Дмитрий Михайлович, Дмитрий Володихин

Московская Русь. От княжества до империи XV—XVII вв

Географическое и сакральное в русской истории. Краткое вступление

В XIX веке В.О. Ключевский заметил, что история России – это история страны, которая «колонизируется». Продолжил и развил его идеи такой выдающийся ум, как М.К. Любавский. Однако впоследствии разработка темы, блистательно намеченной Ключевским и Любавским, затормозилась, в XX и XXI столетиях исследователи уделяли ей сравнительно мало внимания[1].

В судьбе России второй половины XV—XVII столетий[2] смешаны в равных пропорциях земля и небо, высокое и низкое, чертеж ученого дьяка, точно передающий линии рек, озер, лесов в недавно разведанных землях, и житие святого инока, первым поселившегося там.

Глядя на карту, нетрудно убедиться, что еще в середине XV века Московская Русь была небольшой, бедной, редко заселенной страной, к началу XVI века из нее выросла великая держава, а на рубеже XVI и XVII столетий она превратилась в государство-гигант. Именно географическая среда коренной «европейской» Руси способствовала тому, что в XVI—XVII веках чрезвычайно быстро были колонизированы Русский Север, Урал и Сибирь.

Этому главным образом и посвящена книга.

Но невидимыми или почти невидимыми для исторической науки оказались не только законы, связывающие природу и общество. Помимо них в зоне игнорирования оказались характеры основных человеческих типов, выросших на национальной почве в исключительно тяжелых, «спартанских» условиях и при первом же заметном облегчении этих условий шагнувших к горизонту с легкостью викингов, когда-то, в эпоху раннего Средневековья, играючи прошедших половину Европы с мечом в руках.

Строй Московского царства поставлен на камне веры, пронизан православием во всех направлениях, от поверхности до дна всех потоков общественного развития. Он без глубокой, до самопожертвования, религиозности не стоиEт, начинает медленно заваливаться. То, что он наполнен был в течение долгого времени самоощущением Нового Израиля, Третьего Рима, Удела Пречистой, давало ему мобилизующую цель и смысл существования.

Нищий русский «спартанец» дошел до Тихого океана не только потому, что его «выталкивала» природная среда, не обеспечивавшая благополучия, но и потому, что он нес Христову веру народам, ее не знавшим или ее отрицавшим. Во всех его действиях то едва различимо, то ясно и ярко, даже огненно прочитывалась цель: христианизация мира или рехристианизация той его части, которая отошла от Христа.

Россия в XV—XVII столетиях развивалась от народа, который был огромным военным лагерем, русской Спартой, состоящей из благочестивых воинов-христиан, священников и пахарей, к народу, который в силу осознанного стремления к просвещению, не потеряв воинской силы, обрел глубокое христианское самосознание… А потом не выдержал изощренности той изысканно-сложной цивилизации, которую создал, шагнул к прагматизму и… сорвался – превратился в набор простых гранитных глыб, именуемый Российской империей.

Военный и притом православно-благочестивый характер русской монархии того времени объясняет смысл маршрутов, которыми двигалась в своем развитии наша страна на всем протяжении указанного периода. От воинов русской Спарты к воинственным книжникам Третьего Рима, которые не смогли устоять перед соблазном непрекращающейся милитаризации своего государства, сдались мечте о громаде хорошо организованной силы, утратив дух, а без него сила лишилась фундамента.

Глава 1

Россия не Европа и не Азия, а отдельный мир

Россия никогда не была Европой. Россия никогда не была Азией. Россия никогда не являлась итогом смешивания элементов европейского и азиатского государственного строя и жизненного уклада, хотя некоторые из этих элементов она воспринимала как родные. Тем не менее не они были и являются основой России.

Россия была создана Иваном III во второй половине XV столетия на основе россыпи русских княжеств и вечевых республик, православных по вероисповеданию, получивших умеренно самодержавное правление, населенных преимущественно русскими; соответственно, абсолютно преобладали русская культурная традиция и русский язык (вернее, двоение древнерусского и церковнославянского, какими они были при последних Рюриковичах). Что же касается самоидентификации, выработанной интеллектуальной элитой в течение века с лишним (с конца XV до конца XVI столетия), то она жестко связывает Россию прежде всего с Московской и Владимирской Русью; следующий уровень самоидентификации как наследования ведущих цивилизационных признаков – Константинопольская империя (Византия); в какой-то мере Русь домонгольская, Древнекиевская; а также «Ветхий Израиль», которому Россия, наследуя по благодати, одновременно противостоит как Новый или Второй Израиль, и, наконец, в меньшей степени Римская империя, с чьими государями московских Рюриковичей связывает генеалогическая легенда. Итак, в первую очередь: православие, самодержавие, русское население, русская культура, неразрывная связь с Владимиром и Константинополем.

Еще раз: не Европа, не Азия, а особый мир, ось Евразии, заданная в середине I тысячелетия от Рождества Христова христианской империей ромеев со столицей в Константинополе. В XIII—XV веках эта ось, эта особая цивилизация претерпевает кризис, в ходе которого старый носитель базовых цивилизационных черт проходит через разрушение как политический организм, сохраняет древнюю религиозно-культурную окраску и передает функции православного царства России Ивана III, а также его ближайших преемников.

В XV – первой четверти XVI века кипящая лава заново формирующейся русской государственности, совершенно не похожей по целому ряду признаков на древнюю, домонгольскую Русь, обретает ядро государственной территории; до конца XVI столетия она «застывает» в тех формах, которые отчасти были переданы ей «Вторым Римом», а отчасти возникли на национальной почве. Затем, на протяжении Великой Смуты 1604—1618 годов, Россия проходит через кризис, испытывается на прочность, изживает некоторые архаичные черты, сохранявшиеся с удельных времен, окончательно осознает свой путь и свое предназначение. Со времен царя Федора Ивановича до ранних лет правления Петра I Московское царство, выполняя свою главную, от рождения положенную работу, осваивает и, что гораздо важнее, крестит Сибирь от Иртыша и Тобола до Камчатки.

Крещение Сибири – величайший цивилизационный успех России, ничего более значительного до сих пор ей совершить не удалось. Москва, а вслед за нею Санкт-Петербург как миссионеры оказываются на порядок успешнее Константинополя.

В XVIII—XIX веках Россия проходит через массированную европеизацию. Этот процесс представляет собой своего рода обмен.

России как государству он приносит дополнительную мощь политического строя, рост научно-технических знаний, промышленности. Первую индустриализацию Россия проходит в конце XIX – начале XX века, задолго до сталинских пятилеток. Более «проходимыми» становятся каналы контакта с Западной Европой. Значительная часть русского образованного общества начинает воспринимать свою страну именно как часть Европы, только задержавшуюся в развитии, а потому «второсортную», «догоняющую» – по сравнению с ведущими западноевропейскими державами. С другой стороны, новинки по части организации войска, военного дела, военного производства позволяют стране решить ряд стратегических проблем на западных рубежах и значительно отодвинуть границы.

А вот России как цивилизации европеизационная трансформация наносит урон. То, чем жила допетровская Россия, то, чем она была крепка, ослабляется, размывается. Образованное общество и управляющая элита в очень значительной степени покидают вероисповедное поле православия, а то и вообще какой-либо религиозности. Церковь, подавленная государством, утрачивает административную, экономическую жизнеспособность, подрезается ее общественный авторитет. Русский народ в огромной массе своей живет совсем не той культурой, не теми обычаями и устоями, которые характерны для европеизированной верхушки общества – дворянства, высшего чиновничества, генералитета, двора, интеллигенции. Этот социально-культурный раскол все увеличивается. Понимание того, зачем нужно самодержавие и почему оно представляет собой благо для России, утрачивается. Общество чем дальше, тем больше склонно хихикать над апологетикой единодержавной монархической власти у Карамзина, все менее понимает, в чем смысл и оправдание колоссальных прерогатив государя. Русская старина и, подавно, русская древность воспринимаются в качестве ценности лишь очень небольшой частью интеллектуалитета. Зато революционные модели развития получают с течением времени растущее число адептов: Европа прошла через шквал революций, и, раз Россия – часть Европы, пусть и не лучшего качества, значит, логично ждать или, вернее, готовить революцию и на русской почве.

Революция 1917 года подводит черту под расколом между механически европеизированным государством и органическими основами русской цивилизации. То, что осталось от второго, тотально уничтожается.

Любопытно, что советская власть, мнящая себя величайшим европеизатором, построила свою национальную политику так, что на деле явилась величайшим ориентализатором России. В СССР азиатская культура превозносится, поддерживается, проживает свой второй золотой век. «Национальными кадрами» укрепляются аппарат управления, система просвещения, науки, искусства.

После разрушения эфемерной советской державы в начале 1990-х годов Россия развивается как цивилизация, идущая одновременно по двум путям. Один маршрут – либеральный, то есть продолжение вестернизации. Другой – традиционный, возвращающий России значение особого мира, то есть самостоятельной цивилизации. А время от времени страна останавливается и присматривается: не стоит вернуться в советику? Долгое движение одновременно в две стороны (как бы не в три) на перспективу грозит катастрофическим разрывом общества и руинированием страны. Благотворным было бы возвращение к основам, то есть в большей степени не к Российской империи, а к модернизированному Московскому царству.

Но здесь мы уже очень далеко уходим от истории самого Московского царства.

А изначальные различия России и Европы огромны и многообразны.

Магистральное, определяющее отличие России от Европы[3] состоит в том, что наша страна на очень раннем этапе выработки государственного строя впитала православие. В ее религиозной и культурной жизни католицизм и протестантизм занимают ничтожное место. А конфессия атеизма, погромыхав в советское время, то есть всего лишь несколько десятилетий, уходит сегодня на третий план общественной жизни.

Для эпохи Владимира Святого исторические источники фиксируют попытки миссионерства со стороны западнохристианской церкви на Руси. Однако совершенно очевидно, что «малое» (Фотиево) крещение Руси в IX столетии, а также «большое» (Владимирово) крещение в 80-х годах X века, конечно же, плод миссионерской деятельности Константинопольской империи и в какой-то степени связанной с нею части мира южных славян.

После великого церковного раскола XI столетия католицизм на Руси воспринимался негативно. Степень отрицания постепенно росла. Сильнейшим стимулом к ее наращиванию стали попытки правителей польско-литовского государства «перекрестить» православное население Литовской Руси. Живой витриной католицизма для Московского государства стал поляк, а поляк являлся одновременно одним из главных противников на поле брани. Разумеется, эта вражда опускала железный занавес на западных рубежах Московского царства.

Дополнительными факторами раздражения для Московской Руси стали, во-первых, взятие Константинополя в 1204 году рыцарями-латинянами, учиненный там ими чудовищный разгром, поругание святынь; и, во-вторых, упорное навязывание унии. Крайне отрицательное восприятие самой идеи унии привело в середине XV века, при великом князе Московском Василии II, к тяжелому конфликту со сторонником унии митрополитом Исидором, его бегству из Москвы, а затем к решительному утверждению автокефалии Русской церкви.

Константинополь в глазах русских пал задолго до взятия его турками. Второй Рим осквернился, поскольку на него нашла гибельная порча унии. Ему более нельзя было в духовном смысле подчиняться.

В итоге Россия могла, конечно, принимать на службу специалистов-католиков (инженеров, врачей, литейщиков, печатников, архитекторов, военных), но твердо держала запрет на строительство католических храмов, любые формы католической пропаганды и занятие высоких государственных должностей католиками. Так, королевич Владислав Жигимонтович, призванный на русский престол в 1610 году, в результате не получил царство, поскольку не поменял веру.

Некоторые послабления для католицизма вошли в русскую жизнь очень поздно – в последней четверти XVII столетия. А храмы католикам позволил строить лишь Петр I – в 1690-х годах.

Протестантизм всех деноминаций рассматривался в России как «Люторова злая ересь». Собственные еретики, уклонявшиеся в протестантизм (например, феодосианин Фома), и протестантские проповедники, рвавшиеся наладить «миссию» на русской территории, подлежали казни.

Как ни парадоксально, протестантов в Москве считали, видимо, менее опасными, чем католиков. Им позволялось возводить кирхи в Немецкой слободе, притом не только лютеранам, но и кальвинистам. Очевидно, Москва учитывала отсутствие у протестантов боевой организованности католицизма – единого центра, как папский престол в Риме, ударного отряда, аналогичного иезуитам. Да и столь же агрессивного, упорного противника на международной арене, как католическая Польша, в мире протестантизма не усматривали (даже с учетом затяжного противоборства со Швецией).

Петр I совершил поворот к обвальной, катастрофической европеизации, ориентируясь на союз с протестантскими державами Европы. Но в России XVIII и XIX веков постепенно росло влияние и протестантизма, и католицизма. Правда, с влиянием православия они не могли всерьез соперничать никогда, оставаясь на периферии общественной жизни.

Кардинальное религиозное различие России с Европой продиктовало различия этические и эстетические. «Этика капитализма» в условиях преобладания православия невозможна. В отличие от стран западнохристианской ориентации языком высокой культуры на Руси стала не латынь, а церковнославянский, который был понятен любому грамотному человеку. Это позволяло русской цивилизации быстро освоить колоссальный культурный багаж «Империи теплых морей», прошедший через горнила перевода в южнославянских странах. Архитектура почти не знала готики, развивалась по-своему. Живопись почти не знала светских сюжетов и рационализма, развивалась в высшей степени по-своему.

Со времен раннего Средневековья одной из фундаментальных основ для Европы как цивилизации является римское право. Некоторые европейские университеты из числа древнейших специализировались на обучении римскому праву и его практическому применению. Для образования и культуры Европы на протяжении многих веков римское право было и остается краеугольным камнем.

На Руси и в допетровской России было не так. Римское право Русь восприняла еще в домонгольскую эпоху непосредственно от Константинопольской империи – в виде законодательных кодексов, которыми руководствовалась церковь, творя суд в рамках своей юрисдикции. Это прежде всего «Кормчая книга» («Номоканон»), «Мерило праведное» и «Градский закон» («Прохирон»), порой входивший в состав других кодексов как составная часть. Вне церковного суда они бытовали как знание отвлеченное, теоретическое; в ином случае – как нравственное наставление для судьи; но никак не в роли свода правил для юридической практики.

Что же касается светской власти, то сначала она судила по Русской правде, где римского права нет. Затем – по разного рода судным и уставным грамотам, где римского права нет. Позднее (с 1497 года, то есть со времен Ивана III) – по судебникам, где опять-таки римского права нет. Все эти памятники юридической мысли выросли на национальной почве. В «Соборном уложении» царя Алексея Михайловича (1649 год) можно усмотреть незначительные включения римского права – там, где прослеживаются заимствования из церковных правовых сборников или из иностранных источников, например из «Литовского статута» 1588 года. Но их ничтожно мало. И совсем нет их в «уставах», «указах» и «приговорах» – памятниках собственно русской законодательной мысли XVI—XVII веков.

Резюмируя: для Московского царства римское право имело смысл лишь в узких областях общественной жизни.

В Российской империи его значение нарастает. Но все же основа законодательства продолжает развиваться либо на национальной почве, либо за счет заимствований из административно-правовых кодексов Европы, возникших из «свежей» практики, а не седых древностей римского права.

В Московском царстве город и его население имели значительно меньше прав и играли значительно более скромную роль, чем в Европе.

До рождения России во второй половине XV столетия средневековая Русь знала две формы государственного строя. Во-первых, аристократические вечевые республики (Новгород Великий, Псков, Полоцк), где правил нобилитет (боярство), а воля князя оказывалась очень серьезно ограничена условиями «заказа» со стороны этого нобилитета и местной политической традицией. Во-вторых, княжества – монархии с разным удельным весом власти местного боярства и княжеской власти. В первом случае город со своей волей, интересами, культурой, экономической мощью оказывался сравним с крупными городскими центрами Западной Европы. Новгород и Полоцк, например, специалисты упорно и не без основания сравнивали с Венецией. Во втором случае все зависело от того, сколь далеко простиралась власть князя. И чем дальше она простиралась, тем меньше вольностей, прав, льгот и привилегий имел город, находящийся внутри княжения.

Московское государство поставило точку в этом «двоении»: вечевые республики исчезли, а власть государя – даже «эскортируемая» влиятельным аристократическим советом – безусловно встала на порядок выше власти любого из знатных людей, любой придворной партии.

Для XVI—XVII веков русский город во всех своих ипостасях и функциях – как торгово-ремесленный центр, как оборонительный узел, как военно-административный оплот, даже как средоточие власти частного лица, получившего в вотчину, держание или на иных условиях землю самого города и его округи – представляет собой несколько корпораций, служащих великому государю. Торгово-ремесленный люд несет на себе тягло налогов и повинностей, дворянство обязано воевать, духовенство молится за государя, а монастырь при необходимости играет роль «государева богомолья». Русский город полностью, без остатка встроен в механизм всеобщей службы. Он безусловно пребывает во власти государя, и эта власть не имеет границ, помимо Бога и бунта. Городское самоуправление возможно на уровне церковных приходов, слобод, сотен, привилегированных купеческих объединений и «служилых городов» русского дворянства (то есть организаций, занимавшихся сбором войска и упорядочением службы поместного ополчения), но никак не выше.

Переговоры между самодержцем и каким-либо городом невозможно представить. Ни по правовым, ни по экономическим, ни по политическим вопросам. Ни по каким – в принципе. Разве что город находится в состоянии мятежа (как, например, Псков во время восстания 1650 года). Но минет мятеж, то есть экстраординарное состояние общества, и абсолютная власть великого государя непременно вернется.

