маховой. С момента назначения его командиром корабля прошло не так много времени, а старшего лейтенанта как подменили. Щеки ввалились, нос заострился, не лицо – одни усы. Достается со всех сторон. Личная жизнь рушится, служба не приносит радости…

«Командирская ноша и так тяжела, – посочувствовал Пчелкин, – а тут еще Мишка выпендривается. Отвратная штука – зависть, под корень товарищество рубит…»

– Учительствуешь? – спросил Маховой.

Пчелкин покосился на командира подозрительно: не иронизирует ли? Но ни в лице, ни в голосе насмешки не обнаружил. Наоборот, спрашивал Маховой доброжелательно, заинтересованно. И вопросы задавал со знанием дела.

– А вы, Василий Илларионович, не имели случайно отношения к преподаванию? – полюбопытствовал Пчелкин.

– Как вам сказать… – улыбнулся Маховой. – Однажды направили в учебный центр, но учитель из меня получился аховый. Хорошо, что и начальство, и я это быстро поняли.

Обезоруживающая откровенность вызывала ответную симпатию. Не всякому дана смелость, подумал Пчелкин, так бесхитростно сознаться в собственном неумении. Вот почему, когда раздался неожиданный вопрос, штурман и не подумал уйти от ответа.

– Расскажите мне, как сложились взаимоотношения Горбатова и Плужникова, – попросил Маховой. – В общих чертах я знаю. Меня интересуют детали. Пожалуйста, если можно…

Пчелкин задумался. Рассказывать, собственно, было не о чем. Открытых конфликтов по конкретным поводам у командира с помощником не случалось, хотя совершенно очевидно Плужников был им недоволен. Считал, что Горбатов несет службу по принципу день да ночь – сутки прочь.

– И это все? Тогда почему…

Маховой не закончил фразу, выбирая, как бы поточнее выразиться.

– Я сказал все, что знаю, – смутился Пчелкин. – Разве только о разногласиях по поводу последних событий забыл. Они спорили…

– О чем?

– О том, что происходило возле Столбчатого. Мишка… простите, лейтенант Горбатов, придавал всему этому особое значение.

– Почему?

– Точно не знаю. Горбатов однажды рассказывал, что тут воевал его дед и именно на Кунашире принимал свой последний бой…

Теперь вспомнил и Маховой. С дедом, Михаилом Горбатовым, лично встречаться ему не пришлось, но в доме у Мишки любили рассказывать один эпизод. Последний бой всегда памятен военному человеку, как и первый. Тем более такой странный, как на Курилах в сорок пятом… После приказа о капитуляции все японские гарнизоны послушно складывали оружие, но тот, что встретился знаменитому Мишкиному деду, почему-то яростно сопротивлялся, хотя на поверку оказалось, что защищали они вроде пустое место. Но там все равно что-то было: то ли японцы не успели обрубить концы связи, то ли спрятать что-то.

– Понимаете, Василий Илларионович, капитан-лейтенант Плужников реалист. Фантазии Горбатова показались ему ерундой. Честно говоря, я тоже не вижу никакой связи между прошлым и настоящим, – развел руками Пчелкин. – А там кто ж его знает…

Маховой молчал. Стоял у раскрытого окна, опершись руками о подоконник, и думал: духота, синоптики предсказывают циклон, надо к нему готовиться… Он вдруг заторопился и уже от двери, повернувшись к Пчелкину, как-то загадочно произнес:

– Да-а… Кто знает, может, Горбатов в чем-то окажется прав. А?

На распутье

Вместе с береговым бризом в открытые иллюминаторы врывалось солнце. Кают-компания, залитая струящимися потоками света, золотилась кожаными спинками кресел и диванов. Зеркало – во всю длину – слепило глаза, и Сивоус, ощущавший на лице теплые блики, блаженствовал. Солнце – редкий гость в здешних краях. Его можно увидеть разве что в конце лета, да и то нечасто. Остальные длинные месяцы года либо дождь льет или метели гуляют, либо сыплется бесконечный бус и стоит плотная водяная пыль. Наверное, поэтому Курилы зовут туманными.

Из транзисторного приемника, стоявшего на столике в углу, лилась тихая мелодия. Вибрирующие, словно человеческий голос, звуки хватали за душу, вызывая то радость, то печаль. Кто бы сказал, почему?.. Никто никогда не учил Сивоуса разбираться в музыке. Да и не было в жизни Ивана времени этому учиться. Война, фронт, служба. В четырнадцать лет стал юнгой, в семнадцать – боцманом. А музыка всегда оказывала на него сильное воздействие…

– Войдите, – крикнул Сивоус, услышав стук в дверь. Увидев Ковальца, он поправил разложенные на столе бумаги и выпрямился.

– Прошу прощения, товарищ мичман, я – к вам…

– Догадываюсь, потому как кроме меня в этот день и час тут никого больше быть не может. Садись. С чем пожаловал?

– Я спросить… Мне очень нужно, товарищ мичман…

– Да ты не заикайся, брат, – подбодрил Сивоус. – Раз пришел, говори толком.

– Я и говорю… Почему вы мне рекомендацию в партию дать отказались? – выпалил матрос.

– Неверно формулируешь, парень: я не отказался, а воздержался. Чуешь разницу?

– Выходит, не достоин? – Пухлые губы Ковальца обиженно подрагивали.

Сивоус глядел на матроса и думал: парень-то неплохой, головастый, язык подвешен. Умеет перед народом выступить, в стенгазету складно написать – тут ему учеба в институте явно на пользу пошла. Однако характер – показушный. Когда на виду: «Давай, давай! Нажмем, перекроем!» А чтоб без похвальбы службу с полной выкладкой нести – извини-подвинься. За спиной у начальства зачем же пуп зря надрывать…

– А скажи, Георгий, зачем тебе хочется в партию? – неожиданно спросил Сивоус. – Только откровенно.

Матрос от удивления замер. Как это зачем? Разве нужно объяснять само собой разумеющееся. Стать членом партии стремятся все лучшие люди. Об этом он слышал в школе, дома и, конечно, в институте. Учитель, тем более завуч или директор школы, а он надеется стать и тем, и другим, как наставник молодежи должен быть коммунистом…

– Что ж ты молчишь, Ковалец? – нарушил паузу мичман. – Или нечего сказать?

– Почему? – встрепенулся матрос. – Я скажу. Я давно готовился, конспектировал классиков марксизма-ленинизма, признаю программу и устав…

Сивоус поморщился и жестом остановил разволновавшегося матроса.

– Не то говоришь, Георгий, не то… – сказал с сожалением.

– Все, что требуется, я изложил в своем заявлении. И не могу понять, товарищ мичман, в чем и когда промахнулся. Обязанности выполняю честно. Политинформации провожу регулярно. Хотите, побеседуем по материалам последнего Пленума?

– В следующий раз, – вздохнул Сивоус, – обязательно побеседуем. А пока иди. Служи да поглубже копай, комсомольский секретарь…

Матрос ушел, а Сивоус долго еще находился под впечатлением разговора. Ковалец пришел к нему с наивной верой в справедливость. Да-да, он верит искренне. А парторг не оправдал его надежд… Почему?.. Может быть, потому что избалована молодежь снисходительностью старших, привыкает к иждивенчеству, к формализму. Вон даже Бурмина разъедает эта ржавчина, и, если ее вовремя не соскрести, глядишь – пропадет, хотя задатки у него прекрасные…

Повернувшись, Сивоус вдруг увидел себя в зеркале. Солнце предательски высветило каждую морщинку. «Старею, – подумал, – скоро придется уходить. Бежит времечко, за кормой – сорок лет службы…»

Он вдруг увидел себя пацаном, впервые надевшим бескозырку. Отец погиб при обороне родной Одессы, мать убило в бомбежку. Тогда-то Иван прибился к роте морских пехотинцев. И с тех пор…

В дверь заглянул моторист.

– Старшина второй статьи Менков просит разрешения войти, – лихо выпалил он вместо простого «Разрешите войти». Это был тоже своего рода шик.

– Ох и горласт ты, парень, – усмехнулся Сивоус. – Истинно про тебя говорят: расхристанная душа. Верно подметили. Докладывали, ты опять после отбоя анекдоты травил?..

– Обижаете, товарищ мичман, мне и до отбоя хватает времени. Я дисциплину, как маму родную, уважаю, зазря нарушать не стану!

Довольный своим ответом, Менков весело глядел на мичмана, зная, что нравится ему. Действительно, моторист, исправно несший службу, всегда жизнерадостный, компанейский, вызывал у Сивоуса симпатию.

– Садись, Павел Зиновьевич, – пригласил мичман. – С чем пожаловал? Может, на берег решил проситься?

Месяца два назад командир базы Вальясов, которому пришелся по душе веселый старшина 2-й статьи, предлагал Менкову хорошую должность в обмен на участие его в художественной самодеятельности. Менков решительно отверг соблазнительное предложение, заявив: «Я, товарищ капитан-лейтенант, в сухопутные игры не играю… У Пашки Менкова мечта есть в загранку попасть, мир поглядеть по примеру брательника старшего…» Ответ его Вальясову был Сивоусу известен.

– Насчет характеристики я, товарищ мичман, – не отзываясь на подначку, серьезно сказал Менков.

– Никак в запас настроился? Не рановато ли котомку собрал?

– Готовь сани летом… Сами же учили, что жизнь и планы на нее надобно загодя обдумывать! Да и из дома пишут: чтоб визу открыть, характеристику требуется послать.

– А почему же ко мне с этим вопросом?

– К кому ж еще! Вы – партийный секретарь.

– Характеристику дает командир.

– Верно, командир. Однако совет держать все разно будет с замполитом да с вами, – хитровато прищурился Менков.

– Понял я тебя, Павел Зиновьевич, – согласно кивнул Сивоус. – Словечко при случае за тебя замолвлю. На данном этапе заслужил. Но смотри…

– Обижаете, товарищ мичман. Пашка Менков ни прежде, ни теперь учителей своих подводить не станет. Тем более таких… Ребята болтают, будто вы, когда пацаном были, в этих местах с десантом высаживались?

– Было дело…

– На Кунашир?..

Сивоус взглянул на моториста, откинулся на спинку кресла… Память отчетливо, до мельчайших деталей, хранила события последнего дня войны. Многое забылось, а это…

Высадка десанта в туман. Безоговорочная капитуляция японцев 1 сентября 1945 года. Неожиданная схватка у Столбчатого. Бешеный самурай, организовавший сопротивление группы японцев, когда гарнизон уже сдался. Рисковал собой, другими – и все во имя какой-то цели, так и оказавшейся неразгаданной. А может, не зря пропали в штабе японской бригады документы по связи, интендантству? Что если они их как раз прятали там, где-то возле мыса Столбчатого? Попробуй найти, нет точных координат… Тот проклятый фанатик знал, что делает. И мичмана Горбатова чуть не прихлопнул!.. А он тогда, будучи еще юнгой, поступил так глупо: имея за спиной автомат, бросился на пистолет верзилы-японца. Запросто мог пулю схлопотать в живот. Но об этом не думал. Одна мысль заслонила все остальные: спасти названого отца. Страх пришел потом. Но все равно ради командира Иван и тогда, и теперь готов на все. Он потому и стал мичманом, что им был Михаил Демидович Горбатов…

– Вы не ответили, товарищ мичман. Разве за Кунашир были бои? – вернул его к действительности Менков.

– Не бои, а бой, – задумчиво поправил моториста Сивоус. – И руководил им мичман Горбатов.

– Родственник нашего лейтенанта?

– Его родной дед. Потрясающий моряк: всю войну был в разведке на Северном флоте. На его счету столько «языков» значится – другим разведчикам и не снилось.

– Вот это да! А Ковалец мается в поисках темы для политинформации! Вы бы, товарищ мичман, рассказали ребятам хоть о себе, хоть о мичмане Горбатове…

– Правильно думаешь, Менков. Рассказать молодежи есть о чем. Кстати, Горбатовых целая династия. Отец нашего лейтенанта, капитан второго ранга, начальником штаба бригады был много лет…

И Сивоус снова мысленно вернулся к тому бою на Кунашире. Так и осталась тайной причина яростного сопротивления японцев на безымянном клочке земли, где ничего не оказалось: ни документов, ни складов – никаких военных объектов… Лишь много лет спустя, году, наверное, в шестьдесят седьмом, завеса чуть-чуть было приоткрылась. У мыса Столбчатого схватили группу нарушителей. Однако главарь успел удрать, а рядовые участники налета истинной цели поиска не знали, и капитан 2-го ранга Горбатов тогда сказал: «Со временем разберемся. Все тайное в конце концов становится явным…»

Плужников назвал это воскресенье днем открытых дверей. Посетители одолели его с самого утра. Жена – не в счет. Мария в лазарете днюет и ночует…

Первым после завтрака явился Харитон Жарких. Вытянувшись на пороге палаты, бравый рулевой четко по-уставному поприветствовал командира и неловко ткнул на тумбочку кулек.

– Это что? – строго спросил Плужников.

– Фрукты. От экипажа… Ребята попросили передать, чтоб поскорее поправлялись.

– Впредь делать этого не разрешаю, – нарочито хмурясь, сказал Плужников. – Отделение рулевых и штурманских электриков уже приняли?

– Так точно, товарищ капитан-лейтенант. Спасибо вам!..

– Себя благодарите.

Плужников улыбнулся. Это была его идея: поручить Жарких возглавить отделение рулевых. Вальясов решительно возражал. «Рано, – заявил. – Этот разгильдяй доставил всем слишком много хлопот. Он должен до конца прочувствовать свою вину!» Но Плужников достаточно хорошо изучил матроса и был уверен в обратном. Жарких вырос без отца. Ранняя самостоятельность выработала у парня пренебрежение к сверстникам, которых он считал маменькиными сынками. В четырнадцать лет Харитон уже курил и лихо владел «заборной» лексикой. Окончив восемь классов и «девятый коридор», пошел работать. Сперва в велосипедную мастерскую, потому что увлекался гонками, а своей машины не было; потом в магазин грузчиком. Оттуда в ЖЭК – водопроводчиком. Нигде долго не задерживался, предпочитая себя не утруждать, но непременно иметь левый заработок. «Деньги не пахнут», – повторял он от кого-то услышанную фразу.

И покатился Жарких по наклонной плоскости. Имея несколько приводов в милицию, он едва не попал под суд за жульничество. Выручил «сизый Семен» – участковый милиционер. Странный он был человек: возился с дворовой ребятней, будто собственных четверых ему мало. Харитона чуть не за уши вытащил… Подошло время призыва в армию, ребят со двора в погранвойска забрали, а Харитону – от ворот поворот… Что уж там говорил в военкомате «сизый Семен», одному ему известно, только просьбу Жарких удовлетворили. «Ты уж смотри, Харитон, – напутствовал парня участковый, – не подведи меня!..»

И Жарких старался. В учебном центре он, можно сказать, наизнанку вывернулся, а отличником стал. Да и служба началась неплохо. И вдруг случай… Встретились старые дружки, завербовавшиеся на Курилы подработать в период путины. Предложили сходить к знакомым девчатам. Он стал отказываться: увольнение, мол, скоро кончается. Они все же уговорили его. Он решил: «Ладно, побуду недолго». Отправились в женское общежитие. Сначала все было хорошо, но потом – Харитон и не заметил как – между его бывшими дружками и девчонками вспыхнула ссора. Парни стали приставать к девушкам. Те сперва отбивались, пытаясь все обратить в шутку, потом расплакались. Харитон попытался по-хорошему остановить приятелей. Да куда там, те разошлись, удержу нет, да еще над ним потешаются: не моряк ты – баба. И все больше наглели. И тут Харитон не выдержал: вступился за девчат, а заодно и за свою матросскую честь. А кулачки у него пудовые. Вот и досталось кое-кому, да так, что один парень в больницу попал. Харитона забрали в комендатуру. Оправдываться не стал. Виноват – пусть наказывают. Вот его за драку и разжаловали…

Обо всем этом Плужников узнал, разумеется, не сразу. Жарких был скрытен, рассказывать о себе не любил. Да и о чем? Ничего выдающегося в его жизни не случалось, подвигов не совершал, добрых дел – тоже. Но долгие ночные вахты вдвоем с командиром, когда вокруг тишина да море, побуждали иногда к откровенности. То одно вырвется, то другое. Так и сложилась у Плужникова цельная картина нехитрой жизни молодого матроса.

– Присаживайся, – кивнул командир на табурет, откидывая одеяло и опустив ноги в шлепанцы. В темно-синей госпитальной пижаме с белым, подшитым неровной строчкой подворотничком он выглядел домашним и непривычно мягким. – Рассказывай, что там у нас? Как обстановка?

Жарких неопределенно пожал плечами.

– Скорей бы вы возвращались, товарищ капитан-лейтенант, – сказал он, не отвечая на вопрос.

– Боюсь, медицина меня крепко держит, – ответил Плужников и подумал: «Значит, нет мира под оливами?»

Жарких ушел, оставив в душе Плужникова теплое чувство и уверенность, что, назначив Харитона командиром отделения рулевых, он поступил правильно. Вальясов конечно же ошибается. Оказать парню доверие время приспело.

Не успела закрыться дверь за матросом, как в палате появился Бурмин: губы растянуты в улыбке, в глазах – ласка. Он забросал Плужникова вопросами о самочувствии, настроении. Спрашивал, не дожидаясь ответа, и тем временем ловко рассовывал по полкам тумбочки содержимое принесенного в авоське объемистого пакета. Тут были завернутые в промасленную бумагу пирожки, куски торта, баночки, коробочки.

– Люся сама пекла, – радостно сообщил Бурмин.

– Да здесь продуктов на целый флотский экипаж, – засмеялся Плужников.

– Вкуснота, Игорь Александрович, слово даю, – продолжал суетиться Бурмин, игнорируя реплику командира. – Все на чистом сливочном масле. При любой диете годится. Витамины, калории…

Замполит говорил хорошо поставленным голосом и, несмотря на скромные габариты, заполнял собой всю палату. Но выражение глаз, глядевших обычно весело, выдавало сумятицу чувств, тщательно, впрочем, скрываемых.

Плужников насторожился. Прежде всего он подумал о конфликте между Горбатовым и своим преемником. Кое-какие раскаты до лазарета уже докатились, но Плужников терпеливо ждал, как развернутся события. Бурмин мог вполне оказаться между двух огней и не сразу сообразить, какой следует тушить раньше. С одной стороны, известный тебе человек, которому надо бы порадеть. С другой – хоть и врио, а командир! И каждый по-своему вроде прав.

Взгляды замполита на сей счет Плужникову были хорошо известны. Бурмин считал: политработник всегда и во всем должен поддерживать командира, даже если и не согласен с ним. Плужников придерживался иной точки зрения, хотя, конечно, такая позиция замполита была чрезвычайно удобной. Но командир – не безгрешный ангел, и кто, как не замполит, обязан подсказать, поправить, стать противовесом? По этому поводу Плужников однажды в сердцах сказал: «Не будь соглашателем, Владимир Константинович. Хоть бы когда-нибудь поспорил со мной… до крика, до хрипоты… До боли сердечной!..» Сказать сказал, но взгляды Бурмина этим не изменил. Тем более характер…

– Мне же этого вовек не съесть, – взмолился Плужников, когда Бурмин опорожнил авоську. – Я сижу на строжайшей диете…

– Все равно назад не понесу, Игорь Александрович, – замахал руками Бурмин. – Люся так старалась, а я жену ни под каким видом огорчать не могу.

– Спасибо за заботу. И тебе, и Люсе. А теперь выкладывай, с чем пожаловал. Как там молодой командир ведет себя?

– Нормально, Игорь Александрович.

– А помощник?

– С ним все в порядке.

– Не морочь голову, – рассердился Плужников. – давай без психотерапии. Разве между ними любовь да совет?

– Так ведь трения неизбежны, Игорь Александрович. Приноровятся постепенно…

Плужников взглянул на Бурмина: хочет успокоить или ничего не заметил? Уж если Жарких уловил, то замполиту по штату положено.

– Не круги, замполит, – с досадой сказал Плужников. – Кое-что мне известно. Хочу знать подробности.

Бурмин задумался. Он и в самом деле не придавал особого значения соперничеству командира и помощника. Наскакивают друг на друга, как петухи: кто больше знает, кто лучше сделает… Не явно, конечно, но замполит-то видит. Смех, да и только! Ну а что соревнуются, так это для службы полезно. Не далее как вчера, когда Бурмин попробовал уличить Горбатова в грубости, тот вспылил: «Не встревай, – заявил, – меж нами. Сами как-нибудь разберемся. Что касается службы, обещаю полный ажур». И Бурмин, как ни странно, ему поверил. Совершенно очевидно: с тех пор, как ушел Плужников, Михаил переменился, стал более ревностно относиться к обязанностям, болезненно переживает промахи подчиненных. Чем же это плохо?..

Выслушав сумбурно выраженные соображения Бурмина, Плужников подумал: плавает замполит по верхам. Конфликт гораздо серьезней. А вслух сердито сказал:

– Формалист ты, вот что я скажу!

– И вы туда же? – воскликнул Бурмин. – Казенно, шаблонно, а теперь еще и формалист?..

– Значит, я не одинок? – усмехнулся Плужников. – Кто ж тебя еще припечатал?

– Нашлись. Поучать многие любят…

– Не обижайся, лучше подумай: раз не я один говорю, следовательно, что-то есть? Ты хороший человек, Владимир, а до хорошего замполита не дотягиваешь. Обидно, но факт…

Плужников замолчал, а Бурмин вдруг всем нутром ощутил, как предельно сейчас откровенен командир. Вряд ли на корабле между ними состоялся бы такой разговор: обстановка не та, и потому, наверное, важно, крайне важно выслушать, попробовать понять, что ж о нем думают сослуживцы. В политотделе его всегда хвалили, ставили в пример, и разговор с Сивоусом был как гром… Ох и разозлился же он на мичмана! Потом подоспел Вальясов с шуточками под «девятое ребро». Теперь вот командир…

– Огорошил я тебя? – спросил Плужников, увидев, как скис посетитель.

– Если честно, – да, – признался Бурмин.

– Извини, не хотел расстроить. Ты иди и, очень тебя прошу, присмотрись-ка получше к ребятам. Боюсь, дров бы не наломали, особенно Горбатов, как обиженная сторона.

Оставшись один, Плужников взбил подушку, лег поудобнее и закинул руки за голову. Последние дни он много думал о Горбатове и все чаще приходил к выводу, что вел себя с ним не всегда правильно. Горбатов вырос во флотской среде, был сыном командира, общим любимцем в доме. Его хвалили и наверняка перехваливали, что породило сознание собственной исключительности. А командир сразу по самолюбию – щелчок за щелчком. Полагал – пойдет на пользу.

В принципе, может быть, верно: беспощадная требовательность и нетерпимость к самомнению должны быть всегда и во всем. Охрана границы – дело ответственное, не терпящее поблажек. И все же Горбатов – личность со своими достоинствами и, никуда не денешься, с человеческими слабостями. Он развит, начитан, полон желания проявить себя… Благодатный материал! А командир? Командир только и знал, что долбил: ты такой же, как все, неси службу и не высовывайся!.. Так кого хочешь можно угробить.

Плужников сердито хрустнул сжатыми в замок пальцами. Плохим он оказался воспитателем. Приучил парня к будничной службе, а тот жаждет романтики. Да разве ее нет в пограничной жизни? Сколько угодно! Нужно только показать, научить видеть. А он этого не делал…

Посетители продолжали идти один за другим. Начальник штаба бригады и корабельный фельдшер, начальник клуба базы – неизменный партнер Плужникова по шахматам и даже представительница женсовета – все словно сговорились завалить его дарами. После ухода Вальясова, заявившего, что он намерен долечивать капитан-лейтенанта «народными средствами» в «Бунгало», наступила наконец тишина. Плужников устало вытянулся на койке, намереваясь вздремнуть. Он больше никого не ждал. Все, кто мог и даже сверх того, уже побывали. Однако ошибся. Перед обедом, деликатно постучав, вошел Ушинский.

– Прошу не вставать, Игорь Александрович, – остановил он собравшегося сесть в постели Плужникова. – О самочувствии не спрашиваю, врач уже доложил. Как настроение? На сей раз, как говорится, бог миловал?

– Не понял.

– Обещают выписать без последствий. Это означает, что мы с вами еще послужим на морской границе.

– Скорей бы на корабль!

– Скорей не получится. Недели две еще продержат. Для профилактики. Да и куда спешить?

– Обстановка в экипаже беспокоит. Нелады у помощника с временно исполняющим…

– Слыхал.

– Я все думаю, не зря ли мы их спаровали? Старые друзья в одной упряжке – взрывчатое сочетание.

Ушинский отозвался не сразу. Беспокойство Плужникова было ему понятно. Он тоже неоднократно думал об этом, но каждый раз приходил к выводу: решение принято верное. Горбатов, конечно, справился бы с должностью командира корабля. Но это лишь утвердило б молодого офицера в убеждении, что командир был к нему пристрастен. Он потом, вернувшись на круги своя, с еще большим трудом стал бы тянуть служебную лямку. Нынешняя встряска поубавит самоуверенности. Ревность к ровеснику, оказавшемуся над ним, укротит строптивость. Соревнование – прекрасный стимул к личному совершенствованию…

– Нет, Игорь Александрович, – твердо сказал Ушинский, – в отношении Горбатова мы поступили правильно.

Он встал, подошел к окну и распахнул створки. Отсюда открывалась широкая панорама голубой бухты. Пирса не было видно, его загораживал крутой берег. Но Ушинский, даже закрыв глаза, представлял это мощное сооружение из стали и бетона, которому не страшен напор стихии. А когда-то, в начале пятидесятых, у пограничников здесь было два деревянных пирса – боевой и хозяйственный. Располагались они под сопкой у самой горловины бухты, где стоит сейчас входная мигалка. Бревенчатые срубы, забутованные скальными обломками и соединенные дощатым настилом, то и дело разрушались штормами. Объявлялся аврал, весь дивизион выходил на восстановительные работы.

Бедновато они тогда жили. В дивизионе было три больших деревянных «охотника», несколько «мошек»[2] да два «бычка» – так они называли буксиры. Законы в те времена были суровые, почти военные. С браконьерами не церемонились. Застав кавасаки в наших водах, давали сигнал остановиться. При непослушании – залп под нос, залп под корму.