Для Франции, Испании, Италии, Германии, где права города могли быть огромны, вплоть до полной государственной независимости, подобное положение вещей, мягко говоря, нехарактерно. Там бюргер чувствовал себя частью большой «коммунальной силы». А вот для самодержавной Византии, где город также «служил», если не впадал в мятежное состояние, – ничего необычного.

Россия вплоть до XVIII века не мыслила себя частью Европы. Напротив, наследование от Второго Рима уже в XVI столетии стало одним из базовых концептов самоидентификации Рима Третьего.

Историческая традиция никогда не связывала Россию с Европой. Ни с Германией, ни с Англией, ни… далее все западноевропейские государства в любом порядке.

Разве что в «Сказании о князьях Владимирских» (великокняжеской родословной легенде начала XVI столетия) выдуман некий Прус, родственник Октавиана Августа, мифический предок Рюрика: «Пруса, родича своего, [Август] послал на берега Вислы-реки в город Мальборк, и Торунь, и Хвоини, и преславный Гданьск, и во многие другие города по реке, называемой Неманом и впадающей в море. И жил Прус очень много лет, до четвертого поколения; и с тех пор до нынешних времен зовется это место Прусской землей. И вот в то время некий воевода новгородский по имени Гостомысл перед кончиной своей созвал всех правителей Новгорода и сказал им: „Омужи новгородские, советую я вам, чтобы послали вы в Прусскую землю мудрых мужей и призвали бы к себе из тамошних родов правителя“. Они пошли в Прусскую землю и нашли там некоего князя по имени Рюрик, который был из римского рода Августа-царя». Но ведь Первый Рим тогда мыслился на Руси не как Европа, а как имперские языческие корни православного Царства ромеев со столицей в Константинополе, и это уже совсем другое дело. Рим XIV—XVI веков в глазах русского книжника имел очень мало прав на то, чтобы считаться наследником Древнего Рима, он, как ни парадоксально, выглядел нагромождением злых и нечестивых случайностей на теле империи ромеев, несколько облагороженным деяниями апостолов и кровью раннехристианских мучеников. Константинополь же и Москва мыслились как наследники истинные, «чистые»[4] и законные, пусть и находящиеся в других местах.

Московские Рюриковичи, те же Иван III и его сын Василий III, по «Сказанию о князьях Владимирских», являются отдаленными потомками римских императоров, и власть их освящена древней традицией престолонаследия. Простота сущая? Да. Неправдоподобно? Да. Но ровно та же простота, ровно то же неправдоподобие, каким поклонились и многие династии Европы. Скандинавы свои рода королевские выводили аж от языческих богов. По сравнению с ними наш российский Прус – образец скромности и здравомыслия. Ну да, от императоров. Ну да, право имеем. Ну да, подтвердить нечем. Но у нас – сила. Желающие могут с нею поспорить… хотя бы на тему о Прусе. Пожалуйста. Мощь Москвы позволяла сочинить хоть дюжину Прусов – заводя с юной Россией связи, стоило остеречься от поносных слов в адрес подобных персонажей… В ответ «московит» мог привести совсем не тот аргумент, что отыскивается на пергаменных страницах летописей, а тот, что ходит под стягами полковыми.

По тем временам родство с Августом – идеологически сильная конструкция. Пусть и нагло, вызывающе сказочная. Более того, даже хорошо, что сказочная. Дерзость приличествует государственной силе. Но «родство» через Рюрика и Пруса с Октавианом Августом для московского интеллектуала той эпохи никак не связывало русских государей с современными им европейскими державами – они оказывались «ни при чем».

Когда глава Священной Римской империи Фридрих III через дипломатов предложил великому князю Ивану III королевскую корону, тот ответил отчасти с удивлением, отчасти же с негодованием: «Мы Божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление [на царство] имеем от Бога, как наши прародители, так и мы. Молим Бога, чтобы нам и детям нашим дал до века так быть, как мы теперь государи на своей земле, а поставления как прежде ни от кого не хотели, так и теперь не хотим». Прозвучало именно в духе: «А вы-то тут при чем?»

А вот царские коронационные инсигнии, которыми пользовались последние Рюриковичи на русском троне, выведены из царства христианского, праведного и не помраченного инославием. Они поданы в том же «Сказании о князьях Владимирских» как дар «благочестивого царя» Константина IX Мономаха своему потомку, великому князю Владимиру Мономаху. Здесь – историческое родство правильное, привычное, и оно-то как раз главное[5].

Для России наследие Античности в сфере литературы, философии и особенно исторической мысли имело гораздо меньшее, чем для Европы, значение.

Нельзя сказать, что допетровская Русь совершенно не знала античной литературы, философии, истории. Знала, конечно же. Прежде всего по южнославянским и собственно русским переводам: если средневековый русский интеллектуал не владел языком оригинала или не мог посетить константинопольский Магнавр, какую-нибудь крупную библиотеку империи, воспользоваться книжными сокровищами своего архиерейского дома (как вариант, крупного монастыря), он обращался к переводу. В этом случае русский книжник мог получить представление о творчестве Гомера, прочитать роман «Александрия», ознакомиться с сюжетом путешествия аргонавтов, обратиться к Эпиктету и Диогену Лаэртскому. Книжники Московского царства цитировали Аристотеля и Овидия.

Все это лежало в частных библиотеках страны…

Притом переводили как с греческого, так и с латыни, во времена Московского царства даже, наверное, больше с латыни.

И хотя святой Максим Грек учил: «Время бо уже есть обратити просто на познание благочестия, а не яко же кичят аристотельстии философи, но предлагая догматы честныя и простыя истинны, не в помышлениих ложных и образованиих геометрийских, в них же ходившей не ползовашеся, но от истины далече заблудиша», – на Руси и позднее в России авторов языческой эпохи воспринимали без враждебности. Да, были в древности такие мудрецы, да, порой они мудровали лукаво, да, богословие и благочестие христианское всегда были, есть и будут выше их трудов, но читать древних авторов можно, поскольку, за редким исключением, в списки «отреченных книг» они не попали.

Когда ученый иеромонах Тимофей закупал книги для большого училища, устроенного при царе Федоре Алексеевиче на Московском печатном дворе, среди прочего он приобрел тексты Эсхила, Эзопа, Аристофана, Гомера, Софокла, Лукиана, Гесиода, Аристотеля, Платона, Демосфена, Катона, Гиппократа, Галена, Пифагора, Павсания, Геродота, Аммиана Марцеллина, Дионисия Галикарнасского, Диодора Сицилийского…

Пожалуйста, просвещайтесь!

Однако все пестрое многообразие античного наследия прошло по периферии средневековой русской культуры. Оно никогда не попадало в ее фокус, интересовало лишь относительно небольшую часть интеллектуальной элиты и не оказывало сколько-нибудь серьезного влияния… ни на что.

Ни на политику, ни на состояние общества, ни на богословие…

В литературе русский человек предпочитал воинскую повесть, поучение или житие православного святого, «слово» древнего инока-мудреца. «Повесть о Петре и Февронии Муромских» – вот что ему нравилось. Всякую философию он ставил ниже Священного Писания. Среди памятников исторической мысли предпочитал хронограф (история библейская, евангельская, христианских царств) да родную летопись, повествовавшую о деяниях предков. А хронограф и летопись возникли на основе византийских церковных хроник, авторы которых прямо противопоставляли свои труды историческим трактатам языческой традиции.

В России получили крайне слабое развитие «тайная наука» и разного рода тайные общества, с нею связанные. Средневековая Европа ими кишмя кишела, а уж Европа раннего Нового времени и прежде всего Италия оказались просто наводнены ими.

Что в Московском царстве? Да ничего яркого. Большей частью радикально настроенные еретики, враги церкви и монашества. Еретики-жидовствующие, конечно, принесли с собой запретные тайные знания. Вот уже и при дворе стареющего Ивана III умники, созревшие для звания «избранных», начинают интересоваться такими вещами. Его доверенное лицо, дьяк Федор Курицын, пользуясь тайнописью, составляет так называемое «Лаодикийское послание», где сказано, что чудотворение усиливается мудростью. Балуется умный книжник, ищет знание помимо церковной традиции, черпает его из темных источников.

Но еретиков в первой половине – середине XVI века русская церковь и московские государи разогнали и, как говаривали в ту пору, «гораздо понаказали» – вплоть до костров. Немногое от них осталось.

В книжных хранилищах начитанных аристократов, лукавых иереев и богатых купцов лежали запретные книги: «Рафли», «Волховник», «Шестокрыл», «Звездочетец», «Воронограй», «Громник», «Аристотелевы врата» да всякого рода апокрифы. Колдовством занимались на бытовом уровне. И точно так же, на бытовом уровне, быстро и крайне жестко гасили его власти: русские «колдовские процессы» XVI—XVII столетий исчисляются сотнями.

По большому счету, в сравнении с Европой, сплошь охваченной в XIV—XVIII веках неистовым темным пламенем тяги к колдовству, астрологии, демонологии и сатанинской мистике, все это выглядит очень скромно.

Лишь один «исторический эксперимент» XVI столетия вызывает неприятные подозрения, а именно Слободской орден, существовавший внутри опричнины Ивана IV. Видимо, возник он не сразу, скорее всего, где-то на рубеже 1560—1570-х годов. Особая одежда, которую носили опричники, особая символика – собачьи головы и метлы, особая псевдомонастырская иерархия и широкий кровавый след, тянущийся за Слободским орденом, заставляют ассоциировать его не с православной иноческой обителью на светский лад и не с европейскими духовно-рыцарскими орденами, а со сборищем тайным, с неким сообществом «посвященных». Речь идет далеко не обо всей опричнине – это явление сложное, многообразное, – а лишь о ее сердцевине. И присутствие на излете опричнины рядом с православным государем Елисея (Элизиуса) Бомелия, колдуна, чернокнижника, астролога, отравителя, настраивает на скверную мысль: мог ли этот яркий представитель европейской тайной науки дать государю Ивану Васильевичу эзотерическое посвящение? Оставим вопрос без ответа. Худо уже то, что такая дрянь стояла рядом с престолом на протяжении многих лет.

Псковская летопись доносит мнение русских современников об альянсе царя с магом: «Прислаша немцы к Иоанну немчина, лютого волхва, нарицаемого Елисея, и бысть ему любим в приближении. И положи на царя страхование, и выбеглец от неверных нахождения, и конечне был отвел царя от веры. На русских людей возложил царю свирепство, а к немцам на любовь преложи: понеже безбожнии узнали своими гаданьи, что было им до конца разоренным быти; того ради таковаго злаго еретика и прислаша к нему: понеже русские люди прелестьни и падки на волхвование». Какое «страхование» возложил Бомелий на Ивана Васильевича и сколь далеко «отвел от веры» – также вопросы без ответов. Известно лишь, что именно при Бомелии архиепископ Новгородский Леонид удостоился дикой расправы: «обшив» медвежьей шкурой, его затравили собаками…

Но Слободской орден после недолгого существования исчез, а царь сошел в могилу православным человеком. И если Бомелий (или же через него кто-то повыше) пытался укоренить в России саженец сатанинского дерева, то попытка не удалась.

Вся эта темень по-настоящему и всерьез дотянется из Европы до России лишь в XVIII веке.

Европеец назвал бы еще одно отличие, заговорив о «тирании» и «деспотизме» государственного строя России, о социуме, где все, снизу доверху, – царские холопы. Согласиться здесь можно с тем, что русские государи от Ивана III до Петра I, то есть на протяжении всей старомосковской эпохи, располагали в среднем большей властью над жизнью и собственностью подданных, нежели их европейские коллеги. Это так.

Но, наверное, иного и не могло быть в эпоху, когда страна на десятилетия погружалась в состояние военного лагеря. Россия, помимо полярных морей на севере, не имела в тот период естественных географических границ. Территорию ее не загораживали от неприятельских нашествий горные хребты, моря, пустыни. Приходилось полагаться на крепости и военную силу, находящуюся в постоянной боевой готовности. На востоке (до покорения Казани), на юге (до ликвидации Крымского ханства), на западе (всегда) находились сильные воинственные соседи.

В такой ситуации милитаризованное самодержавие – самый эффективный государственный строй. Разумеется, если у народа нет желания почувствовать на своей спине чужой сапог и увидеть, как собственный дом превращается в проходной двор.

Константинопольская империя на протяжении всего ее почти двенадцативекового существования вынуждена была решать ту же проблему «проходного двора». Вплоть до XII века императоры, их «стратилаты» и дипломаты с проблемой справлялись. Ласкари и ранние Палеологи, примерно до Андроника III включительно, также более или менее «держали удар». Но не будь их правление самодержавным, удавалось бы им столетиями накапливать и «ставить в строй» колоссальные ресурсы, необходимые для выживания? Сомнительно.

Итак, Россия до Петра I являла в сравнении с Европой столь кардинальные отличия, что должна считаться совершенно иным миром.

Разумеется, европеец мог научить русского полезным техническим навыкам и приемам, передать ему полезное знание по части военного дела и коммерции. Итальянец был в Москве желанным гостем при Иване Великом, Василии III, Иване Грозном. Он учил русских мастеров возведению столь масштабных и величественных храмов, как Успенский собор, премудростям современной фортификации, литейному мастерству, книгопечатанию, чеканке монеты. Немец и шотландец в XVII веке помогали создать армию, состоящую из «полков нового строя». Голландец оказывался незаменим при создании металлургических и стекольных заводов.

Россия в XVI—XVII столетиях многому научилась у Европы, не становясь Европой. Государи нанимали мастеров, заключали соглашения с торговцами и предпринимателями, платили военным специалистам. При этом общественный строй, кадровая база правящей элиты, основы культуры и здание веры претерпевали крайне незначительные изменения. Русская цивилизация оставалась русской цивилизацией.

Видя в России «евразийскую державу», иной публицист и даже серьезный академический историк начинает подсчет «азиатских элементов» в ее политическом строе, культуре, экономике, массовой психологии населения. Трудная это работа: легче подсчитать, как далеко простирается собственно российское влияние в Азии, поскольку множество азиатских народов оказалось включено в орбиту российской государственности и провело там века. Но «текущий момент» идеологии порой требует «натягивать сову на глобус», высчитывая процент «азиатскости» или, если угодно, ориентальности России. В СССР этот процент, разумеется, оказался ощутим – благодаря безоглядному интернационализму коммунистического руководства. Российская империя чувствовала кое-что, вместив в себя народы Поволжья, Кавказа и Средней Азии. Но тут влияние мизерное. А вот до какой степени Азией являлось Московское царство?

Разумеется, средневековая Русь постоянно контактировала со странами Востока: торговала, воевала, вела дипломатические игры. Использовала арабский дирхем как принимаемую повсюду валюту. Строила брачные комбинации со знатными родами половцев. И все же осознавала себя общностью совершенно неазиатской.

Да и где, когда Русь могла набраться восточного опыта в политике, экономике, культуре? Не от Хазарского каганата, разрушенного Русью и исчезнувшего достаточно рано, чтобы хоть какие-то элементы его влияния могли сохраняться на русской почве. Подавно не от безгосударственных кочевых народов, которых Русь либо отражала от своих границ, либо нанимала на службу.

Остается Орда. Значительная часть Руси на протяжении двух с половиной веков находилась в зависимости от Орды – зависимости разной степени тяжести. Вынужденное соседство сделало обязательными постоянные плотные контакты. И вопрос о влиянии Орды на Русь вызывал и по сию пору вызывает споры.

Попробуем разобраться.

Что, собственно, Россия взяла у Орды? Именно взяла, адаптировала к своим условиям, использовала достаточно долго, чтобы всякому непредвзятому наблюдателю стало ясно: вот этот институт государственности и вот эта форма жизни общества – плод осознанного заимствования.

Во-первых, почта. Ямская гоньба, весьма быстрая и эффективная, несомненно, взята у ордынцев, которые сами заимствовали ее в китайской государственной культуре.

Во-вторых, деньги. Со второй половины XIV столетия Северо-Восточная Русь (прежде всего Нижний Новгород и Москва) начинает выпускать серебряный данг (деньгу) или, если угодно, измельчавший вариант дирхема, ходивший на колоссальных просторах Орды как основное платежное средство. В общении с Крымским ханством Московская Русь усвоила иное название все той же монеты: акче. Московская монета со времен Дмитрия Донского до времен Ивана III несла надписи на арабском языке или хотя бы подражания арабским надписям; технологически она изготавливалась точно так же, как ордынские данги и аспры генуэзской Каффы. И как бы не каффинские монетарии обслуживали долгое время и крымских Гиреев, и московских Рюриковичей… Деньга (данг) составляла две полушки, одну вторую копейки и одну шестую алтына. Впрочем, до Петра I Московское царство не чеканило ничего крупнее копейки по номиналу, а на алтыны только считало (за исключением неудавшейся и быстро свернутой реформы Алексея Михайловича). Зато алтын, явно взятый как счетная единица из той же Орды, звучит во всяком счетном документе XV—XVI веков с изрядным заходом в век XVIII. До разрушения Большой Орды московская деньга-данг близко соответствовала по весу ордынской монете, затем какое-то время не то чтобы соответствовала, скорее недалеко расходилась с крымскими акче. Впоследствии две экономики – крымская и российская – пошли разными путями: монеты русской чеканки очень долго и с хорошей стабильностью выдерживали вес и пробу, крымские же – «худели». Монеты Ивана Грозного, Бориса Годунова и первых Романовых по внешнему виду – восточные, татарские, но со времен Елены Глинской монетная система России развивается самостоятельно, безо всякой оглядки на юг или восток.

В-третьих, Россия переняла довольно много из военного дела Орды. Рыцарско-варяжская организация военных сил Руси приказала долго жить в огне столкновений с ордынцами. В Новгороде она несколько подзадержалась, и ее окончательно похоронила Шелонь. На ее место пришли тактика и вооружение, взятые у наиболее могущественного и опасного противника – ордынцев. Ратники Ивана III снаряжены легче своих предков из конца XIV и начала XV века, ратники Ивана Грозного – еще легче. Тяжелый рыцарский доспех, бурно развивавшийся тогда в Западной Европе, для России оказался вещью совершенно ненужной. Главное оружие русского дворянина-конника – лук. К нему могут прилагаться сабля, топорик, сулица, булава, кинжал, но лук все же на первом месте. В XVII веке иностранцы, видя, с каким старанием знатные юноши упражняются с луком, начинают видеть в лучной стрельбе нечто вроде русского национального вида спорта. Но этот «спорт» был вбит в самую глубину русского военного обычая после того, как оказалось, что тяжелая дружинная конница уступает в бою коннице легкой, сплошь вооруженной луками. Впоследствии лук, конечно, отошел на второй план, вытесненный огнестрельным оружием, но в XV и XVI веках его используют в Московском царстве повсеместно, да и в XVII столетии еще от него не отказываются. Конный боец в массе своей сидит на неприхотливой низкорослой ногайской лошадке, коих Москва закупала в огромных количествах. Тактика полевой армии России от Ивана III до Михаила Федоровича в очень значительной степени напоминает ордынскую: действия «жалящие», в рассыпном строю, стремительные передвижения, разорение неприятельских областей, нежелание рисковать в «прямом деле», то есть в рубке на саблях, стремление измотать противника, нанести ему максимальный урон издалека, навязать ему маневренную схватку, всюду выдерживая выгодную для себя дистанцию, бить в лоб только наверняка или же когда иных вариантов не осталось. Разница с Ордой и Крымским ханством по части тактики состоит прежде всего в том, что Московское царство пошло по пути раннего насыщения воинства ручным огнестрельным оружием, а также массированного использования артиллерии в походах. Стрельцы давали в битвах с теми же крымцами очень серьезный козырь. А полевая и осадная артиллерия вообще стали довольно быстро излюбленным родом войск, без которого Москва просто не мыслила ведения боевых действий.

В-четвертых, Московская Русь надолго влилась в громадную систему восточной торговли, на протяжении долгого времени контролировавшейся Золотой Ордой и ее «потомками». Отсюда – освоение способов организации восточной торговли и пристрастие к использованию престижных восточных товаров (например, кольчуг, шлемов, клинков, изготовленных турками или персами). Отсюда же – массовое заимствование слов из тюркской речи, в том числе слов чисто бытовых, связанных с названиями товаров или с организацией повседневной жизни в тех местах, где русские постоянно контактировали с ордынцами. А это либо торговля, либо та же война.

Остальное – по мелочам. Возможно, столбцовое делопроизводство в московских приказах, но это на уровне гипотезы. Бумага пришла с Востока, то есть опять-таки через Орду, постепенно вытеснив из числа письменных принадлежностей дорогой пергамент. Завоевывая Сибирь, русский человек, естественно, учился у аборигена многим бытовым нюансам по части еды, одежды, передвижения. Шапку Мономаха некоторые считают восточным шлемом. Но это тоже на уровне гипотезы: ее точно так же могли изготовить в одном из государств византийского мира.

В главном Россия не столько училась у Орды, сколько решительным образом отворачивалась от ее опыта.

Прежде всего и самое главное: ни Русь Владимирская, ни Русь Московская, ни Московское царство не были странами ислама. В России XV—XVII веков ислам существовал на задворках. Его исповедовали завоеванные восточные народы: татары, черемисы, ногайцы и т. п. либо чингизиды, перешедшие на службу к московским государям, но сохранившие веру предков. Никто из них не играл ведущей роли ни в культурном, ни в политическом, ни в экономическом пространстве страны.

Летописи доносят глухие, краткие известия о попытке исламизации Владимирской Руси во второй половине XIII века, в самую тяжелую пору ордынского ига. Ее предприняли откупщики ордынской дани, мусульмане-«бесермены», очевидно, из Средней Азии. Под 1262 годом летопись сообщает: «Избави Бог от лютого томления бесурменского люди Ростовьския земли. Вложи ярость в сердца крестьяном, не терпящее насилиа бесермен, всташа вечем, изгнаша их из городов из Ростова, из Володимеря, из Суждаля, из Ярославля. Откупляху бо и оканьнии бесурмене дань Татарьскую и от того великую пагубу творяху, роботяще резы… Того же лета убиша Изосима преступника; тот бе мних, образом точию, сотоне сосуд, бе бо пианица и студословец, празднословец и кощунникъ, конечне отвержеся Христа и бысть бесерменинъ, вступи в прелесть лжаго пророка Махмета; бе тогда приехал титям (посол, доверенное лицо. – Авт.) на Русь от царя Татарскаго, именем Кутлубий, зол сын бесерменин, того поспехом окаанныи лишеник творяше христианом великую досаду, и кресту, и святым церквам. Егда же люди на врагы своя восташа на бесермены и прогнаша их, а иных избиша, тогда и сего беззаконника убиша в городе Ярославли. Бе бо тело его ядь псом и вороном».

Как видно, лютование откупщиков, применявших драконовские способы сбора дани и загонявших русских в долговую кабалу, было лишь одной из причин большого восстания; второй стала политика, стимулировавшая принятие мусульманства. Эту попытку некоторые летописи связывают с личностью хана Берке; с кончиной хана-мусульманина проблема исчезла.

Различие в вере имеет основополагающий, глобальный характер. Всякий обмен опытом между православной Русью и мусульманской (а изначально тэнгрианской, то есть языческой) Ордой был жестко ограничен. К середине XIV века по западной границе Орды проходил цивилизационный разлом между мирами Креста и полумесяца. Даже когда Орда развалилась, государства, наследовавшие ей, представляли собой единый исламский фронт. Для того чтобы расколоть его и использовать силу Крымского ханства против Большой Орды, потребовался политический гений Ивана III. И то эффект союзничества с крымскими Гиреями продлился недолго: уже сын Ивана Васильевича, великий князь Василий III, встал перед проблемой «стягивания» татарских юртов, то есть мусульманских государств, в единый лагерь при общем главенстве Крыма.

Различие веры диктует различие культуры. На Руси строили храмы, а не мечети, колокольни, а не минареты, на Руси создавались иконы и фрески, а вот искусство каллиграфии, столь характерное для мусульманских стран, не получило у нас развития. В России не прижилось арабское письмо – общепринятое для большинства мусульманских стран.

В плане веры, культуры, истории Московское царство воспринимало себя как наследницу Ростово-Суздальского княжества, а через него – Константинопольской империи и в какой-то мере древнекиевских князей. Но Россия никогда не искала себе доли в наследии Чингисхана. Разве что в XX веке об этом осмелились заговорить радикалы из числа евразийцев, но их мало кто воспринял всерьез.

Москва именовала себя Уделом Пречистой, Третьим Римом, Вторым Иерусалимом, но никогда не претендовала на лавры Второго Сарая или Аллахабада.

Русь иначе одевалась (хотя и прихватила кое-что из степного военного снаряжения), иначе хозяйствовала – все же традиционная страна земледельцев, а не скотоводов – и по этой причине иначе питалась. Русь Владимирская и Московская ела много речной и озерной рыбы, каш, киселей, пирогов, а вот мяса и фруктов потребляла меньше. Здесь пили хмельные меды и привозное вино, в мусульманской Орде – нет.

Русью правили родные земле своей князья из династии Рюриковичей, потом Романовы. Признавались права на трон литовско-русской династии Гедиминовичей (Мстиславские, Трубецкие, Голицыны, Хованские и др.), но никто из них в исторической реальности так и не взошел на российский престол. Кровь чингизидов считали высокой, поистине царской, в конце XVI века даже выстроилась ненадолго интрига вокруг крещеного чингизида Симеона Бекбулатовича как возможного претендента на трон, впрочем совершенно бесплодная. Некрещеный чингизид при всем официальном признании его высокородности ни при каких обстоятельствах не мог сделаться русским царем – именно потому, что некрещеный.

Представители татарской, ногайской, северокавказской знати нередко принимали православное крещение. Одновременно они получали от царей княжеские титулы и возможность встроиться в правящую элиту России на равных правах с русской аристократией. Через несколько поколений их потомки превращались в русских.

России неоднократно приписывался «имперский политический опыт» Орды. В XX и начале XXI века Россию то и дело выводили из монгольской империи как ее наследницу и продолжателя, как носителя какого-то оригинального «степного культурного кода Евразии». Об ордынском опыте «собирания империи» говорили как в положительном ключе, так и в отрицательном. На «плюс» считали устремленность к формированию на необозримых евразийских пространствах интернациональной империи-гиганта, управляемой из одного центра, а потому получающей стабильный мир, закон, порядок, сплоченное единство. Мощь подобного колосса завораживает… На «минус» шло утверждение о том, что именно Орда одарила Русь чудовищным деспотизмом, холопством, тиранией правителей, коррупцией чиновников, жестокостью законов и грубостью нравов. По вкусу можно добавить еще непросвещенность – тоже ведь при большом желании она выводится из Азии, что для России означает – из Орды.

Разумеется, имперским политическим опытом Московское царство располагало, вот только взят он был не от Орды, а из совершенно другого источника. В практическом плане Владимирская Русь училась большой политике и, в частности, самодержавию, у византийских Комнинов (у Палеологов учиться было уже нечему). А в теоретическом – набиралась опыта из исторических хроник и политических трактатов той же Константинопольской империи. Одной из самых популярных книг на Руси стал «Хронограф», известный в разных редакциях, время от времени дополнявшийся. Он содержал деяния православных царей, притом больше всего – именно константинопольских императоров. В начале XVI века, при Василии III, на этой почве родился «Русский хронограф», где Русь Владимирская, а потом и Московская однозначно поданы как наследницы Второго Рима в религиозном и политическом плане. Легенда, связывавшая государственные инсигнии России, в частности шапку Мономаха, с Византией (безотносительно вопроса о ее правдоподобии), опять-таки вела не на восток, а в Константинополь.

Орда могла дать опыт интриганства и пресмыкательства, но не державного управления.

Ордынские властители давали ярлык на великое княжение владимирское, играя страстями честолюбцев, натравливая одних претендентов на других, требуя покорности и тяжелейших выплат за право старшинства среди всех князей Владимирской Руси. Северо-Восточная Русь оказалась в положении вассала Орды: здесь правили собственные князья, но они являлись ордынскими данниками, за поведением которых долгое время приглядывали ордынские чиновники-баскаки. Страшная, трагическая борьба Москвы и Твери, окончившаяся гибелью Кончаки-Агафьи, святого Михаила Тверского, великого князя Юрия Даниловича и князя Димитрия Грозные Очи, наглядно показывает, что апелляция к иноземной и иноверной власти в борьбе за великокняжеский престол с собственной родней представляла собой чудовищный, антихристианский по своей сути соблазн.

Сплоченному единству, порядку, стабильному миру Орда научить не могла. Посмотрим правде в глаза: громада монгольской империи с центром в Каракоруме отличалась крайней непрочностью, можно сказать, эфемерностью. Период от начала завоеваний монголов до распада созданной ими колоссальной державы занял всего лишь несколько десятилетий. Под занавес XIII века она развалилась на несколько государств, сохранивших лишь самое формальное подчинение «императору». За это время Монгольское государство успело дать соседям только те образцы для подражания в культурной, экономической и политической сферах, которые само взяло у китайцев. Монголы показали ничтожно мало собственного политического творчества. Золотая Орда прошла через несколько длительных полос политической смуты и в первой половине XV века безнадежно раздробилась. Собственно, строительство единого Русского государства при Иване III и его ближайших наследниках стало возможно в значительной степени именно потому, что единство Орды оказалось руинировано. Так чему могут научить руины? Тому, что на них удобно строить новый дом?

Жестокость ордынская в России не прививалась. Русской политической культуре вплоть до 1560-х годов не было присуще использование государственного террора, то есть массовых казней как инструмента решения политических проблем. А во второй половине XVI столетия каналы для какого-либо влияния ордынского мира (включая влияние государств – наследников Орды) оказались наглухо закрыты. Свирепость опричных репрессий скорее заимствована из западноевропейского политического опыта времен религиозных войн, когда жизнь человеческая резко упала в цене. Это не Азия, это Англия, Франция, Швеция, Испания…

Парадокс: русский с последней трети XVI века стал в государственном управлении жесток и немилосерден, как истинный европеец. Ничего азиатского тут не наблюдается. Русская сдержанность в использовании «государственного насилия», к сожалению, ушла в прошлое.

Что же касается «непросвещенности», то вряд ли тут каким-то боком виновата Орда. Мир ислама порой доходил до необыкновенных высот в науке, тонкости в богословии, искусстве. Назвать его «непросвещенным» может лишь какой-нибудь заскорузлый западник, для которого все азиатское по определению – варварское. Другое дело, что перенять исламскую науку, культуру, искусство Россия не могла из-за того же конфессионального различия. Ей требовался совершенно иной учитель, и он был найден в лице греков.

Орда если чему-то в политическом плане и научила русских, то лишь одному: как объединяться, чтобы общими силами бить общего врага. В этом смысле она, конечно, великий объединитель Руси… Но только в этом.

Итак, Россия не Европа и не Азия, Россия не Орда, не особая разновидность Орды, не наследница Орды и не хранительница «евразийского кода Монгольской империи». Не Скандо-Византия, не Азиопа, не Евразийская держава. Россия – православное царство, наследник константинопольского православного царства. Особый мир. Мир сам-по-себе. Сердцевина Евразии. Тот столп, к которому с запада и востока прислонились Европа и Азия.

Глава 2

Россия – дитя Владимира и Константинополя

Россия вышла из кельи Сергия Радонежского и дубового кремля Ивана Калиты. В какой-то степени – из Золотых врат владимирских. И конечно же, из жаркого дня на широком поле у слияния Дона и Непрядвы.

Но не из Софии Киевской.

Россия – дитя Ростово-Суздальской Руси, иначе говоря, Северо-Восточной окраины империи Рюриковичей.

Да, конечно же, святая Ольга и святой Владимир – родные русским. Через них и через киевский портал христианство широким потоком полилось на Русь – на всю Русь, не выбирая, где там в XX веке пройдет очередная случайная граница между разновидностями восточных славян. Да, конечно, вся история Древней Руси, то есть Руси домонгольской – принадлежность истории России в качестве глубинных корней ее бытия. Да, конечно, в юной России XV—XVI веков превосходно знали древнерусскую литературу, в значительной мере южно- или западнорусскую по происхождению. Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, Илариона Киевского, Кирилла Туровского, «мужей чюдных» из Киево-Печерского монастыря почитали своими. Да, древние былины, «Повесть временных лет», «Слово о Законе и Благодати», «Сказание о полку Игореве» для великой хоромины России, строящейся из малых теремков удельной эпохи, стали камнями духовными, уложенными в фундамент. И правили на просторах России, родившейся при Иване III, то есть во второй половине XV столетия, природные князья Рюриковичи… чего о Руси Литовской отнюдь не скажешь. Притом их древняя родня – Рюриковичи домонгольской эпохи оказались тщательно «учтены» как в родословиях, так и в «Степенной книге», грандиозном историко-генеалогическом труде XVI века.

Все так.

Нет ни малейшей причины отказываться от этого, как сейчас говорят, культурно-исторического наследства.

И все же столичная Русь древнекиевских времен, Русь Южная, Русь, выросшая из симбиоза полян, древлян, кривичей с варягами, – страна в целом гораздо менее родная для России, чем окраинный ее регион: Ростово-Суздальская, позднее Владимирская земля.

И многие национальные стереотипы русского народа, а вместе с тем многие особенности российского государственного строя – плод владимирской эпохи и Владимирской Руси, а Русь Киевская всему этому хоть и не чужая, но все же, что называется, «дальняя родня».

Если сравнивать это с семьей, то Владимир-Залесский Москве – отец, Новгород – дед, Константинополь – прадед, а Киев – двоюродный дядя. Не чужое, родное – все, включая и Софию Киевскую, и былинных богатырей, и Владимира Мономаха, но чуть подальше торной дороги.

Южная Русь от Игоря до второй половины XII века – фантастически богата. Чернозем в жарком южном климате дает превосходные урожаи, садовые культуры на этой благословенной земле изумительно плодоносны, море неподалеку, великие торговые пути приносят тонны серебра, оседающего в кладах. Южная Русь кипит на торгах серебром и хлебом. И торговля занимает в ее устройстве чрезвычайно важное положение. Заглянув в Русскую правду, нетрудно убедиться, что развитие Руси как государства, сконцентрированного вокруг Киева, шло по пути замены казней и судебного увечья (в качестве способа наказать за преступление) на штрафы. Кровь меняли на серебро, из-за серебра отправлялись в дальние походы, восставали, от горделивого и своекорыстного серебра бежали в монастырь.

За Южную Русь сражаются князья-братья, князья-дядья, князья-племянники. Она представляет собой семейное достояние без четко определенных правил раздела и наследования. Ее нещадно разоряют, полагая, что этакое сокровище все равно скоро восстановится – людьми, хлебами, стенами городскими, претерпевшими от пожаров, звонкой монетой… И она из центра, из точки концентрации русских сил превращается с течением времени в добычу. Страшно сидеть на великокняжеском столе Киева – слишком много желающих вышибить его из-под тебя и усесться самому. Середина и вторая половина XII века – сплошная бойня русских князей за Киев. А из Киева уже нельзя править. Можно лишь, говоря современным языком, пользоваться приобретенным ресурсом, пока воинственная родня позволяет. Год. Полгода. Месяц. Неделю. Хотя бы день! Киев с округой и впрямь столь богат, что скоро восстанавливает свои силы… до определенного момента, когда разорение Южной Руси становится глобальным.