Ушинскому памятна легендарная «Веха», осуществившая десятки задержаний. Он плавал на «Вехе» матросом, сигнальщиком. Командовал тральщиком отчаянный моряк капитан-лейтенант Корнев. Сейчас он в запасе. Возраст…

«Скоро и мне придется уходить на сухопутье, – с грустью подумал Ушинский. – Такие, как Горбатов, которым сейчас по двадцать с небольшим, придут на смену. И надо, чтобы они были не хуже, а лучше ветеранов. И зависит это от стариков, от их умения подготовить замену…»

Ушинский снова посмотрел вперед. Все тут было знакомо ему до мельчайшего бугорка. Лобастые громады скал, круто обрывающиеся к воде, с обеих сторон вплотную подступали к выходу из бухты. Они как бы сдавливали фарватер. Немалым умением следовало обладать, чтобы провести по нему корабль в шторм. Но крутит ли метель, хлещет ли дождь или грохочет океан, стоит поступить сигналу тревоги – и корабли, покинув спокойную бухту, устремляются навстречу опасности. Потому-то и не может быть в их рядах места расхлябанности, эгоизму, мелкой фанаберии…

– Надеюсь, Горбатов сделает из сложившейся ситуации выводы и изменит свое поведение, – как бы подытоживая разговор, сказал Ушинский. – Иначе, как это ни горько, ему придется уйти из погранвойск.

Крайний случай

Маховой выбежал из дому и, споткнувшись о попавшееся на дороге ведро, слетел вниз по лестнице. Дом стоял на косогоре, прочно уперевшись тыльной стороной в каменистый склон. Фасад с высоким крыльцом, подпираемый несколькими ступеньками, наоборот, словно парил в воздухе, и окна как бы свысока смотрели на остров поверх сопок, окружавших бухту. Вид, открывавшийся с пригорка, был прекрасный, но, ошеломленный, Василий сегодня ничего не замечал. То, что сказала Клава, означало конец. Конец всему…

После того памятного объяснения были и другие. Отношения становились все хуже. Клубок взаимных обид и претензий рос как снежный ком, катящийся с горы. И все же его не покидала надежда. В человеке ведь всегда живет вера в чудо.

Но чуда не случилось. Забежав на минуту домой, Маховой застал Клавдию перед открытым чемоданом.

– Что ты делаешь? – спросил.

Жена метнула в него неприязненный взгляд.

– Будто не понимаешь? Любишь ты, Василек, в прятки играть с самим собой…

– О каких играх ты говоришь?

– Разве не ясно? Ухожу я! Кончилась наша совместная жизнь, Василек. Была и вся вышла…

– Вот так сразу, Клавуся? Опомнись! – воскликнул Маховой. – Я понимаю: тебе надо подумать, собраться с мыслями. Ты поживи тут сама. Я не стану приходить, пока не позовешь, не буду мельтешить перед глазами. Я на корабле поночую…

– Ерунду говоришь, Василек, – покачала головой Клавдия. – Мой дом, твой дом… Не в этом дело. Да ты не беспокойся. Я комнатку в поселке сняла. Поживу пока, а там видно будет.

Клавдия говорила спокойно, будто увещевала ребенка. Потому и показалось Василию, что происходящее сейчас – несерьезно. Стоит только удержать, не дать уйти и…

– Мне пора, – тихо сказала Клавдия. – Не поминай лихом, Василек.

– Остановись! – закричал Маховой и загородил дверь. – Не пущу!

Глаза Клавдии потемнели. Она окинула мужа так хорошо знакомым насмешливым взглядом и с обидным сожалением сказала, словно припечатала:

– Я считала, ты умнее, Маховой. Так вот, чтобы не оставлять иллюзий, знай: я люблю другого.

– Кто он, отвечай?

– Не вынуждай меня, Василек, произнести имя. Ты и так знаешь, о ком речь. Всегда знал.

– Лжешь! – не помня себя, яростно вскричал Василий, прекрасно понимая, что жена говорит правду. Его захлестнула ненависть. Хорош друг! Вор, прокравшийся в дом. Да и она хороша! Все одним миром мазаны…

В бессильном бешенстве, злой на весь свет, Василий скатился с крыльца и чуть ли не бегом помчался к штабу. Ветер с бухты, сырой и прохладный, несколько остудил разгоряченное лицо. А куда, собственно, он спешит? Искать утешения у товарищей, и так слишком добрых и снисходительных? Помогите несчастненькому, посочувствуйте брошенному… А сам? Пора бы повзрослеть. Пора самому научиться справляться с личной бедой…

Маховой остановился. Поглядел на часы. До совещания в штабе оставалось двадцать минут – он успеет вернуться. Ну, взорвался, нагородил всякого. Стыдно! И почему за ней, а не за ним осталось последнее слово?.. Василий повернулся и решительно зашагал назад. Он тяжело поднялся по лестнице, открыл дверь, встретился с настороженно вопрошающим взглядом Клавдии. Молча, игнорируя преследующие его глаза, достал чемодан, бросил в него белье, рубашки, бритву, запасной китель. Надел, несмотря на жару, шинель. Осторожно, боясь вспугнуть тишину, прикрыл за собой дверь и, так и не сказав ни слова, покинул квартиру.

Возле штаба в ожидании совещания толпились офицеры. Они оживленно обменивались шуточками, новостями. Особенно шумно было в группе, кучковавшейся вокруг неугомонного Вальясова. Сам он высился в центре в фуражке, сдвинутой на затылок, из-под которой выбивался пышный каштановый чуб. В карих глазах прыгали чертики, на полных, красиво очерченных губах играла улыбка. Вальясов находился в своей стихии и главный удар нацелил в Бурмина, решив довести его до «кондиции».

– Едва командира уложили на больничную койку, дорогие товарищи, – притворно вздохнул командир базы, – как на судно сразу снизошли тишь да гладь – божья благодать.

Окружавшие весельчака Вальясова офицеры дружно рассмеялись. Крылатая фраза начальника штаба о том, что Плужников портит ему отчетность, была всем хорошо известна.

– Ничего смешного. Так получилось! – воскликнул Бурмин. – Я же не подтасовщик! Нарушений в самом деле стало меньше.

– Как по мановению волшебной палочки, – выразительно заметил Вальясов. – Отчетность идеальная, новый план мероприятий – не документ, а песня, от художественного оформления соцобязательств начальник штаба пришел в дикий восторг…

– Не я придумал инструкции, директивы, указания, – насупился Бурмин.

– В этом ты, дорогой Владимир свет-Константинович, к сожалению, прав. Беда наша – бумаги, горы бумаг. Мало времени на главное остается, комиссар. – Вальясов посерьезнел: – Наше дело учить людей любить свою землю. Этому научишь – остальное приложится само собой.

– Вот и подсказали бы, как делать это самое глазное, – вырвалось у Бурмина.

– Кабы знал, – усмехнулся Вальясов, – не стоял бы тут с вами в табачном дыму. Кабы знал, – повторил он, – заседал бы в главном военном совете…

Вдали показался Маховой. Вид его вызвал всеобщее удивление и новый взрыв веселья. С чемоданом в руке, в шинели он на самом деле смотрелся забавно. Однако что-то и настораживало.

«На Север поехал один из нас, на Дальний Восток – другой», – пропел кто-то и умолк.

Хмурый, с отрешенным взглядом, с плотно сжатыми губами, Маховой решительно поставил на землю чемодан и исподлобья оглядел товарищей. Первым устремился к Василию встревожившийся Горбатов.

– Что случилось? – спросил тихо.

Маховой, отвернувшись, поднял чемодан и пошел на него. Опешивший Горбатов едва успел отскочить в сторону. Черт знает что? Какая муха Ваську укусила? В друзья он не набивается, что было, то прошло. Но официальные отношения обязывают быть с помощником командира корабля хотя бы вежливым. Публично игнорировать Горбатова он просто не имеет права. Да и не смеет…

Пока Михаил собирался с мыслями, из окна комнаты дежурного выглянул начальник штаба и пригласил всех в класс. Офицеры заторопились, и на несколько минут Горбатов потерял Махового из виду. А когда заметил снова, тот был уже без шинели и чемодана.

Ушинский не спеша прошелся вдоль огромной, занимавшей стену, рельефной карты района. Острова Курильской гряды с их горными кряжами, вершинами вулканов и редкими пятнами равнин располагались в центре. Остановившись у трибуны, комбриг окинул сидевших в классе офицеров строгим взглядом и заговорил:

– Обстановка на границе осложняется. Островные заставы то и дело передают о появлении неопознанных целей…

Ушинский на секунду замолчал, потер пальцами бугристый лоб и так же неторопливо, размеренно продолжал:

– Из получаемых нами сообщений недвусмысленно вытекает вывод: реваншисты снова поднимают голову. Текущий месяц, как стало известно из зарубежной печати, объявлен за кордоном месяцем борьбы за освобождение «северных территорий». Не вам объяснять, что это означает возможность различных провокаций…

На какое-то время Михаил позабыл о Маховом и его странном поведении. То, о чем говорил комбриг, было, конечно, не новостью. На совещаниях офицеров информировали о политической обстановке в сопредельном государстве. Но только сейчас, слушая бесстрастное сообщение Ушинского, Михаил особенно четко осознал, насколько все серьезно: и растущее с благословения американской военщины движение реваншистов, и притязания на так называемые «северные территории». Правда за рубежом от народа скрывается. Никто ведь не рассказывал там простым людям, что Курильская гряда была открыта и освоена русскими землепроходцами еще в семнадцатом веке. Япония вероломно их захватила, воспользовавшись ослаблением царизма после Крымской войны, а в девятьсот пятом отторгла еще и Южный Сахалин. И только разгром японской военщины Советской армией положил конец незаконным захватам. Курильская гряда, как и Сахалин, была возвращена исконному владельцу.

Казалось бы, все ясно, как дважды два. Ан нет, буржуазная пропаганда переворачивает все с ног на голову, проповедуя бредовые идеи… На разных островах Михаилу неоднократно попадались огромные, вдавленные в землю камни, испещренные иероглифами. Они остались еще с тех, давних, времен и вещают буквально следующее: «Курилы – ключ к господству Японии в северных морях…», «Курилы – ворота на Север». Это ли не современные реваншистские лозунги!..

Горбатову припомнилось розовое полотнище с паучьей свастикой посредине – знамя реваншистов, находящееся в комнате боевой славы бригады. Это был трофей, захваченный пограничниками на одной из шхун. Несколько лет назад нарушители намеревались водрузить его на одном из островов, но тревожная группа, своевременно высадившаяся на палубу, опередила. Знамя было отобрано, а с нарушителями поступили по всей строгости закона.

– Нам необходима сейчас высочайшая бдительность, – подводя итог, сказал Ушинский. – Граница должна быть закрыта наглухо. Командиры кораблей, задача ясна?

Поскольку вопросов не было, комбриг отпустил людей и только Махового с Горбатовым попросил задержаться.

– Присаживайтесь поближе, товарищи, – пригласил он офицеров.

Не глядя друг на друга, оба молча передвинулись вперед. Ушинский наблюдал за их действиями, неодобрительно покачивая головой, однако от комментариев воздержался.

– Собрался было выйти с вами в море, – сказал он. – К сожалению, обстоятельства не позволяют покинуть сегодня штаб. С часу на час жду товарищей из округа. Но… – Ушинский сделал паузу и посмотрел на друзей испытывающим взглядом: – Прежде чем вы уйдете на границу, хочу задать вопрос командиру. Не хотел бы ты, Василий Илларионович, поделиться тем, что тебя беспокоит?

– Никак нет! – вскочил Маховой.

– Сиди, – досадливо махнул рукой комбриг. – Выходит, доверительного разговора у нас не получится… Ладно. – Он взял указку и повернулся к карте. – Перейдем к делу. Объект особого внимания – западное побережье Кунашира. Плужников давно им занимался, до конца довести не успел… Теперь это поручается вам. Очень уж этим районом интересуются из-за рубежа, значительно чаще, чем в других местах, здесь случаются нарушения. Странная закономерность… А почему? Мы до сих пор не знаем. Верно, Горбатов?

Михаил неопределенно пожал плечами. Однажды он уже высказал свои догадки Плужникову и получил щелчок по носу. А ведь тоже был уверен, что тот, не похожий на рыбака, японец неспроста кружит вокруг Столбчатого.

Ушинский прошелся по классу и остановился возле Махового.

– И все-таки вам хочется что-то сказать мне, старший лейтенант? – в упор спросил он. – Я прав?

Багровый от волнения, Маховой встал, одернул китель, но не произнес ни слова.

– Говорите же! – поморщился комбриг.

– Простите, товарищ капитан первого ранга. – выдавил наконец Маховой. – У меня сугубо личное. К делу отношения не имеет.

Ушинский покосился на Горбатова:

– А вы что скажете?

– У нас все в полном порядке, товарищ капитан первого ранга! – твердо ответил тот.

– Так точно! – подтвердил Маховой.

– Надеюсь, власть делить больше не будете? – усмехнулся комбриг.

– Никак нет!

– Ну вот и добро, – сказал Ушинский. – Вижу, пришли к согласию. Итак, идете к Столбчатому…

Штормило вторые сутки. Корабль, одетый в броню, обычно казавшийся большим и крепким, представлялся сейчас скорлупкой, брошенной в пучину бескрайнего океана. Его швыряло из стороны в сторону, подбрасывало вверх, чтобы через минуту низвергнуть в кипящую бездну. Холодная, в белой пене, вода неслась по палубе.

Маховой с тревогой поглядывал на рулевого: как-то он справится. Но Жарких стоял у руля, коренастый, уверенный, сохраняя абсолютную выдержку. Ноги расставлены, плечи развернуты, лицо сосредоточенное, вдохновенное, словно в борьбе со стихией рулевой получал награду за свой тяжкий труд. Возможно, так он и считал, потому как вахта его началась, когда штормить стало значительно сильнее.

Раза два Маховой предлагал Жарких сменить его, но Харитон отвечал вопросом:

– А вы, товарищ командир? Сами-то вы остаетесь?..

Маховой действительно уже много часов не покидал рубки, но, как ни странно, не чувствовал усталости. Только движения стали чуть-чуть замедленными, да голова потяжелела…

Корабль неожиданно завалило на левый борт.

– На волну, на волну рули… – крикнул командир и, вцепившись в поручень, склонился к фосфоресцирующему экрану локатора.

Размеренно бежала по кругу развертка, вспыхивали пятна там, где встречалось препятствие. Далеко в океане радиоволны наталкивались на землю и тотчас отражали ее здесь, на круглом выпуклом экране. Радиолокационная станция «Волга» – глаза корабля – всегда служила надежно, вовремя предупреждая об опасности. Для корабля не было сейчас ничего страшнее земли и прибрежных подводных скал.

В рубке появился Ковалец.

– Товарищ старший лейтенант, антенну сорвало! – доложил он.

«Час от часу не легче, – подумал Маховой. – То “чирок” чуть не снесло, теперь вот антенну… Что дальше-то будет?»

– Исправить можно? – спросил.

– Пробовал. Может, еще раз?

– Отставить, Ковалец, – с досадой сказал Маховой. – В такой шторм рискованно.

– Так ведь я слышу базу, а она меня нет…

– Принимайте все, что передают, и докладывайте немедленно. Идите на место!

Время шло, а шторм и не думал слабеть. Океан грозно накатывал на корабль волну за волной. Порой казалось, что, зарывшись в воду, он уже оттуда не выберется. Но проходили мгновения, и форштевень снова, взметнувшись кверху, вспарывал очередной вал.

«Крепкая посудина, сделанная на совесть», – с горделивым чувством думал Маховой. Он был на вахте уже шесть часов. Пора бы и смениться. Но ему не хотелось уходить в каюту. И он тут же находил оправдание: пусть не такой сильный, а все же шторм. В такой ситуации свой глаз надежней… К тому же боялся остаться наедине с собой. Лучше быть на людях. Порой в памяти наступали не то чтобы провалы, а какое-то затмение. И Маховой то приваливался к переборке, то машинально глядел на экран локатора или без нужды заглядывал в штурманскую рубку. Потому, наверное, и не уловил, как постепенно начала меняться погода. Сперва очистился краешек взлохмаченного неба. Потом переменился ветер: задул норд-ост.

На командном пункте появился Горбатов. Он несколько раз обошел посты, побывал в машинном отделении, на камбузе. Переходя из отсека в отсек, Михаил беседовал с матросами, даже шутил, но на сердце, как говорится, скребли кошки. Уязвленный поведением Махового, он сдерживался из последних сил.

– Все в порядке, – коротко доложил Горбатов. – Настроение у людей нормальное.

Голос прозвучал отчужденно, и Василий, искоса взглянув на помощника, подумал: обижен? А ведь прав… Сознаться вслух не позволяла гордость, но понять, откуда идет неуступчивость, Маховой был в состоянии. Хотелось доказать себе, что он ничуть не хуже Мишки. Почему же тогда его предпочли другому? Почему?.. Глупо, конечно, у женщин совсем иные мерки…

– Вроде бы стихает, – сказал Жарких.

– Сила ветра упала до трех баллов, – отозвался Пчелкин.

– Значит, пошло на убыль…

Маховой откровенно обрадовался предлогу передать вахту помощнику. Самое опасное позади, и командир вправе покинуть мостик.

– Пойду передохну, – сказал Горбатову. – Командуй тут. Курс прежний!

Приказ был получен, и, хотел того Михаил или нет, он вынужден был подчиниться, хотя внутри и противился этому.

«Василия понять, конечно, можно, – подумалось ему. – Маховой утверждается в коллективе. Но какой ценой? Унижением друга?.. Больше терпеть нет сил». Как только вернутся в базу, он немедленно подаст рапорт с просьбой отчислить с корабля. Пусть посылают на любую «калошу» с каким угодно понижением. Вплоть до увольнения… Только бы не оставаться под командованием человека, не ставящего его ни в грош…

Слева по борту показался вулкан. Их на Курилах много, но спутать Тятю с каким-нибудь другим было невозможно. Срезанная вершина, ровные крутые склоны – издали похоже на перевернутый стаканчик из-под мороженого.

– Входим в Кунаширский пролив, – доложил Пчелкин. – Находимся в заданном районе.

– Как связь? – поинтересовался Горбатов.

– По-прежнему…

Оставшись один, Горбатов почувствовал себя уверенней и спокойней. Досада незаметно прошла. Остался лишь неприятный осадок, словно чего-то не сделал, недодумал.

– Товарищ лейтенант, застава Лагунная дает наведение! – доложил по переговорному устройству Ковалец. – Южнее мыса Столбчатого в наших водах неопознанная цель!

Сердце Михаила екнуло: не та ли, встречу с которой они так долго ждут? Район вроде бы подходящий…

Корпус корабля задрожал от мощного биения запущенных на полную мощь двигателей. Из-под форштевня веером вспыхнул каскад ослепительных брызг. За кормой распустился клокочущий снежно-пенный хвост.

– Надо бы командира вызвать, – осторожно подсказал Бурмин, стоявший справа от Горбатова.

– Командир после тяжелой вахты только что заснул, – буркнул Горбатов, зная о способности Махового мгновенно погружаться в сон. – Ничего экстраординарного пока не произошло.

Предлог не будить Махового был более чем основательный, и, хотя это противоречило инструкции, по-человечески Горбатова можно было понять. Есть предел даже командирским силам – так рассудил Михаил, искренне веря, что поступает правильно. Острой необходимости в присутствии Махового нет, да и вряд ли будет. Случай, в общем-то, заурядный, можно прекрасно обойтись без надзора.

В последней мысли как раз и заключался весь смысл «благородных» рассуждений. Важно сделать, а чьими руками – все равно!

Среди волн мелькнула черная точка. Схватив бинокль, Михаил впился в нее глазами. Точка быстро росла, превращаясь в силуэт судна. Низкая косая мачта. Приземистые надстройки. Срезанная корма… У судна был необычный, ни на что не похожий вид. И еще более странным было его поведение. Пограничники приближались, а судно не собиралось спасаться бегством.

– Может, они уснули? – удивился Бурмин. – Отлично же видят, что мы на хвосте, и никакого беспокойства.

– Переверни там все вверх дном, Бурмин! – жестко сказал Горбатов.

Внезапно шхуна-нарушительница дрогнула и стала медленно разворачиваться.

– Поздновато спохватились, – усмехнулся Горбатов. Но он успел отметить: японское судно стало набирать ход.

– Знать бы, какую пакость эти вражины задумали, – пробормотал Бурмин. – Неужто надеются удрать? Чушь собачья…

– Бахвалятся или поддразнивают? – спросил Горбатов, пытаясь заглушить растущее беспокойство. Он был уверен, что быстро догонит нарушителей и высадит на шхуну осмотровую группу. – Идти на сближение, – распорядился Михаил. – Полный вперед!

Шхуна между тем, обогнув дугой побережье, взяла курс на юг, к границе. И, странное дело, расстояние между ней и пограничниками оставалось стабильным. «Черт знает что, – удивился лейтенант, – боевой корабль и какая-то паршивая кавасаки!..»

– Самый полный! – передал он в машинное отделение.

Двигатели заработали на полную мощь. И Михаил подумал: при таком грохоте мертвый проснулся бы, только не Васька. На последней стажировке перед окончанием училища Маховой спал на корабле даже во время стрельбы главного калибра.

– Идем на пределе, командир, – доложил старшина группы мотористов. – Выжали все, что можно!

Михаил безотрывно смотрел вперед и отказывался верить глазам. Шхуна не приближалась. Наоборот, расстояние между ними постепенно увеличивалось.

«Неужели… скоростная? – мелькнула мысль. – С двумя мощными авиационными двигателями?» Горбатов уже слышал о таких судах, недавно появившихся у японцев, развивающих скорость свыше пятидесяти узлов.

В бешенстве глядел Михаил на удалявшихся нарушителей. Неужели он даст им шанс удрать? Схватил, можно сказать, бога за бороду – и на тебе! На борту кавасаки определенно есть улики, иначе зачем ей так спешить? Может, и старый знакомый там? Дважды они уже встречались у Столбчатого. Отец тоже рассказывал о бешеном самурае. По описанию похож на Тони Якуро. А это матерый разведчик… Нет, не имеет права лейтенант Горбатов упустить свою удачу. Если нельзя добром, придется догнать огнем. В конце концов, он имеет право действовать на свой страх и риск, так как связи нет и запросить базу невозможно…

– Ты с ума сошел! – закричал Бурмин, узнав о намерении Горбатова. – Стрелять разрешено лишь в крайнем случае!

– А это и есть тот самый – крайний, – отчеканил Горбатов.

– Я немедленно бужу командира!

– Не надо. Ответственность беру на себя!

– Отставить, Горбатов! – решительно сказал Бурмин и снял трубку телефона. – Командир, срочно на ГКП!

Когда меняются решения

Поляна, окаймленная кустами жимолости и шиповника, куда Михаил любил приходить, если нападала хандра и хотелось побыть одному, жалась к берегу безымянной речушки. Над водой, делая ее сумрачно-зеленой, сплетались ветви ивняка. Мягкая трава, выстилавшая землю, так и манила прилечь… Место было уединенным. Горбатов наткнулся на него случайно, а позже от всезнающего Вальясова услышал, что неподалеку, в тисовой роще, взбегающей на сопку, стояла когда-то летняя резиденция императора Микадо.

Сопку и рощу Михаил тщательно исследовал. Нашел дорогу, вьющуюся по склону серпантином, но ни резиденции, ни хотя бы ее развалин не обнаружил. Заросло все травой, сплелось лианами. Даже железобетонные доты – бывшие опорные пункты японской обороны – растрескались, покрылись мхом да лишайником и наполовину вошли в землю.

Время стирает следы войны, только в сердцах людей они остаются, живут, кровоточат. Недаром фронтовики любят вспоминать. Дед тоже до последнего дня все рассказывал и рассказывал о боях и рейдах по тылам врага. Особенно часто он почему-то возвращался к последнему дню Второй мировой войны… Разведчики во главе с дедом взяли в плен большую группу японцев, отказавшихся в совершенно безвыходной ситуации сложить оружие. Пленных допрашивали поодиночке, но никто не мог ответить на вопрос, что заставило их принимать смертельный бой в полном окружении. Не один же фанатизм был тому причиной!.. Да и не могли знать этого простые солдаты. Лишь один – фельдфебель, тот, что стрелял в мичмана Горбатова, – фамилия его было Якуро – мог бы, наверное, что-либо объяснить. Но он молчал…

– А зачем я тебе все это рассказываю, внучек? – спросил дед, в очередной раз поведав старую историю. – Да еще так подробно?

– Для общего развития, вероятно? – предположил Михаил.

– Развития у вашего брата, молодых, поболее нашего…

– Тогда для чего?

– Ты готовишься стать морским офицером, внучек. Хочу, чтобы уразумел: врага надо знать. Разгадать его повадки не так-то просто. Противника требуется неустанно изучать. Тогда и победа за тобой…

Мудрым человеком был дед. С его опытом Михаил наверняка давно бы раскрыл загадку Столбчатого. И уж, конечно, не влип бы так бездарно.

Сбросив китель, Горбатов выломал пышную ветку черемухи и, отмахиваясь от слепней, растянулся в густой траве. День был парким. Вовсю жарило солнце, но изредка наплывал туман, и становилось душно. От водорослей, покрывающих дно, вода в речушке казалась зеленой. У поверхности стайками кружились мальки. Наблюдая за их движением, Михаил задумался.

Никогда, даже в самом кошмарном сне, не мог он представить, что жизнь его может сделать такой поворот. Объявляя об отстранении от должности, комбриг, правда, сказал «пока». Но он-то знает: за грубое нарушение приказа отдают под суд офицерской чести. Отвечать придется и за самоуправство – не собирался поставить в известность о своем решении даже командира корабля… Намереваясь открыть огонь, Михаил рассчитывал на то, что победителей не судят. Дурацкая логика лихача!..

Шхуна в конце концов остановилась сама и… оказалась пустой. Ни единой улики, ни малейшей зацепки!..

Воистину прав был дед: плохо он знает повадки врага. Надо было бы сообразить: на шхунах-браконьерах обычного типа нет авиационных моторов. А у этой они стояли. Потому и скорость оказалась выше, чем у пограничного сторожевика.

А этот тип, его старый знакомый, там был. Был! Увы, физиономию в качестве вещественного доказательства не приложишь… Он это знал. Стоял, проклятый, с полным сознанием собственной неуязвимости. Как победитель! Жертвой оказался не враг, а Михаил Горбатов. Печальный итог командирской деятельности – возможный международный скандал. Со шхуны успели-таки передать по рации: задержаны, дескать, советскими пограничниками в нейтральных водах! Доказать же, что воды были территориальными, никакой возможности нет…

На следующий день провокационную передачу нарушителей распечатали в зарубежных газетах. Из округа мгновенно последовала грозная шифровка: принять меры, расследовать… Ушинского вызвали «на ковер». Командир за все в ответе, с него и самый большой спрос. Он лейтенанта Горбатова прикрывать не станет, и будет прав. Предупреждал ведь, надеялся, верил. А лейтенант подвел комбрига как беспутный мальчишка!

Ужаленный слепнем в шею, Михаил ожесточенно замахал веткой. Кожа нещадно горела, а мысли стали еще злей. Уволят его – это ясно. Выгонят с треском. Через суд офицерской чести. А может – и под трибунал!.. Как же дальше жить? К отцу с матерью он не поедет. На родительские хлеба в его-то годы возвращаться стыдно. Может, к бабушке Майме податься? Давно ее не видел. После смерти деда, как ни уговаривали, вернулась на Сахалин в родное селение. Нивхи, сказала, должны уходить к «верхним людям» на земле предков.