Южная Русь – переплетение дорог, речных и сухопутных, пролегших по великому полотну степей. Куда ни кинь взор, горизонт далек, а пространство дается легко, ложась под ноги верстами проторенных путей, улетая за корму скорыми гребками. И эта легкость преодоления пространств порождает своего рода расслабленность: легко выйти в дорогу, легко пройти ее, в любой момент это можно сделать, но стоит ли? Везде накаленное солнцем днище мира – земля ровная, земля бесконечная. В будущем казак тут легко уживется с хуторянином: один из них странник, боец, разбойник, другой – пахарь, накопитель, неподвижный насельник маленькой округи.

Южная Русь – протуберанец земледелия, ощетинившийся крепостями, ратями, богатырскими заставами против текучей стихии кочевнических нашествий. Народы степей один за другим волнами прокатываются по Южной Руси. Кого-то она пропускает через себя, кого-то останавливает и валит, кого-то нанимает себе на службу, с кем-то бьется, веками не имея ни верной победы, ни твердого поражения. Кочевник-скотовод желает забрать эту землю себе, оседлый житель-земледелец сражается за нее смертным боем. Для кочевника бесконечный стол южнорусских степей – скатерть-самобранка, родная издревле, для земледельца – драгоценность, политая потом и кровью, а потому ставшая родной. Им не договориться. Тут – кто кого, иного исхода быть не может. И случалось так, что из «простыни» Южной Руси вырезался широкий плат земель, надолго превращавшихся либо в Дикое поле, либо в руину.

Южная Русь до XIII столетия, до огненной распашки Батыевой, может гордиться своей просвещенностью: искусные архитекторы, искусные живописцы, искусные ремесленники, мудрецы-книжники, великие иноки, совершившие на Руси своего рода «монашескую революцию»[6], – все это плоды прямого и близкого общения с блистательным миром христианской империи, выстроенной вокруг Константинополя.

Где Киев – и где Ростов! Казалось бы, немногие деятели высокой культуры могли решиться на путешествие в лесные дебри, в глушь, на периферию могучей державы Рюриковичей…

Да и жила Северо-Восточная Русь иначе. Во многом. Почти во всем – кроме веры, языка и общей с Югом династии правителей.

Прежде всего, Ростово-Суздальская земля далеко не столь богата, как Юг Руси. Нет тут жаркого климата, обеспечивающего блистательную урожайность. И нет больших массивов плодородных черноземов. Слишком большая часть Северо-Востока занята лесами, а в древности процент лесных массивов был значительно выше. Драгоценное Владимирское ополье не так-то уж и велико. От великих садов Юга тут только яблони, да сливы, да немного лесного ореха, да лесная ягода, да мед бортевой. Тем не менее на Северо-Востоке главным богатством является именно земля, пусть даже это земля, намного уступающая южной как хозяйственный ресурс. Конечно, большая торговля тут велась издревле, и в первую очередь следует говорить о волжском торговом пути. Да и вокруг Ростова, древнейшей столицы региона, очевидно, кипела торговля: это был настоящий средневековый мегаполис. По современным представлениям, он занимал площадь более 200 га – вровень со Смоленском и Новгородом, больше Нюрнберга и Владимира, на треть-четверть не дотягивает до таких громад, как Киев и Лондон. И все же на Северо-Востоке малая, то есть местная торговля преобладала над большой – заморской и межрегиональной. Здесь не водилось столько серебра, сколько имел его Юг.

Зато и разорительных междоусобных войн Ростово-Суздальская Русь почти не знала вплоть до второго десятилетия XIII века. В XII столетии тут в большинстве случаев сидел один твердо определенный хозяин, господин, верховный князь: Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский, затем, после относительно недолгой замятни, Всеволод Большое Гнездо. В 1210-х годах разразилось столкновение, закончившееся братоубийственным побоищем на реке Липице. На страницах летописей кровавая битва князей-братьев отразилась в тонах ужаса: да можно ли так? Мы же христиане! Зато после побоища на Липице вновь тишь воцарилась на долгие десятилетия. Лишь в условиях ордынского ига потомки Всеволода Большое Гнездо, наследники Руси Владимирской, подзуживаемые ханами, яростно вцепятся друг в друга, играя смертной игрой. Но в культуре Северо-Восточной Руси, особенно в летописании ее, останется твердое понимание: мир, стоявший тут при старых князьях, до татар, – норма, а бесконечные столкновения новых князей друг с другом – попрание нормы, зло, грех, пакость. Между тем на Юге было не так. Там выше ценилось молодечество, дерзость, упрямое желание настоять на своем, взять желанный предмет (землю, казну, жену) с боя, на меч. Там война в середине XII века сделалась нормой и оставалась таковой вплоть до падения Киева в 1240 году от туменов монгольских. Что же? Киев рухнул, но на просторах Галицко-Волынской земли, сохранявшей еще какое-то время призрачную самостоятельность, продолжали рубиться-резаться. Отсюда – глубинное, национальное расхождение: Северо-Восток любил миротворцев, Юг – удальцов-резвецов. Рязань находилась посередине, и умы тамошней боярско-княжеской верхушки надолго застряли во временах богатырских, былинных, щедрых на кровопролитие.

На земле ростово-суздальской природа все устроила иначе, не как у жителей днепровской Руси: никаких бесконечных степей, никаких бесконечных прямых шляхов, никакого моря поблизости; леса, болота, перелески, поля между чащобами, великие озера вместо морей, путаная сеть рек и речушек, обилие пресной воды и близкая линия горизонта. Здесь пространство давалось трудом, здесь оно не шагами и не гребками добывалось, а литрами пота, оросившего землю на месте лесоповала, корчевки пней, устройства редких торных дорог. Плотницкое ремесло въедается в плоть и кровь цивилизации. Народ, живущий в ее пределах, – словно сжатая пружина: пусти его на простор, и он выстрелит протуберанцами землепроходцев, потоками переселенцев, толпами крепких, выносливых, на диво трудолюбивых мужиков, ищущих счастья в далеких краях, потому что дома им – тесно. Эти доберутся до севера, срубят лодии, кочи, соймы, пойдут на Грумант, заселят берега моря Дышащего, моря Соловецкого. А те, кто двинется «встречь солнцу», отметят пути свои десятками сибирских острожков, за век доберутся до Дальнего Востока и там осядут, досадуя, быть может, что их стремлению положил предел Великий океан-море. Русскому человеку, вышедшему из междуречья Оки и Волги, всего-то надо было показать: смотри, смотри, окоем перед тобой раздвинулся! И он отправится, подпоясавшись, в дальнее странствие, ожидая найти, где опять горизонт сомкнется в невеликом, достижимом отдалении от его ног, да так и не найдет.

Северо-Восток Руси – места, сплошь для кочевников неудобные. Леса, реки, овраги, ручьи, простора нет, земля холодна, зимы суровы. Степняку здесь неуютно. Лес в какой-то мере защищает от него местных жителей. Конечно, когда кочевник охвачен жаждой обогащения, он идет по льду зимних рек, он вступает на редкие торные дороги лесного края, он даже прорывается через засеки и засады в лабиринтах путей, прорубленных сквозь чащобу, он готов штурмовать деревянные стены местных крепостей. Ему нужен полон, ему нужно серебро, он готов прихватить с собой скот, да и все ценное вплоть до медных котлов, красивой посуды, крестиков и колечек с трупов. И если есть за кочевником достаточно людской силы и достаточно воли сильного вождя, он проломится через все лесные заслоны. Много раз проламывался и в XIII веке, и в XIV, и много позднее, вплоть до середины XVII столетия, когда уже Третий Рим стоял великим храмом посреди русских лесов. Но селиться здесь не стремился. Ростово-Суздальская Русь, а вслед за нею Русь Владимирская никогда не становились частью Дикого поля. Ни полностью, ни хотя бы частично. Даже счастливый, торжествующий на пожарище большого земледельческого города степняк, подсчитывая добычу, не задумывался о том, чтобы остаться здесь навсегда. Лишь на рассвете России, в первый век ее существования сюда приглашали татарских «царей», «царевичей» и «мурз» – осесть на земле царской, но только в качестве служильцев, а не вольными господами.

Итак, очевидно, кочевник – половец, булгарин волжский (и сам впоследствии осевший, не чуждавшийся плуга), монгол, татарин – не искал себе здесь новой земли. Ограбить, взять дань, добиться подчинения местных князей ханской воле, отогнать ценных людишек – хороших ремесленников, например, – да, в этом видели смысл и ордынцы, и их предшественники. Но забирать лес себе, чтобы жить в нем, – никогда! Поэтому великоросс на своих перелесках, полянах и росчистях чувствовал себя хозяином даже в горчайшую пору ордынского ига. Полный уверенности в том, что землю из-под него не выдернут, он умел договариваться с кочевником. Чувствуя себя слабее – платил. Чувствуя, что собственной силы прибыло, тыкал клинком в рыхлеющее тело Орды – авось пора от дани отказываться. Набравшись мощи, перегораживал степные шляхи и не пускал чужого конника в свои леса, на свои поля. А разобрав признаки слабости на челе степной державы, принимался бить и кромсать ее: плати сама, пришло твое время платить, как мы раньше платили! Великоросс гнулся низко, до самой земли порой, но не ломался и в конечном итоге умел выпрямиться. Так в XIII веке два брата – Андрей Ярославич и Александр Ярославич (прозванный Невским) – избрали два пути: прямого неподчинения Орде, то есть немедленной вооруженной борьбы, и медленного накопления силы для того, чтобы потомкам хватило ее для битвы, когда Русь восстанет из пепла. Первый путь принес Андрею Ярославичу позор и унижение, а земле владимирской – разгром. Второй, избранный Александром Невским, подарил историческую перспективу, ведущую к избавлению от ига.

Просвещения юной России не хватало. Но вплоть до XVII столетия, когда ученых малороссов призвали на службу к подножию царского престола (бог весть, на добро ли), Русь Владимирская, а вслед за нею и Русь Московская умели дотягиваться до духовной сокровищницы Второго Рима самостоятельно. Иначе говоря, не через Киев, а напрямую. Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо (сам проживший несколько лет в Константинопольской империи) умело пользовались правилами и традициями государственного устройства Византии. Ростки самодержавного устроения Руси, проявившиеся при этих двух государях на Северо-Востоке, корнями уходят не в Киев и не в Чернигов, а в Константинополь. В громадную, блистательную державу династии Комнинов, достигшую при Мануиле I пика своего могущества. Это был последний период высокого цветения империи ромеев перед сползанием в ничтожество с недолгой остановкой «Палеологовского ренессанса». И в ту пору – имеется в виду вторая половина XII столетия – у Константинополя было чему поучиться. Позднее, уже при главенстве Москвы, просвещение приносили на Северо-Восток Руси греческие (вернее сказать, принадлежащие византийскому миру) архиереи, священники, иноки. В том числе книжники столь высокого уровня, как митрополит Киприан. В 1382 году, когда Москва корчилась в огне пожара, зажженного Тохтамышевым воинством, рукописи лежали в храмах под самые своды… А двумя веками позднее, когда цари московские уже правили государством-громадой, они поддерживали постоянные сношения с православным Востоком и совершенно не нуждались при этом в какой-либо посреднической роли Южной Руси или Западной Руси (для XVI века все едино – Руси Литовской). Первое крупное регулярное учебное заведение в Москве среднего или повышенного типа – Типографская школа. Его создал иеромонах Тимофей, москвитин, ученик знаменитого греческого дидаскала Севаста Киминитиса. Первое высшее учебное заведение в Москве – Славяно-греко-латинская академия. Его поставили на ноги ученые греки Софроний и Иоанникий Лихуды.

Русский Север – Новгородская земля, Псков, Приладожье и Прионежье – в этом смысле сыграли особую роль. Отсюда вышла Русь, чтобы позднее укрепиться на Юге и еще позднее на Северо-Востоке. Но когда строилось единое Русское государство, Новгород и прочие северные области уже не могли стать новыми объединителями Руси. У Новгорода оставался выбор: либо идти под Вильно, либо идти под Москву, либо становиться второразрядным восточноевропейским государством – придатком Ганзы. И сломанная воля новгородская послужила доброму делу: Север слился с Северо-Востоком воедино. Думается, это и был наиболее органичный для него исторический маршрут. Новгород и низовская земля, то есть та же, как говаривали «мужи новгородчи», «Суздальская земля» в религиозном и культурно-историческом плане были в XV веке, когда и произошло срастание, гораздо более гомогенны, нежели Новгород и Великое княжество Литовское или Новгород и Ганза. Таким образом, Русский Север от Пскова до Прионежья стал для России строительным материалом – лучшим из возможных. Несомненно, он оказал глубокое культурное влияние на метрополию. Но главные источники России – все же Владимир и Константинополь.

Владимир, Владимирская Русь, владимирская эпоха, пролегшая между Андреем Боголюбским и Даниилом Московским, сыграли роль «Второго с половиной Рима» – ключевой станции на пути трансляции христианской империи из Константинополя в Москву.

Глава 3

Россия – разросшаяся «Спарта»

Заголовок может поставить в тупик кого угодно. Поэтому лучше разъяснить сразу: никакой исторической связи между великороссами и лакедемонянами нет. Подавно ни на Руси, ни в России никогда не существовало сисситий (обязательных общественных трапез), агогэ (общественного воспитания мальчиков в военных лагерях), а также запрета на хранение золота и серебра (хотя, конечно, запрет на свободное хождение иноземной монеты из благородных металлов в Московском царстве был, притом соблюдался строго).

Дело тут в другом.

Константин Николаевич Леонтьев когда-то сравнил Россию как плод русской цивилизации с древним Македонским царством. Притом сравнил с некоторым сожалением. Он видел военную мощь империи и ее протяженность от Польши до Тихого океана. Есть сходство с Македонией? Определенно. В его сознании возникал справедливый вопрос: «И это все, что мы дали мировому историческому процессу?» Золотой и Серебряный века русской литературы Леонтьева впечатлить не могли: первый он ставил, как современник и «участник», не слишком высоко, до второго не дожил. Средневековая история и культура, то есть громада допетровского периода русской истории, были от Леонтьева бесконечно далеки. Черпать оттуда материал для сравнения русской цивилизации с иными «культурно-историческими типами» (как именовали цивилизации Н.Я. Данилевский и К.Н. Леонтьев) Константин Николаевич не умел, да и не испытывал особенного желания.

Но для современного образованного русского с консервативным складом ума и христианской душой Российская империя – со всей ее мощью, красотой, сложной культурой – всего лишь один из слоев русского пирога, всего лишь один из периодов нашей цивилизации, притом не самый блистательный и не самый длительный.

Россия от Ивана III до Петра I сравниваться должна со своей «родной кровью» – Константинопольской империей. В двух веках Московского государства сжато одиннадцать с лишним столетий Византии, повторившихся в ускоренном темпе.

А вот Московская Русь удельного периода, от святого князя-миротворца Даниила до Василия II Темного, – это скорее своего рода Спарта. Но не та историческая Спарта, которую раскапывают археологи с учеными степенями, изучают академические историки и подают специалистам научные издатели. Настоящая историческая Спарта – чрезвычайно тонкий, сложный, динамично развивавшийся общественный организм. Нет, речь идет о «большом мифе» Спарты. Иными словами, о ее обобщенном образе, вошедшем в коллективный разум людей, получивших гуманитарное образование европейского или российского типа. Имеется в виду миф историософский, порой снижающийся до уровня публицистики или же взлетающий до высоких образцов художественной литературы.

Спарта-миф скудна, чужда роскоши, в классическое ликурговское время не знает золотой и серебряной монеты, представляет собой государство – военный лагерь, постоянно воюющий с внешними врагами, из века в век испытывающий давление соседей или оказывающий давление на них. Поэтому Спарта воинственна, а немногочисленность свободных людей, которые составляли ее войско, заставляет приучать их к беспримерной стойкости, отваге, дисциплине, готовности выйти в поход в любое время и признавать над собой право царя-полководца в жизни и смерти. Наконец, эта классическая Спарта дрейфует от культа героев к культу службы, абсолютного выполнения воинского долга плечом к плечу с товарищами по фаланге, равными, вне какого бы то ни было личного молодечества. Спартанец – прежде всего воин. Однако он не рыцарь, не романтик, он ищет не славы для себя лично, а одной на всех чести для воинства, в составе которого он отправился воевать.

Именно с таким багажом удельная Русь пережила трансформацию из вотчины государей московских и коалиции удельных княжеств, сгрудившихся вокруг Москвы, в царство.

Прежде всего жизнь Северо-Востока Руси, ожерелья прекрасных городов залесских, в конце XIII – середине XV века чрезвычайно скудна. И скудна в очень многих отношениях. Дело тут не только в том, что Московская Русь сеет и пашет в условиях полосы рискованного земледелия и что климат ее садовому роскошеству не друг. Это всего лишь часть проблемы.

Скудость Московской Руси усиливается тремя факторами. Каждый из них мог бы убить цветущее государство. Приходится удивляться, как предки наши выдержали все три на своей хребтине и все же сумели в удобный час разогнуть спину!