Там, где живет бабуля, – рыболовецкий колхоз. Можно устроиться на сейнер, ходить в море…

Михаил, пожалуй, впервые осознал, как дорога ему служба. Дурак! Вбил в голову, что выбрал скучную профессию. Да разве море само по себе – не романтика? Что может быть прекраснее, чем стоять на мостике и каждой клеточкой ощущать спаянность с экипажем, власть над могучим, повинующимся твоей воле кораблем? А неоглядные дали, а сам океан! Да одна мысль, что находишься на самом переднем крае и впереди уже никого нет, только чужая земля, а от тебя зависит, потревожат ли враждебные ветры родной край, – это ли не настоящая жизнь!

Кусты внезапно раздвинулись. Горбатов повернулся на шум и не поверил глазам. Перед ним стояла Клавдия.

– Что случилось? – вскочил Михаил. – С кем, говори…

– Эгоист несчастный! – закричала Клавдия. Она задыхалась от быстрой ходьбы. – Только о себе и думаешь… А на остальных наплевать?.. Василек прибежал – лица на нем нет: Мишка, говорит, пропал… А ты тут полеживаешь да природой любуешься?..

Вот, оказывается, в чем дело? Михаил не спеша поднял китель, отряхнул его, с усмешкой сказал:

– За слабака вы меня, однако, держите. А мужу передай – пусть не волнуется: его за меня не накажут.

– Ты такой же самовлюбленный индюк, каким был!

– А ты в своем репертуаре…

– Да пойми наконец, дурачина, – сказала она, глотая слезы, – вникни. Василек ко мне в поселок прибежал. Гордость свою сломал. И ради кого?.. Он настоящий мужик. Меня, бывшую свою жену, просил помочь тебе… Тебе, виновнику нашего разрыва. Я ведь сказала, что ухожу от него, потому что люблю тебя! Это хоть ты в состоянии понять?

Клавдия отвернулась, не сумев совладать с собой. Она теперь стыдилась своей слабости. А Михаила словно что-то ударило в сердце. Уронив китель, он бросился к Клавдии. Нестерпимо стыдно было и перед ней, и перед Василием. Какой он действительно круглый болван. Нашел врагов! Прошел мимо любви и самоотверженной дружбы…

Говорил он сумбурно, непоследовательно. О том, что всегда думал о ней, о том, что им нельзя быть вместе… О вине своей перед Василием и неоплатном перед ним долге. И снова: что помнит ее. Помнит!..

Клавдия постепенно успокоилась.

– О нас, Мишенька, говорить не будем, – сказала тихо. – Может быть, потом… А сейчас обещай, дай слово!.. А лучше всего – идем!

– Куда?

– В поселок. К людям…

Сойдя с трапа, Ушинский зябко поежился. Ну и погодка! Хуже, чем на Курилах. Хорошо еще, что при такой видимости добрались до Владивостока. Могли запросто, вместо Приморья, застрять где-нибудь на полпути. Оправдывайся потом перед новым начальником войск округа, мол, небесная канцелярия подвела. Он, говорят, точность любит.

Над аэродромом висело сизое небо. Низко, беспросветно громоздились взлохмаченные тучи, сочившиеся мелким, занудным, как из плохого пульверизатора, дождем. Шагая по густо покрытой лужами бетонке, Ушинский поглядел на часы. Не было еще и семи. До начала работы штаба уйма времени, но и добраться до города непросто. Автобусы ходят, как говорится, в час по чайной ложке, а такси нет…

Однако в здании аэровокзала Ушинского ожидал приятный сюрприз. Подскочивший к нему матрос, представившись водителем дежурной машины, доложил, что прислан за капитаном 1-го ранга.

– Новый наш генерал распорядился, – добавил матрос для убедительности.

Это было добрым признаком. Старый начальник погранвойск вызываемому «на ковер» подобных любезностей не оказывал.

Машина вырулила на отлакированное дождем шоссе и помчалась вдоль бегущих по косогорам домишек. Сопки вдали тонули в дымке, расплываясь чернильными пятнами.

– Вас в гостиницу или куда? – спросил водитель, когда они приблизились к городу.

«В самом деле – куда», – подумал Ушинский. Отдыхать он не намерен. В штаб все еще рано, столовые закрыты… Решение возникло неожиданно.

– Давай на улицу Двадцать пятого Октября.

Дверь открыл Демид. Был он все так же статен, плечист. Серебряная, отливающая голубизной, чуть поредевшая шевелюра не старила, а, наоборот, придавала давнему другу внушительность.

Друзья обнялись, и Демид без лишних слов увлек гостя на кухню. Пока Горбатов колдовал у плиты, заваривая чай, тот самый – черный, как деготь, крепчайший напиток, памятный со времен совместной службы, оба молчали. Искусство приготовления чая равносильно священнодействию. Недаром напиток этот славился среди моряков способностью снимать усталость даже после штормовой вахты.

– Не возражаешь, если не буду накрывать парадный стол? Жена еще спит…

Ушинский согласно кивнул, наблюдая, как ловко снует Демид на маленьком кухонном пятачке между плитой и столиком. А тот поставил две чашки, сахарницу, печенье домашнего приготовления. Сел напротив и без дипломатических ухищрений потребовал:

– Выкладывай. Как на духу!

Насупив густые брови, выслушал, не перебивая, горестную правду о сыне и отрывисто спросил:

– Все?

– Разве мало?

– Вполне достаточно, чтобы списать с корабля и отдать под суд. В лучшем случае перевести в другую часть с понижением.

– Круто берешь.

– А ты что, думаешь иначе?!

– Как тебе сказать…

– Меня, старика, пожалел? – угрожающе надвинулся Демид.

– С какой стати? Я был уверен, что ты скорее, чем кто-либо другой, правильно меня поймешь. Но… Мы живем среди людей с зорким взглядом, Демид, заинтересованных, заметь, принципиально в судьбе ближнего – товарища, друга, сослуживца. Вот послушай…

Ушинский отодвинул пустую чашку и заговорил о том, что пережил. Отстранив лейтенанта Горбатова от должности, он принял окончательное решение, смысл которого заключается в словах: заслужил – получай! Но… не тут-то было. У паршивца неожиданно обнаружилось столько защитников, что волей-неволей пришлось задуматься.

– Неужто на тебя можно повлиять? – удивился Демид, издавна знавший неуступчивость друга.

– Представь себе, да, – засмеялся Ушинский.

Он рассказывал, а перед мысленным взором вставали один за другим его подчиненные, которые шли на прием чередой, и каждый – подумать только! – каждый взывал к совести и разуму.

Особенно возмутил разговор с Маховым. Пытаясь закрыть Горбатова командирской дланью, тот договорился до того, что взял всю вину на себя.

Ох, и разозлился же Ушинский… Без году неделю командует кораблем, а уже пытается обмануть его, старого морского волка! Конечно, защищать подчиненных нужно. Но у пограничника нет и не может быть лжи во спасение… Когда же Маховой, исчерпав доводы, заявил, что такие люди, как Горбатов, нужны флоту, что помощник – прирожденный моряк и незаурядная личность, Ушинский поглядел на молодого офицера с невольным интересом. «Сам ты – личность, – подумал, – если после всего, что между вами случилось, так настырно борешься за соперника…» И все же он выдал Маховому все, что положено: и по поводу круговой поруки, и относительно офицерской чести…

Очередным заступником оказался Бурмин. Получив разрешение сесть, он, смущаясь и краснея, понес что-то о хрупком материале, об обстоятельствах, которые нельзя не учитывать…

– А напрямик нельзя? – остановил его Ушинский.

– Отчего же… Начну с себя, если позволите. Я тоже не ангел, хотя, если честно, хотел им быть. Очень обижался, когда подкалывали со всех сторон. Расстраивался, бесился, а потом понял – не со зла меня носом тычут в собственные ошибки. Теперь считаю, вовремя товарищи помогли…

– Вы что же предлагаете, товарищ замполит, всепрощенчество?

– Ни в коем случае, товарищ капитан первого ранга, но протянуть руку человеку, который в том нуждается, следует. А за Горбатова я могу поручиться!

Что тут скажешь, когда за спасение товарища голову на плаху готовы положить? Невольно задумаешься. И Ушинский попытался иначе взглянуть на происходящее. А тут еще Сивоус… Вошел в кабинет, кашлянул басовито и говорит:

– Извиняй, Владимир Андреевич. Редко я к тебе прихожу, но что касаемо Миши Горбатова, то говорю как на духу: пусть и виноватый, а все же прав…

– Позволь, Иван Тарасович, где же логика? Знаю, что слов на ветер не бросаешь, только вдумайся: может ли быть человек одновременно и плохим, и хорошим?

– Не знаю, как по науке, – возразил Сивоус, – только шхуна та, что мы задержали, непростая. Я успел ее несколько раз щелкнуть и пару снимков получилось отменных. Погляди… Образина эта, – ткнул боцман в стоявшего у борта кавасаки пожилого матроса с узкоглазым надменным лицом – губы тонкие, трубочкой, – дюже знакома мне. Сдается, встречались лет сорок назад… Вот и подумал, что гость заморский по старым следам идет.

– Интересно… – протянул Ушинский, рассматривая фотографии. – Есть над чем подумать. Только при чем тут Горбатов, допустивший самовольные действия?

– Да кабы Миша не догнал да не нарушил, а упустил ту самую шхуну, ты бы его первый по головке не погладил. А?

Ушинский замолчал и выразительно поглядел на Демида. Тот на глазах оттаивал, даже взгляд помягчел.

– Дела-а, – отозвался он. – Если уж Иван вступился…

– Вот я и подумал, – подхватил Ушинский, – боцман-то прав: из двух зол меньшее выбрать трудно.

– Во всяком случае, погранвойска и в мирное время стоят на передовой. Они должны быть оснащены так, чтобы никакая дрянь не могла из рук вырваться, – сердито заметил Демид. – Для этого нужна не сегодняшняя, а завтрашняя техника…

– Кто тебе сказал, что ее у нас нет? Скоро получим корабль новой серии. Командиром первого корабля этой серии намечается капитан-лейтенант Плужников.

– Мишкин командир?

– Тот самый. Кстати, наиболее ярый защитник. Плужников меня, признаюсь, и доконал. Он своего помощника не защищал, однако и не осуждал. Зато в выводе был категоричен: потребовал оставить на корабле.

Ушинский снова умолк и вопросительно посмотрел на друга. Ситуация в самом деле парадоксальная: старший начальник отстраняет офицера от должности, а непосредственный – с ним не согласен.

– Полагаешь, твой капитан-лейтенант ошибается? – тихо спросил Горбатов-старший.

– В том-то и дело, дружище, что он прав. Мы ведь стареем и не хотим замечать, что молодежь давно во всем не хуже нас разбирается.

– Стареем, да не очень. На мою жилетку не надейся, она непромокаемая. Служи, пока держат, и не жалуйся… Ты что-то о снимках говорил. Прихватил?

– Конечно. Хочу нашим разведчикам предъявить.

Горбатов взял из рук Ушинского фотографии и, едва взглянув, сердито воскликнул:

– Что ж ты о главном молчал до сих пор? Мишка-то, чертов сын, близок к истине. Знаю я эту личность!

– Кого? Что у борта стоит? И боцман уверяет, что сталкивался…

– Еще бы! Именно этого на Кунашире брали!

– Возле Столбчатого?

– А ты откуда знаешь?

– Земля слухом полнится. Да и флаг тот в комнате боевой славы висит. Про него любой первогодок знает.

– Прожженный тип, доложу я тебе. Тони Якуро – бывший рядовой первого класса, позже – капрал восемьдесят девятой пехотной дивизии императорской армии… С ним еще мой батя столкнулся, когда в сорок пятом на Кунашир высаживался. Тот его чуть не уложил, да Иван помешал.

– Сивоус?

– Он самый. Юнгой был.

– Этот Якуро, выходит, в плену у нас находился?

– Именно. Да не единожды. Второй раз его судили после задержания на Кунашире. За нелегальный переход границы свое получил. А когда домой вернулся, его объявили национальным героем. Во всех газетах физиономия появилась…

– Вот это информация! Кабы знал, что у тебя ее получу, давно бы примчался.

– То-то… У Мишки нюх, видать, есть. Не зря Тони Якуро к Столбчатому рвется. Помяни мое слово, не зря. Заинтересованность у него большая. Из-за пустяка национальный герой не стал бы рисковать своей драгоценной шкурой. Да и годов ему немало, наверняка за шестьдесят. В таком возрасте в бирюльки не играют.

– Ты прав. Сегодня же сообщу все в штабе. Мне пора…

– Что за спешка? – недовольно буркнул Горбатов. – Жена огорчится, что не повидались. Она тебя, дьявола, любит, частенько спрашивает, как там Володенька поживает…

– Служба, Демид, сам понимаешь. К десяти ноль-ноль вызван на прием к новому начальнику войск округа.

– Да-а?.. Не завидую. Крут, говорят. Как бы не согнул.

– Ну, мы тоже не из сдобного теста испечены. И коль решено – будем стоять до конца!

Эпилог

Теплоход «Мария Ульянова» пришел к Скалистому ночью, и как ни хотелось прибывшему на нем Михаилу Горбатову поскорее попасть домой – на свой корабль, это оказалось невозможным. Судно до утра оставили на рейде, не разгружая: пограничные правила контроля обязательны для всех.

Занимался рассвет. Под медленно светлеющим небом вода из темно-маслянистой превращалась в пенно-серую. Темень постепенно отступала к берегу, вскарабкивалась на скалы, некоторое время пряталась в бамбуковых зарослях, поднялась по склонам сопок и обнажила наконец кромку далекого изломанно-сиреневого горизонта. Стали видны цеха рыбокомбината, домишки поселка. И вот уже прорисовались у пирса силуэты боевых кораблей!

Август, на удивление ласковый, походил на прошлогодний. Два теплых лета подряд – в этих местах редкость. Да, ничего не изменилось. Просто не верилось, что минул год. Вот только люди…

Уволились в запас матросы. Жарких учится в мореходке – Плужников дал ему блестящую характеристику. Исполнилась мечта Менкова: получил визу, ходит в загранку. Нашел свое призвание Ковалец. Недавно прислал письмо – работает инструктором райкома комсомола. Не ошиблись они с замполитом, дав парню рекомендацию в партию. Из него наверняка выйдет отличный молодежный вожак…

Михаил, облокотившись о поручень, вглядывался в четкие контуры военного городка. Как жаль: многих верных товарищей не застанет он нынче на острове. Ушел в запас Ушинский, а следом в отставку – Сивоус. Забрали в политотдел округа Бурмина. Переведен по личной просьбе на Камчатку Маховой. Пожалуй, это наиболее значительная потеря. Настоящим, надежным товарищем оказался Василий… Уехал получать корабль новой серии Плужников… Люди, как суда в плавании…

На борт «Марии Ульяновой» поднялись пограничники и приступили к проверке документов. Люди засуетились, задвигались, устремляясь к трапу. Толпа оттерла Горбатова на корму. И вдруг услышал: «Не задерживайтесь, товарищ старший лейтенант, проходите!..»

Это он теперь – старший лейтенант. Еще не привык… Выписавшись из госпиталя накануне отплытия «Марии Ульяновой» и зайдя во Владивостоке в штаб, он узнал сразу три новости. Присвоение очередного звания – раз, назначение командиром корабля вместо ушедшего Плужникова – два и, наконец, в-третьих… Его все поздравляли, а он только растерянно улыбался. Орден Красной Звезды, полученный в мирное время, казался слишком высокой наградой за выполнение воинского долга.

Снова и снова мысленно возвращался Михаил Горбатов к тому памятному дню, когда корабль, как обычно, вышел на патрулирование границы… Отстояв ночные часы, Плужников передал ему вахту на траверзе мыса Весло. От греха подальше Михаил пошел мористее. Лежавший справа залив Измены никто из моряков не любил. Глубины там небольшие, и в самом неожиданном месте можно наскочить на мель. Тем более в таком тумане, когда не разглядеть ни одного ориентира…

С самого утра над океаном висел плотный бус. Корабль шел в нем, как в киселе. Водяная пыль обволакивала палубу, надстройки, залезала в каждую щель. От нее не было спасения даже в рубке. В августе, случается, даже на Курилах температура поднимается до плюс тридцати. Жара сама по себе не страшна, кабы не влажность. Глотаешь горячий туман – дышать нечем.

Михаил перешел на мостик в надежде на прохладу. Если вглядеться, можно различить берег Кунашира: узкую темно-серую полоску земли с несколькими десятками домишек, сбегающих к заливу. За околицей в это время сушатся вороха красно-бурой анфельции[3]. Раньше тут был небольшой агарагаровый завод… Теперь-то его уже нет, производство оказалось нерентабельным, и сырье для обработки отправляют на Большую землю.

К югу от поселка по всему мысу тянутся плантации шиповника. Да какого! Кусты в рост человека, плоды на них, как яблоки: крупные, румяные. В сезон сбора местных жителей у запретной зоны не удержать, жалуется начальник заставы. Все устремляются на Весло, а зона тут заповедная. Хоть бери да выставляй солдат…

– Так держать! – командует Горбатов. – Вправо не ходить!

От привычного отзыва рулевого «Есть, так держать!» становится спокойно. Все разумно во флотской службе, все выверено годами, подчинено целесообразным традициям. Как же могла прийти ему в голову дурацкая мысль уйти из морчастей погранвойск?

– Патрульный самолет дает наведение, – раздался голос радиста. – В квадрате двадцать три – пятнадцать неопознанная цель!

– Понял. Запроси курс и скорость, – распорядился Михаил и торопливо спустился в штурманскую рубку.

Пчелкин, как всегда, колдовал над планшетом. Он чуть-чуть раздался в плечах, посолиднел. Как-никак – глава семьи. Недавно в базовой кают-компании сыграли его свадьбу. Наташа оказалась верна слову, приехала на «край света» к любимому человеку. Уже работает в школе, преподает английский язык.

– В квадрате двадцать три – пятнадцать обнаружена посудина.

– Покажи где? – попросил штурмана Горбатов.

– Батюшки! – сделав прикидку, воскликнул Пчелкин. – Магнитный полюс тут, что ли?

– Снова Столбчатый? – еще не веря, переспросил Горбатов. – Вахтенный, разбуди командира.

– Капитан-лейтенант только что заснул.

– Выполняйте приказание!

– Ишь, буквоедом стал, – улыбнулся Пчелкин. – По прежним-то временам ты инструкции не особенно жаловал.

– Прежде, Алешенька, и ты под стол пешком ходил, – ответил Михаил.

– Что случилось? – спросил Плужников, заходя в рубку.

– Неопознанная цель, товарищ командир. Тридцать минут ходу, – сообщил Пчелкин, продолжая следить за автопрокладчиком курса.

Подойдя к локатору, Плужников несколько минут наблюдал за бегавшей по экрану желтой чертой развертки. Потом, не оборачиваясь, негромко скомандовал:

– Корабль к задержанию! Катер к спуску! Осмотровой группе приготовиться к высадке!

Горбатов, рассматривавший в бинокль шхуну-нарушительницу, почувствовал: ожидание его подходит к концу. Вот она – низкая косая мачта, срезанная корма, приземистые палубные надстройки… Ну, конечно, та самая! И повадки знакомы… Шхуна подпустила пограничный корабль совсем близко и начала уходить.

– Гнаться бесполезно, – сказал командиру Горбатов.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Имею печальный опыт.

– Шхуна остановилась! – крикнул рулевой. – Может, с двигателем что случилось?

– А ты говорил… Порядок, – обрадовался Плужников. – Самый полный! Готовься, Горбатов!

Однако не успели пограничники приблизиться, как шхуна начала набирать скорость…

В рубке появился взволнованный Сивоус.

– Они же играют с нами в кошки-мышки, командир! – закричал он. – Эти гады уводят нас в сторону!

– Пожалуй, ты прав, Иван Тарасович, – отозвался Плужников.

– Надо идти к Столбчатому!

– Полагаешь, там кого-нибудь высадили?..

Пограничный корабль развернулся и стремительно двинулся к берегу. О возможном нарушении границы Плужников по рации сообщил на ближайшую заставу. Оттуда ответили, что высылают тревожную группу, однако добраться до Столбчатого во время прилива будет нелегко: машины вдоль кромки берега по песку не пройдут.

– Придется самим высаживаться, командир. Разреши мне? – попросил Сивоус.

– Нет, – возразил Горбатов. – Это дело мое!

– Тихо! – охладил Плужников. – Пойдете оба.

Когда катер ткнулся в прибрежный песок, Горбатов приказал тщательно обследовать линию прибоя. Он был уверен: что-то найдется. И не ошибся. В бухточке под нависающими над водой кустами жимолости Жарких обнаружил надувную лодку.

– Что я говорил? – торжествующе воскликнул Сивоус. – Тут они, гады! Да и местечко вроде знакомое…

Боцман напряженно вглядывался в узкие шестигранные столбы кварцевого андезита, выпукло-вогнутой стеной подступавшие к морю. Вверху, наклоненные друг к другу, они в основании расходились веером, как растянутые мехи гармошки. У подножия своеобразного забора валялись в беспорядке камни. Отшлифованные бруски светло-серого цвета походили на свежераспиленные деревянные чурки.

– Точно, лейтенант. Все вспомнил, – уверенно сказал Сивоус. – Теперь слушай меня: где-то тропка наверх должна быть. По ней, надо думать, и нарушители ушли.

Осмотрев каменный забор, пограничники действительно обнаружили петлявшую по крутому склону тропу и двинулись вверх, карабкаясь по узкой расщелине. Из-под ног то и дело срывались камни, но Сивоус, страхуя молодых матросов, шел позади.

Подъем хоть и был крут, – не превышал ста метров. Минут через пятнадцать, добравшись до верха, пограничники очутились на небольшом плато. Слегка всхолмленная площадка, заросшая частоколом бамбука, со всех сторон ограждалась мрачными замшелыми скалами. То там, то здесь лежали огромные зеленовато-серые, вросшие в землю валуны.

Моряки остановились передохнуть, и Сивоус, тяжело дыша, подошел к Горбатову. Взволнованный, он обнял лейтенанта за плечи, даже не заметив фамильярности своего жеста.

– Та самая поляна, Миша, – шепотом произнес мичман и, перехватив недоуменный взгляд офицера, глухо пояснил: – Здесь мы с твоим дедом, мичманом Михаилом Демидовичем, принимали наш последний бой…

– Не может быть? – воскликнул Михаил. – И японцев тут в плен брали?

Сивоус приложил палец к губам и шепнул:

– Вспоминать будем потом, сынок. А сейчас поосторожней… Ты уж не серчай, слушай мою команду. Бери двоих и в обход поляны справа скользи. Я с остальными – влево подамся. На рожон не лезь, понял? Это я тебе категорически заявляю и велю!

Сделав матросам знак следовать в отдалении, Горбатов добежал до ближайшего валуна и огляделся; никого, тишина. Прислушиваясь к шороху жестких бамбуковых стеблей, волнуемых ветром, он двинулся дальше, но, не сделав и сотни шагов, остановился. Показалось – впереди, в зарослях, что-то мелькнуло. Горбатов замер. До рези в глазах вглядываясь в зеленую стену, подумал, что ошибся. Однако порыв ветра, колыхнувший бамбук, приоткрыл на мгновение темное пятно. Сомнений не осталось: там кто-то был. С трудом раздвигая заросли руками, Горбатов ринулся вперед. По ладоням полоснули острые края стеблей. Запутавшись в траве, он упал, разодрал щеку. Тут же вскочил и снова устремился в гущу, не обратив внимания на то, что один, – матросы отстали.

Заросли внезапно раздвинулись, и Михаил оказался в нескольких метрах от зияющего в земле отверстия, перед которым в позе молящегося стоял на коленях человек. Рядом лежал круглый кусок дерна – крышка, только что закрывавшая люк.

«Так вот куда стремилась старая лиса! Он, один из оставшихся в живых из группы плененных дедом японцев, знал вход в таинственное подземелье, – подумал Михаил. – Нарочно не придумаешь! Сказка из “Тысячи и одной ночи”…»

Тогда Горбатов еще не представлял, насколько был близок к истине. Много позже, в госпитале, ему объяснили…

Японцы, фанатически уверенные в том, что «северные территории» так или иначе будут принадлежать им, потерпев поражение и убираясь с островов, оставили в сорок пятом году целую сеть заблаговременно подготовленных складов оружия, боеприпасов и продовольствия. Искусно замаскированные, эти подземелья должны были ждать своих владельцев хоть «тысячу лет»… Но не за банкой же консервов или десятком автоматов прибыл прошедший огонь и воду махровый реваншист!..

Человек возле люка обернулся. Горбатов узнал бы его из сотни других. Морщинистое клинообразное лицо. Распластанный нос. Пучки седых волос. Злые раскосые глаза, побелевшие от ярости зрачки… Тони Якуро! Его фотографию Михаил видел у отца. Сомнений не оставалось. Это был он! Матерый разведчик!.. Прокрался сюда, на чужую землю, со специальным заданием отыскать и доставить хозяевам запрятанные в сорок пятом году возле Столбчатого документы. И в первую очередь – схему имперской связи, соединявшей Курильские острова и Сахалин с Токио, вводы которой были в свое время обрублены при отступлении…

Когда Михаил позже задал вопрос отцу, кому и зачем через столько лет могла потребоваться устаревшая схема связи, тот руками развел. «Об этом, сынок, мы с тобой можем лишь гадать, – сказал с усмешкой. – Думаю, наши специалисты разберутся. Современные достижения техники столь велики, что возможно самое невероятное использование кабельных каналов, пролегающих по дну океана. Для электронного шпионажа, например… Враги на это денег не жалеют. Дорого, думаю, обошелся нанимателям Тони Якуро, а вышел пшик…»

При виде пограничника лицо Тони Якуро исказилось. Он что-то хрипло крикнул и ужом скользнул в бамбук.

«Не уйдешь, – злорадно подумал Горбатов, – некуда». В несколько прыжков догнав японца, Михаил бросился на него. Бросился прямо на дуло пистолета. Вспышка на миг ослепила. Боль пронзила левый бок. Но он успел-таки достать противника. В привычный боксерский удар вложил всю силу ненависти.

Нарушитель, вскрикнув, упал. Лейтенант навалился на него всем телом и потерял сознание. Но сзади были уже пограничники…

Горбатов шел по знакомому пирсу, направляясь на свой корабль. Солнце заливало бухту. Легкие волны, играя светом, отражали густо замешанную на золоте голубизну неба. В прибрежных камнях глухо рокотал прибой. Парящие над водой чайки с протяжным криком плыли навстречу пропахшему солью ветру.

Горбатов шел и улыбался. За все блага мира не променял бы старший лейтенант это небо, это море, эту бухту – этот свой дом. Потому что на всем белом свете не было для него места лучше, святее, чем палуба родного пограничного корабля.