Фактор первый – Орда. Много в русской исторической литературе сказано о том, сколько благодарности должен испытывать русский человек за политические и культурные «дары Орды» и как спасла Орда русские земли от покорения Западом. Откуда-то из сферы большой политики на почве скверно понятого интернационализма академическим историкам навязывается мнение, согласно которому вовсе не было никакого ордынского ига: существовала всего лишь «гибкая система зависимости». Оно конечно, можно и дракона назвать воробушком-переростком…

В действительности иго, конечно, было. И на протяжении первого столетия от Батыева погрома оно принимало чрезвычайно жестокие формы.

До Батыя Северо-Восточная Русь создала 30—40 городов, малых и больших. Во всяком случае, именно столько их известно науке. Так вот, некоторые из них после Батыя просто исчезли: Мстиславль близ Юрьева-Польского, Ярополч-Залесский, Кидекша под Суздалем (была городом, стала селом). А Гороховец заглох надолго, жизнь в нем едва мерцала. Рязанской земле, кстати, досталось горше, там исчезло целое созвездие городов во главе со столицей княжества. Те города, что не погибли вчистую, оказались страшно разорены: Владимир, Суздаль, Москву и еще 14 крупных городов Батый предал мечу и огню за одну только зиму 1238 года. Позднее от карательных экспедиций монголо-татар горели Тверь, Ростов, Переславль-Залесский, Волок-Ламский, Ярославль и вновь Москва… Многие города горели не по одному разу. Чаще прочих доставались огненные подарки ордынские Нижнему Новгороду: от тяжких ран, многократно нанесенных татарами, в XV веке он на долгое время сошел со сцены большой истории и существовал в полуживом состоянии.

Русь выплачивала Орде тяжелую дань-«выход», пагубно сказывавшуюся на экономике. По первому слову хана русский князь должен был отдать ему и своих умельцев-ремесленников, лучших, быть может, в городе.

А что можно было восстановить после монголо-татарских смерчей, неоднократно обрушивавшихся на Русь, если Русь после них еще и оплачивала собственную жизнь по дорогой цене? Ни в XIII, ни в первой половине XIV века Русь не то что не выпускала собственной монеты, она и чужой-то монетой была скудна, и даже гривны того времени (платежные слитки серебра) исключительно редко попадаются археологам. С кладами за это время на Северо-Востоке Руси все очень скверно: почти ничего. Орда, словно гигантский пылесос, высасывала серебро из Руси. Если что-то оставалось, то большей частью на руках у князей, которые играли роль посредников между собственными подданными и ханом, собирая дань и передавая ее в Орду.

Второй фактор оскудения Руси – литва.

В XIII—XIV веках литва, доселе не считавшаяся серьезным врагом, во-первых, усиливается и, во-вторых, начинает планомерные массированные атаки на Русь. Ослабление Руси в годы Батыева нашествия разжигает аппетиты северо-западных соседей. Часть русских областей переходит в состав Великого княжества Литовского, ожидая, что союз с литвой избавит их от ордынской опасности. Иными словами, некоторые крупные княжества становятся элементами «Литовской Руси» мирно. Но это – сначала, а впоследствии литва превращается в агрессивного завоевателя Руси. Так, например, Смоленск с прилегающими землями был ею захвачен после долгой вооруженной борьбы. Впоследствии здесь вспыхнуло освободительное восстание, подавленное силой оружия. Литвин, отрезая по кусочкам достояние империи Рюриковичей в свою пользу, энергичен, упорен, жесток. Не может сделать территорию своей – так хотя бы ограбит ее. XIII—XIV века – время массовых нашествий литвы на Русь.

По свидетельствам летописей, за один только XIII век литва имела более 20 вооруженных столкновений с княжествами и вечевыми республиками Руси. На четыре пятых это были нападения западного соседа: либо грабительские набеги, либо массовые нашествия, либо первые шаги к взятию и подчинению русских городов. Чаще всего литву отбивали и обращали вспять, но случалось и иное: бывало, литва захватывала русские крепости, города, жгла и разоряла посады. Больше всего сражались с литвой Псков и Новгород Великий. В 1213 году литва сожгла Псков, шестью годами позднее ей нанесли тяжелое поражение в битве у Пертуева. В 1225 и 1245 годах новгородское воинство и дружины двух знаменитых полководцев Ростово-Суздальской Руси – князя Ярослава Всеволодовича и его сына Александра Невского – отражали массовые нашествия литовцев. В первом случае вторжение закончилось разгромом литвы при Усвяте. Во втором – русскому воинству потребовалось трижды вступать в бой. Александр Невский, разбив литву, украсил свою боевую биографию тремя большими победами: под Торопцем, у Зижича и близ того же Усвята. Они, конечно, не столь знамениты, как Невская битва и Ледовое побоище, но для судьбы Руси не менее важны. В 1263 году литва поставила под контроль Полоцк, но затем потерпела поражение в большой коалиционной войне с Новгородом и Псковом. В 1239 году ее дерзкое наступление отразили на Смоленской земле. В 1248 году от литвы погиб великий князь Владимирский Михаил Ярославич Хоробрит в битве на Протве. Но вторжение противника вновь разбилось о русские полки, вставшие под Зубцовом, на земле Тверского княжества, под стягами князя Святослава Всеволодовича. 1258 год – новое массовое вторжение литвы, разорение Смоленской земли, разгром посада у Торжка. А в 1285 году состоялась большая битва русской коалиционной армии (тверичи, москвичи, волочане, новоторжцы, зубчане, ржевичи) с литвой в волости Олешня, опять-таки во владениях тверского князя. И если до середины XIII века литовскую экспансию на восток отражали в основном вечевые республики, усиленные дружинами, которые посылала им Ростово-Суздальская Русь, то с переломом века сам Северо-Восток втягивается в бесконечное противостояние с литвой.

Этот список боевых столкновений далеко не полон. Битв в открытом поле, осад, погонь за литовскими отрядами, уводившими русский полон, состоялось великое множество.

Позднее, в XIV столетии, литовский натиск усилился. Литва стояла при Дмитрии Донском у стен Московского Кремля. Вечный мир 1449 года поставил крайний предел ее экспансии на восток: литва к тому времени уже овладела Смоленском, Дорогобужем, Вязьмой, Торопцем, Мценском, Брянском, Новосилем и с аппетитом поглядывала на Новгород Великий: от претензий на него пока отказались, но позднее попытаются «переиграть ситуацию» в свою пользу. Рязань и Тверь попали в «сферу влияния» литвы.

Война с литвой дается тяжелее и изматывает больше, нежели борьба против немецких и шведских рыцарей на периферии Северной Руси. Литва многочисленнее западноевропейского рыцарства, и она чаще бьет. Для XIV и XV веков можно констатировать: Великое княжество Литовское территориально больше, чем Великое княжество Московское, к тому же богаче и в демографическом плане имеет неоспоримо больший ресурс. С конца XIV века это уже государство-мастодонт. Борьба с ним – дело одновременно разорительное и рискованное. Москва имела реальный шанс погибнуть под прессом литвы…

Северо-Восточная Русь, колыбель России, это ведь в территориальном смысле совсем немного. От Коломны на юге до Белоозера на севере, от Твери на западе до Нижнего Новгорода на востоке плюс длинный выступ малообжитых земель на северо-востоке – до Устюга Великого и Соли Вычегодской. Все. На фоне колоссальной Орды эти земли еще при Дмитрии Донском выглядели очень скромно, на фоне Великого княжества Литовского при Витовте они смотрелись как хилый подросток против взрослого мужчины-здоровяка. Современный русский человек привык к тому, что Россия всегда была государством-гигантом. Это так. Но Предроссия имела умеренные размеры, если не сказать попросту, что она была маленькой. Меньше Франции. Меньше Венгрии. Притом значительная часть ее территории начала колонизироваться только-только, в XIII столетии, а значит, оставалась слабо заселенной. Огромные лесные области на севере и северо-востоке лишь на карте выглядят внушительно. В действительности они являлись слабым военно-политическим ресурсом: о какой силе можно говорить, если от деревни к деревне там приходилось идти по нескольку часов, а то и по целым суткам…

В середине XIV века по Руси прошлась с остро отточенной косой «черная смерть» – чудовищная пандемия, от которой пострадала вся Европа и значительная часть Азии. Северо-Восточной Руси несколько волн «черной смерти» принесли необозримые потери. Большая часть московского княжеского дома в ту пору вымерла, а вся страна, и без того не густонаселенная, стала выглядеть как архипелаг обжитых мест в океане лесов и пустошей.

Небольшая, обезлюдевшая лесная страна оказалась зажата между Ордой и литвой, словно между молотом и наковальней. Платила дань. И… сама же уничтожала тот ничтожный жизненный ресурс, который после всех оговоренных «вычетов» все же оставался ей на долю.

Вот он, третий фактор. Северо-Восточная Русь в промежутке от 40-х годов XIII века до 1450 года служила ареной для невероятного количества междоусобных войн. Прежняя Владимирская Русь, то есть Северо-Восток от Юрия Долгорукого до Георгия Всеволодовича, сгинувшего в битве с Батыевой ратью, будучи и сильнее, и богаче своей наследницы ордынских времен, знала недуг междукняжеских распрей как нечто относительно редкое, как исключение из обычного положения дел. С приходом ордынской власти ситуация изменилась кардинально. Междоусобные войны, будто «черная смерть», приходили волнами, подолгу терзали страну, велись с невыносимой жестокостью.

На закате XIII века Владимирская Русь обагрилась кровью в годы непримиримой вооруженной борьбы «за великий стол» между Дмитрием Переславским и Андреем Городецким, родными братьями. Ее сменила долгая московско-тверская война, принесшая смерть святому Михаилу Тверскому, его сыну Дмитрию Грозные Очи и великому князю Московскому Юрию Даниловичу. В обоих конфликтах борющиеся стороны не стеснялись использовать друг против друга ордынскую силу и даже наводили татар на Русь.

А в 1425 году началась четвертьвековая внутренняя, если не сказать гражданская, война московского княжеского дома. Близкие родственники ослепляли друг друга, травили ядом и многое множество раз встречались в поле, с мечами в руках…

До этих трех больших войн, в промежутках между ними и на их фоне постоянно шли столкновения меньшего масштаба. Кровь лили щедро, города русские жгли немилосерднее татар, долг христианских правителей нарушали сплошь и рядом.

В результате совокупного действия всех трех перечисленных факторов Русь вела жизнь поневоле, избавленную от какой бы то ни было роскоши. Считали каждое зернышко, каждую частичку серебра. Каменное строительство, бывало, на десятилетия прекращалось. Храм, выстроенный из белого камня, даже самый скромный, даже в разы уступающий по масштабам величественным громадам домонгольской поры, становился символом могущества. Кремль из белого камня, выстроенный Дмитрием Донским, поражал воображение современников. Ремесло упало в качестве, упростилось в разнообразии. Иван Калита, по современным понятиям геополитический лидер Руси в 1330-х – первой половине 1340-х годов, скопидомно усчитывал в завещании каждую мелочь из своего невеликого имущества: вот, дети, дорогой пояс, шитый жемчугом, вот монисто новое, вот блюдо серебряное, а вот сердоликовая коробочка…

Ничтожная, нищая жизнь, наполненная унижением со стороны внешних врагов и злобой против врагов внутренних, постоянным ожиданием войны и готовностью прямо сейчас, за несколько минут, снарядиться в поход, породила особого рода воинов. Это вовсе не «вольные слуги»-дружинники удельной старины. Это бойцы, признавшие над собой право жизни и смерти в руке государевой.

Энергичные, стойкие, неприхотливые до такой степени, что могли ночевать в снегу и довольствоваться мучной болтанкой в качестве обеда, они являли равнодушие к смерти, стремительность, которую переняли от степняков, и жестокость к неприятелю. Они никогда не ждали пощады к себе самим. Уповали в военное время на Господа Бога, искусство воеводы и крепость воинского братства. Раненых, изувеченных, из боя их мог вытащить только такой же, как они, брат-воин, простой конник государев. А потому сложившийся при Иване III и позже старомосковский дух воинский был чужд геройства, молодечества, рыцарских игр; его пронизывали суровость, простота. От древности дошли былины, сказания о героях, имена самих этих героев: Илья Муромец, Никита Кожемяка, Евпатий Коловрат… Общество юной России не знало ничего подобного. «Бился честно», «от врага с товарищи своими отстоялся», «готов был смертную чашу пить», «государева дела искал», «службу служил прямо, никоторой кривизны в себе не имел» – вот слова, характерные для воинского быта Московского царства. Еще могли вспомнить добрым словом хорошего воеводу: «искусен», «храбор», «верен государю», воинам отец родной, градам и весям истинный защитник. А о прочих «гоплитах» царского воинства зачем говорить? Вышли в поход, бились крепко, стояли «на прямом деле» с врагом, а дальше либо голову сложили, либо вернулись здравы, оборонил Господь. Что еще говорить? О чем? О каких играх и забавах? О каких отдельных личностях, когда работала вся «фаланга»? Разве только о трусах или об изменниках особое слово: тот, побросав оружие, бежал, позор ему и роду его! Этот государю не прямил, в измене повинен. Казнить его!

Рядовой сын боярский в царском полку не ищет себе чести и своему воеводе славы, он делает дело государево. Точка, сказать больше нечего.

Юная Россия, на всех направлениях, помимо северного, окруженная сильными врагами, воинственна. Вплоть до первых Романовых, до Софьи, до Петра I Русская держава представляла собой колоссальный военный лагерь, в котором общественный уклад и государственный строй подчинены нуждам войны в большей степени, нежели чему-либо другому. Над свирепой силой меча разве что порой торжествует ласковая сила Креста, но и тут многое завязано на военный дух старомосковской монархии. Русские «спартанцы» могучи, грубы, отважны, жестоки, научены по всякий день думать о войне, легко берут в руки саблю, легко убивают, в семье суровы, государю покорны, пока видят в нем истинного христианского правителя. Души их освещает вера, грубость нравов смягчает вера, доброту к чадам и домочадцам внушает вера. Если бы не вера, тьма стояла бы в России непроглядная; вера в России – второе солнце!

«Русская Спарта» со времен Батыя до времен Ивана Великого испещрена была письменами границ. Княжества великие, удельные, княжествишки мизерные со столицею в каком-нибудь невеликом селе имели права государственного суверенитета или хотя бы автономии. А их десятки! XIV век – апогей раздробления. Власть великого князя Владимирского над роем князей являлась не более чем формальностью, нарушавшейся бесконечное количество раз. И пока раздробленность питала гордыню нескольких десятков князей, Русь не могла подняться с ложа болезни и выйти из состояния ничтожества. У каждого из князей и княжишек имелась своя правда, свое войско, своя дипломатия и свои наследственные права на «семейный пирог Рюриковичей» – остаток Руси.

Вместо множества государей и государиков требовался один царь, который раздавил бы все родовые правды и права как гнилой орех, снес бы с наследственных корней могучие, разросшиеся древа княжеских домов, оставил бы одну династию с одним правителем, обладающим неограниченной властью и правом безраздельно повелевать единым общим воинством. Можно назвать его деспотом, диктатором, да как угодно, но грядущему царю требовалось произвести всю эту грязную работу на благо народа русского. Так что деспотизм для «Русской Спарты» был безусловным благом, более того, единственным путем всеобщего спасения.

Явился Иван Великий и сделал все, чего жаждала Русь и от чего отворачивалось горделивое княжьё. Он вырастил из маленькой, бедной, суровой «Русской Спарты» великую Россию.

Глава 4

Россия – держава, ориентированная на расширение

Государственная территория Московского княжества формировалась на протяжении полутора-двух веков, от Даниила Московского до Василия Темного.

Государственная территория России, выросшей из Московского княжества, родилась взрывообразно – всего за 40 лет. Во всяком случае, ядро Московской державы.

Притом Московская Русь была небольшой, небогатой, редко заселенной страной. Юная Россия показалась современникам крупной величиной, выросшей там, где ничего крупного вырасти не могло. Само ее появление стало безмерной неожиданностью для соседей.

Но и Московское государство еще не было такой уж громадой на протяжении первых десятилетий своего существования. Державы территориально более значительные существовали не то что где-то в мире или в отдаленных частях Европы, они жили бок о бок с новорожденной Россией.

Казалось бы, ничто не предвещало удивительного превращения Московского царства в державу-колосса, простершегося до Тихого океана. Но «программа» устремленности к расширению оказалась заложена в Россию изначально, при рождении. Впоследствии она лишь реализовывалась с большей или меньшей интенсивностью.

Важно понять, почему она, эта программа, получила жительство в сердцевине русской цивилизации, легла в фундамент государственного строя России и как она действовала.

Но прежде необходимо представить себе хронику расширения – как минимум до начала петербургского периода русской истории, стартовавшего на рассвете XVIII столетия.

Итак, посмотрим, что представляла собой Московская Русь в первой половине – середине XV века, перед тем как из ее лона вышел младенец-великан, Россия.

В состав Московского княжества входила, используя современную терминологию, земля нескольких нынешних «субъектов федерации», окружающих Москву. Это собственно Московская, Ивановская, Костромская, Вологодская, Нижегородская и Владимирская области полностью, часть Ярославской и Тульской областей, а также маленькие фрагменты Тверской, Архангельской.

С чем сравнить – так, чтобы было понятно?

Несколько меньше теперешней Республики Коми и существенно меньше нынешнего Чукотского автономного округа.

Если проводить параллель с домонгольской древностью, то приблизительно одна четвертая империи Рюриковичей, какой она была в середине – второй половине XI столетия.