Загадка «Приюта охотников»

Встреча с привидением

Тараса разбудил скрежет. Словно по железу водили тупой пилой. Визгливые звуки вызывали ощущение зубной боли. Парень приподнялся на локтях, прислушался. Что за бред! Кому понадобилось среди ночи распиливать металл? Нечистой силе?.. А что? В этом мрачном месте и не такое примерещится. Недаром с первого взгляда отель произвел на них с Саней зловещее впечатление.

Отель стоял одиноко, в стороне от деревни. Широкое, выстланное пожухлой травой поле пролегало между ним и околицей. Приземистое здание напоминало немецкую казарму. Оконца в два ряда, сдавленные с боков, располагались одно над другим и производили впечатление нацеленных на дорогу бойниц. Отель и примыкавшие к нему постройки – крытый колодец, сараи, гараж – окружала в метр толщиной высоченная стена, сложенная из того же, что и дом, серого ребристого камня. Сверху ограда кое-где разрушилась и, как видно, давно: провалы заросли ядовито-зеленым мхом.

– Хорош «Приют охотников», – покачал головой капитан Фокин. – Глазу не на чем отдохнуть.

– Может, поищем другое пристанище? – предложил Тарас.

– Жаль время терять. К тому же здесь, как сообщили в полиции, имеются свободные места. Теперь-то я понимаю, почему эта «крепость» пустует, – усмехнулся Фокин, поглаживая пышные усы, по единодушному мнению всей разведроты капитана не украшавшие.

– Давай вернемся, дядя Саня, – настойчиво повторил Тарас. Угрюмый вид отеля не пришелся ему по душе. – В деревне столько вывесок…

– В отеле, – отозвался Фокин, – удобнее всего расположиться, лес рядом. – Он помолчал и мечтательно добавил: – Есть еще один довод. Сказывали, тут знатную форель готовят. Фирменное блюдо. Ее рядом в горной речушке ловят. Знаешь, что такое форель? Королевская рыба!.. У нас на Алтае она водится. Бывало, наловишь ведерко, мать приготовит – за уши не оторвешь. Я за войну и вкус ее позабыл. Давай уж, дружище, остановимся…

В голове капитана прозвучали просительные нотки. Но Тарас не отозвался, и Фокин, покосившись на парня, неожиданно спросил:

– Да ты, похоже, нечистой силы боишься?

– Дядя Саня, разве я не доказал… – возмутился Тарас.

Даже предположение, что он может чего-то испугаться, показалось оскорбительным. Ведь почти полгода в разведчиках ходил. Когда после освобождения Польши Тарас попал наконец к своим, фокинцы забрали парня к себе. И стал он сыном полка…

– Не обижайся, – примирительно заметил Фокин. – Я подумал: не наслушался ли ты в деревне болтовни о всякой чертовщине. Мне и то успели, пока документы оформлял, про привидения сообщить… На месте отеля прежде старинный замок стоял. В нем, говорят, всякая нечисть водилась. А когда замок разрушили да гостиницу из старых камней сложили, духи и призраки на новое местожительство перекочевали…

Конечно, Саня шутил. Сам он ни в бога, ни в дьявола не верит. Но все-таки!..

Капитан Фокин сладко похрапывал на соседней кровати, а Тарас, окончательно проснувшись, раздумывал. Первую пришедшую на ум мысль разбудить Саню он отверг. Что если все это только почудилось? В доме вполне может идти ремонт или другие хозяйственные работы. Хорошо он будет выглядеть, подняв ложную тревогу. Саня первый на смех поднимет. «Как же ты, брат, мог так обмишуриться? – скажет. – Не пошла, видно, моя наука впрок». От таких слов впору сквозь землю провалиться. Нет, надо сперва все разузнать. А то получится, как старший сержант Горшков любил говорить: бухнул в колокола, не заглянув в святцы.

Тарас как-то спросил старшего сержанта:

– Ты, дядя Коля, случайно не из попов будешь?

Горшков расхохотался. Голос у него глухой, простуженный. С зимы сорок второго осип, когда на Ладоге ледяную купель принял.

– Ловко ты меня распознал, – с иронией отозвался старший сержант. – А еще говорят: устами младенцев истина глаголет… Нет, Поярков, гончары мы. Испокон веков гончарами были, отсюда и фамилия пошла – Горшков, от ремесла. А что словесные кренделя иногда выписываю, так это от деда. Всю жизнь правду искал, за что и угодил на каторгу….

Соскользнув с кровати, Тарас натянул брюки, сунул ноги в башмаки. «Вот бы Горшкова сейчас сюда, – подумал. – Он бы мигом во всем разобрался». Когда еще шли бои и надо было провести ночную разведку, капитан Фокин всегда посылал Горшкова. Уж на что в Эстергоме положение у них было аховское. С трех сторон немцы, за спиной Дунай. А им без схемы минирования фарватера возвращаться нельзя… Если бы не Горшков, отыскавший лаз к секретному бункеру…

Тарас тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и снова прислушался. Вскоре скрежет повторился. Звук шел от ближайшей стены. Значит, мастерили в соседнем номере. «Дня людям мало, что ли? – подумал. – Или творят что-то преступное, потому и прячутся?»

Приоткрыв дверь, Тарас выглянул из номера. Вдоль коридора темные полосы перемежались вытянутыми от стены до стены серыми прямоугольниками окон. Близился рассвет.

Различив соседнюю дверь, парень мягко, бесшумно, как учил ходить капитан Фокин, подкрался. В номере не чувствовалось никакого движения. От застоявшейся тишины в ушах стоял звон.

«Неужели их что-то спугнуло?» – мелькнуло опасение.

Тарас не смог бы сказать, кого «их». В мифических духов он, конечно, не верил, почти не верил, а точнее – не хотел верить. С детства знал: ничего сверхъестественного в жизни нет, а бояться того, чего нет, глупо. Впрочем, некоторые вещи разуму не подчинялись. Тарас, например, боялся покойников, хотя на фронте встретился со смертью вплотную. Однажды рота целую неделю занимала оборону на изрытом бомбами и снарядами кладбище. Днем Тарас невозмутимо разгуливал среди могил, а ночью, охваченный мистическим страхом, пытался внушить себе: мертвые не опаснее тех живых, что находятся по другую сторону фронта…

Внезапно створка двери поползла, будто ее открыли с внутренней стороны. Тарас инстинктивно отпрянул, но любопытство пересилило… В номере никого не было. Смутно белело на кровати покрывало, тускло светились на стенных часах римские цифры.

Снова потекли минуты. Тарас замер, вслушиваясь в зыбкую тишину и ожидая, что она вот-вот оборвется. Потом решился: осторожно пересек комнату и выглянул в окно. Почудилось, будто по двору кто-то бредет. Всмотревшись, сообразил: тень неподвижна. Это колодец, виденный им накануне. Выложенный из камня, массивный и неуклюжий, он глыбился посреди двора и напоминал старинное надгробие, чему в немалой степени способствовал замшелый навес из бревен, насаженный на толстые металлические столбы.

Тарас успокоился, собрался было вернуться к себе, как вдруг снова раздался скрежет, долгий, заунывный, заставивший задрожать. Шел он теперь от стены слева. Тарас опомнился: чушь какая! Слева находился их номер, где никого, кроме спящего Сани, нет и быть не может.

Бегом вернувшись к себе, Тарас убедился: капитан Фокин спал, не изменив позы. Он обладал завидной способностью отдыхать на полную катушку даже в окопе под аккомпанемент артподготовки… Но кто-то продолжал пилить, было слышно дребезжание металла. Не сидит же чертов работничек в стене?

Страх сменился досадой. Капитан Фокин говорит: вещей непознаваемых нет, есть обстоятельства, тобой не разгаданные. А это означает – враг оказался умнее тебя!

Стараясь производить как можно меньше шума, Тарас придвинул к стене стул и приложил к ней ухо. Очень хотелось простучать перегородку – не пустотелая ли. Но Тарас отказался от искушения, боясь спугнуть неведомого «жестянщика». Звуки теперь не затихали, хотя стали глуше. И тут он обнаружил вентиляционную решетку. Стало ясно: скрежет шел снизу, очевидно, из подвала…

Открыв окно, Тарас бесшумно спрыгнул на клумбу. На фоне светлеющего неба проступили контуры дворовых построек, проемы окон, трубы на крыше. Обойдя здание, Тарас увидел вход в подвал. Дверь была распахнута.

Внизу его снова обступила темень. На миг стало жутковато. Вдруг здесь действительно прячутся злоумышленники, а у него нет оружия… В который раз Тарас пожалел, что сдал трофейный «вальтер». Отличная была штука, стреляла без промаха. Это Саня настоял. Не учел, что они находятся на территории, где всего несколько месяцев назад шли ожесточенные бои. «К чему теперь пистолет, – сказал, – войне конец». Тарас вздумал было возразить, Фокин нахмурился и, дернув ус, что было признаком крайнего неудовольствия, строго заметил: «То, что я сказал, не пожелание, а приказ…»

В подвале пахло плесенью и мокрой глиной. Тарас остановился, сдерживая дыхание. Сердце гремело колоколом, в ушах словно попискивал зуммер. Наконец он сбросил оцепенение. Шаря перед собой руками, чтобы не натолкнуться на невидимое препятствие, Тарас медленно двинулся на шедший из подземелья шум. Теперь он все явственнее различал тупые удары, словно молотком били по глине.

Еще один поворот коридора – и впереди мелькнул неровный, колеблющийся огонек. Тарас прижался к стене, всем телом ощущая ее промозглую сырость. Он никак не мог унять дрожь. Но и повернуть назад было невозможно. Потом себе трусости не простишь.

Новая серия глухих ударов вывела Тараса из бездействия. Прижимаясь к стене, он медленно двинулся дальше. Свет манил, притягивал, и чем быстрее сокращалось расстояние, тем более зловещим он казался. Напрасно Тарас убеждал себя, что ему ничто не грозит. За последние месяцы не было ни одного случая нападения немцев на русских солдат, и парень этому не переставал удивляться. Он-то думал, что в Германии все будет так, как у нас, на советской земле: партизаны, подпольщики, диверсии. А ничего подобного…

Странные люди – эти немцы. Бефель – приказ – для них все. Покорность жителей никак не вязалась с фанатичной воинственностью фашистов на фронте. Сколько сил понадобилось Советской армии, чтобы победить! А теперь только и слышишь: битте, пожалуйста…

– Противно, до чего фрицы угодливы, – сказал как-то Тарас Фокину.

– Немцы проиграли войну и теперь считают: главная плата победителю – согнуть перед ним голову. Безоговорочное подчинение сильным мира сего веками вдалбливалось в голову немецкому народу, особенно при Гитлере. Чтобы выбить дух рабской покорности, нам понадобится немало времени…

– Нам? – удивился Тарас.

– Вот именно, – вздохнул Фокин. – Больше этого сделать некому.

Тарас споткнулся и чуть не упал. В следующую секунду он увидел человека, стоявшего у развороченной стены. Высоченный, тощий, он в одной руке держал кирку, другой поднимал над головой фонарь. Всклокоченные волосы слиплись. Освещенная сторона лица подергивалась. Щеку, бровь и лоб рассекал жуткий бугристый шрам.

Человек, не мигая, смотрел на Тараса одним глазом, застывшим под двумя половинками брови; смотрел с ненавистью, вселяя страх видом изувеченной физиономии.

Тарас взмахнул руками и срывающимся голосом выкрикнул по-немецки:

– Стой! Кто ты?

Человек отпрянул. С глухим стуком упала выроненная им кирка, замигала свеча. Тарас отступил на шаг и вдруг услышал за спиной голос. Он не сразу понял, что голос принадлежит женщине. Лишь когда она настойчиво переспросила, что нужно здесь сыну герр коменданта в столь неурочный час, до него дошло: перед ним хозяйка отеля. Вчера хозяйка заходила осведомиться, довольны ли господа русские приемом и все ли необходимое подано. Затем церемонно представилась владелицей «Приюта охотников» фрау Евой Шлифке.

– Сына герр коменданта, очевидно, напугало это убогое существо? – продолжала женщина, направляя луч электрического фонарика на Тараса. – Не беспокойтесь, юноша, Ганс Майер совершенно безобиден. Я приютила его из сострадания. На фронте Ганс был ранен и сильно контужен. Теперь не в себе. Понимаете?.. Бродит по ночам, «роет окопы». Мы привыкли и не обращаем внимания. Подойди ко мне, Ганс…

Человек со шрамом, опустив голову, покорно протянул фрау Еве руку. Она легонько, как бы успокаивая, сжала его запястье и повела к выходу, не переставая улыбаться. Фонарь, который Ганс Майер продолжал почему-то держать над головой, хорошо освещал все происходящее.

Тарас отступил в сторону, пропустил хозяйку отеля и ее спутника. Проходя мимо, человек со шрамом стремительно повернулся и окинул оробевшего парня пристальным взглядом, от которого стало не по себе.

Вид с птичьего полета

Во время завтрака Тараса так и подмывало рассказать Сане о своих ночных похождениях. Но капитан торопился. Даже любимую форель ел без аппетита и поминутно подкручивал ус, выражая этим жестом свою озабоченность.

По тому как Фокин обращался с усами, всегда можно было определить его настроение. Солдаты хорошо изучили привычки ротного и нередко этим пользовались. Когда капитан бывал в добром расположении духа, к нему запросто подходили с любыми просьбами. В один из таких моментов Горшков и выпросил у командира трофейный бинокль, предмет зависти всей роты. Бинокль был цейсовский, двадцатикратного увеличения, в блестящем кожаном футляре. Что только капитану ни предлагали за него в обмен: часы, зажигалки, кортики с наборными ручками. Он неизменно отказывался от заманчивых предложений, а тут вдруг взял и отдал. Только и сказал: «Ну Горшков!.. Умеешь пользоваться моими слабостями…» И перестал о бинокле вспоминать. Весна, победа… До игрушек ли? И лишь когда бинокль перешел к Тарасу, одобрительно хмыкнул.

А произошло это так. Горшков, узнав, что вопрос об отъезде Тараса окончательно решен, опечалился:

– Как же ты без нас будешь жить-то? А мы как без тебя?..

– Я бы никогда из родной роты, – невесело отозвался Тарас. – Но пришел приказ уволить лиц непризывного возраста. Дядя Саня в отпуск едет и везет меня к своим родителям. У нас с ним больше никого на свете нет.

Старший сержант помрачнел. Веснушчатое лицо его, обычно улыбчивое, стало суровым. Таким оно всегда становилось в разведке.

– Домой, значит, едешь? В Россию? – глухо протянул Горшков. – Неисповедимы людские пути-дорожки. Расходятся они у нас на сегодняшний день, Поярков. Ты вот что…

Старший сержант полез в чемодан, вытащил знаменитый бинокль, бережно продул линзы, уложил снова в футляр и протянул Тарасу. Парень запротестовал: это ж на всю жизнь память о капитане!

– Бери, коли дают, – грубовато сказал Горшков и повторил с усмешкой: – Бери, отрок, и поминай дядьку Миколу незлым словом…

Получив королевский подарок, Тарас почувствовал себя на седьмом небе, и не было отныне занятия для него интересней, чем рассматривать в бинокль не видимое простым глазом. Мир становился огромным, далекие предметы – близкими.

Вот и сейчас, проводив Фокина к бургомистру соседнего села, с которым капитан должен был определить лесные делянки, подлежащие вырубке, Тарас вооружился биноклем и отправился обследовать окрестности.

Гуляя по селу, парень из любопытства заглянул в католический собор – огромное гулкое сооружение со стрельчатыми сводами. У алтаря в полукруглых нишах и возле колонн, поддерживающих разрисованные фресками своды, стояли деревянные фигуры. Колонн было много. Массивные, с затейливой резьбой, они выстроились двумя рядами, разделяя собор на три неравные части. В мерцающем свете лампад темные кукольные физиономии водили за тобой глазами. Вверх под купол устремлялись разноцветные витражи. И еще был балкончик, обнесенный витиеватой деревянной решеткой. К нему с двух сторон вели лесенки, огороженные такими же резными заборчиками.

Протестантская церковь была поменьше и поскромнее. Никакой позолоты, никаких лепных карнизов и всяких там фресок. Беленные известкой стены выглядели естественно и строго. Пол из каменных серых плит был исшаркан. Но и здесь для молящихся стояли скамейки.

«Черт знает что, – подумал Тарас. – На каких-то сто крестьянских дворов две церкви. На каждую старуху по плацдарму приходится… Посидят, отдохнут, споют хором или в одиночку и уходят с сознанием выполненного долга. А в войну что творили…»

Самым привлекательным местом в протестантской церкви оказалась колокольня. С широкой площадки открывался шикарный вид. Подняться туда можно было по лесенке, круто взбегающей вверх по узкой крутой галерее. Сперва, правда, церковный служитель не пускал его.

– Не положено, – сказал, но, узнав, что он русский, поспешно отступил: – Сын герр коменданта? – воскликнул преувеличенно громко, словно это знакомство его чрезвычайно обрадовало. – Битте, битте! Я сам вас провожу!

В деревне новости разносятся моментально, и все, конечно, уже знали об их приезде. «Только почему Саню упорно называют комендантом? – подумал Тарас. – Сначала фрау Ева, теперь этот дьяк». Спорить он не стал. Может, так надо. Комендант – значит начальник. В конце концов, Фокин – единственный советский офицер на всю округу, хоть они и приехали сюда с другим заданием…

Тарас прижал бинокль к глазам и занялся изучением местности. К горизонту, поднимаясь все круче, уходили горы, покрытые лесами. Линия их была мягкая, округлая, словно сглаженная. То ли дело Карпаты, где им пришлось воевать. Вот где крутизна! Все вплоть до пушек солдаты втаскивали на себе, потому что лошади такой подъем одолеть не могли. А какие там ущелья, пропасти, сорвешься – и поминай как звали. Или снежные пики, врезающиеся в небо!.. Нет, здешние горы ни в какое сравнение с теми не шли. И название у них скучное – Шварцвальд, Черный лес.

Переведя взгляд пониже, Тарас увидел гостиницу. Даже вывеску, прибитую к воротам, рассмотрел. На желтом фоне черной краской готическим шрифтом выведено: «Приют охотников». Рядом с надписью изображена оленья голова с ветвистыми рогами. Интересно, водятся ли в лесах олени? Наверное, за войну всех перебили…

Двор отеля был пуст. Но вот с черного хода вышла женщина с ведрами в руках. Тарас уже видел ее. Эго была кухарка, пожилая немка с узким лицом и впалой грудью. Из двери выглянула хозяйка. Фрау Ева очень симпатичная, а по сравнению с кухаркой просто красивая. Невысокая толстуха, ловкая в движениях, очень подвижная, она, казалось, умудрялась находиться сразу в нескольких местах. Прическа у фрау прилизанная, глаза навыкате – светло-голубые; губы бантиком придавали лицу капризное выражение, которое сразу же исчезало, стоило хозяйке улыбнуться.

Вскоре обе женщины скрылись в доме. На минуту показался бармен, длинный с маленькой головкой мужчина неопределенного возраста. Тарас его сразу невзлюбил. Бармен напоминал лакеев из фильмов про дореволюционную жизнь, угодливых и в то же время себе на уме.

«Вот, собственно, и все знакомые обитатели “Приюта охотников”», – отметил про себя Тарас. Недоставало только ночного знакомца. Но и он скоро появился. Вышел из сарая и, жмурясь от яркого солнца, потянулся, будто спросонья. Мощные цейсовские линзы приблизили физиономию Ганса Майера, разделенную на две совершенно непохожие половины. Справа лицо было как лицо, без особых примет, даже миловидное. Но стоило повернуться левой стороной, и картина менялась. На войне Тарас привык к виду раненых, в все же шрам Ганса Майера, извилистый, со стянутыми складками розовой кожи, вызывал содрогание и отвращение. Неверное, еще и потому, что это было лицо врага: ведь Ганс получил ранение на Восточном фронте… На несколько минут Тараса отвлекли грузовики, проехавшие по дороге в город. Когда же он снова поймал в окуляры фигуру Майера, то удивился: зайдя за сарай, чокнутый немец воровато оглянулся и стал вышагивать вдоль ограды. На первый взгляд движения его выглядели бессмысленными. Вот он дошел до поворота стены, постоял, повернулся и, четко, по-военному отбивая шаг, двинулся обратно. Присмотревшись, Тарас, однако, обнаружил в егоходьбе определенную закономерность. Стоп!.. Майер сделал разворот на девяносто градусов и пошел на сей раз под углом. Отсчитал тридцать шагов и опять развернулся. Сделал еще семнадцать и на этом месте воткнул в землю палку. Тут его что-то спугнуло. Тарас не сразу понял, что именно, и, лишь оторвавшись от бинокля, он увидел повозку, въезжавшую во двор. Лошаденкой, лихо размахивая кнутом, правила девчонка. Она подогнала повозку к черному ходу. Из двери тотчас выскочила кухарка и стала помогать девчонке сгружать с подводы бидоны. Ганс Майер тем временем скрылся в сарае.

Тарас спустился с колокольни и помчался в гостиницу. Захотелось поближе рассмотреть ту рыжую…

Впрочем, время обеденное, скоро должен вернуться Саня. «Сказать ему или не сказать?» – раздумывал Тарас. С одной стороны, нехорошо что-либо скрывать от капитана, но с другой – о чем толковать? Ни одного факта – сплошная фантазия. Какой-то чужак производит странное впечатление. Ну и что? На то он и калека, контуженный… Но любопытно все-таки, что он там, за сараями, вымерял?.. Нет, надо еще понаблюдать и с выводами не спешить. Ни к чему по-пустому отвлекать Саню, когда у него своих дел по горло…

Когда Тарас вошел во двор гостиницы, повозка еще стояла. Бидоны, уже пустые, лежали в ней на боку. Гнедая тощая кобылка, понурив морду, лениво обмахивалась хвостом. Вид у нее был заморенный. Тарас пошарил по карманам, но ничего подходящего не обнаружил. В роте он частенько подкармливал лошадей хлебом, густо посыпанным солью, – солдатской пайки хватало с избытком, можно было поделиться.

– Отойди от повозки! – услышал Тарас и обернулся. Позади с кнутом в руках в воинственной позе стояла девчонка, вблизи он ее рассмотрел: рыжие жесткие волосы, причесанные пятерней, щеки, нос густо усыпаны золотистыми конопушками. Даже пушок на обветренных руках отливал желтизной. Рыжуха, как сразу мысленно окрестил ее Тарас, ростом была пониже его. Из-под куцего ситцевого платьице выглядывали острые колени. Подойти к незнакомому парню она, как видно, не решалась, но для храбрости говорила нарочито громко и грубо.

– Что понадобилось? Нечего нос совать. Ты кто?

Зеленые девчоночьи глаза смотрели зло.

– А ты? – в свою очередь, спросил Тарас. Боязливость девчонки, прикрытая вызывающей дерзостью, забавляла и льстила. – Я-то тут живу.

– Постоялец, что ли? Да ты, никак, тот самый русский? Сын герр коменданта, да?..

– Точно.

Девчонка исподлобья всматривалась в него, незаметно одергивая подол платья, из которого давно выросла.

– А почему по-немецки хорошо говоришь?

– У ваших обучение прошел, практическое…

– В плен взяли, что ли?

– Черта с два… На улице схватили, заперли в теплушку и ту-ту в фатерланд…

– А не врешь? – подозрительно спросила девчонка.

– Радости мало – такое сочинять.

– А где жил?

Рыжуха явно заинтересовалась новым знакомством, но дистанцию, достаточную для того, чтобы в любой момент удрать, все же сохраняла.

– На юге возле Клиенталя на бауэра «пахал», пока не убежал. Долго по Польше скитался, ждал наших. Натерпелся всякого, но зверюгу-бауэра не забуду никогда. Бил почем зря…

– Богатые все такие…

– Этот гад без плетки не ходил. – Тарас переступил с ноги на ногу, и Рыжуха испуганно дернулась. – Да ты вроде боишься меня?

– Еще чего!.. Знаю я вас… Останавливались как-то в деревне американские солдаты, так всех кур перестреляли и за девушками гонялись.

– Это ж союзнички. Различать надо, – обиделся Тарас. Он знал по рассказам капитана Фокина на политчасе, что эти районы освобождали американцы, а позже по Берлинскому соглашению Тюрингия отошла к нам.

– Кто вас разберет, – сморщила Рыжуха нос.

– Не ребенок, соображать должна и понимать разницу между Красной армией и всякими там…

Губы Рыжухи тронула ухмылка, но тут ее позвали.

– Гертруда, возьми деньги, – донесся из кухни переливчатый голос фрау Евы.

Девчонка скрылась за дверью, а через минуту оттуда раздались вопли. Сначала ничего нельзя было понять. Потом Тарас разобрал:

– Как можно? Ну как можно! С каждым разом вы платите все меньше. На такие гроши разве проживешь? Ноги протянешь, сдохнешь…

Фрау Ева что-то сказала. В ответ послышалось:

– От ваших обещаний наша семья давно опухла. Пропадем от голода. Марки сейчас ничего не стоят!..

На сей раз и фрау Ева повысила голос.

– Вот что, – произнесла высокомерно. – Другие предлагают мне молоко по более низкой цене, но я сентиментальна, жалею родственников и потому пока беру у вас. Пока!.. Понятно? Советую прекратить истерику, а то будет поздно. Иди, передай дорогой сестричке все, что я сказала. Время теперь такое, каждый должен думать о себе. Прощай!

Рыжуха выскочила на крыльцо со слезами на глазах. Тарас, увидев ее, расстроился. «Заступиться за девчонку, что ли? – мелькнула мысль. – Должна же фрау Ева подумать о людях, войти в их положение. Тетка вроде бы добрая…» Но когда он сказал об этом вслух, Рыжуха изумленно переспросила:

– Добрая? Как же…

– Фрау Ева Шлифке…

– Никакая они не Шлифке, – перебила Рыжуха. – Дрянь она, Флик… Всегда обирала своих клиентов. Эсэсовская гадина!..

Девчонка оттолкнула Тараса, вскочила в повозку и хлестнула кобылку кнутом.

Стук колес давно затих за воротами, а Тарас все еще стоял, глядя ей вслед. В нескольких фразах, брошенных девчонкой в гневе, он получил целый ворох информации, в которой необходимо было разобраться.

В первую очередь, путаница в именах: Флик – Шлифке! Любезная, улыбчивая фрау Ева – дрянь, грабящая клиентов? Что-то не вяжется… И откуда у Рыжухи такая неуемная злость? Как она сказала: эсэсовская гадина! Но фрау Ева при первом знакомстве сообщила, что муж ее, солдат-пехотинец, погиб на фронте в первый год войны, а с наци она никогда никаких отношений не поддерживала. Вот какие дела!..

Черт возьми всех этих немцев и немок. Никому до конца верить нельзя…

Лицо на фотографии

Ночь напролет лил дождь. Стояла глубокая осень, но до сих пор она не заявляла о себе по-настоящему. И вот сразу все переменилось. Отель, мрачно выглядевший в солнечные дни, теперь и вовсе навевал уныние.

Лежа в постели, Тарас долго прислушивался к тягучему, надрывному посвисту ветра в печных трубах, к подрагиванию стекол. Слышался надоедливый дробный перестук капель. Дождь то затихал, то вновь с неистовой силой барабанил по набрякшей земле…

Проснулся Тарас от непонятной тревоги. Будто что-то важное забыл сделать или не додумал до конца нужную мысль. События последних дней представлялись ему сейчас ничего не стоящей чепухой. Тем не менее они назойливо возникали перед глазами.

Что же произошло с тех пор, как они поселились в отеле? В сущности, решительно ничего особенного. Он узнал о существовании контуженного Ганса Майера, ночного «мастерового», развлекающегося нелепыми занятиями. Фрау Ева Шлифке, хозяйка отеля, имела, оказывается, запасную фамилию, что вызывало у Гертруды недовольство. Богатая фрау и бедная племянница…

Разрозненные, ничего не значащие фактики рассыпались, как патроны на ладони, и не было обоймы, куда бы можно было их загнать. Просто Тарас чувствовал: что-то есть… Фронтовая школа многому научила. И немудрено, учителя были отменные. Только перенимай, греби обеими руками сложную разведывательную науку. И Горшков, и Фокин, каждый на свой лад, твердили: «Умей наблюдать и за внешними признаками видеть суть явления…»

Тарас вздохнул. Конечно же они правы, но где она тут – суть! Интуиция – вещь сама по себе неплохая. Но связывать воедино, казалось бы, несовместимые явления, делать выводы – для этого нужен жизненный опыт капитана Фокина.

Тарас закрыл глаза, но сон не шел. Беспокойство нарастало. Хоть бы Рыжуха появилась, что ли. Если удастся вызвать девчонку на откровенность, хорошо бы выяснить подробности о ее взаимоотношениях с «любимой» тетушкой. Куда она запропастилась? Три дня не показывается. Может, из-за погоды? Дорога превратилась в месиво, лошаденка ее, наверное, обессилела… Но идти самому в деревню неудобно. Зачем наводить на мысль, что сын герр коменданта интересуется взаимоотношениями обитателей деревни с хозяйкой отеля. Так недолго всех врагов переполошить, если они, конечно, есть. А если нет, то и расспрашивать не имеет смысла.

Куда ни кинь, сказал бы Фокин, всюду клин… Впрочем, про Майера спросить у Рыжухи безопасно. Наверное, она знает, действительно ли этот тип чокнулся после ранения и в каком чине служил… Постой!

Тараса будто озарило. Как же он раньше не вспомнил? Вчера утром с колокольни, ставшей его излюбленным местом, Тарас увидел, как Майер вышел из сарая с ящиком на плечах. Сгибаясь под его тяжестью, контуженный проковылял к дому. По обыкновению осмотревшись, скрылся в подвале. Что в этом ящике? Уголь, цемент? Ящик длинный, неуклюжий… А вдруг что-то другое? Оружие, например, или взрывчатка. Правда, на диверсанта Ганс Майер походил мало. Двигался с трудом, приволакивая ногу. Рука тоже сгибалась плохо. И все же… Чем черт не шутит, когда привидения спят.

Возвратившись в отель, Тарас дождался, когда кухарка позвала Майера обедать. Тот вышел из подвала и отправился в малый зал, где его обычно кормили. Тарас только этого и ждал. Он юркнул в подвал и, уверенно пройдя извилистым, уже знакомым коридором, очутился в просторном помещении. Свет с улицы проникал сюда через зарешеченное оконце, расположенное под потолком. На полу стояло множество бочек, бутылей, мешков. Тут же оказался ящик, с таким трудом принесенный Гансом Майером. Тарас бросился к нему, надеясь на необыкновенное открытие. Велико же было разочарование, когда он обнаружил на дне несколько свертков брезента да два мотка веревки.

«Ерунда какая-то, – растерянно подумал Тарас, – такие бесполезные вещи…»

Он побрел к выходу. Во дворе никого не было. На минуту показалась кухарка, вылила воду в выгребную яму и тут же скрылась. Пора было на обед, но Тарас медлил, сам не зная почему. Есть не хотелось, тем более в одиночку: Саня предупредил, что вернется лишь к вечеру. Он целыми днями пропадал на лесных участках и по окрестным деревням, присматривая за тем, как рубится и вывозится лес к местам погрузки.

Из отели вышел Ганс Майер, проковылял через двор и скрылся в сарае. «Взглянуть бы одним глазком, что он там делает», – подумал Тарас и с безразличным видом стал описывать вокруг сарая концентрические круги. Рядом с дверью было прорублено окошко размером с отдушину, затянутое сеткой. В него можно заглянуть…

То, что увидел Тарас, позабавило. В углу сарая стояло старое-престарое бархатное кресло. В нем, закинув ногу на ногу, сидел Ганс Майер и курил. В воздухе стоял душистый аромат. Тарас чуть не расхохотался: предполагал бог знает что, а человек, оказывается, отдыхает после обеда.

В тот момент парень не нашел ничего особенного в представившемся ему зрелище. Ну дымит контуженный Ганс, наслаждается – и пусть себе. А сейчас вдруг осенило. Сигара!.. Толстая длинная сигара с золотисто-красным ободком. Чертовски дорогая штука. Тарас видел сигары один раз. Это было в начале сорок пятого… В одной из вылазок на Дунае разведчики проникли в генеральский блиндаж и захватили его обитателя. На столе лежала большая красивая коробка. Она была открыта, и в ней лежали такие вот штуки. Капитан Фокин взял одну, понюхал, чиркнул зажигалкой и закурил. «Настоящая гавана!» – констатировал он. По блиндажу поплыл душистый аромат…

Тарас откинулся на подушку. «Итак, подведем итоги, – сказал, подражая капитану Фокину. – Ганс Майер вчера курил гавану или сигару какой-то другой марки. Сигара – предмет роскоши. Откуда она могла взяться у солдата? Говорят, Майер служил в вермахте рядовым, да и теперь его положение не стало более аристократическим: живет в доме из милости, значит, собственных средств к существованию не имеет, почти нищий…»

На улице продолжал свирепствовать ветер, по оконному стеклу бежали мутные струи, но Тарасу ничто теперь не мешало. Мысли приняли конкретное направление. «Немцы курят всякий суррогат, – размышлял он, опять-таки невольно копируя ротного. – Хороший табак – дефицит, стоит кучу денег, которых у контуженного, если он тот, за кого себя выдает, нет и быть не может. Привычка к послеобеденной сигаре типична только для богатых – так во всех книжках описывается. А у немцев что ни генерал, то фон-барон. Забавно…»

С такими мыслями Тарас задремал. Шорох дождя отодвинулся куда-то вдаль и стал похож на всплески реки, когда она на повороте мягко накатывается на пологий берег. Течение, закругляясь, теряет силу, чтобы снова набрать ее чуть ниже и смыть с песчаного плеса кровь и гарь – страшные следы, оставленные войной. Тарасу никогда этого не забыть. Пройдут годы, десятилетия, а он в снах и наяву будет видеть кипящий в разрывах Дунай под Эстергомом и слышать истошный визг мин…

Их оставалось двое, меньше половины группы, ушедшей накануне в разведку. А начиналось так хорошо… Горшков, возглавлявший разведчиков, рассчитал правильно: группа, чтобы не привлечь внимания противника, должна быть минимальной. Задание деликатное: добыть схему минирования реки, иначе Дунайской флотилии не пройти к Комарно. Путь в немецкий тыл был выбран тоже удачно – Горшков предложил воспользоваться городской канализацией. Ароматы там, конечно, не райские, идти придется чуть не по колено в грязи, согнувшись в три погибели, зато достаточно безопасно. Выход, разведанный заранее, намечался в глухом месте загородного парка, вдали от домов и улиц. Но никто не знал, что как раз накануне немцы поставят здесь зенитную батарею…

Тарас с надеждой вглядывался в Горшкова. Уж кто другой, а дядя Коля непременно придумает самый лучший выход из положения. Они лежали на берегу у самой воды. Отходить некуда, разве что нырнуть в свинцовые волны Дуная. Но при минусовой температуре это все равно означало конец, воспользоваться же лодкой или плотом смысла не имело: река простреливалась.

Горшков смотрел на Тараса с болью и раскаянием. Старший сержант клял себя за то, что взял парня в разведку вопреки желанию капитана Фокина.

«Обойдетесь сами, – твердил тот сердито. – Незачем мальчишку таскать. Мал ведь…»

Но Горшков, которого Тарас накануне умолял не уступать ротному, стоял на своем. Поскольку идти предстоит через канализацию, выходные люки, местами полуразрушенные, могут оказаться настолько узкими, что в них, кроме пацана, никто не пролезет. Да и не впервой такое Пояркову. Он – испытанный боец…

Ротный в конце концов сдался.

«Ладно, – махнул рукой, – отпущу. Но помни: под твою личную ответственность…»

Немцы подползали справа и слева. Они уже не стреляли, намереваясь захватить русских разведчиков живыми. Горшков припечатал к земле троих короткой автоматной очередью, но остальные с величайшей осторожностью продолжали к ним подбираться.

«Подавайся чуток вправо, Поярков, – Горшков указал на лежащую неподалеку от них посудину – не то мотобаржу, на то катерок. – Беги первым. Я прикрою!»

Выждав момент, Тарас ужом скользнул по песку, потом вскочил и побежал. Запоздало простучала автоматная очередь, пули пропели над головой. Тарас успел засечь вспышки выстрелов, навел туда автомат и, крикнув: «Жми, дядя Коля! Я готов!» – нажал на спуск.

Горшков тяжело плюхнулся рядом.

«А не забраться ли нам в эту лохань? – прохрипел он, изучая подбитый катер. – Какое ни на есть, а прикрытие».

Через минуту они были уже внутри суденышка, наполовину осевшего в воду. Огромные пробоины зияли в бортах, и волны, набегая на берег, осыпали разведчиков ледяными брызгами. На дне тоже плескалась вода.

«Одно утешение – от жажды не помрем, – пошутил ни при каких обстоятельствах не унывающий Горшков. – Сколько у тебя патронов?»

«Один диск. А что?»

«Переставь автомат на одиночный огонь, стреляй экономно. Нужно продержаться хотя бы до темноты».

Горшков подобрался к пробоине и швырнул гранату. Послышались крики раненых… Но тут рядом с Тарасом разорвался снаряд. На миг он потерял сознание. Очнулся: кто-то теребил его за плечо…

– Вставай, дружище, пора!

Парень не сразу перешел от сна к яви. Еще некоторое время казалось, что бой не стихает и ледяные волны Дуная вот-вот накроют его с головой. С усилием разделив глаза, Тарас увидел улыбающееся усатое лицо, такое близкое и родное, понял, что перед ним Саня и они не на передовой, а в самой обыкновенной мирной командировке…

Утро выдалось холодным и мглистым. В номере стоял полумрак – впору зажигать лампу. Пока Тарас плескался у рукомойника, Фокин навел глянец на сапоги. Ротный обладал способностью выглядеть подчеркнуто аккуратно даже в окопах. Когда грязь по колено, умудрялся ходить в начищенной обуви и с белоснежным подворотничком.

– Тебе форель пока не надоела? – спросил Фокин. – А то я опять ее на завтрак заказал.

– Нет, – соврал Тарас, хотя рыба, черт бы ее побрал, стояла поперек горла.

После завтрака Фокин накинул плащ-палатку и извиняющимся тоном сказал:

– Наверное, тебе неохота мокнуть под дождем, а?

Вчера капитан обещал взять Тараса с собой в лес. Менять намерения, пусть и по объективным причинам, было совсем не в его правилах. Поэтому и чувствовал себя виноватым.

– И то верно, – согласился Тарас, хоть перспектива торчать весь день в отеле была не из приятных.

Фокин оценил деликатность парня и легонько потрепал его черные жесткие волосы:

– Не скучай. По возможности. Я постараюсь поскорее вернуться. Выше нос, гвардия!

Тарас в ответ улыбнулся, а на душе было просто паршиво. Он представил, как будет слоняться из угла в угол, не зная, куда себя деть. Единственную книжку, которую Тарас случайно нашел в полковой библиотеке и прихватил с собой – «Приключения Тома Сойер», он перечитал не менее пяти раз и знал почти наизусть.

«Чем же заняться?» – думал, глядя в окно на двор и дорогу, ведущую в деревню. Ливень не унимался. По неровной брусчатке катились потоки воды. Они то сливались, образуя чуть ли не реку, то разбегались тонкими ручейками и прыгали по камням.

Заглянув в зал, Тарас некоторое время наблюдал за работой бармена. Тот, изогнувшись, вытянув руки, наполнял пивом высокие стеклянные кружки. Вырываясь из крана упругой черно-коричневой струей, пиво пенилось. Надо было обладать обезьяньей ловкостью и сноровкой, чтобы его не пролить.

Шурша юбкой и распространяя парикмахерский запах, в зал вплыла хозяйка. Она приветливо раскланивалась с посетителями бара. Увидев Тараса, растянула губы-бантики, спросила, не нужно ли чего сыну герр коменданта. Фрау Ева постоянно оказывала парню разные знаки внимания. Стоило им встретиться, как фрау непременно осведомлялась, нет ли какой-либо просьбы. Произносила слова с непременной милейшей улыбочкой, но выражение глаз оставалось холодным.

Хозяйка скрылась на кухне. Посетители бара лениво потягивали пиво. В воздухе плавал сизый дымок, от дешевых сигарет стояла ужасная вонь.

Тарас потолкался в зале, затем по скрипучей лестнице поднялся на второй этаж. Здесь он еще не был. Так же, как внизу, вдоль коридора шли номера. На каждой двери белела эмалированная табличка с цифрой, и лишь на двух крайних обозначений не было. Вероятно, тут находились апартаменты хозяйки. Последняя дверь была настежь распахнута.

Тарас заглянул в комнату. Справа диван, обтянутый коричневым плюшем, у окна – массивное, с резьбой по дереву бюро, наклонная крышка испачкана чернилами. В углу – старинной работы книжный шкаф, на застекленных полках множество книг. Толстые, в разноцветных с золотым тиснением переплетах, они выстроились, как на смотре. Тараса неудержимо потянуло к шкафу. Читал он по-немецки, правда, не так хорошо, как говорил. Болтать выучиться легче, а прочесть написанное, да еще готическим шрифтом, удавалось с трудом. «На худой конец хоть картинки погляжу», – решил.

Взгляд упал на валявшийся в кресле толстенный в сафьяновом переплете альбом. Очевидно, кто-то недавно его рассматривал, потом заторопился, даже металлические замочки позабыл защелкнуть. С пожелтевших фотографий глядели чужие физиономии. Снимки были портретные и групповые, сделанные, как правило, на фоне холстов, разрисованных аляповатыми пейзажами, старинными замками. Люди были сфотографированы в нарядной одежде: мужчины в тройках, сытые и довольные, с усердно выпученными глазами; женщины в кружевах, оборках, с толстыми детьми на коленях.

Усевшись поудобнее в кресле, Тарас с любопытством листал картонные страницы. Интересно, как жили буржуи при Гитлере? Небось купались в роскоши. Всю Европу ограбили, из Советского Союза сколько добра повывезли!.. На одном снимке Тарас узнал хозяйку, совсем молоденькую фройляйн с косичками. Потом ее фотографии стали попадаться чаще, и на каждой она становилась старше, пока не приобрела теперешний вид. Уголки карточек были аккуратно заправлены в полукруглые вырезы. Снимки подогнаны точно по размеру, под ними проставлены даты – все выполнено с немецкой педантичностью. Вдруг на одной из страниц Тарас обнаружил два пустых места. Фотографии еще недавно были: на бумаге остались два темных, не успевших выцвести прямоугольника.

Через страницу снова не хватало двух фотокарточек, затем еще трех. «Похоже, нарочно вынули», – подумал Тарас и удивился: зачем? Что заставило владелицу альбома бросить его в кресле, а не положить с присущей ей аккуратностью на место? Для какой цели изъяты хранившиеся годами снимки? Возможно, какие-то лица не предназначались для посторонних глаз, компрометировали ее?..

Задумавшись, Тарас машинально перекинул еще несколько листов. На глаза попалось мужское лицо, показавшееся очень знакомым. Сказать, кто это, он сразу не смог и мучительно задумался: «Где я его видел? Такие характерные черты…» Вытащив снимок, Тарас перевернул его и прочитал сделанную на обороте четким каллиграфическим почерком надпись: «Милой Еве от любящего Курта. Год 1933».

Выходит, фотография подарена хозяйке близким человеком, не исключено, что женихом или мужем. Но где… где он мог видеть этот нос с горбинкой, высокий покатый лоб, тяжелый подбородок? Тарас вставил снимок на место. Разглаживая фотографию, он прикрыл ладонью половину лица. И вдруг!.. Что же получается?!

Не успел Тарас захлопнуть альбом, как за спиной раздался гневный окрик:

– Ты что тут делаешь, негодный мальчишка?

На пороге стояла фрау Ева. На щеках пятнами горел румянец. От привычной заученной любезности не осталось и следа.

– Кто, черт побери, разрешил заходить в мои комнаты? Кто позволил по-свински рыться в семейных реликвиях? – вопрошала хозяйка сдавленным от ярости голосом, наступая на Тараса. Губы ее побелели, руки тряслись.

Тарас торопливо вскочил, уронив альбом па пол. Показалось, разгневанная женщина вот-вот его ударит. Допустить этого парень не мог. В душе все возмутилось. Чтоб его, солдата, ударила какая-то фрицевская фрау!..

– Ничего с вашими паршивыми реликвиями не сделалось! – выкрикнул Тарас.

Наверное, то, что он в запальчивости сказал это по-русски, отрезвило фрау Еву больше всего. Она вздрогнула, отшатнулась. Метнула в него ненавидящий взгляд и, отступив на шаг, глухо произнесла:

– Прошу вас впредь, молодой человек, соблюдать приличия. У нас не принято заходить в личные апартаменты без разрешения.

А Тарасу стало весело. Он почувствовал себя большим и сильным. «Ага, боишься, – подумал не без злорадства, – проклятая буржуйка. Придет время, и отберут у тебя частную собственность. Пусть такие, как Рыжуха, пользуются!..»

– Извините, фрау Шлифке! – Он чуть не назвал ее Флик, но сдержался. Зачем преждевременно раскрывать свои карты? И с холодной вежливостью заключил: – Постараюсь в дальнейшем правил не нарушать. Заберите ваш альбом. Исторической ценности, мне кажется, этот документ не имеет.

Он поднял с пола и протянул хозяйке альбом. Фрау Ева поблагодарила, но во взгляде притаился страх. Показать бы ей язык или пройтись перед носом колесом!.. Тоже мне приличный дом. Кричит, как базарная торговка… Но Тарас вовремя вспомнил: разведчику, каковым он в глубине души не переставал себя ощущать, детские выходки не к лицу.

Признание Гертруды

Пора было все рассказать Фокину. В гостинице творились непонятные дела, и разобраться в них можно было только сообща. Но Саня пришел смертельно уставший, стянул сапоги, швырнул в угол, вопреки обыкновению даже не почистив, что само по себе было из ряда вон выходящим фактом. Сбросив гимнастерку и брюки, Фокин упал на кровать, заявив, что ужинать не будет.

– Нет, ты понимаешь, – сказал возмущенно, – вздумали рубить мачтовый лес. Он, видите ли, у дороги стоит, вывозить удобней. Ну и ловкачи! – И, повернувшись к Тарасу, пояснил: – А того не соображают, что не сегодняшним днем жив человек. Пускать на дрова мачтовый лес – преступление. Потомки никогда не простят нам этого!

Капитан оставался верен себе: ему до всего было дело. Тарасу не забыть одного случая. Произошло это во время боев под Будапештом. Немцы оборонялись на территории какой-то фабрики. Они засели в центральном производственном корпусе и отчаянно сопротивлялись. Командир полка решил послать туда огнеметчиков, чтобы, как он заявил, выжечь этих гадов, своей же пользы не понимающих.

Узнав о намерении комполка, Фокин подошел к нему и попросил:

– Не делайте этого, пожалуйста, товарищ майор.

– Тебе что, фрицев жалко? – разозлился тот.

– Не в них дело. Вы знаете, что это за фабрика?

– Понятия не имею. Да и плевал я на подробности. О другом голова болит.

– И у меня болит. Здесь уникальные детские протезы делают. Для многих стран. Я у старика мадьяра узнал.

– Раньше делали. Но что из того?

– Так ведь для ребятишек же, – тихо проговорил Фокин. – Их сейчас вон сколько – калек… Давайте попробуем немцев выкурить. Буквально! Стекла с наветренной стороны в окнах повыбиты, и если против них положить солому да поджечь…

– Выдумщик ты, Александр Иванович, – покачал головой командир полка, но в голосе послышалось уважение. – Ну да разрешаю, пробуй…

Капитан Фокин рассчитал правильно. Дым плотно заполнил здание, и немцы не выдержали, выкинули белый флаг. Фабрика была спасена от разрушения.

Тарас собрался спросить Фокина, почему же именно им, русским, потомки не простят вырубки мачтового леса, принадлежащего немцам, но Саня уже спал. Широко раскинув руки, он лежал на спине и то сердито причмокивал губами, то улыбался. Он и во сне переживал дневные неприятности, а может, снилось что-то другое, родители, например. Те в каждом письме повторяли: все, кто остался в живых, возвратились домой, а сынок их единственный никак не может расстаться с проклятой неметчиной и утешить их на старости лет. Писали они и о «внучике», которого будут рады-радешеньки принять как родного.

Поговорить не удалось и утром. Фокин торопливо позавтракал, а когда Тарас заикнулся о том, что ему нужно держать военный совет, только замахал руками.

– Потерпи, дружище. Очень спешу. Надо собрать рабочих и объяснить, как дважды два четыре, что они губят свое, кровное. Да и бургомистра предупрежу. Пусть не самовольничает!

Фокин убежал, даже не выпив кофе, чем очень огорчил фрау Еву. Стараясь угодить герр коменданту, она варила кофе из своих личных запасов и завтрак подавала сама, в то время как других обслуживали кухарка или бармен.

Тарасу показалось – это неспроста. Выслуживается. Вчерашнему эпизоду Ева придавала большое значение и конечно же гадала: сказал ли мальчишка отцу о случившемся или нет?

Убрав со стола, фрау Ева как бы между прочим спросила, чем намеревается сегодня заняться сын герр коменданта. Ей показалось, будто он интересуется книгами? Если так, она с радостью предлагает воспользоваться своей библиотекой, поэтому комнату наверху специально оставила открытой.

Тарас удивился: что это – хитрый ход, которым его намерены сбить с толку? Или все, что он надумал, ахинея чистейшей воды? Тогда и остальные наблюдения не более чем плод разыгравшегося от безделья воображения. А как же быть с Гансом Майером и его странными занятиями? Как расценивать его поиски?..

Мысль о поисках возникла ни с того ни с сего. Но как же он прежде не додумался? Ну конечно, Ганс что-то ищет. Причем действует по заранее обдуманному плану. Сперва методично обследовал подвал, выстукивая стены. Потом перенес внимание на сарай, перешел к гаражу на северную половину двора… Теперь Тарас знал точно: Ганс Майер занят поисками по определенной системе. Остается узнать, что же он ищет. Затем мысли снова вернулись к хозяйке и альбому. Значит, вчерашний гнев Евы вызван лишь тем, что Тарас вел себя неприлично? Но фотография… Как быть с ней? Там определенно запечатлен Ганс. Тарас не мог ошибиться, особенно когда закрыл левую сторону лица и взглянул на ту, что не изуродована. Это он. Несомненно он! Однако как объяснить надпись: «Милой Еве от любящего Курта?» Может, под прикрытием контузии хозяйка скрывает близкого человека, может быть, мужа. Глупость, зачем таиться? В лагерь для военнопленных калеку все равно не заберут…

Тарас был окончательно сбит с толку. Скорее всею, он ошибся, на фотографии не Ганс, а просто похожий на него человек. Следует еще раз проверить… Коли хозяйка разрешила беспрепятственно заходить в комнату, почему не воспользоваться моментом?

Тарас поднялся по скрипучей с темными дубовыми перилами лестнице и постучал в крайнюю дверь.

– Войдите, – раздался голос фрау Евы.

Увидев Тараса, она в восторге всплеснула руками. Как хорошо, что сын герр коменданта воспользовался ее приглашением! Она счастлива предложить ему книги. Здесь много писателей, получивших всемирное признание. Гёте, Шиллер, Гейне… Несмотря на запреты наци, она сумела сохранить свою скромную библиотеку в неприкосновенности.

Краем глаза Тарас врачу увидел лежавший на бюро альбом. Если там действительно находилось что-то запретное, его полагалось бы убрать.

Открыв дверцу книжного шкафа, парень заинтересованно разглядывал корешки книг. Фрау Ева какое-то время стояла рядом, давая советы относительно очередности чтения. Потом извинилась и ушла, сообщив, что ей необходимо распорядиться по кухне.

Выждав, когда шаги хозяйки затихли на лестнице. Тарас бросился к альбому и, открыв застежку, лихорадочно начал листать его. Сперва не обнаружил злополучной фотографии и с облегчением вздохнул: так он и предполагал. Но, перевернув несколько страниц, увидел тот снимок. Закрыл рукой левую половину лица – на сей раз сходство не показалось таким уж очевидным.

Выбрав книгу с картинками, юноша сунул ее под мышку и спустился к себе. Попытался читать, но из этой затеи ничего не вышло. Многие слова были незнакомы, а бесконечные артикли, опускаемые в немецкой разговорной речи, сбивали с толку. Отложив книгу, Тарас задумался.

В пятнадцать лет он, в силу обстоятельств, привык анализировать поведение окружающих взрослых. Полная опасностей жизнь разведчиков, когда постоянно приходилось решать задачи со многими неизвестными и по едва уловимым признакам делать точные выводы и обобщения, выработала в нем качества, не свойственные сверстникам, – приучила быть наблюдательным, вдумчивым. Недаром старший сержант Горшков после того, как Тарас внес как-то дельное предложение, сказал: «Ты, Поярков, становишься мудр, аки змий. Не отрок, а пророк!..»

Облокотившись о подоконник и глядя на унылый двор, Тарас продолжал раздумывать, пытаясь установить зависимость между различными эпизодами, которые последовательно разыгрались у него на глазах. Связь несомненно существовала. События шли своим чередом, нарастали, близились, по-видимому, к своему завершению. Неумение охватить все разом, сориентироваться в нагромождении множества мелких деталей угнетало. Не хватало жизненного опыта. Но если уж быть до конца честным, то и с Фокиным он не поделился до сих пор потому, что боялся насмешки. «Ну и что? – скажет Саня. – Подумаешь, страсти-мордасти. В Шерлока Холмса играешь?»

За воротами послышался стук колес. Тарас увидел въезжавшую во двор знакомую повозку Рыжухи и обрадовался. Наконец-то! Теперь уж он непременно расспросит девчонку обо всем. Гертруда должна многое знать.