А если ставить в сравнительный ряд с соседями, то Великое княжество Литовское времен Витовта, Сигизмунда Кейстутьевича и Казимира Ягеллончика заметно больше и, что важнее, намного населеннее; там не было обширных областей, где, как на севере московских владений, можно идти целый день, не встретив ни села, ни деревни. Большая Орда также значительнее Московского княжества по площади. Оно сравнимо… с Казанским ханством, которое считалось среди государств – наследников Золотой Орды «младшим юртом». Собственно, Василий II терпел от казанцев поражения, а его сын Иван III в первой войне с Казанью бился против нее на равных и лишь потом, с расширением Московского государства, одолел ее. Впрочем, это еще как «нарезать» границы казанских владений: представления о них довольно расплывчаты, поэтому некоторые специалисты для середины – второй половины XV века рисуют территорию этого юрта более значительной, нежели земли государей московских.

Богаче территорией даже Новгородская вечевая республика. Земля новгородская менее плодородна, чем «низовская», а в северных и северо-восточных регионах Новгородчина заселена столь же слабо, как и на севере Московского княжества (если не реже). Зато ядро республики украшено несколькими крупными городскими центрами, а причастность столицы к богатой балтийской торговле делает Новгород Великий, по образному выражению историка Н.С. Борисова, «банком всея Руси».

Иными словами, для создания единого Русского государства, то есть России, московские правители имели очень ограниченную территориальную базу.

Переворот в жизни Московской Руси произошел между 1460-ми годами и началом XVI века, а вторая стадия его закончилась в 1521-м. Иначе говоря, при великих князьях Иване III и Василии III. На старте этого переворота – то самое княжество, состоящее из земель шести-семи современных субъектов Федерации, а на финише – Россия, собравшая под стягами Москвы ядро своей государственной территории.

Итак, в 1463—1474 годах Ярославское и остававшаяся независимой половина Ростовского княжества[7] утратили остатки суверенитета. Относительно скромный, но важный шаг на длинном пути создания великой державы.

Между 1471 и 1479 годами – разгром Новгородской вечевой республики, полное и безоговорочное присоединение ее к Московскому государству. Вот это уже одно из коренных изменений: государственная территория рождающейся России, России-младенца разом удвоилась.

Тогда же, в 1471—1472 годах, князь Федор Пестрый добыл для Москвы Пермскую землю.

В 1485 году к ногам Ивана III падает богатая Тверь, столица большого княжества.

Громадную Вятскую землю воеводы великого князя завоюют в 1489-м. Позднее они присоединят и землю Югорскую (1499—1500).

С тем политическим, военным и экономическим ресурсом, который удалось сконцентрировать к 1480 году, Иван III уже мог вывести свою армию против хана Большой Орды Ахмата на Угру для «прямого дела». Полки встали насмерть и не пропустили Ахмата к коренным русским землям Московского государства, ордынская власть кончилась. Но надо понимать: ни у Дмитрия Донского, ни у Василия I Дмитриевича, ни у Василия II Васильевича, скончавшегося в 1462 году, и близко не имелось под рукой столько сил, сколько собрал их к Великому Стоянию на Угре Иван III. Княжество Московское росло, росло, росло со времен Даниила Александровича до времен Василия II, а сил для решающего столкновения все не хватало и не хватало. Московские полки вышли дважды – на Вожу и на поле Куликово – против Бегича и Мамая, побили примерно 40 процентов Золотой Орды и заплатили за эти триумфы такую цену, что не могли повторить их на протяжении века. Поистине героический результат, но ненадежный. А Иван III за полтора десятилетия собрал гораздо больше земель и полков, ударил наверняка и освободился от Чингисова племени.

После взятия Твери и Вятки, после добавления их ресурсов в общий котел России государь московский мог «пощупать» и более серьезного противника, нежели Ахмат. Он в течение нескольких лет аккуратно, осторожно, легкими силами проводил «разведку боем» против Великого княжества Литовского. А потом, убедившись в рыхлости и ненадежности военной системы западного соседа, нанес точный удар: отобрал Вязьму в войне 1492—1494 годов. Выждал. Подгадал удачный момент и опять ударил.

Московско-виленская война 1499—1503 годов – одно из важнейших военно-политических событий Европы. Значение ее недооценивают, между тем она в приобретенных областях дала юной России больше городов и населения, нежели присоединение Новгородской республики.

В XIV – середине XV столетия Великое княжество Литовское занимало огромную территорию и являлось одним из самых могущественных государств Европы.

В первой половине XV столетия это держава-мастодонт. У нее к тому же репутация военно-политического тяжеловеса: литвины воевали много, чаще удачно и, бывало, даже татарам наносили ощутимые удары. Для Восточной Европы ВКЛ – своего рода чемпион по боям без правил в супертяжелом весе. Иначе говоря, мало кто всерьез отважится вступить с ним в борьбу.

Однако при всей мощи Великого княжества Литовского оно имело крайне уязвимую политическую природу. Литовские государи порой оказывались слабее собственных подданных: богатых и самовластных магнатов (богатейших аристократов), князей, шляхты (дворян). Кроме того, если северо-западные земли княжества тяготели к католицизму, то западные и южные (Литовская Русь) хранили верность православию. В конце XIV века великий князь Литовский Ягайло одновременно занял польский престол и принял католичество. В течение нескольких последующих десятилетий предпринимались настойчивые попытки обратить население Литовской Руси в католицизм. С 1413 года Великое княжество Литовское и Польша состояли в так называемой Городельской унии: у них был один государь, но Литва получила широкую автономию. По законам того времени русское православное дворянство имело меньше прав и привилегий, чем шляхта, принявшая католичество.

Это не раз приводило к восстаниям. В 1430-х годах по территории Великого княжества Литовского прокатилась страшная гражданская война, кровь лилась рекой… Смоленск, помня старинную независимость свою, время от времени отделялся от Литвы. Глубокая борозда, оставленная на теле «мастодонта» вероисповедным различием, не зарастала…

Между тем Москва со второй половины XIV века могла оказать литвинам сопротивление лишь в тех случаях, когда это касалось жизненно важных вопросов. Великое княжество Московское было меньше территориально, беднее экономически, обладало не столь значительным демографическим ресурсом и к тому же подвергалось множеству ордынских нашествий, что отнимало силы, не давая их использовать на «западном фронте». Литва при Дмитрии Донском осаждала Кремль. Литва захватила Смоленск, когда Московское княжество не имело сил дать ей отпор. Литва простирала руки к Новгороду и Рязани. Литва взяла под контроль Торопец и Вязьму. Москва против Литвы была как перспективный кандидат в мастера спорта по боксу против всемирно известного чемпиона.

В 1449 году Москва и Вильно заключили мирный договор. В нем была четко показана восточная граница земель, на которые распространяется власть великих князей Литовских. Дальше этой границы Литве не суждено было продвинуться никогда. Наступательная энергия державы, в течение полутора веков наводившей ужас на правителей Восточной Европы, исчерпалась. Теперь ей с трудом хватало сил, чтобы обеспечить безопасность собственных границ.

Можайск играл тогда роль западного форпоста Москвы против Литвы.

Через полвека Московское государство сделалось намного сильнее и уже могло бросить вызов Великому княжеству Литовскому. К Москве тяготели православные князья и города Литвы. К тому же неумение литовских государей оборонять южные рубежи от набегов татар заставляло их подданных во множестве склоняться мыслями к переходу под власть великих князей Московских. По подсчетам современных историков, три из пяти набегов крымских татар на земли Литовской Руси оказывались успешными…

К большой войне требовался только повод. Литовско-польские монархи с тревогой смотрели на подчинение Москве Новгорода Великого и Твери, где в последние десятилетия литовское влияние было весьма сильным. В свою очередь, Иван III не видел оснований оставлять под властью западного соседа старинные русские земли и претендовал на возврат всей Литовской Руси. Чувствуя его силу, русские князья, подданные польско-литовского государя Казимира IV, начали один за другим переходить с семьями и войсками на сторону Москвы.

Так вот, в большой войне 1499—1503 годов Великое княжество Литовское не то чтобы потерпело поражение, нет, на него обрушилась катастрофа. Весной 1503 года между Москвой и Вильно было установлено перемирие, завершившее войну. Великое княжество Литовское отдало Чернигов, Любеч, Торопец, Путивль, Брянск, Дорогобуж, Мосальск, Мценск, Трубчевск, Серпейск, Новогород-Северский, Рыльск, Гомель, Стародуб, Хотимль и Мглин, Карачев, Радогощ, Белую, а также ряд других городов. Это был самый крупный военный успех за всю жизнь Ивана III, наполненную громкими победами. Россия приобрела земли, сравнимые по площади с громадной Новгородчиной и, видимо, превосходившие ее по численности населения.

Итого за время правления Ивана III Московское государство стало в 4—5 раз больше, чем было Московское княжество в середине XV столетия.

Василий III продолжил политику отца, нацеленную на объединение всех русских земель, присоединив Псков (1510), Смоленск (1514) и Рязань (1521), а вместе с ними – обширные области. Теперь во сколько раз больше – в шесть? В семь?

Итак, в 1463—1521 годах родилась Россия. На то, чтобы Московское княжество покинуло статус второстепенного удельного владения и стало крепкой региональной державой, потребовалось без малого два века. А на то, чтобы из него выросло мощное Московское государство, понадобилось всего лишь 58 лет. Рождение России – территориальный взрыв.

Между 1521 и 1552 годами Россия обороняла то, что вырвала у Литвы и у Орды. Почти ничего не потеряла, хотя на фронте борьбы с нашествиями крымцев пролила немало своей крови. И вот в 1550-х годах второй территориальный взрыв: присоединение Казанского и Астраханского «юртов». В обоих случаях – с боем. Но если Казань потребовала десятков тысяч жертв, напряжения сил на пределе, там победа и поражение долго балансировали на весах воинского успеха, то Астрахань взяли играючи, без особенных потерь. Имя Русского царства уже сделалось страшным. С ним не хотели бороться, зная судьбу Казани.

Итак, между 1552 и 1556 годами – новое, очень существенное территориальное приращение.

Притом совершенно особое приращение: падение Казани открыло широкую и прямую дорогу на Восток. Казанские владения и прежде можно было миновать, обойти с севера, но в этом случае они оказывались в тылу и на фланге русской экспансии на Урал и в Сибирь. Теперь Казань стала частью России, и перед Москвой как будто рухнули запертые врата: вся восточная часть Евразии оказалась полем, которое манило возможностью продвижения далеко, бесконечно далеко вперед.

Здесь необходимо ненадолго остановить «просмотр документальной хроники» русского расширения. До сих пор Россия росла, сражаясь со своими традиционными противниками, превращая оборону в наступление, то есть в общем следуя давно проторенными дорогами внешней политики. Последняя четверть XVI столетия – время очень серьезных изменений. Русская экспансия была перенаправлена. И этот поворот оказался чрезвычайно выигрышным для всей последующей истории Московского царства. Более того, он сыграл одну из основополагающих ролей в исторической судьбе всего мира.

Между тем нежданный триумф начинался в годы трудностей и поражений. На западном направлении русское воинство уперлось в объединенную Речь Посполитую и растущую силу Шведского королевства, топталось, то забирая земли ливонских немцев и Литовской Руси, то отдавая их, то покидая собственные, русские православные области, то отбивая утраченное. Долгие, тяжелые войны второй половины XVI века в конечном итоге не дали ни малейшего приращения на западе. Более того, по Ям-Запольскому мирному договору 1582 года Иван Грозный отдал польскому королю Стефану Баторию Велиж, и отбить его не могли в течение века. Великая Смута начала XVII века отбросила границы России на западе ко временам Ивана III и даже дальше. Понадобились две страшных, трагических, кровопролитных войны – 13-летняя при Алексее Михайловиче (1654—1667) и 21-летняя при Петре I (1700—1721), чтобы вернуть потерянные области и продвинуть западные рубежи в Прибалтику (до Риги и Моонзундского архипелага), Финляндию (до Выборга), а также в Малороссию (до Киева).

Парадоксально, но если исключить из числа областей, прибавленных к России по Андрусовскому перемирию 1667 года и Ништадтскому миру 1721 года, регионы, ранее принадлежавшие России, отторгнутые соседями и возвращенные под власть государей российских, то останется довольно скромное приобретение.

Итак, вооруженная борьба на западе приносила победы через раз, требовала колоссального напряжения и постоянного инвестирования людских, финансовых, административных ресурсов. К чему она в итоге привела, если проследить расширение русских границ в этом направлении с 1520-х годов по 1720-е, то есть за 200 лет? Московское царство за два столетия продвинулось на запад… незначительно.

Восток обещал большее – и большее в конечном итоге дал.

Впрочем, прежде чем говорить о начале русского движения на восток, следует вглядеться в действия Московского царства на ином направлении.

Одновременно с продвижением на восток или несколько ранее его решающих событий шло очень серьезное укрепление на севере. Отвлечемся ненадолго от титанической одиссеи русских в Сибири. Она не была бы столь стремительной, если бы не сопровождалась быстрым освоением Севера.

На протяжении многих веков Приладожье, Прионежье, Поморье, Соловки, некоторые области Кольского полуострова находились под властью Новгорода Великого. Но многие земли на этой бескрайней территории были столь редко заселены, столь нечасто попадал туда русский человек, такую долготу являли там пути от храма до храма, что можно говорить в их отношении лишь о номинальной власти Руси новгородской. Оттуда худо-бедно привозили дань с финно-угорских племен и налоги с русских поселков. Освоение, развитие, даже простое военное укрепление шли там с необыкновенной медленностию, иногда же и вовсе застывали. Севернее, а также северо-восточнее городка Ладога и реки Свирь Новгородская республика не располагала ни единым городом… и не собиралась что-либо строить.

Когда Москва подчинила себе Новгород, освоение Севера и заселение его русским православным элементом пошло значительно быстрее. Сюда двинулись все в больших и больших количествах монахи. За ними – крестьяне, делавшиеся рыбаками, промысловиками-зверобоями, солеварами. Потом двинулись купцы. А вскоре за ними – служилые люди государевы и, фактически вместе с воинами, фортификаторы. Особенно скорыми темпами русское присутствие на Севере росло с последней трети XVI века. Подстегивало его военное соперничество со шведской короной за Беломорье, Кольский полуостров, Карелию, Поморье в целом.

Здесь, как и везде, русское правительство последних лет царствования Ивана Грозного, но с особенной силой немного позднее – при царях Федоре Ивановиче и Борисе Федоровиче с успехом применяло традиционную и очень эффективную политику строительства новых городов на рубежах, торговых путях, в стратегически важных точках. Действуя от их крепких стен, русские полки неизменно чувствовали себя намного увереннее. И хотя продвижение с опорой на новые крепости стоило очень дорого, оно надежно закрепляло целые области за Московским государством. Применяли эту стратегию повсюду: на юге, на востоке, на севере. На степных просторах Юга власть государя московского утверждалась топором плотника и пищалью стрельца. Если же обратиться к истории противоположного конца страны, северных ее владений – в Поморье и на Кольском полуострове, то и здесь обнаружится та же неразлучная пара: строитель и стрелец. Вот только плотника заменит каменщик…

Стратегия эта, в сущности, представляет собой весьма своевременное припоминание древнего образа действий Первого и особенно Второго Рима. Константинопольская империя также продвигалась вперед, опираясь на крепости, и воздвигало оборону от внешнего неприятеля, создавая целые сети укрепленных пунктов в приграничных фемах.

В 1550—1580-х годах Беломорье превратилось из сущего захолустья в регион большой стратегической важности. В середине 50-х годов XVI века англичане установили с Московским государством отношения, найдя мореходный маршрут вокруг Скандинавского полуострова к устью Северной Двины. С этого момента Россия во множестве принимает европейские товары, прибывающие именно по северному морскому пути. Особенно важной эта магистраль оказалась во время Ливонской войны. Англичане пытались монополизировать торговлю с Россией, но получили от Ивана IV неприятный намек, что и без их товаров «Московское государство не скудно было»; строптивому торговому партнеру всегда можно найти замену – маршрут-то уже известен… При Иване Васильевиче и Федоре Ивановиче им уже пользовались нидерландские и французские моряки. С другой стороны, побережье Белого моря весьма интересовало злейших врагов России – шведов. Выход к нему и морские операции, способные пресечь снабжение восточного соседа стратегически важными товарами из Западной Европы, стали в ряд главных военно-политических задач шведской короны в регионе. Тем же англичанам на пути в Россию уже приходилось вступать в сражения с вражескими кораблями.

Отсюда стремление русского правительства укрепить ключевые позиции на Белом море. В 1584 году воздвигаются деревянный острог и пристань в Архангельске[8], ставшем впоследствии главным портом страны на севере, фактически северными воротами России. Тогда же начинается титаническая работа, результатом которой стало рождение главной русской твердыни на Белом море – мощнейшей крепости, никем никогда не взятой штурмом. Речь идет об укреплениях монастыря на Большом Соловецком острове.

Величественные стены, которые сохранились на Соловках до настоящего времени, были возведены между 1582 и 1596 годами – полностью за счет монастыря, но при поддержке правительства. Позднее их достраивали, совершенствовали, ремонтировали, однако основа принадлежит концу XVI столетия. Во главе строительства стояли «городовых дел мастер» (то есть фортификатор) Иван Михайлов, а также соловецкий монах Трифон Кологривов, уроженец поморского села Нёнокса.

В первые десятилетия своей «биографии» обитель была невелика, тут попросту нечего было охранять. Однако в середине XVI столетия положение изменилось. Государи московские даровали монастырской братии обширные земли, соловецкая иноческая община сделалась на порядок богаче да и разрослась. В 1547 году игуменом стал инок Филипп, которому в будущем предстояло занять митрополичий престол. Он руководил общиной с 1547 по 1566 год. За это время в монастыре появилось несколько роскошных каменных церквей (прежде были деревянные), большие каменные палаты, рыбные садки из валунов, прекрасные дороги, сеть каналов, связывавших озера на Большом Соловецком острове, целый ряд хозяйственных построек. Иными словами, монастырь блистал великолепием и богатством! В начале игуменства Филиппа тут жило около сотни монахов, а когда он покидал Соловки, их было уже двести.

Таким образом, теперь обитель могла бы сказочно обогатить враждебного пришельца, появись он в водах Белого моря. Между тем несколько государств Западной Европы приглядывались к слабозаселенным землям этого региона, прикидывали шансы на их военный захват.

В 1566 году, например, монахи встречали английских путешественников Сутзема и Спарка, причаливших к острову Анзер, а потом и к Большому Соловецкому. Тогда английская корона, как уже говорилось, играла роль деятельного союзника России, но позже дружественные отношения между двумя странами могли нарушиться, а маршрут в сердце Белого моря, к Соловецкому архипелагу, англичане уже знали. Собственно, отношения с подданными Елизаветы I ухудшились после кончины Ивана Грозного. Самонадеянные и даже оскорбительные действия английского посла Джерома Бауса вызвали в московских правительственных кругах возмущение. Пока царствовал Иван IV, коего соотечественники называли «английским царем» за необыкновенно доброе его отношение к англичанам, Баусу многое сходило с рук. Но после смерти монарха в правящей верхушке России поговаривали о том, не учинить ли над дерзким иноземцем лихо. Его считали достойным смерти и едва отпустили в мае 1584 года из Москвы. Привилегии, прежде полученные подданными английской короны, заметно сократились. Россия явила им более прохладное отношение, чем раньше. Что ж, появились причины ожидать от прагматичных союзников превращения во врагов. Этого в конечном итоге не произошло, но основания всерьез опасаться угрозы Беломорью еще и со стороны англичан у русского правительства имелись: те действительно строили подобного рода планы.

Однако более серьезным противником выглядели шведы. Московское государство вступило с ними в первую войну еще в конце XV века. В 1554—1557 годах театром боевых действий между войсками русского царя и шведского короля стала Карелия, находившаяся в непосредственной близости от Соловков. Чем располагал тогда монастырь для встречи незваных гостей? Современные исследователи говорят: первоначально территорию обители окружал невысокий деревянный тын. Если бы тут появились шведские корабли, эта преграда худо защищала бы иноков от ядер бортовой артиллерии…

Тогда, что называется, Бог миловал.

Но в 1570-х годах Швеция вновь вступила в войну с Россией. Опять противник угрожал обширным монастырским владениям на Белом море. Боевые действия отличались страшным ожесточением. В 1571 году шведско-немецкая флотилия оказалась в непосредственной близости от обители, всерьез потревожив население архипелага. В 1578 году сюда прибыли первые четыре тяжелые пищали (пушки), команда стрельцов и пушкарей во главе с воеводой Михаилом Озеровым. Деревянный тын заменили на полноценную крепостную стену, сложенную из бревен. Два года спустя армия шведов потерпела поражение в Карелии. Но к исходу войны стало ясно: Соловки надо укреплять, причем укреплять как следует! Перемирие было заключено в 1583 году, а на следующий год скончался царь Иван Грозный. Его сменил на престоле Федор Иванович. Возведение тех самых стен, которые дошли до наших дней, двинулось полным ходом. Со шведской короной удалось заключить четырехлетнее перемирие. Однако войны все же опасались, и даже порой собирали армию в Новгороде Великом – столь близким казалось вступление в конфликт со шведами. Так что строительные работы велись без промедления. В 1590-х годах основная их часть завершилась, на острова начали прибывать крупные воинские контингенты с материка, и, может быть, сам факт наличия на Большом Соловецком острове каменных укреплений спас монахов от разбойничьего нападения шведов, когда разразился очередной русско-шведский конфликт.

Сил и средств на возведение соловецкой цитадели ушло больше, нежели на все новые крепости России, построенные при царе Федоре Ивановиче. Беломорская твердыня мощнее любой из них и создавалась в несравнимо более трудных условиях. Ее появление на архипелаге, оторванном от коренных русских земель, особенно учитывая сложности беломорской навигации и уровень развития строительных технологий, – настоящее чудо, по милости Божьей совершенное усилиями русских людей. И этим чудом по сию пору можно любоваться, добравшись до островной обители.

Усилия фортификаторов на северном направлении этим не ограничились. После изменения русско-шведской границы Ладога оказалась гораздо ближе к неприятелю, чем прежде. Ее оборонительные сооружения пришлось усиливать в срочном порядке. В 1585—1586 годах, вскоре после окончания Ливонской войны, в Ладоге был сооружен земляной город – небольшое укрепление бастионного типа, пристроенное с южной стороны крепости.

К концу XVI века Русский Север оказался хорошо укреплен и заселен значительно гуще, чем раньше. Помор, то есть русский, перешедший от старинного пашенного быта к морскому, выработал собственную культуру мореплавания. Здесь рыба стала его хлебом, а волны морские – полем. Он строил крупные корабли (лодьи, кочи), добирался на них до Груманта (Шпицбергена), вел разведку в восточном направлении. Суровые арктические моря понемногу уступали его неуемному натиску. Монастыри обзавелись флотилиями, существующими на постоянной основе: известно, что при первых Романовых знаменитая Соловецкая обитель располагала десятками лодий и поражающим воображение множеством не столь значительных судов. Большие «эскадры» лодий имелись не только у нее, но и у иных крупных монастырей Севера. Иначе говоря, собственный флот, пусть и не военно-морской, а транспортный, рыболовецкий, промысловый, притом весьма значительный по числу судов и моряков, появился у России задолго до Петра I. Царь Петр Алексеевич создал для России регулярную вооруженную силу на морях, но сила мирная существовала и без него.

Таким образом, Север в новом своем состоянии обрел роль надежного «фланга» для продвижения в Сибирь. А когда на берегах великих сибирских рек стали появляться, один за другим, остроги русских первопроходцев, поморское искусство кораблевождения пригодилось на новых пространствах. Флотилии кочей плавали от одного русского острога к другому, а самые отважные мореплаватели использовали их как средство разведки – для тех мест «незнаемых», куда по суше путей еще никто не проложил.

Кстати, тогда же в Поволжье выросли стены Санчурска, Царевококшайска, или Кокшажска, Цывильска и Уржума (все – в 1584-м). Летопись сообщает: «Государь праведный [Федор Иванович]… посла воевод своих и повеле ставити во всей черемиской земле городы, и поставиша на Нагорной и на Луговой стороне город Кок-шугу и город Цывильск и город Уржум и иные многие города, и насади их русскими людьми, и тем он, государь, укрепил все царство Казанское». Позднее на Волге родился Самарский городок (1586) – чуть поодаль от древней, к тому времени разрушенной пристани. В будущем из этого скромного укрепления вырастет могучий город-миллионник. На юге появились деревянные крепостицы Воронеж (1586) и Ливны (1586). В Предуралье около все того же 1586 года на месте более древнего поселения возник русский городок Уфа, и управлять им был поставлен воевода Михаил Александрович Нагой – из опальных Нагих, родственников последней жены Ивана Грозного. Ныне здесь процветает еще один город-миллионник.

Стоит повторить и подчеркнуть: новые укрепления возводились повсюду и везде. И там, где ждали наступления врага, и там, где политические интересы России требовали ее собственного наступления. В первом случае спешно возведенные «городки» выполняли функцию опорных пунктов оборонительной линии. Во втором – баз для стремления вперед. В обеих ситуациях новые крепости играли роль «русских островов» посреди «неприязненного» окружения.

Стратегией «наступления городами» русское правительство пользовалось и в Сибири. Возвращаемся к восточному направлению русской экспансии.

В исторической литературе – главным образом популярного и публицистического характера – бытует миф, согласно которому русские прорвались в Сибирь при Иване Грозном. Более сдержанный вариант того же: «начали завоевание Сибири» или, чуть осторожнее, «освоение», «присоединение» Сибири. Но в действительности ничего подобного не произошло.

Ермак, нанятый купцами и промышленниками Строгановыми, возглавляя отряд менее 1000 бойцов, одержал ряд впечатляющих побед над сибирскими татарами хана Кучума, занял столицу ханства и тогда уже получил поддержку из Москвы. Ермак осуществил блистательную разведку боем, открыл, а также отчасти еще и расчистил путь в Сибирь. Однако вся его экспедиция закончилась разгромом русских сил и гибелью самого вождя. В нашей историографии, особенно советского периода, Ермака превозносили как народного героя. Да, он стоит в одном ряду с величайшими колониальными воителями, с тем же Кортесом, например. Карамзин сказал о нем: «Российский Пизарро, не менее испанского грозный для диких народов, менее ужасный для человечества». Это, несомненно, великая личность, выдающийся полководец.

Однако нельзя обходить молчанием один простой факт: военное предприятие Ермака в конечном итоге сорвалось. И завоевание Сибири как успех, как одно из главных достижений русского народа за всю его историю, начато было не им. И до Ермака – в XIV, XV и XVI столетиях русские воинские люди бывали в Сибири, брали там ясак, проповедовали Христову веру. На какое-то время сибирские татары оказывались даже в вассальной зависимости от Москвы, притом задолго до Ермака. Но все эти временные достижения не принесли России никакой пользы, помимо репутации сильного и упорного противника. Совершенно так же и Ермак, попытавшись закрепиться, привести бескрайнюю землицу сибирскую под руку московских государей, нисколько не преуспел. На протяжении нескольких лет казачий богатырь играл роль потрясателя Сибири. Он вышел в поход при Иване IV, пережил грозного царя и погиб уже при Федоре Ивановиче. Саваном для его тела стали воды реки Иртыш.

Русское дело в Сибири пало. Хан сибирских татар Кучум и иные местные правители воспрянули духом. Незначительные русские силы, оставшиеся в Сибири, отходили, оставив неприятелю города и земли.

И вот тогда люди с негромкими именами, люди, не называемые на страницах учебников, повели новое, планомерное наступление на Сибирь. Это наступление русских отразилось в некоторых летописных памятниках как начало государственного присоединения сибирских земель.

Так, например, в «Новом летописце» сказано, что в царствование Федора Ивановича «…посылаху многия воеводы в Сибирскую землю… к Сибирскому царствию розныя языки (народы. – Авт.) подведоша и многие грады поставиша в Сибири: град Тару, Березов, Сургут, иные многие грады». Английский представитель по торговым и дипломатическим делам Джером Горсей подробно рассказывает о венчании Федора Ивановича на царство 31 мая 1584 года. Затем, по его описанию, царь с царицей и большой свитой совершают богомолье в Троице-Сергиев монастырь и возвращаются в Москву. «Вскоре после этого, – пишет Горсей, – царь, направляемый князем Борисом Федоровичем (Годуновым. – Авт.), послал войско в Сибирь, откуда шли все богатые меха и соболи. В течение полутора лет войско завоевало 1000 миль».

Успех огромный, фантастический! Слова Горсея об исключительно быстром продвижении московских отрядов в Западной Сибири на протяжении 1580—1590-х годов подтверждаются фактами.

Но кто были те «незаметные» – во всяком случае, для историографии советского периода – полководцы, которые совершили колоссальный военно-политический труд? Под их командой небольшие отряды двигались на восток по незнаемым рекам, по землям, еще несколько лет назад являвшимся одной огромной terra incognita. Под их командой велись боевые действия. Под их командой строились остроги, из которых впоследствии выросли мегаполисы. Что же это за люди?

Все это были дворяне из семейств более или менее известных при государевом дворе, но не знаменитых и не относящихся к служилой аристократии. На протяжении всего остатка XVI столетия в Сибирь ни разу не отправили по-настоящему знатного человека. Нет, русская аристократия того времени отнюдь не состояла из трусов или просто нерешительных людей. Князья и бояре выходили в поле или становились на крепостные стены, когда требовалось встретить грудью крымцев, ногайцев, шведов. Но… колоссальная Сибирь при Федоре Ивановиче, да и позднее, при Борисе Годунове, а также в эпоху Смуты еще только начинала открывать России свой потенциал. О ней в Москве имели весьма смутное представление. А отъезд в эдакую даль означал обрыв связей с государевым двором, утрату влияния на великие державные дела. Поэтому аристократ не торопился стать русским конкистадором. Для него служба «за Камнем» была непрестижной, да и просто неудобной в карьерном отношении.

В Сибирь отправляли на командные должности дворян или, как тогда говорили, «служилых людей по отечеству». Чаще всего кадры сибирских воевод рекрутировались либо из числа служильцев невысокой знатности, либо из тех, кто попал в опалу, крепко провинившись перед властью.

Первого действительного успеха в Сибири после страшного разгрома Ермака добился Иван Алексеевич Мансуров – провинциальный «выборный сын боярский». Встав во главе маленького отряда, он срубил Обский городок (на Оби против устья Иртыша). Здесь Мансуров отбился от наседавшего неприятеля – воинственных остяков и уничтожил языческого идола удачным выстрелом из пушки. Именно этот человек с куда более скромной биографией, нежели у Ермака Тимофеевича, сделал дело как надо – дал русским силам новую веру в успех на просторах Сибири.

Большего Мансуров совершить не мог из-за крайнего малолюдства отряда, находившегося у него в подчинении. В распоряжении Ивана Алексеевича находилось всего «сто человек ратных» и небольшое число казаков во главе с атаманом Матвеем Мещеряком.

Что представлял собой «выборный сын боярский» по тем временам? Он отнюдь не являлся сыном боярина. Так называли относительно невысокий чин на служебной лестнице Московского государства. «Выборные дети боярские» стояли чуть выше огромной массы рядового провинциального дворянства – «городовых детей боярских». Главное отличие состояло в том, что служильцам «по выбору» время от времени приходилось проходить службу не в провинции, а в столице. Они проводили в Москве четырехмесячное «дежурство» и сменялись другими «выборными». Для высшей знати московской – князей Шуйских, Мстиславских, Воротынских, Трубецких – человек с таким чином был просто незаметен. Он никто, его не стоит принимать в расчет. А вот Годуновы, не столь знатные, но вставшие на важные правительственные посты благодаря тому, что им посчастливилось выдать Ирину Федоровну Годунову замуж за государя Федора Ивановича, таких людей замечали… И давали «худородным» служильцам «именные службы». Иначе говоря, ставили задачи, в результате решения которых имя исполнителя оставалось в «разрядных» книгах, что повышало статус его рода.

Вослед Мансурову пошли воеводы Василий Борисович Сукин (явно старший среди начальствующих лиц), Иван Никитич Мясной, а с ними «письменный голова» Даниил Даниилович Чулков.

Тульский помещик, «выборный сын боярский» И.Н. Мясной должен был считаться опытным военачальником: он хаживал в походы, возвысившись до чина воинского головы, он даже сидел в Орле вторым воеводой. А Орел тогда был форпостом России на степном юге. Город играл роль опорного пункта в постоянной вооруженной борьбе с набегами крымских ханов. Иными словами, Иван Никитич получил практический навык командирской работы на высоких постах, притом на переднем краю обороны. Этот – уже чуть выше Мансурова. На Москве таких, как он, – сотни. Но все же не тысячи: с громадной массой провинциального дворянства ни Мансуров, ни Мясной не сливаются.

Д.Д. Чулков – другой туляк, также служивший «по выбору».

Сукины имели более высокий статус. При Иване Грозном это семейство поднялось высоко. «Родословной» фамилией Сукины не были, но думные чины получали неоднократно. Один из них, дядя Василия Борисовича, Федор Иванович, даже удостоился боярского чина. А отец В.Б. Сукина Борис Иванович имел должность печатника (хранителя печати). И прославились Сукины не на военном поприще, а на «дворовой» (придворной) и дипломатической службе. Б.И. Сукину удалось выдать дочь за князя Д.Б. Приимкова-Ростовского. Он также приходился шурином влиятельным дьякам братьям Щелкаловым. А Федор Иванович породнился с могучим боярским родом Захарьиных-Юрьевых. Иначе говоря, для Москвы конца XVI века В.Б. Сукин был фигурой на два порядка более заметной, нежели казачий атаман Ермак.

Василий Борисович, кстати, еще при Иване IV получил дворовый чин стряпчего. Во второй половине 1580-х годов, после своей сибирской одиссеи, он дослужился до чина «московского дворянина», а затем, не позднее 1604 года, стал думным дворянином, то есть достиг высокого служебного статуса – заметно выше, чем у того же И.А. Мансурова.

Удивительно другое: отправка в Сибирь – явный признак опалы для представителя такого семейства. У власти постепенно укреплялся клан Годуновых, а с ними Сукины союзничали еще при Иване Грозном. В чем же дело?

Одна из версий гласит: все они – и Сукин, и Мясной с Чулковым – оказались в дальних краях, во главе русских войск, шедших против сибирских татар, из-за опалы. Под опалу они могли попасть, ввязавшись в острую политическую борьбу при дворе. Возможно, все трое оказались под ударом, когда из Москвы выводили «худородных» выдвиженцев прежнего монарха. В первые два года правления Федора Ивановича служилая знать выдавила с высоких постов почти всех неродовитых дворян, в нарушение традиций поднятых Иваном Грозным к верхнему ярусу власти. Убирали как дельных людей, так и пустых карьеристов, казнокрадов, мздоимцев. Им крепко напомнили: продвижение по службе зависит в первую очередь от «отечества», то есть принадлежности к определенному семейству; и если семейство это недостаточно родовито, его представитель может лишиться любого карьерного достижения в любой момент. Тогда геройство на сибирских просторах оказалось для них своего рода искуплением, платой за право вернуться назад и продолжить службу в столичных условиях. Как минимум, В.Б. Сукину это удалось.