Подождав, когда бидоны с молоком были выгружены и Рыжуха освободилась, Тарас подошел.

– Добрый день! Как цены на молоко? – спросил весело и улыбнулся. Рыжуха производила впечатление независимой, дерзкой. И в то же время вызывала жалость.

Она смерила Тараса насмешливым взглядом и ответила: цены на продукты прежние, сыну герр коменданта должно быть известно, что в Германии давно существует карточная система. Продукты строго нормированы, а покупать на черном рынке ее семье не по карману.

– Меня, между прочим, зовут Тарасом. А тебя Гертрудой?

– Откуда знаешь?

– Сорока на хвосте принесла, – усмехнулся он, но, заметив, что девчонка нахмурилась, пояснил: – Слышал, как фрау Ева окликала.

– Наблюдательный… Я на самом деле Гертруда Шлифке, племянница хозяйки отеля. Моя мать и гадина Ева – сестры. Только мы совсем бедные.

– Вот и хорошо!

– Дурак, что ж хорошего? – огрызнулась Гертруда. – Богатым быть – горя не знать…

– Теперь все переменится, – горячо воскликнул Тарас. – В Германии, как и в Советском Союзе, власть будет принадлежать рабочим и крестьянам. А богатых побоку!

– Сказочки. Не бывать этому. Никто добром не станет делиться…

– А у них и спрашивать нечего. Землю, дома, заводы надо отобрать. Вам все народы помогут.

Рыжуха обидно хмыкнула, но больше не возражала.

– Хочешь покататься? – неожиданно предложила она. – Садись в повозку.

Тарас не заставил себя упрашивать.

– Только с ветерком, – попросил весело.

– Что есть с ветерком?

– Очень быстро. Шнель-шнель…

– Ладно. Так я тоже люблю.

Гертруда стегнула лошадь. Повозка выкатилась за ворота и, тарахтя, помчалась по выщербленной дороге. Навстречу попался старик. Остановившись, проводил повозку взглядом. Вероятно, не мог взять в толк, с кем это раскатывает дочь соседа.

Тарас живо представил себя со стороны. Кургузый серый пиджачишко, зауженные по здешней моде брючата, коричневая кепчонка с пупушкой на макушке… Типичный аккуратный немецкий мальчик – противно до тошноты.

Зря все-таки Саня не разрешил остаться в форме. Была бы на нем гимнастерка с бриджами, сапоги, пилотка со звездой, медаль на груди – совсем иное дело. Никому не надо объяснять, кто ты, откуда. Что бы капитан Фокин ни говорил, какие доводы ни приводил, он в корне неправ. Тарас уступил лишь потому, что иного выхода не было. Накануне отъезда они крепко поссорились.

…Саня пришел утром веселый и громогласный. Любовно погладив усы, закричал с порога:

– Собирайся, едем!

– Домой? – обрадовался Тарас.

Уже неделю они ждали приказа о переводе Фокина в разведотдел армии. Его повышали по службе и перед новым назначением разрешили использовать отпуск, которого капитан не имел всю войну. Было заранее решено: Фокин оставляет Тараса у своих стариков или определяет в Суворовское училище.

– Пока малость поближе отправимся, – охладил восторг Тараса капитан. – Понимаешь, дело какое… Можно было, конечно, отказаться, но уж очень начальник тыла просил. Работы, говорит, у тебя сейчас нет. Роту фактически сдал, а приказ когда еще придет…

– Куда ехать-то? – Тарас проворно натягивал гимнастерку.

– Погоди одеваться, – остановил парня Фокин. – Возьми-ка вот…

Он раскрыл принесенный с собой чемодан, вынул костюм и башмаки со шнурками.

– Что это? – удивился Тарас.

– Новое обмундирование. – Саня отвел глаза.

– А форма?

– Так нужно.

– Почему? – возмутился Тарас. Его без объяснений лишали воинской формы!

Капитан Фокин посмотрел на него умоляюще.

– Послушай, – начал нерешительно и тут же на себя рассердился: – Ну вот что, уговаривать не привык, ты, сдается, про дисциплину забыл…

Подчинился Тарас неохотно. Одевался молча, всем видом выражая негодование. И тогда Фокин рассвирепел по-настоящему.

– Знаешь, – сказал жестко, – мне пришло в голову, что тебе лучше остаться в полку до моего возвращения…

Такой оборот никак не устраивал Тараса. В самом деле: приказ есть приказ. А вдруг так надо для маскировки? Мало ли какое задание им поручили…

– Нет, – непримиримо отрезал Фокин, когда Тарас высказал догадку, – командировка у нас самая прозаическая: поручено принимать от немцев дрова. А ты с этого дня считай себя демобилизованным.

Он умел поступать круто, его командир и воспитатель. Смягчить капитана могло только безоговорочное повиновение, и Тарас поспешно натянул на себя серый костюмчик.

– А форму я могу взять с собой? – глотая подступающие слезы, спросил он.

– Не возражаю, бери, – согласился Фокин. Он был отходчив и конечно же любил Тараса, только по-своему. Любовь была, как выразился однажды Горшков, с наждачком…

Перед въездом в деревню Рыжуха натянула вожжи и придержала лошадь.

– Слезай, приехали, – сказала, не глядя на Тараса.

– С какой стати? – удивился он. – Вези до ратуши, я в магазин зайду. Мне целых пять марок отпущено для покупки перочинного ножа.

– Покатались – и довольно!

Глаза девочки недобро сощурились, стали зелеными, как две неспелые крыжовины.

– Ты, похоже, трусишь? – упрекнул Тарас.

Девчонка опустила голову. Он угадал. Проехать по деревне с сыном герр коменданта означало вызвать суды-пересуды.

– Тебе не понять…

– А что понимать? Человек должен быть гордым и на предрассудки плевать.

– Вот и плюй. Ты моей матери не знаешь. – Гертруда покраснела и еще ниже опустила голову. – У нее расправа короткая. Что под руку попадется, тем и отхлещет.

– Да ее за это под суд надо!

– Какой еще суд?

– Никто не имеет права руку на человека поднимать.

Рыжуха грустно вздохнула.

– Это у вас, наверное, так. А за меня никто не вступится. Не дай бог, еще и отец узнает…

– Он что, тоже дерется?

– Всякое бывает.

– Ну знаешь, – возмутился Тарас. – Я же говорю дурацкие у вас, у немцев, порядки. Я бы ни за что не стерпел…

– Так я поеду, – сказала Гертруда не то утверждая, не то спрашивая.

– Ладно, со своим уставом в чужой монастырь пока соваться не буду. – Тарас соскочил с повозки. – Но ответь мне на один вопрос. Только честно. Ты знаешь мужа фрау Шлифке или, как там ее, Флик?

– А тебе зачем?

– Раз спросил, значит, нужда есть. Да не бойся. Я тебя не выдам.

– Нацист он был, – ответила девочка неохотно. – Большой наци. У него в отеле однажды сам наместник фюрера останавливался, на охоту приезжал.

– Герман Геринг? – Новость была ошеломляющей. – Неужто ты не понимаешь, как это важно?

Гертруда не отозвалась, тронула вожжи. Тарас догнал повозку:

– Скажи, пожалуйста, а тот контуженный – не муж ли он хозяйкин?

– Майн готт! Ну и выдумал! – Изумление ее было неподдельным.

– Но он же похож!.. – Тарас продолжал шагать рядом с телегой. – Точно, похож. Я видел фотографию…

– Не сочиняй… Курт Флик, вся деревня об этом знает, погиб в Югославии. Партизаны там его…

– А Ганс Майер? Кто он?

В глазах Рыжухи, Тарас мог поклясться, плеснулся испуг. Она что есть мочи хлестнула свою кобыленку и уже издали крикнула:

– Не приставай ко мне! Слишком много хочешь знать!

Куда он мог уйти?

Тарас еще никогда не видел такого леса, хоть повидал на своем коротком веку немало: и у себя на родине, и в Германии, и на берегу Дуная, и в Карпатских дубравах, где им пришлось целый месяц «загорать» под деревьями в снегу.

Роща, куда они пришли с Саней, была чистенькой, больше похожей на городской парк. Ни бурелома тебе, ни сушняка. Тропинки будто выметены, трава на полянках пушистая и короткая, словно ее подстригли, на стволах черной краской нанесены кольца, обозначающие возраст дерева.

– Нравится? – спросил Фокин, полной грудью вдыхая пахучий смолистый воздух.

– Не знаю, – пожал плечами Тарас.

Он любил лес, чувствовал себя в нем всегда уютно. Лес укрывал от пуль и снарядов, помогал уходить от погони. Здесь же ощущение совсем иное – будто попал в декоративный сад, а настоящий дремучий бор находится где-то там, дальше, за частоколом островерхих елей, взбирающихся по отлогим склонам гор. Лучше бы кусты с колючками, сквозь которые трудно продираться. Лучше уж запах прели и гнили, болота да зыбуны… Тарасу вспомнилось, как однажды в топи утонул их вороной по кличке Васька. Когда же это было? Пожалуй, осенью, в сентябре…

Тарас тогда наконец-то стал полноправным бойцом разведроты. До тех пор положение его было неопределенным. Кормить кормили, но капитан Фокин не переставал ворчать: «Сколько можно говорить, чтоб не приваживали парнишку. В тыл его надо…»

Обняв Тараса за плечи и как бы приобщая к своему умиротворенному настроению, Саня мечтательно сказал:

– А по мне, так тут очень хорошо! Я в тайге вырос… – И, помолчав, заметил: – По-хозяйски за лесом смотрят, черти. Вот бы нам так. Знаешь, сколько лесного добра на Алтае пропадает? А в Германии каждое дерево на учете… Мы же надеемся, что лесных богатств у нас непочатый край. Вот закончу службу и поеду наводить дома порядок…

Денек, словно последний подарок затянувшейся осени, выдался теплый, солнечный. Ветер, накануне завывавший в трубах, утих, и рваные клочья облаков, развеянных по небу, неподвижно повисли над горами.

Оба стояли у развилки дорог. Влево уходила широкая просека. В дальнем конце ее слышался визг пил, стук топоров – шла заготовка дров. Туда и направлялся сейчас Фокин, исполнивший наконец обещание взять Тараса с собой.

Саня лишь с виду суров – это Тарас понял недавно. Как узнал, что у него погибли отец и мать и вообще никого близких на свете не осталось, аж с лица спал. А однажды тихо так, с тоской произнес: «Как же ты, дружище, дальше-то жить будешь?.. У меня тоже большое горе – жену с ребеночком немец угробил. Сынок был махонький, на меня лицом и характером походил. Эх, что говорить, осиротила нас война. Но ты не дрейфь. После победы такая жизнь пойдет! Мои старики нас приголубят, ласки на двоих достанет…»

С того момента, собственно, и началась их дружба. Иногда Тарасу казалось, что рядом с ним не дядя Саня, а его родной отец. В чем-то они очень походили друг на друга. Правде, Фокин был пошире в плечах, покрупнее, но привычки, манера вести себя точно отцовские. Наверное, потому, что батя тоже был кадровым командиром и всю жизнь провел в дальних гарнизонах. Тарас с матерью ездили за ним повсюду, и поэтому, когда мальчишку в школе однажды спросили: «Ты городской или деревенский?» – он, не задумываясь, выпалил: «Я военный!» Так, впрочем, и было. В детстве они играли в Чапая с Петькой, а позже в Александра Невского, пели «Каховку» и «Орленка» и видели себя в будущем в буденовках на лихом коне…

– Присядем, – предложил Фокин, устраиваясь верхом на свежеспиленном стволе. – Обстановка тут самая конспиративная. Ты, я понял, настаиваешь на соблюдении секретности. Так?..

В словах капитана чувствовалась ирония. В глубине глаз затаилась усмешка, свидетельствующая о том, что Саня настроен слишком добродушно и, по мнению Тараса, легкомысленно. То, что происходило в «Приюте охотника», было весьма серьезно. Тарас не в одночасье пришел к такому убеждению, так же как не сразу решился рассказать обо всем Фокину. Подтолкнули разговор с Рыжухой и сцена, разыгравшаяся на глазах сегодня утром…

Фокин ушел в местное отделение народной полиции, чтобы позвонить в комендатуру Эйзенаха, где они стояли на довольствии. У них заканчивались продукты, полученные на неделю. Комендатура располагалась от деревни далеко. Саня был этим обстоятельством недоволен. «На пятьдесят верст, – наставлял он, – мы с тобой единственные представители доблестной Красной армии. Зато до союзничков рукой подать. Демаркационная линия – в нескольких километрах. Помни и ухо держи востро…»

Оставшись в одиночестве, Тарас послонялся по двору, заглянул в подвал. Интереса он никакого теперь не представлял. Все углы и закоулки подробнейшим образом исследованы, каждый поворот знаком. Если понадобится, сможет, ни обо что не споткнувшись, пройти из конца в конец.

Постояв в раздумье на ступеньках, ведущих вниз, Тарас вдруг обнаружил, что в гараже, расположенном напротив и обычно пустом, кто-то находится. Он выглянул из-за косяка, ничего в полутьме гаража не разобрал и только тогда вспомнил про висевший на груди бинокль. Многократно увеличенные контуры двух фигур выросли. Тарас без труда узнал сперва хозяйку, потом Ганса Майера, ожесточенно о чем-то спорящих.

Подтащив пару ящиков к окошку, юный разведчик сменил пункт наблюдения. Отсюда было лучше видно, но опять-таки ничего не слышно. Беседа, совершенно очевидно, протекала отнюдь не мирно. Фрау Ева стояла в воинственной позе, губы шевелились быстро-быстро. Майер открывал рот значительно реже, но каждую фразу сопровождал рубящим жестом.

Немая сцена, словно на театральных подмостках на фоне декорации – старого заброшенного гаража без машин, продолжалась минут пять. Затем Майер презрительно сжал губы и осуждающе поглядел исподлобья на собеседницу. Разозленная до последней крайности, та все не унималась. И тогда Майер резко выпрямился, сказал что-то отрывистое и властное. Фрау запнулась на полуслове. А он шагнул вперед и, к немалому удивлению Тараса, в царственным жесте протянул руку. Что было самое удивительное, фрау без колебаний пожала ее весьма подобострастно. Майер усмехнулся. Лицо, обращенное к Тарасу благообразной стороной, выглядело надменно. Он снисходительно потрепал Еву по щеке. Мог ли позволить себе этакую выходку человек, живущий из милости по отношению к владелице отеля?

Картина эта настолько поразила Тараса, что он и сейчас, сидя рядом с Саней на стволе поваленного дерева, видел ее перед собой. Вот Майер протягивает руку, вот покровительственно двумя пальцами берет фрау Еву за щечку, будто не она, а он тут верховный владыка…

– Ну что ж, выкладывай тайны мадридского двора, – сказал Фокин, закуривая самокрутку.

Охлажденный насмешкой, Тарас начал рассказывать не очень охотно и потому нескладно. Не обрисовав до конца Ганса Майера, перескочил на сцену в гараже, а потом снова вернулся к контуженному и его поискам. Никакой системы… Саня ни разу не перебил. Он умел слушать. Иногда, бывало, какой-нибудь солдат из молодых, вернувшись из разведки, начинал, по мнению окружающих, нести такую околесицу, что уши вяли, а Фокин не останавливал. Лишь выслушав до конца, приступал к вопросам, размышляя при этом вслух, сверяя свои предположения с реакцией докладывавшего ему разведчика. Вот и теперь, дождавшись, пока Тарас умолк, капитан коротко спросил:

– Все?

– Как будто…

Фокин, не терпевший неопределенности, переспросил:

– Факты все?

– Так точно.

– Тогда разберемся… Майер, как ты предполагаешь, занят таинственными розысками. Допустим. Что, по-твоему, он может искать?

– Золото или, как их тем, бриллианты, – воскликнул Тарас. – Мало ли фашисты награбили добра?

– Логично, – согласился Фокин. – Ты предположил, что Майер – кладоискатель.

– Именно. И считаю, что этого гада нужно прижать.

– Сейчас не война, дружище.

– Самим, конечно, пачкаться не стоит. Пусть вызовут полицию…

– А если отопрется? Скажет: я не я и лошадь не моя. К тому же по причине контузии память отшибло. Увы, дружище, пока не узнаем, что именно ищет Майер, предпринимать решительные меры преждевременно. – Капитан поднял руку, предупреждая возражения: – Теперь о связях с хозяйкой отеля… Даже с твоих слов я понимаю, что все это выглядит подозрительно. Но чтобы делать выводы, признаний твоей рыжей подружки недостаточно.

– Какая еще подружка? – возмутился Тарас. – Немка, все тут!

– Ну, извини, – протянул Фокин. – Я-то думал, люди – братья… Итак, слова Гертруды к делу не пришьешь. Кто такой Ганс Майер?.. Выяснить его личность тоже нелегко…

Одна за другой рушились версии. Получалось, что догадки, выводы, так старательно выстроенные, не стоили ломаного гроша.

– Зря нос повесил. – Фокин посмотрел парнишке в глаза. – Забыл мою учебу? Умей наблюдать…

– И за внешними признаками видеть суть явления. Так?

– В твоем рассказе есть смысл…

– Не надо успокаивать.

– Ты не красна девица, чтобы я в комплиментах рассыпался. Первую часть работы выполнил, теперь изволь приняться за вторую. Никто другой так незаметно следить за обитателями гостиницы не сможет. Вот и продолжай. А меня в подручные запиши… Ну, пошли посмотрим, что там немцы наработали. Я им давеча такое устроил – долго будут думать, прежде чем снова решатся мачтовый лес на дрова переводить.

Тарас покосился на Саню и подумал: «Непоследователен мой командир. Неделю назад заявил, что я демобилизован, а сейчас поставил в строй и отдал приказ». Тарас почувствовал облегчение. Он привык к напряженной, полной риска жизни и никак не мог смириться со своим теперешним положением…

Просека шла по дуге. Окаймляя у подошвы одну из горных вершин, она врезалась в долину широким раструбом, в основании которого текла извилистая речушка – дальняя граница рабочего участка. На берегу еще оставались небольшие делянки нестроевого леса, подлежащего вырубке.

Тарас еще издали увидел, как закачалась, постояла немного, словно раздумывая, и рухнула с глухим стоном вековая ель. В этом зрелище было что-то жуткое. Подошел прораб. Белесые выцветшие глаза его смотрели неприязненно, а тонкие сухие губы, пока он докладывал о ходе работ на лесоповале, кривились.

– Фашист недобитый, – процедил скань зубы Тарас, глядя вслед тощему немцу.

– Вот и ошибся, – расхохотался Фокин. – Прораб коммунист, один из немногих уцелевших сподвижников Тельмана. Десять лет каторги за плечами. Сейчас возглавляет местную комиссию по денацификации.

– Какую комиссию?

– Комиссия создана из бывших заключенных и узников концлагерей. Задача ее – окончательно уничтожить нацизм. Последователей идеологии фашизма еще немало ходит по здешней земле. – Фокин задумчиво покачал головой. – Эта мразь умеет искусно маскироваться. Выявить ее бывает очень непросто, а нам порой и не под силу, потому как недостаточно знаем местные условия. Да и вряд ли стоит подменять немцев. Пусть уж сами делают грязную работу и на практике учатся азбуке классовой борьбы. Кстати, вон тот, – указал Фокин на улыбчивого толстого человечка, – типичный нацист. Скоро его будут судить. Рядом с ним стоит другой – обрюзгший и мрачный. Этот возглавлял антифашистскую группу…

– Вот никогда бы не подумал! – воскликнул Тарас.

– В том и фокус, – вздохнул Фокин. – На поверхности ничего не лежит. Чтобы человека узнать, надо, говорят, пуд соли съесть вместе. Но можно, по-моему, научиться разбираться быстрее…

– Как?

– Не догадываешься? А еще разведчик! Сам же неоднократно видел, как в тылу врага на излом проверяются люди. И уж кто выдержал, на того можно положиться…

Дойдя до конца участка, Фокин дал указание десятнику и повернул обратно. Тарас молча следовал за ним. Говорить уже не хотелось. Приятно было просто размашисто шагать по лесной просеке, вдыхая настоянный на хвое запах леса, от которого чуточку кружилась голова.

– Из рассказанного тобою не выходит у меня из головы одна вещь, – нарушил молчание Фокин. – Не нравится почему-то содержимое того ящика, что притащил в подвал Ганс Майер.

Тарас с любопытством посмотрел на Саню. Услышать множество фактов, по-настоящему достойных внимания, и остановиться на таком пустяке?

– В нем ничего особенного не оказалось, – ответил Тарас. – Куски брезента, веревки и все.

– То-то и оно, брезент, веревки… Понимаешь?

– Нет, – признался сбитый с толку Тарас.

– Это упаковочный материал. Значит, Майер нашел, что искал!..

– И фрау Ева с ним заодно?

– Похоже, они пришли к соглашению. – Фокин вытащил кисет, собрался закурить, но снова сунул его в карман. – Поспешим-ка в гостиницу. Сдается мне, события не заставят себя ждать.

Они прибавили шаг. Но пока обогнули гору и добрались до деревни, прошло не менее часа. Солнце садилось, его скользящие лучи, заглядывая в узкие окна отеля, вспыхивали огненными бликами. Казалось, внутри здания полыхает пожар и огонь вот-вот вырвется наружу.

– Прежде всего – вниз, показывай! – приказал Фокин, когда они вошли во двор.

Тарас первым нырнул в темную сырость подвала и уверенно двинулся по знакомому коридору. Фокин включил фонарик, по старой фронтовой привычке он всегда носил его с собой. Вскоре добрались до углового помещения, где Майер оставил злополучный ящик. Здесь по-прежнему царил хаос: увеличилось количество бочек, появились кули с цементом, доски, листы фанеры. Тарас обошел все помещения, но знакомого ящика не обнаружил.

– Что и требовалось доказать, – констатировал Фокин. – Давай для контроля в отсеках пошарим.

Они обследовали еще несколько помещений, ничего не нашли и собрались уходить, когда Тарас, больно ударившись коленом, споткнулся обо что-то в темноте. Ойкнув, наклонился и пошарил руками: ящик! Как раз тот, что они ищут! Фокин направил луч фонарика внутрь и присвистнул: там ничего не было.

– Теперь попробуем отыскать Майера, – пробормотал капитан, – если…

Он не договорил и быстро зашагал к выходу. Чтобы не привлекать внимания, постояльцы вошли в отель черным ходом и по пути заглянули на кухню. У плиты, гремя кастрюлями, возилась стряпуха.

– Гансик? – равнодушно спросила она. – А кто его знает. Он как кошка, то в подвале, то на крыше… Обедать не приходил.

Фокин выразительно посмотрел на Тараса. Тот чуть приметно кивнул в ответ: понятно, мол.

На пороге кухни появилась фрау Ева и спросила, зачем понадобился герр коменданту бедный больной. Фокин пропустил ее вопрос мимо ушей и, глядя на хозяйку в упор, в свою очередь, поинтересовался, где все-таки Майер.

Фрау Ева взгляда не отвела.

– Клянусь богом, – сказал, – не имею понятия. Сама ищу. Ума не приложу, куда мог деться несчастный. По всей округе ему и приткнуться некуда: ни родных, ни знакомых.

Похоже, она не лгала и была не на шутку встревожена. Пальцы нервно теребили край нарядного передника.

– Мы поможем найти его, фрау Шлифке, – пообещал Фокин и, взяв Тараса за плечо, вышел из кухни.

Пока они шли по коридору, капитан не проронил ни слова. Лицо его стало хмурым, озабоченным. Лишь у себя в номере он тихо повторил:

– Ни родных, ни знакомых… Куда он в таком случае ушел?

Таинственное нападение

Ночь провели беспокойно. Фокин несколько раз вставал. Тарас видел, как вспыхивает у окна красный огонек цигарки, выхватывая контуры родного лица.

Накануне серьезного поиска Саня всегда, прежде чем что-то предпринять, долго и мучительно обдумывал детали операции, прикидывал варианты и отвергал один за одним, пока не находил наиболее, по его мнению, целесообразный и оптимальный. Потом Фокин подробно пересказывал разведчикам ход рассуждений, обосновывая свое решение. В такие моменты с ним можно было спорить, вносить предложения – это поощрялось. «Разведчик должен мыслить, как философ, – твердил он постоянно, – иначе грош ему цена».

Утром капитан, как обычно, принялся за бритье. Фокинская медлительность бесила Тараса, хоть он прекрасно понимал – это тоже проявление характера капитана. Чем сложнее была задача, тем осторожнее и осмотрительнее действовал Фокин.

Хозяйка принесла завтрак. Выглядела она неважно: веки припухли, под глазами проступила чернота. Наверняка плохо спала, а нарумянилась и напудрила нос по привычке. Спрашивать фрау Еву о чем-либо смысла не имело. Унылый вид сам по себе свидетельствовал о том, что новостей нет и она по-прежнему в растерянности.

Не успели допить кофе, как в дверь постучали.

– Открыто! – крикнул Фокин.

На пороге стоял человек в полицейской форме. Был он костляв и нескладен. На тощей длинной шее странно смотрелась массивная с высоким лбом голова.

– Обер-лейтенант Курт Вильде, – представился вошедший.

– Как же, слыхал, – поднялся навстречу Фокин. – Новый шеф местного отделения народной полиции, – пояснил он Тарасу, пожимая гостю руку. – С чем пожаловали, Курт? Небось прослышали об исчезновении Ганса Майера?

– Так точно, герр комендант, – отозвался немец. Голос у него оказался на редкость густым.

– Ваше мнение на сей счет?

– Думаю, он ушел в Западную зону. Больше некуда. Я уже обзвонил соседние участки. Человек с такими приметами, как у нашего контуженного, не может остаться незамеченным.

– Да уж, физиономия выразительная, – усмехнулся Фокин. – Многое этот тип отдал бы, чтобы избавиться от особых примет… А как вы считаете, зачем Майер ушел на запад?

Курт Вильде пожал плечами:

– Можно только строить гипотезы…

– Мы с вами не гадалки, обер-лейтенант! – жестко возразил Фокин. – Профессия полицейского предполагает определенный набор знаний и умений. Или я ошибаюсь?

Немец беспомощно посмотрел на Тараса.

– Видите ли, – словно оправдываясь, смущенно протянул Курт Вильде, – я, собственно, кузнец. На заводе Круппа работал. Потом Бухенвальд… Там полицейское дело не преподавали. В солдатах успел послужить, во вспомогательных войсках. Дороги ремонтировал… А теперь вызвали и сказали: партийное задание!..

На сей раз смутился Фокин.

– Извини, брат, – пробурчал он, как всегда в минуты волнения путая русские и немецкие слова. – Откуда ж я знал… Давай мараковать вместе.

Немец обрадованно закивал головой и с сильным акцентом сказал по-русски:

– Давай! Давай!

Все трое дружно рассмеялись.

– Так у нас в концлагере русские пленные говорили, – объяснил Курт Вильде. – Сделать что надо – давай, помочь – тоже давай, кусок хлеба тихонько подсунут – давай ешь, говорят… Замечательное, универсальное слово!

– Русский язык емкий, – улыбнулся Фокин. – Итак, перейдем к делу. Слушай, что известно нам…

Он коротко пересказал полицейскому результаты наблюдений Тараса, поставил под сомнение безобидность манипуляций Ганса Майера в подвале и на территории двора отеля, сообщил о предполагаемых связях с Евой Шлифке и достаточно прозрачных намеках Гертруды. Все надлежит уточнить, проверить, выяснить…

– Постараемся, – сказал Вильде. – Но прежде, по-моему, следует установить, кем был Майер. Я по подпольной работе знаю: прошлое человека, личные и общественные связи наиболее точно характеризуют его поведение в будущем. К сожалению, у нас нет даже фотографии Майера…

– Есть! – вмешался в разговор Тарас. – Я хотел сказать, что видел снимок, на котором снят очень похожий на него человек.

– Что же вы раньше молчали, дорогой юноша? – вскочил Курт Вильде. – Покажите…

– Фото находится у хозяйки в альбоме.

– Значит, надо попросить у фрау Шлифке…

– Ни в коем случае. Лучше без шума, – остановил немца Фокин и повернулся к Тарасу: – Я спущусь вниз, отвлеку внимание хозяйки, а ты действуй.

Выждав несколько минут, Тарас выскользнул из номера и мигом взлетел по лестнице на второй этаж. Дверь комнаты оказалась, как всегда, открытой.

Он не сразу нашел альбом. Поискав, обнаружил запрятанным в одном из ящиков бюро. Сверху лежали какие-то квитанции, счета, исписанные листы бумаги. От неловкого движения они веером рассыпались по полу. Тарас бросился подбирать. Не хватало, чтобы фрау Ева застала его сейчас здесь. Рыться в чужих бумагах – разве не противное для честного человека занятие?.. Но в ушах стояло сказанное Гертрудой: «Эсэсовская гадина!»

Тарас лихорадочно откинул застежки альбома. Где же чертова фотография? Долистав до конца, он вернулся к началу и медленно перевернул страницу за страницей. Все было напрасно. Нужного снимка не было.

Когда Тарас сообщил об этом Фокину, тот присвистнул: дела-а-а… А Курт Вильде был глубоко разочарован:

– Я так надеялся, – сокрушенно сказал он. – Трудно работать вслепую, а ничего не поделаешь. Будем принимать другие меры.

День прошел в томительном ожидании. Тараса не покидало ощущение: что-то должно случиться. Но час проходил за часом, а ничего не происходило.

В полдень привезли свежий хлеб. Затем подали обед. Часы на ратуше простучали пять раз, солнце стало уползать к горам. И вот уже вечер вошел потихоньку в комнату…

Бесплодное ожидание утомило больше, чем самая напряженная работа. Оба уже засыпали, когда в коридоре послышались торопливые шаги. За дверью раздался заикающийся голос бармена:

– Герр комендант! Герр комендант! Просили передать… сообщить! Вас вызывают…

Фокин рывком вскочил с кровати и распахнул дверь.

– Что ты бормочешь? – крикнул. – Повтори!

Бармен затараторил:

– Звонили… просили передать: срочно надо ехать…

Окончательно проснувшись, Фокин схватил бармена за плечо и грозно потребовал:

– Давай по порядку: откуда, кто и зачем звонил?

– Нам – из полиции, герр комендант. Прошу меня извинить, им – из русской комендатуры.

– Из Эйзенаха, что ли?

– Да-да, герр комендант, из этого города, как вы изволили назвать…

– И что просили передать?

– Вас, герр комендант, срочно требуют.

– Ты не ошибся: меня?

– И вас, и милейшего молодого человека! Обоих вызывают. Велели немедленно выезжать, извините, герр комендант, это не мои слова. Я только передаю: велели…

Бармен исчез, беззвучно прикрыв за собой дверь.

– Чертовщина… – пробормотал Фокин. – Кому мы могли понадобиться среди ночи? И зачем?.. Впрочем, зря беспокоить не станут, – рассуждал Фокин вслух, – похоже, что-то стряслось. Думай, дружище, как выбираться будем. Попутную машину сейчас не поймать.

– В полиции есть мотоцикл с коляской.

– Верно, – обрадовался Фокин, быстро натягивая гимнастерку.

В полиции подтвердили, звонок из комендатуры был именно такого содержания. Последний червячок сомнения, все еще грызший Фокина, исчез.

Через полчаса они мчались на мотоцикле по направлению к Эйзенаху. Дорога была ровной, люльку, в которой сидел Тарас, мягко покачивало. Свет фар выбеливал асфальт, и он ложился под колеса – пепельно-серый с блестками. Иногда мотоцикл подбрасывало на выбоинах, и тогда заднее сиденье скрипело под тяжестью взгромоздившегося на него Фокина.

В Эйзенах добрались после полуночи. Ссадив их у комендатуры, полицейский сказал, что ему приказано немедленно возвращаться, и дал газ.

Заспанный дежурный, старший лейтенант, встретил прибывших удивленным возгласом:

– Откуда вы свалились? Почему без предупреждения? Мне ж разместить вас негде!

– Не по своей воле прикатили, – буркнул Фокин. – Лучше объясни, кому нужна была такая спешка?

– Я вас, во всяком случае, не приглашал, – обиделся старший лейтенант.

– Не приглашал? – передразнил Фокин. – Кто же телефонограмму о вызове передавал? Или я сам себя за шиворот из кровати выволок?

– Какую телефонограмму? Не было этого! – еще больше удивился дежурный и растолкал спавшего на топчане помощника. – Слышь, Василь, ты кого-нибудь вызывал?

– Не было этого, – пробормотал Василь и, повернувшись на другой бок, снова заснул.

– Уж не смеетесь ли вы надо мной? – грозно надвинулся на старшего лейтенанта Фокин. – В полиции сказали: из комендатуры Эйзенаха потребовали нашего немедленного прибытия.

– Я с семи вечера ни на шаг не отлучался, товарищ капитан, ей-богу, – взмолился дежурный. – Вы сами можете проверить. Вот книга телефонограмм, посмотрите. Распоряжения, которые передаются, обязательно зарегистрированы.

Фокин взглянул на Тараса:

– Ты что-нибудь понимаешь?

Тарас не отозвался. Он был сбит с толку. Откуда могли звонить, если не из комендатуры? Кто мог решиться на розыгрыш? Разве что свои ребята, но они были далеко: полк стоит под Дрезденом.

– Наверное, ошибочка вышла, – сказал дежурный, успокаивая разгневанного капитана. – Завтра разберемся. А сейчас ночь, отдохнуть не грех.

– Не нравится мне такая ошибка, – вслух подумал Фокии. Его охватила тревога.

– Может, из железнодорожной дирекции кто вызывал? – предположил дежурный. – Вы ведь, кажется, с ними дело имеете?

– Приходится договариваться по поводу транспорта, – подтвердил Фокин. – А ну, звони туда!

Старший лейтенант замахал руками:

– Ни в моем случае. Они люди гражданские, почивать по ночам изволят. Так что, хотите или нет, а до утра наберитесь терпения. Уступаю вам свой лежак. Ложе узковато, да другого нет. Как-нибудь перекантуетесь…

Фокин стянул сапоги и, ослабив ремень, растянулся на топчане. Тарас примостился рядом. На душе было скверно. Случившееся с ними казалось нелепым, однако разумного объяснения парень не находил.

Навалился сон, тяжелый и беспокойный. Тарас снова мчался в ночи на мотоцикле, спешил, боясь куда-то опоздать. Пролетали мимо заснувшие села, где-то ждала засада. Успеть надо было во что бы то ни стало. И он, зная о засаде, упрямо летел навстречу опасности…

Проснулся Тарас оттого, что в соседней комнате громыхал голос Фокина:

– Сразу надо было разбудить, старшой! Меня это непосредственно касается!

– Вам все равно в особый отдел надо, – оправдывался дежурный.

– Кто там поминает наш отдел? – За вошедшим в комнату захлопнулась дверь.

Тарас мигом соскочил с топчана, выглянул в дежурку. У противоположной стены стоял незнакомый офицер. Из-под сдвинутой на затылок фуражки выбивался русый чуб, придававший красивому лицу задорное выражение.

– Майор Зарубин, – представился он, протягивая Фокину руку. – О вашем прибытии мне сообщили, о случившемся тоже проинформировали. Машина у подъезда. Сейчас проследуем к месту происшествия.

– Разрешите и ему? Тарас Поярков занимался этим делом с самого начала и потому осведомлен больше всех.

– Кто такой? – Майор окинул Тараса цепким взглядом.

– Сын, – пояснил Фокин.

Тарас вздрогнул. К сердцу прихлынуло что-то горячее. Саня!.. Отец! Да за такое всего себя до последней капельки отдать можно! Шагнув вперед, Тарас с трудом выговорил:

– Я солдат, товарищ майор! Я готов к выполнению задания! На костюм прошу не обращать внимания. Он для маскировки…

Зарубин одобрительно кивнул:

– Хорошо сказано. Поехали, солдат!

Уже в машине Фокин сообщил:

– Ночью на «Приют охотников» совершено нападение.

– Зачем? – подскочил Тарас.

С переднего сиденья обернулся Зарубин.

– Это предстоит выяснить, – сказал он. – Из полиции сообщили, в банду входило шесть человек. Один убит в перестрелке, второй схвачен, остальным удалось уйти в Западную зону.

– Значит, нас специально выманили? – спросил Тарас.

– Трюк пустяковый, но выполнен натурально. – отозвался Зарубин. – В отеле вы могли помешать…

– И как это я попался на такой примитивный крючок! – сокрушенно сказал Фокин.

– Откуда вам было знать, капитан? А теперь расскажите-ка все, что знаете. Давай, солдат, начинай…

В отличие от Фокина Зарубин слушал нетерпеливо, то и дело перебивал вопросами. Майор был дотошным, уточнял то одну деталь, то другую, требовал казавшихся незначительными подробностей. Тут же высказывал разные предположения и вопросительно, проверяя реакцию, взглядывал на спутников. Выражение лица его при этом беспрерывно менялось.

До «Приюта охотников» добрались к десяти часам. У ворот их встретил Курт Вильде. Приветливо кивая, поздоровался с каждым. Тарас почувствовал, какая у него шершавая, мозолистая ладонь.

– Для начала осмотрим место происшествия, – предложил Зарубин, ставший сразу строгим и собранным. – Показывайте, капитан!

Отель, точнее, нижний его этаж выглядел жутко. Полы в номерах были разворочены, стены проломлены, мебель перевернута. В зале разгром оказался еще большим: стойка бара опрокинута, даже люстра скособочилась. Повсюду битое стекло, куски сухой штукатурки, лужи из пива, подкрашенные молоком.

– Какие убытки! Какой разгром! – причитала фрау Ева и безнадежно всплескивала маленькими короткими ручками. Лицо ее, осунувшееся за ночь, подурнело и постарело.

– Что у вас украдено, фрау Шлифке? – спросил Зарубин, когда, осмотрев номера, они вернулись в зал.

– Такой погром, – запричитала хозяйка. – Мебель, посуда… Продукты испорчены. Все восстанавливать придется, а стройматериалов нигде нет…

– Я спрашиваю, что украдено? – остановил ее Зарубин.

– Не знаю. У меня нет сил. Еще не знаю…

– У нее даже деньги из кассы не взяли, – заметил Курт Вильде. – Эта штучка уже давно проверила свои кубышки…

– Странно, – задумчиво произнес Зарубин.

– Ничего странного, товарищ майор, – вмешался молчавший до этого Тарас. – Они не то искали.

– Что, по-твоему? – спросил Зарубин.

– Кабы я знал, так и делу конец. Думаю, бандиты искали то же, что Ганс Майер.

– Верно, солдат, – рассмеялся Зарубин. – Соображаешь. Ну а что искал контуженный? На этот вопрос мы не ответим, пока не выясним личность Майера.

Военная хитрость

Потрясенная открывшейся перед ней картиной, Рыжуха стояла посреди зала и испуганно шептала:

– Майн готт, какой ужас! Сколько добра пропало!..

В деревне узнали о ночном нападении на «Приют охотников», и мать прислала Гертруду узнать, привозить ли молоко. Ведь после случившегося постояльцы наверняка уйдут из отеля. Кто же согласится терпеть неудобства?

Тарас подошел к Рыжухе. Девчонка отозвалась на его приветствие и взглянула на парня округлившимися от страха глазами.

– Зачем же ломать стены? – спросила сдавленно. – Почему надо портить замечательные продукты?

Она еще раз обвела изувеченный зал взглядом и уставилась на Тараса с такой надеждой, будто тот мог ответить на все недоуменные вопросы.

Парню стало неловко. Разведчик не имеет права фантазировать. Но показать перед девчонкой полную неосведомленность было досадно.

– Следствие ведется, – многозначительно сказал он. – В ближайшее время специалисты разберутся… А пока все полагается держать в тайне.

Из кухни выглянула фрау Ева, страдальчески закатила глаза:

– Я разорена. Я погибла! Где найти помощь в трудную минуту?..

Лицо Гертруды мгновенно преобразилось. Она враждебно покосилась на фрау Еву и отчужденно спросила:

– Молоко не потребуется ни сегодня, ни завтра. Правильно я поняла?

– Да уж, милочка, – плаксиво сказала фрау Ева. – Ты, пожалуйста, передай своим: мне так нужна моральная и физическая поддержка…

– Передам слово в слово, – бросила Гертруда и, круто повернувшись, вышла из зала.

Тарас последовал за ней.

– Ты отчего разозлилась на тетку?

– А пусть эта дрянь не притворяется. О родственниках вспомнила, когда ремонт предстоит. Прежде по-иному пела: «Каждый должен думать о себе…»

– Насолила она тебе, видать, крепко, – засмеялся Тарас.

– Так этой дряни и надо. – Гертруда мстительно кивнула головой. – Плачет, что разорена. Пусть кого другого обманывает! Мы-то знаем, сколько у нее припрятано…

– Послушай, – воскликнул Тарас, внезапно осененный блестящей на его взгляд догадкой. – Раз тебе про Еву так все хорошо известно, помогла бы мне?

– Капитал она в основном держит в ценных бумагах…

– Плевал я на ее капитал. – И Тарас рассказал девочке о пропавшей из альбома фотографии.

– Что там, говоришь, на обороте написано: милой Еве? – переспросила Гертруда. – Такую реликвию ни за что не уничтожит. Спрятала!

– Почему ты в этом уверена?

– Тетка сентиментальна, можешь мне поверить. Она обожает сувениры, хранит засушенные цветочки, старые открытки. И если до сих берегла фотографию, то порвать будет не в силах. Спрятала, это точно.

– А куда? Ты хоть предположительно можешь подсказать?

Девчонка отрицательно покачала головой. Но любопытство пересилило:

– А кто был снят на карточке? Ты догадался?

– Я принял его за Ганса Майера. Во всяком случае, очень похож, двойник, да и только…

И снова Гертруда, услышав имя Майера, испугалась.

– Почему тебя страшит этот человек? – спросил Тарас.

– Не выдумывай, – возразила Рыжуха преувеличенно громко. – Мне некого бояться.

Она повернулась и пошла к воротам. Тарас догнал Гертруду на дороге и пошел рядом размашистым мужским шагом. Девчонка молчала.

– Ты что, обиделась?

– С какой стати я буду на тебя обижаться? Как приехал, так и уедешь… И запомни: я ничего не боюсь! – повторила как заклинание, и Тарас понял: боится.

– А почему несколько дней назад не захотела меня по деревне провезти? Почему?

– Ничего-то ты не понимаешь. Странный какой-то, с луны, что ли? Тут совсем другое, – возразила Гертруда и посмотрела на парня с вызовом: – Ну хочешь, я с тобой в кино схожу? Даже сегодня…

– Так сразу? – опешил Тарас. Он был совершенно не подготовлен к такому предложению.

– Или тебе особое разрешение требуется?

– Зачем же? – И ничего лучше не придумав, брякнул: – Нужен мне твой фашистская фильм!

– Никакой он не фашистский, а про любовь. Я уже раз смотрела и еще пойду.

– Про любовь мне не интересно.

– Много ты понимаешь! Еще как интересно. Один барон влюбляется в бедную девушку…

– Осчастливил, значит, – прокомментировал Тарас.

– Ей просто повезло. Так иногда бывает. Девушка стала богатой, будет иметь много красивых платьев, теплую шубу и всегда сытно есть.

– Разве в этом счастье?

– А в чем же, по-твоему?

– Ну, это когда…

Тарас запнулся. До сих пор он не задумывался над такими вопросами. Тем более никогда об этом вслух не рассуждал. И все же подобрал нужные, по его разумению, слова:

– Я тебе совсем просто скажу: мне нравится, когда работа есть интересная. Еще – без товарищей жить не могу. Какая жизнь без друга? И чтоб мечта была не о тряпках, а о будущем. Если всем вокруг хорошо и весело, то это и есть самое настоящее счастье.

– Жутко интересно, – Гертруда язвительно расхохоталась. – Работа, товарищи… Да какое мне дело до всех?! Что самой-то останется?

– Рассуждаешь, как твоя паршивая тетка, – возмутился Тарас. – Человек-одиночка хуже зверя. Тем люди и отличаются от хищников, что друг к другу жмутся, помогают в горе и в радости. Я, конечно, о настоящих людях говорю. Фашисты не в счет. Иметь товарищей – первое условие.

– Красивыми словами сыт не будешь, – отрезала Гертруда, презрительно поджав губы. Она вела себя как взрослая, подсмеивающаяся над несмысленышем.

– И откуда в тебе столько мусора? – воскликнул Тарас. – Да мы за красивые слова свою жизнь не жалели!

– Дай мне лучше хлеба, да побольше, – выкрикнула Гертруда. – Уговаривать все умеют, даже под маргарин-эрзац!

– С кем сравниваешь, дура?!

Тарас готов был треснуть ее. Он кипел от негодования. Капиталистка несчастная! Ей бы только брюхо набить! На бароне размечталась жениться! А чтоб для своего народа поработать – кишка тонка. Пусть дядя – то есть Советская страна – заботится?.. Нет уж, извините, и руки испачкать придется, и повкалывать, чтобы фашизм до конца уничтожить да новую жизнь наладить. Иначе не будет ни сала, ни хлеба, ни радости!

Все это и многое другое выкрикнул Тарас в запальчивости. Думал, девчонка будет спорить, в драку полезет. Но Гертруда на удивление умолкла.

– Ладно, черт с ним, с кино. Мне домой надо, – не глядя на Тараса, тихо сказала она после паузы. – А ты иди…

Рыжуха уходила не оборачиваясь. Лишь у поворота дороги придержала шаг и крикнула:

– В бюро поищи. Там должно быть потайное отделение…

Гертруда скрылась за поворотом, а Тарас все глядел ей вслед. Ненормальная девчонка! То скрытничает, то ни за что ни про что выдает такое… Он ни секунды не сомневался, что Рыжуха сказала правду. Потайное отделение в бюро – как он раньше не додумался. Вероятность существования тайника он не исключал и даже заглядывал за картины, развешанные по стенам.

Картинки были так себе: жирные ангелочки, увитые цветочными гирляндами; кирхи – в разное время года под разными ракурсами; пастушки с козочками… Простучал по углам стены, обследовал пол – мало ли на какую хитрость идут люди. А заглянуть в бюро – чего, казалось бы, проще – не сообразил.

Вернувшись в отель, Тарас узнал, что фрау Еву вызвали в полицию. Можно было действовать не спеша, основательно.

Сначала Тарас осмотрел бюро снаружи. Потом заглянул внутрь: деловые бумаги, письма, мелкая разменная монета. Он был настойчив и продолжал поиски.

Секрет оказался несложным: два ящика чуть короче, за ними в глубине – свободное пространство. Там Тарас обнаружил старинные бумаги, крупныеденежные купюры и несколько фотографий, тех самых, вынутых из альбома. Так вот чего боялась фрау Ева! Сплошь немецкие офицеры, одетые в форму вермахта и СС…

Скатившись по лестнице, Тарас влетел в номер, где Фокин с Зарубиным разыгрывали партию в шахматы.

– Нашел! Вот они! – закричал он и торжественно рассыпал веером фотографии, обнаруженные в тайнике. Он был горд и доволен собой, старался изо всех сил выглядеть сдержанным, полным достоинства. Настоящий мужчина не должен выплескивать чувства наружу. Но это плохо удавалось.

– Порядок, дружище! – обрадовался Фокин и, пристально вглядевшись в снимки, выбрал именно тот, о котором прежде рассказывал Тарас. Повернувшись к Зарубину, он сказал: – Надо размножить и раздать людям!

– В один момент, – отозвался майор, сгребая заодно и другие снимки. – Удача! Как раз то, что необходимо. – Убегая, он приветливо махнул Тарасурукой и крикнул: – Молодец, солдат!

После обеда зарядил дождь. Разрушенный отель окутался серым зловещим полумраком. Сидя в номере, оказавшемся, кстати, поврежденным меньше других, Тарас смотрел в окно. После беспокойной ночи и пережитых волнений клонило в сон. Но прилечь означало уснуть. Ему же хотелось дождаться отправившихся в полицию Фокина и Зарубина. Офицеры обещали скоро вернуться со свежими новостями.

Крупные дождевые капли неровно скатывались по стеклу, оставляя за собой змеящийся след. Тарас прислонился щекой – стекло было ледяным. В коридоре занимались уборкой, передвигали мебель, сгребали битое стекло.

Окружающая обстановка вызывала тревожное чувство зыбкости и неустроенности окружающего мира. Так уже было. Тарас точно знал: он уже испытывал нечто подобное. Память цепко хранит даже такие вещи, о которых хочется забыть. Слишком мучительно бывает иногда вспоминать пережитое. Тяготит, что совершено слишком много ошибок, можно было бы уберечься от них. Но жизнь нельзя прокрутить вспять. Невозможно заново повторить удачи, суметь уйти от поражений. Впрочем, тогда, в Эстергоме, могли ли они поступить иначе? Даже права умереть – и того не было. Не вернуться с задания означало не выполнить его…

Уже вечерело, и немцы была не далее, чем в ста шагах, окружив двух советских разведчиков плотным кольцом. Надежды вырваться никакой.

– Сколько у тебя осталось гранат, Поярков? – спросил у Тараса Горшков.

– Три. А что?

– Отдай мне. И слушай… Есть один вариант!

Тарас, судорожно сжимавший автомат, почувствовал, что ему стало жарко. Губы предательски задрожали – впору зареветь… Неужели удастся выбраться из передряги? Появился выход, который дядя Коля должен был обязательно найти. Или, на худой конец, придумать…

– Я тут, пока немцы дремали, приметил из окошка лукошко, – продолжал Горшков. – Глянь в пробоину, видишь трубу?

– Нет, ничего не вижу!

– Экий ты непонятливый, отрок. Гляди, над водой полукругом наступает сточная труба. Раз обозначена половина дырки, значит, между водой и верхним сводом есть промежуток. Помалу, помалу и пройдешь. Вода там потеплее будет, чем в Дунае, потому как под городом течет…

До Тараса наконец дошел замысел старшего сержанта. Но… лезть в зловещую клоаку? Кто знает, что там: вдруг оползень, обвал?

– Попытка – не пытка, – пробурчал Горшков. В сумерках лица его было не разглядеть. – Готовься!

– Я?.. Один?..

– Отставить разговорчики! – перебил Горшков. – Вместе на тот свет смысла отправляться не имеет.

– Не могу и без тебя, дядя Коля. – В голосе Тараса послышались слезливые нотки.

– Вот что, парень, – тихо сказал Горшков. – Я понимаю: страшно. Да и меня жалеешь. Но дело прежде всего. Надо добыть схему минирования Дуная. И сделать это можешь только ты. Помнишь показания пленного сапера? Бункер, где размещается немецкий инженерный штаб, ночью охраняется лишь снаружи. А поскольку он расположен в подвале, там непременно должен быть сток воды. Вот его-то и нужно отыскать…

– Вдвоем сподручней, – настаивал Тарас.

– Правильно, Поярков, – невесело усмехнулся Горшков. – Но такого шанса у нас нет. К тому же вымахал я вширь, габариты велики. А ты худющий, проскользнешь хоть в дырку, хоть в щель. Смотри и запоминай… – Старший сержант достал карту и, прикрывшись бушлатом, присветил ее фонариком. – Вот тут ты войдешь. Двинешь прямо, никуда не сворачивая. И лишь под площадью возьмешь чуток влево. Разведанный нами бункер находится как раз здесь. Ну а потом по обстановке… Возьми карту и фонарик. Я сейчас фрицам небольшой тарарам заделаю, а ты времени не теряй…

Горшков выглянул в пробоину и, достав гранату, швырнул ее через борт. Раскатисто ухнул взрыв. В ответ застучали автоматы. Пули защелкали по воде. Вот оно – ощущение зыбкости и безысходности…

– Ты почему сумерничаешь? – громко спросил Фокин, входя в комнату.

Щелкнул выключатель. Свет полоснул по глазам, будто рядом разорвался снаряд. Зажмурившись, Тарас увидел жерло трубы, себя перед броском во тьму и… вернулся к действительности.

В комнату входили майор Зарубин и Курт Вильде. Все были возбуждены и оживленно переговаривались.

– Я ждал… ждал чего-то в этом роде! – воскликнул Зарубин, подкрепляя слова энергичными жестами. Горячий, порывистый, он ни минуты не мог оставаться в покое.

– Что касается меня, – заметил Курт Вильде, снимая фуражку и ладонью приглаживая седые волосы, редким венчиком обрамляющие круглую лысину, – то я сразу решил: тут не обошлось без гестапо. Его повадки мне хорошо известны.

– По личному опыту?

– Именно так, майор, – вступился за немца Фокин. Голос его прозвучал резко. – Товарищу Вильде пришлось познакомиться даже с Бухенвальдом.

– Простите, не знал… – Зарубин удивленно поглядел на шефа полиции. – Рад, что вам удалось остаться в живых. Я был недавно в Бухенвальде по делам службы и знаю…

Наступила неловкая пауза. Нарушил ее Фокин:

– Вы полагаете, Курт, организация «Стальной шлем» чисто фашистская?

– По имеющимся сведениям, она формируется в зоне ваших союзников из удравших на запад гестаповцев.

Тарас ничего не понимал: какая организация? при чем гестапо?

Фокин перехватил его взгляд и рассмеялся:

– Товарищи, наш юный разведчик в неведении. А уж ему, согласитесь, следует быть в курсе. Разрешите проинформировать, товарищ майор?

– Я противник разглашения военных тайн. Однако это не относится к солдату Пояркову. Знаешь, кто снят на обнаруженной тобой фотографии?

– Ганс Майер?

– Увы, Курт Флик, хозяин «Приюта охотников».

– Муж Евы?

Фокин кивнул.

– Он самый. Точнее, бывший… Теперь она вдова. В мае сорок пятого года шарфюрера СС Курта Флика, принимавшего в своем отеле Геринга, наци номер два, схватили югославы и, разумеется, отправили на тот свет.

– При чем же здесь Майер?

– Да он и не Майер вовсе, а тоже Флик, родной брат Курта и, кстати, эсэсовец. На его счету сотни загубленных душ.

«Так вот почему его так боится Гертруда, – подумал Тарас. – Она знала…»

– Братья были близнецами, – уточнил Курт Вильде.

Немец сидел в кресле, устало откинувшись на спинку, и полицейский мундир на его узких плечах походил на разъехавшуюся гармошку.

– Выходит, Ева и Майер, или как там его, были давно знакомы?

– Конечно, дружище, – подхватил Фокин. – Помнишь, сцену в гараже? Она лучше всего это подтверждает. Да и смешно было бы близким родственникам не знать друг друга. Но самое главное, – продолжал Фокин. – Курт Флик служил… знаешь где? В гестапо, сектор «С».

– Русский агентурный отдел, – опять пояснил Вилде.

– Вот пока что все факты. Остальное относится к области догадок, – остановил Фокина стоявший у окна Зарубин.

– Не совсем, герр майор, – возразил полицейский. – Фрау Ева на допросе показала, что муж был дома в последний раз в марте этого года, причем всего одну ночь. Видевший его бармен сообщил: при хозяине, когда тот появился, находилось два объемистых саквояжа. Что в них было, он не знает. Зато та рыженькая девчушка…

– Гертруда? – невольно вырвалось у Тараса.

– Да-да, известная вам особа, – понимающе улыбнулся немец, – рассказала, что в то утро, когда Курт Флик покидал дом, она привозила в отель молоко и видела его. В руках хозяина, Гертруда точно запомнила, был лишь маленький чемоданчик. Разве это не факты, достойные внимания, герр майор?

– Я предпочитаю синицу в руках журавлю в небе. – Зарубин потер лоб ладонью. – Предположим, саквояжи и их содержимое в отеле. Дальше?

– Гансу Майеру, давайте уж называть его так, каким-то образом, может, даже от брата стало об этом известно.

– Но он не знал местонахождения тайника, – вмешался Фокин.

– Потому и искал, – вставил слово Тарас. Он больше не мог оставаться безучастным. – А затем нашел…

– Правильно, родной. – Фокин ласково поглядел на своего питомца. – Нашел и отправился в Западную зону.

– Зачем?

– Причины могут быть разные. Покупателя, скажем, найти, о транспорте договориться… Спрятанное в отеле представляет, как видно, изрядную ценность.

– Возможно, не сошлись в цене, – высказал мнение Курт Вильде. – Вот бандиты и решили действовать самостоятельно. Но поскольку налетчики не знали истинного местонахождения тайника, то искали повсюду. Потому отель и подвергся разгрому… Мы захватили одного негодяя и получили от него показания.

– Тогда вы должны знать, что они искали?

– Об этом было известно лишь главарю шайки, а он погиб в перестрелке. – Курт Вильде подался вперед, отчего его жилистая шея стала еще длиннее, и спросил: – Вы по-прежнему настроены недоверчиво, герр майор?

Зарубин, скрестив руки на груди, молчал. И полицейский, сделав выжидательную паузу, заговорил снова:

– Раз нет возражений, давайте примем сказанное мною за рабочую гипотезу. Так вроде бы говорят криминалисты?

– Из вас классный сыщик получится, – рассмеялся Фокин.

– Благодарю за комплимент, герр комендант. Я учусь анализировать у вашего сына. У молодого человека просто замечательные способности!..

Тарас покраснел от удовольствия. Ему все больше нравился этот нескладный человек с мозолистыми руками кузнеца, оказавшийся по недоразумению тезкой эсэсовца Флика.

– Все! – резко выпрямившись, остановил веселый разговор Зарубин. – Подведем итоги! Так как налет банды не удался, в дело теперь вступит сам Майер. Когда можно его ждать?

– Кто знает, – пожал плечами Фокин. – Может, завтра, а то и через неделю-две.

– А вы как полагаете? – повернулся Зарубин к Вильде.

– Согласен с герр комендантом. Майеру ни к чему спешить. Наоборот, ему лучше выждать, пока все успокоится.

– Но мы не можем ждать у моря погоды, – сердито бросил Зарубин. – Слишком много чести. Как ускорить события?

– Это можно, – живо отозвался Фокин. – Перед нами реальный противник, не так ли? Так почему бы не применить к нему военную хитрость? Тарас, зови фрау на ковер!

Хозяйка отеля явилась моментально. Лицо ее было взволнованным, в припухших глазах затаился испуг.

– Мы весьма сожалеем о случившемся в вашем отеле, фрау Ева, – проникновенно сказал Фокин, и Тарас, понимавший его обычно с полуслова, насторожился. Капитан, если надо, умел мягко стелить, только спать было жестко.

– О да, благодарю за сочувствие, герр комендант! Так обидеть бедную вдову, – захныкала она. – Вы не представляете, господа офицеры, сколько я пережила…

– Понимаем, – сочувственно поддакнул Фокин, проигнорировав обращение к «господам». – Потому и испытываем потребность помочь. Инцидент может повториться. Граница рядом.

Фрау Ева насторожилась, а капитан между тем продолжал как ни в чем не бывало:

– Во избежание дальнейших недоразумений решено в вашем гостеприимном отеле разместить воинскую команду. Временно, конечно.

– Майн готт! Зачем? А мои постояльцы? У меня и так огромные убытки…

– Второй этаж можете сдавать, а первый так или иначе подлежит ремонту. Русские солдаты еще никого не разоряли, разве не так?

– И все же умоляю, герр комендант, не надо! – взмолилась хозяйка. – Я постараюсь сама управиться со своими делами. Я уверена, что смогу…

– Довольно, фрау Ева, – перебил Фокин. – Это приказ! Бефель! Готовьтесь к приему людей. Завтра…

Ева Шлифке испуганно замахала руками:

– Так скоро? Побойтесь бога, герр комендант. Вы решили меня загнать в тупик? Я не успею приготовиться…

– Хорошо, – согласился Фокин неохотно, – дам вам еще один день. Но это крайний срок. Послезавтра здесь будут солдаты, русские солдаты из комендантского взвода. А мы с сыном попрощаемся с вами сегодня вечером.

Когда за хозяйкой закрылась дверь, все находившиеся в комнате дружно расхохотались.

Ночная операция

Комендатура располагалась в старинном особняке с остроконечными готическими башенками. Особняк принадлежал какому-то немецкому барону, сотрудничавшему с нацистами. Накануне прихода советских войск в Эйзенах он, прихватив деньги и ценности, успел удрать на запад.

Широченная мраморная лестница вела из огромного зала, где можно было разместить по крайней мере батальон, наверх, к галерее, опоясывающей весь этаж. Вдоль галереи, обнесенной, как и лестница, обтянутыми бархатом перилами, выстроились, словно на параде, резные дубовые двери непомерной величины. За каждой располагались просторные, в два-три окна, комнаты, залитые ярким солнцем.

Каждая комната была отделана на свой лад. Одна размалевана, точно пряник, другая затянута цветным шелком, третья – вся в зеркалах. И повсюду картины, вазы, статуи.

Тарас никогда не видел подобной роскоши. Насчитав в доме двадцать комнат, он подумал: «Черт знает что. Зачем столько помещений для одной семьи? Можно годами жить рядом и ни разу не встретиться. А бедняки ютятся в клоповниках да вкалывают с утра до ночи».

Рядом с мрамором, позолотой и хрусталем забавно выглядели предметы нехитрого армейского быта: табуретки, канцелярские шкафы, грубо сколоченные столы со старенькими ундервудами. Люди работали, не обращая внимания на гобелены и расписанные фресками стены так же, как и на Тараса, слонявшегося бесцельно по особняку. Никому до него не было дела. Лишь в секретной части пожилой старшина с обвислыми, как у запорожца, усами, безбожно коверкая немецкие слова, спросил:

– Ты чей будешь? Что тут забыл?

Услышав в ответ родную русскую речь, усач обрадованно всплеснул руками:

– Свой, значит, братик-солдатик? А я невесть что подумал… Немцы-то обычно к коменданту или к его помощнику ходят, а сюда ни-ни. Не положено. Куришь? Хотя что это я… Тебе сколько годков будет? Пятнадцать? Как и моему младшенькому. Слава богу, война позади. Какая вам жизнь уготована светлая. Радуйся, сынок. И куревом не вздумай баловаться…

Тарас продолжал бродить по дому, развлекаясь чтением развешанных на дверях табличек. «Продотдел», «Строевая часть», «Сектор учебы репатриированных», «Отдел по связям с местным населением»… Черт побери это население. Из-за недобитых фашистов они с Саней вон насколько задержались с отъездом в Россию.

Фокин с Зарубиным вернулись в комендатуру лишь к вечеру и сразу прошли в комнату, временно превращенную в гостиницу.

– Тебя покормили? – спросил капитан. – Я совсем о тебе забыл, закрутился.

– Замечательно покормили, без форели.

– Здорово я тебя замордовал царской рыбкой, – расхохотался Фокин. Он плюхнулся в мягкое кресло и сладко потянулся. – Устал зверски, вздремнуть бы минут шестьсот…

– Ты, я вижу, настроен безмятежно, – усмехнулся Зарубин. – Уверен в успехе?

– На девяносто девять процентов.

– Почему не на сто?

– На сто имеет смелость рассчитывать папа римский. И то потому, что числит себя непогрешимым.

– Значит, один процент оставил на неудачу? – Зарубин закурил. Он был не так спокоен, как Фокин. Майор и внешне подтянулся. Даже чуб заправил под фуражку. И говорил громко, отрывисто, точно подавал команды: – На ошибку мы не имеем права, капитан.

Фокин передернул плечами:

– Кажется, все предусмотрели, подготовили. Сегодня ночью будем ждать гостей.

– Думаешь, сам Майер пожалует?

– Безусловно. Явится собственной персоной. Ведь только он точно знает, где спрятан клад.

– Клад? – переспросил Тарас.

– Назовем так условно, – улыбнулся Фокин. – Майер никому не доверит своего секрета. Могут ведь прикарманить друзья-приятели.

– Нам пора, капитан, – поднялся Зарубин.

Встал и Фокин.

– Пожалуй… Лучше прибыть раньше. – Он повернулся к Тарасу: – Ну, дружище, тебя оставляем на хозяйстве. Жди нас с удачей.

Тарас от изумления онемел. Его не берут на операцию? С ума Саня сошел?.. Яростное возмущение отразилось на лице юноши.

Будто оправдываясь, Фокин мягко сказал:

– Пойми, не разрешили. Я ведь тоже операцией не руковожу. Конечно, тебе обидно, но…

– Это нечестно, несправедливо! – закричал Тарас. – Я должен быть там, с вами!

– Не переживай! И мне не трави душу, – примиряюще сказал Фокин. – Через несколько дней мы с тобой закончим тут дела и махнем домой. Понимаешь – домой! Поступишь в Суворовское училище, станешь настоящим офицером со славным боевым прошлым. Конечно, когда ты рядом, мне спокойнее, но… Хватит с тебя приключений!

– Нельзя мне оставаться! – взмолился Тарас, адресуясь к Зарубину, так как понял, от кого исходило приказание.

Майор сердито кашлянул:

– Вот что, солдат, ты свою задачу выполнил. И выполнил отлично, за что заслужил благодарность. Теперь позволь нам! Рисковать – дело взрослых.

Тарас остался один. Он постоял у двери, еще не веря, что его бросили. Подумал, Саня вот-вот вернется и скажет: «А здорово мы тебя разыграли?»

Тишина, стоявшая в гулком коридоре, давила на уши сильнее, чем самый близкий разрыв бомбы. Огромные маятниковые часы, стоявшие в зале на полу, пробили семь, и Тарас понял: никакой надежды… Отъезд на операцию назначен на восемнадцать тридцать.

Парнем овладела злость. Такой обиды ему еще никто не наносил. Какое предательство! Разве взрослые смогли бы разгадать тайну «Приюта охотников»?.. А когда наступил решающий момент, с ним поступили, как с малышом.

Тарас бросился на диван и вцепился в подушку. Впору было зареветь. Но он пересилил себя, сел, сжал кулаки и вслух нарочито грубо сказал:

– Не валяй дурака, отрок!

То была любимая присказка старшего сержанта Горшкова. Именно эту фразу сказал он тогда при прощании на берегу Дуная.

– Запомни, малыш, – добавил, – мне будет очень больно, если с тобой что случится. Ротному передай, чтоб моим старикам отписал. Только поаккуратней – больные они, в годах…

Оставаясь в прикрытии в окружении своры фашистов, старший сержант заранее обрекал себя на гибель. Парнишка не знал, да и никто не мог знать, как неожиданно вдруг повернутся события. В тот момент он был уверен: операция провалилась, задача не выполнена. Горшков отсылал его, пытаясь спасти…

Тарас долго блуждал по канализационным трубам. Лабиринту не было конца. Трижды сбивался с направления, но всякий раз, руководствуясь картой, возвращался к исходной точке и начинал сызнова. От спертого воздуха кружилась голова, ноги заплетались от усталости, ломило спину. Тарас потерял ощущение времени. Одна мысль гнала вперед: во что бы то ни стало найти лаз в бункер…

И он-таки нашел. Когда уже отчаялся, оказался в узком колодце. Что-то подтолкнуло его подтянуться кверху. Слегка приподняв крышку, Тарас увидел ножки стола, чуть дальше – урну с бумагами и пузатый сейф…

В бункере стояла тишина. Лишь где-то вдалеке за металлической дверью раздавались мерные шаги часового. Пленный не соврал: бункер охранялся снаружи.

Рабочая схема минирования, испещренная цветными пометками, висела на стене. На нее постоянно наносили все новые и новые объекты, потому и не убирали.

Сорвав схему, Тарас сложил ее и сунул за пазуху. В бункере не осталось никаких следов его пребывания… Вот будет потеха! Поломают немцы голову над происшествием. Но сделать ничего не смогут. Чтобы перезаминировать фарватер Дуная, нужно время. А уж наши теперь его немцам не оставят…

Под конец Тарасу неслыханно повезло. Выбравшись на южной окраине города из канализационной системы, он внезапно услышал русскую речь. Неподалеку стояло несколько тридцатьчетверок. Пожилой командир в окружении танкистов рассматривал карту.

– Дяденьки, помогите! – бросился Тарас к своим.

– Ты откуда, чертенок? Докладывай, что случилось?

– Разведчик я! Самый настоящий… Вот схема минирования Дуная, – Тарас выхватил карту из-за пазухи. – А там, на берегу, старший сержант остался. Спасите его, дяденьки. Один он там…

Не забыть Тарасу того чувства ликования, когда командир сказал:

– По машинам, ребята. Не дадим сгинуть старшему сержанту. Веди, разведчик!..

Сколько времени просидел Тарас, погруженный в воспоминания, он не помнил. Очнулся, когда в зале пробило девять. А ведь еще можно успеть, подумал неожиданно. Если поймать попутную машину, то часа через два, пусть три можно оказаться на месте.

Тарас вскочил. В конце концов, его никто не демобилизовал. Он разведчик и находится в строю. Если обстановка того требует, обязан действовать решительно и смело. Так велит присяга, данная перед лицом товарищей. И никто… решительно никто на свете не имеет права запретить ему до конца выполнить солдатский долг.

Взгляд упал на серые брючки, обтягивающие колени. Обрядили в шутовской наряд… Разве у него нет настоящей одежды? К черту штатское барахло! Он идет на боевую операцию и должен быть в военной форме!

Достав из чемодана гимнастерку и бриджи, он любовно расправил складки. Через минуту уже натягивал сапоги. Туго перепоясавшись ремнем, подошел к зеркалу, проверил заправку. Все было на месте: звездочка на пилотке, медаль над карманом, гвардейский значок, начищенная до ослепительного блеска бляха. Форма сидит как влитая. Недаром ее подгонял лучший полковой портной.

На улице было ветрено. Приближалась ночь, но в домах еще светились окна, мерцали на столбах фонари, по центральной площади сновали машины и люди. Маленькие улочки выглядели удивительно мирно. Совсем не чувствовалось, что здесь недавно прошла война. Но помнились и иные картины…

Когда полк перевели в Дрезден, Тарас с дядей Саней в теплый июньский денек решили посмотреть город. То, что предстало перед ними, потрясло. Улица за улицей, квартал за кварталом – коробки зданий с искореженными перекрытиями. Сплошные руины, груды битых кирпичей, железобетона. Запустение, смрад. Не на чем глаз остановить.

– Ничего не пощадили, – с горечью сказал Фокин. – Даже здание знаменитой Дрезденской картинной галереи… За одну ночь доблестные союзники смели древний город с лица земли и погребли под обломками зданий десятки тысяч ни в чем не повинных людей!

– Так ведь война, – возразил Тарас.

– Нельзя на войну списывать преступления. Никакой военной необходимости уничтожать город не было. Называлось это акцией устрашения.

– Нас, что ли, хотели запугать?

– Нас. Только зря старались. И нервы у нас покрепче, и силенок поболее.

Тарас шел, ориентируясь по развешенным у перекрестков указателям. Когда у поворота попадалась стрелка с буквами «БМВ», он сворачивал, не колеблясь. Знал: «БМВ» – марка знаменитого немецкого автозавода, расположенного в южной части города.

На проходной завода пожилой охранник в шляпе-тирольке почтительно покосился на погоны Тараса и сказал:

– Какие теперь машины, господин унтер-офицер? – Он явно льстил, повысив юношу в звании, наверняка понимая, что перед ним солдат. – Новых машин не производим. Ремонтируем старье. Вы бы год назад к нам зашли. Впрочем, погодите, кто-то из наших служащих собирался в те края…

Охранник подошел к телефону, долго накручивал диск, переговаривался то с одним невидимым абонентом, то с другим. Наконец, повернувшись к молодому солдату, спросил:

– На мотоцикле согласны, господин унтер-офицер?

Тарас обрадованно махнул рукой.

Минут через десять какой-то немец подкатил на стареньком дребезжащем мотоцикле. Тарас вскочил на заднее сиденье и крикнул:

– Я готов. Жми!

Им овладел азарт. Теперь, когда вопрос с транспортом был решен, ничто уже не могло остановить его на пути к цели. Пусть потом ругают, наказывают, но зато он примет участие в операции.

Было, наверное, около двенадцати, когда Тарас добрался до места. Распрощавшись с мотоциклистом в деревне, парень, чтобы не привлекать внимания, проделал остальной путь пешком.

Ночью «Приют охотников» выглядел еще более угрюмо. Обитатели отеля давно уже спали, поэтому в окнах было темно. Каменная громада здания прорисовывалась на фоне звездного неба грубыми, резко отесанными контурами. Над воротами, раскачиваемый порывами ветра, одиноко мерцал фонарь, скудно освещавший лишь небольшую площадку двора.

В отель Тарас идти не собирался. Это могло помешать операции. Чтобы понимать такие вещи, не надо быть семи пядей во лбу. Он устроился неподалеку от ворот в кювете и стал наблюдать, мысленно прикидывая, где могли разместить засаду. Часть людей конечно же в доме. Некоторые, без сомнения, расположились во дворе. А вот находился ли кто-нибудь за оградой, сказать трудно. Расстановкой сил руководил Зарубин. Догадался ли установить наблюдение за внешним обводом отеля? А вдруг налетчики надумают перелезть через стену? Тогда их появление окажется внезапным, и шансы на успех понизятся. Вероятность такого хода была ничтожной, но сбрасывать ее со счетов нельзя.

Полежав некоторое время, Тарас почувствовал, что озяб. Заметно похолодало. «Отвык, солдат, – сказал себе насмешливо. – Бывало, сутками лежал в снегу, а тут от паршивого ветерка дрожь пробрала». Но от этого теплее не стало. Подвигаться бы, а то и околеть раньше времени недолго. Может, все-таки обойти здание кругом да посмотреть, нет ли чего подозрительного? Эта мысль почему-то не давала покоя. Горшков в таких случаях говорил: «Если где-нибудь жмет, немедленно ищи причину, иначе мозоль образуется. Побольше доверия интуиции…»

Со стороны деревни к отелю подступала поле. И хотя его сейчас перепахали и ноги тонули в рыхлой, развороченной земле, идти было не очень трудно. Поле сменилось кустарником. Чем дальше, тем он был гуще. Продираться сквозь него бесшумно стоило немалых усилий. Раздвигая ветви руками, Тарас исцарапал пальцы. Конечно, где-то тут была тропинка, но пользоваться ею не стоило. Приходилось двигаться на ощупь, стараясь не сбиться с направления и не очень удаляться от ограды.

«Который может быть час? – прикинул Тарас. – Два, а то и больше. До рассвета, во всяком случае, не так уж много осталось. “Гости” должны вот-вот заявиться, иначе будет поздно… А если не явятся? Может ведь и такое случиться? Это будет означать, что план Сани разгадан…»

Обогнув отель с запада, он намеревался уже повернуть назад, чтобы закрыть тем самым обход с противоположной стороны. Вдруг в одном из окон второго этажа мелькнул свет. Тарас остановился как вкопанный: узкая, длинная, яркая полоса ударила молнией в глаза.

Свет погас так же внезапно, как появился. Уж не померещилось ли? Он запомнил окно – второе с краю – и прикинул расположение комнат. Похоже, у Евы бессонница…

Щель вспыхнула вновь. Смахивает на коллиматорную щель минометного прицела… Сравнение привело Тараса к неожиданной догадке. А что, если это направленный сигнал, световая веха, как выражаются военные? На фронте нередко пользовались такими штуками, особенно когда нужно было подать сигнал из нейтральной полосы, чтобы не заметил противник. Устройство для этого было совсем нехитрым. Стекло фонаря заклеивалось плотной бумагой, оставалась лишь небольшая щель. Сверху на фонарь надевался тубус – длинная картонная трубка, которая и наводилась в нужном направлении, туда, где сидел наблюдатель. Со стороны такой свет обнаружитьневозможно, но тот, кто находился на выбранном направлении, двигаясь по световое вехе, безошибочно выходил в определенную точку.

Тарас решил проверить свое предположение. Сделал несколько шагов влево – свет исчез; вернулся на место – щель появилась вновь. Сомнения не оставалось: перед ним световая веха. Предназначаться она могла только для Ганса Майера и его компании.

Первым побуждением Тараса было кинуться в отель. Однако он тут же отбросил эту мысль: любой шум мог спугнуть человека, подающего сигналы. «Как же предупредить своих?» – раздумывал Тарас. Но тут он услышал крадущиеся шаги и различил группу людей, подходящих к отелю с западной стороны.

Неизвестные быстро приближались. Их было человек пять или шесть. Шли молча, осторожно, только трава, подсохшая и ломкая, легко шуршала под ногами.

«Теперь придется идти замыкающим, – решил Тарас, – следить за тем, чтобы не повернули обратно. А уж парни-то встретить гостей сумеют!»

Он двинулся было следом, к воротам, когда к немалому изумлению обнаружил: неизвестные направляются вовсе не туда. Значит, полезут через стену? Зачем, это же их задержит?..

Однако Тарас и тут ошибся. Шаги стихли у самой ограды. Затем раздался негромкий, показавшийся знакомым голос:

– Здесь! Пошевеливайтесь, черт вас возьми!

Послышался глухой стук, что-то зашуршало. Копают?.. Наверное, роют подкоп… Но ведь это полная нелепость? Зачем, если можно легко пройти в ворота?

И тут Тарас понял: клад спрятан вовсе не в отеле, не в подвале, не в гараже, в котором давно нет машины. Клад спрятан здесь, в стене, с наружной стороны. Налетчики, разгромившие отель, могли искать сто лет, разобрать «Приют охотников» по кирпичику, но ничего не найти. А Ева, конечно, знала…

– Вытаскивай! Осторожней! – раздался тот же голос. Тарас узнал наконец Ганса Майера.

Смысл распоряжения не сразу дошел до сознания. А когда он понял, то ужаснулся: достают, нашли! А наши ничего не знают! Как предупредить? Если крикнуть, вряд ли услышат.

– А вдруг нам ничего не дадут за эту кучу дерьма? – спросил кто-то.

– Не сомневайся, – ответил Майер, – мой безвременно погибший брат знал, что прятать. Эти бумаги дороже золота.

– Плевал я на твои бумаги…

– Молчать! – взревел Майер, но тут же спохватился, что зависим от своих помощников. – Сейчас я посвечу и покажу вам любой документ… На каждом стоит гриф «Секрет особой государственной важности». Это доллары, доллары! Много денег. Хватит на всех и на всю жизнь…

Так вот, оказывается, в чем дело! Архив гестапо, сектор «С». Те самые документы, о которых говорил Курт Вильде. Русский агентурный отдел. Десятки, сотни шпионов. Непойманные, они расползутся по нашей земле и будут вредить, взрывать, убивать. И снова не будет покоя нашей многострадальной стране!

Тарас в бессилии сжал кулаки. Был бы сейчас с ним его «вальтер», он бы выстрелом подал знак. А что, если бросить камень? В кого-нибудь из бандитов, чтоб завизжал… Или в окно, чтоб посыпалось стекло… Только бы не промахнуться!

Пошарив по земле, Тарас нащупал увесистый булыжник. Встал в полный рост… Зазвенело разбитое стекло, и звонкий мальчишеский голос крикнул по-русски:

– Стой! Руки вверх!

На миг у стены все замерло. Потом кто-то взвизгнул, отпрыгнул в темноту. Послышалась брань, топот убегающих. Резко ударил выстрел, второй, третий. Что-то сильно толкнуло Тараса в грудь. Боли не было, стало только жарко. Со стороны ворот раздались отрывистые команды.

«Теперь не уйдут», – подумал Тарас.

Страшная слабость охватила его. Захотелось прилечь, закрыть глаза и уснуть. Тарас успел еще увидеть, как вспыхнули огоньки, их лучики скрестились в нескольких местах. И почти тотчас пришла боль, жгучая, нестерпимая. Простучала короткая автоматная очередь, и все стихло.

Тарас почувствовал, как его бережно подхватили на руки, и Саня, родной дядя Саня сдавленным голосом прошептал:

– Как же это ты, сынок?..

Последнее, что отразилось в сознании, было небо, усыпанное крохотными звездочками. Они казались такими игрушечными, что их хотелось потрогать рукой.

Сноски

1

Отомари – ныне Корсаков.

2

«Мошки» – «малые охотники» за подводными лодками.

3

Анфельция – морские водоросли, употребляемые для приготовления агар-агара, специального состава, применяемого в медицине и пищевой промышленности.

Content

Анатолий Полянский
Единственный шанс

Единственный шанс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Пока бьется сердце

Выстрел из прошлого

Пролог

Подозрительная шхуна

Докопаться до истины

Старый знакомый

Кто прав!

На распутье

Крайний случай

Когда меняются решения

Эпилог

Загадка «Приюта охотников»

Встреча с привидением

Вид с птичьего полета

Лицо на фотографии

Признание Гертруды

Куда он мог уйти?

Таинственное нападение

Военная хитрость

Ночная операция

Сноски