Но есть и другая версия, думается, более разумная. Очевидно, русская экспансия в Сибирь силами государства, а не казаков, была проектом политической элиты, а именно придворной партии, объединявшей в 1580—1590-х годах Захарьиных-Юрьевых и Годуновых. И тогда фигура Сукина ни в коей мере не случайна: ему, доверенному лицу обоих семейств, дали поручение – закрепиться в Западной Сибири. Он это поручение выполнил. Надо полагать, в последние полтора десятилетия XVI века крупные силы русской политики уже осознавали, сколь значительной может быть польза от Сибири, и готовы были выделить для продвижения на восток серьезный государственный ресурс…

Сукин и Мясной, имея три сотни бойцов, воздвигли острог, из которого поднялась Тюмень. В 1586 году на реке Тюменке, притоке Туры, была построена эта деревянная крепостица и в ней храм – первая из русских православных церквей Сибири. От острожка и храма сейчас ничего не осталось, впрочем, как и ото всех наших рубленых крепостей XVI столетия. Но именно из этого истока вытекает полноводная река исторических судеб полумиллионной Тюмени. Д.Д. Чулков, получив под команду 500 ратников (по масштабам слабозаселенной Сибири – солидная сила!), основал крепость Тобольск (1587), поставил там Спасскую и Троицкую церкви, разбил и пленил татарского правителя Сеид-хана (Сейдяка). Потом, через много лет, Тобольск станет столицей Сибири, даже обзаведется прекрасным каменным кремлем… А изначально это было такое же маленькое, на скорую руку рубленное укрепление, как и многие другие опорные пункты России тех времен, поставленные на опаснейших направлениях.

Московское государство вновь получило в Сибири надежный форпост. Зацепившись за него, легче было продвигаться дальше. Фактически стремительное, неостановимое движение русских отрядов по сибирским равнинам началось именно с двух малых городков – Тобольска и Тюмени. Они сыграли роль ворот на «Сибирское эльдорадо», через которые с запада, с земель коренной Руси, хлынули стрельцы, казаки, дворяне, священники, торговые люди и, позже всех, крестьяне.

Такова сокровенная суть Тобольска: этот город подобен створке врат, открывающих дальний путь для русского многолюдства, да и не только для него. Через руки «привратников» шли нескончаемые реки хлеба, пороха, серебра и, главное, «мягкого золота» – мехов. Позднее к ним присоединился поток самого настоящего золота. Дорога горестная вела через врата на восток, и шли по ней ссыльные с каторжниками, путь радостный вел в обратную сторону, по нему ехали прощеные, раскаявшиеся, да и просто оплатившие свой долг государству…

Звездная страница в судьбе Тобольска начинается с первыми годами XVII века. Функция центра управления Сибирью в начале XVII века закрепилась тогда именно за Тобольском. При царе Василии Шуйском в 1606—1609 годах здесь построили новую большую, хоть и деревянную, крепость. Любая грамота, шедшая из Москвы в Сибирь, передавалась через здешнего воеводу.

Москва к Тобольску относилась в одно и то же время пренебрежительно и с уважением. Место тобольского воеводы изначально считалось своего рода почетной ссылкой. Тот, кто ехал занимать его, надолго отрывался от придворной жизни, терял возможность влиять на дела большой политики. Поэтому в Тобольск отправлялись вельможи если не опальные, то уж как минимум полуопальные.

С другой стороны, тамошний воевода управлял землей, которая по размерам превосходила всю коренную Русь. Поэтому считалось неуместным ставить на Тобольск человека, лишенного знатности. На протяжении долгого времени это воеводское место занимали родовитые аристократы. Среди них – представители высокородных семейств: Годуновы, князья Тёмкины-Ростовские и Хилковы (Рюриковичи), князья Трубецкие (Гедиминовичи). Однажды воеводствовать в Тобольск поехал князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой – бывший вождь Первого земского ополчения в Смутное время, бывший претендент на престол. Не удалось ему поладить с правительством первого царя из династии Романовых, которому он проиграл на «выборах государя» в 1613 году. Но человек-то видный, достоин крупного назначения! Дали ему Тобольск: не всея Руси государь, так хоть всея Сибири! Тоже ведь своего рода почет…

Духовная жизнь сибиряков требовала руководства, а до коренных русских земель далеко – месяцы пути! Нужно заниматься чрезвычайно сложными делами христианизации местного населения, просвещать его учением церкви, но как это можно сделать, если ближайшие архиереи сидят в Вологде и Казани? А освоение Сибири идет полным ходом. В 1620 году царь Михаил Федорович и патриарх Филарет указали учредить первый архиерейский дом в Сибири. Кафедру архиепископа Сибирского велено было устроить в Тобольске. Чтобы занять ее, в дальнее путешествие отправился владыка Киприан – бывший настоятель Хутынского монастыря в Новгороде Великом. С ним поехали 1 протопоп, 1 протодьякон, ключарь, 3 священника с дьяконом, 2 пономаря, большая группа певчих, 2 «иконника», пятеро дворян, несколько приказных людей (дьяк с подьячими), множество обслуги (конюхи, кузнец, истопники и т. п.).

Тобольскому воеводе Матвею Годунову пришло повеление: строить новую соборную церковь и палаты архиерейские. Все расходы оплачивала казна. Приказ исполнили, как говаривали в ту пору, «с поспешением». Уже осенью 1620 года архиепископ Киприан освятил новенький Софийский собор.

Роль сибирского архиерейского дома невозможно переоценить. Благодаря ему Тобольск духовно окормлял невообразимый простор: от Урала до Тихого океана. Была ли когда-нибудь в истории мировой христианской церкви столь же обширная епископия?! В 1667 году на московском церковном соборе власти духовные подчеркнули значение тобольского владыки: с этого момента он носит сан митрополита.

Это было великое начало. Даже, может быть, более великое, чем поход Ермака, основание Тюмени и Тобольска. Учреждение Тобольской епархии, равно открытой представителям всех народов Сибири, кто захочет принять крещение, принадлежит не только и даже не столько русской истории, сколько истории мировой. Последствия его по сию пору определяют религиозный и цивилизационный климат на громадной территории. Русский народ, устремленный к расширению своей державы, сыграл роль орудия Бога: Урал, Сибирь, Дальний Восток «окрасились» в тона православия, магометанство, доселе преобладавшее, отступило, а язычество оказалось в зоне постоянного, хоть и неназойливого, миссионерского воздействия. Позднее, уже в петербургский период отечественной истории, русский иерей-проповедник дотянется и до алеутов, и до населения Аляски. Ввиду того что империи закрепиться там не удалось, воздействие его оказалось неустойчивым, временным (хотя в наше время на Аляске и на Алеутских островах существует около 90 православных приходов).

Освоение и крещение Сибири – самое крупное, самое глобальное достижение Русской цивилизации. Тем значительнее следует его считать, что оно последовало за трагическим сокращением территории православия в XIII—XV веках, после триумфальных завоеваний татар и турок-османов, падения Константинополя, разгрома восточнохристианских царств в Малой Азии и на Балканах.

Нельзя сказать, что продвижение русских в Сибири было совершенно мирным, но если сравнивать его с колонизацией Америки и Африки европейцами, то все же значительно более мирным. Ряд боевых эпизодов между русскими и сибирскими татарами – главным образом при хане Кучуме и его наследниках Кучумовичах, несколько боев с кыргызами и якутами да длительное вооруженное противостояние с юкагирами и чукчами – вот, собственно, и все по-настоящему крупные войны за Сибирь эпохи Московского царства.

Относительно бескровные успехи России в Сибири были в значительной степени обусловлены основополагающим принципом Русской цивилизации, согласно которому все население страны, кроме иноверцев, должно чувствовать себя частью мировой христианской общины, исповедовать чистую веру, чтить церковь и заповеди Христовы, со смирением подчиняться власти ради благого долга перед миропомазанным государем. Терпение, смирение, милосердие, трудолюбие и добротолюбие сочетаются с исповеднической твердостью. «Отечество» есть преданность этим идеалам[9], утвержденная в народе. В России все православные подданные царя – своего рода «ромеи», римляне Третьего Рима, как византийцы были «ромеями»—римлянами Второго Рима. И любой представитель коренного сибирского народа мог стать «ромеем», то есть полноценной частью общеимперского народа, просто крестившись.

Не идеализируя русскую власть в Сибири, стоит все же отметить: русский не имел обыкновения смотреть на татарина, якута, юкагира или чукчу как на представителя «низшего народа», потенциального раба, даже если тот не принимал крещения, оставаясь при своей вере. Чрезвычайно долгое соседство с воинственными печенегами, половцами, татарами приучило русского быть сильным, но избавило от высокомерия. И тем более крещеный выходец из «ясачных людей» никоим образом не мог становиться объектом подобного рода отношения, так как он получал равные с русским права.

Ромей ведь равен другому ромею…

При Петре I Тобольск становится столицей самой большой губернии во всей Российской империи. Земли, ему подчиненные, простирались до Камчатки, а когда русские мореплаватели достигли Аляски, то и тамошние поселения отданы были Тобольску под опеку.

С течением времени другие города обходят Тобольск, становясь новыми центрами Сибири: Иркутск, Омск, Томск… Иначе невозможно: Сибирь заселяется, осваивается, можно ли ею управлять из одного центра?! Да и переместились торговые пути, ушли в сторону от Тобольска. Много потерял Тобольск и от того, что железную дорогу провели мимо него. Но по сей день это величественный город. Каменный кремль напоминает о тех временах, когда именно через Тобольск воля государева из сердца России транслировалась на все безбрежное сибирское пространство.

Вернемся ненадолго в конец XVI века, когда эпопея освоения Сибири только начиналась. Трое дворян, Сукин, Мясной и Чулков, выполняя правительственную волю, заложили основу для необратимого движения русских отрядов к Тихому океану, для завоевания Сибири, расселения там русских людей и распространения христианства. Честь им и слава.

Российское государство тогда строило очень много, невероятно много. Новые крепости поднимались в Поволжье, в степях южнее Оки, укреплялся Смоленск, возникали острожки по берегам Белого моря, началось возведение грандиозной цитадели на Соловках… Москва дважды «подпоясалась» – Белым городом и Земляным. Иной раз приходилось возводить стены весьма быстро и вскоре драться с жестоким неприятелем за новое укрепление.

В Сибири шел тот же самый процесс, что и по всей стране, только меньшей кровью и с меньшими расходами. Казак, даже имея в атаманах столь грозного полководца, как Ермак, пробившись в Сибирь, не мог ее удержать для державы, поскольку сам не был в полной мере государственным элементом. Бродилец, «промышленник», боец, он все время двигался, ему не сиделось на месте, а власть укрепляется людьми оседлыми. И русская власть в Сибири укрепилась царскими служилыми людьми, строителями, которые возводили остроги, и священниками, которые служили Богу в острожных церквях. Программа государственной экспансии лишена блеска, но она созидательнее, прочнее и надежнее, чем казачий удалой порыв.

Область, подчиненная московскому государю, расширялась стремительно, росла год от года. Столь внушительного результата достигли, упорно следуя стратегии «наступления городами». В 1590-х строятся Лозьва, Пелым (на месте более древнего селения), Тара, Обдорск, Нарым, Верхотурье, Сургут… Враждебные России правители пелымские и кондинские были разбиты, земли эти оказались под монаршей рукой Федора Ивановича.

В августе 1598 года второй воевода русского города Тара Андрей Матвеевич Воейков сошелся на речке Ирмень с самым упорным и самым опасным противником России в Сибири – Кучумом. Хан Кучум считался грозным противником: он дрался против русских полтора десятилетия, терпел поражения, восстанавливал силы, вновь яростно бросался в бой и порой добивался успеха. Именно он погубил богатыря-Ермака. Именно он запугал общины местных народов на дальних подступах к Таре и Тобольску, принудив их по-прежнему посылать ему дань. В день битвы Кучума окружало 500 вооруженных бойцов – крупная сила для Западной Сибири! Воейков привел 404 ратника, из них примерно половину составляли служилые татары, сражавшиеся в тот день под стягами русского царя. Хан был разгромлен, потерял припасы, бо́льшую часть семьи и верной ему знати, почти все воинство. Он бежал с поля боя «сам-третей» и уже не смог восстановить былое могущество.

900 участников Ирменской битвы, конечно, цифра несоизмеримо малая, если сравнивать с генеральными сражениями на западных рубежах Московского царства. Но для Сибири разгром Кучума означал победу поистине геополитического уровня – словно бы стена рухнула перед силой Креста, двигающейся на восток!

Хотелось бы подчеркнуть: те двадцать с небольшим лет, когда царствовали Федор Иванович и Борис Федорович, стали временем огромных успехов России в Сибири. Если взглянуть на карту Западной Сибири, дух захватывает, сколь велика пространственная дистанция от Тюмени до Сургута! Между тем дистанция хронологическая ничтожна – менее десятилетия… Движение «встречь солнцу» шло в ту пору стремительными темпами. Произошло это при тихом, богомольном царе Федоре Ивановиче. Без «широковещательных» и «многошумящих» манифестаций, коими столь богато предыдущее царствование.

При первых Романовых это движение как будто оторвется от земли и полетит над великой сибирской равниной, мощно взмахивая орлиными крылами…

В 1643 году Василий Поярков совершит экспедицию в Даурию и к Амуру. Через пять лет Семен Дежнев обогнет Чукотку и откроет пролив между Евразией и Северной Америкой, ныне именуемый Беринговым. Вскоре после этого Ерофей Хабаров добудет для Московского царства Приамурье. Затем казачий десятник Иван Рубец «нащупает» Камчатку (1662). При Петре I, на закате старомосковской государственной эпохи, Камчатку присоединит к России Владимир Атласов.

Повсюду в Сибири вырастают русские остроги и малые острожки, то есть оплоты власти московских государей и православной веры. Сибирь становится Россией в полной мере.

Ну а теперь стоит вернуться к началу, туда, где говорилось о «программе на расширение», которая была закодирована еще в ходе становления России, вырастания ее из Предроссии, то есть задолго до приобретения Сибири, освоения Севера и победоносной войны за Малороссию при царе Алексее Михайловиче. Всего несколько пунктов, но они прекрасно объясняют впечатляющий успех нашей страны на просторах Евразии:

1. У коренной России нет естественных географических границ, помимо севера – там арктические моря. Поэтому ее расширение могло быть в географическом плане остановлено лишь Черным морем, Каспием и Кавказом на юге, Тихим океаном на востоке и мощью объединенной Европы на западе. Прочие барьеры к расширению нельзя считать сколько-нибудь значительными. А выход Московского царства к Арктическому побережью и создание поморской культуры кораблевождения превратили Северный Ледовитый океан из абсолютного препятствия для движения на восток в относительное, преодолимое.

2. Третий Рим, или, иначе, «Новый Израиль» – государство глубоко религиозное в основе своей; в нем жила вера в возможность сделать православным весь мир; эта вера довела русских до Груманта и Аляски. За присоединением новых территорий следовало быстрое «окрашивание» их в цвета православия. Проповедь Христовой веры давала не только повод и оправдание русской экспансии на восток, но и наполняла ее фундаментальным духовным смыслом, гораздо более значимым, нежели простое обогащение государства за счет сбора пушнины. Завоеванные народы при этом не превращались в рабов, им предлагали крещение и вместе с ним – равенство с русским человеком, живой основой державы. А значит, не возникало непримиримого противоречия между русскими, вроде бы завоевателями, и коренными жителями, вроде бы завоеванными. Русская власть, по сути своей, православная, не стремилась к тотальному порабощению объясаченных народов.

3. Воинское сословие в Московском царстве обеспечивалось земельными владениями; оно было относительно небогато; следовательно, оно было глубоко заинтересовано в войнах – постольку, поскольку они расширяли фонд государственной земли, которую можно было выделить «в раздачу» служилым людям. Этот фактор сыграл незначительную роль в продвижении на восток, поскольку в воинских контингентах, посылаемых Москвой в Сибирь, было очень немного дворян и считаные единицы аристократов. Но если взглянуть на юг и на запад, то в рамках этих направлений у русского сына боярского имелся острый интерес к экспансии: там присоединение новых территорий давало возможность получить новые поместья, в то время как коренные области России страдали от «земельного голода». На землях русского центра земельные «оклады» правительство выдавало не сполна: здесь давно раздали все, что можно, и «поверстать» воинника землицей оказывалось все труднее и труднее. Внешний источник пополнения земельного фонда требовался как воздух.

4. В русском войске служили татары, ногайцы, затем калмыки, но ядро его имело монолитный вид: оно состояло из русских православных воинов. Это обеспечивало единство, исключительно важное при ведении масштабных войн на расширение государственной территории.

5. Россия двигалась, строя города и опираясь на них как на военные операционные базы, административные центры и оплоты православия. Это «наступление городами», выработанное на национальной почве (может быть, с использованием древнего, опробованного опыта Константинопольской империи), сыграло роль великолепного стратегического инструмента в расширении территории. Субъективный, конечно, фактор, но весьма много способствовавший тому, что восточная граница России прошла по Тихоокеанскому побережью.

Глава 5

Россия – государство прочной веры и сильной церкви

Русская цивилизация – прежде всего цивилизация церковная, религиозная. Православие – самый глубинный ее код. Церковь – ее хребет.

Все в России можно объяснить исходя либо из православия, либо из нарочитого противостояния православию. Лучшее в русской культуре так или иначе вышло из лона православной веры. То, что происходит в России с государством, – состав правительства, реформы, направления политики, – всегда и неизменно менее значимо для страны, нежели то, что происходит с церковью.

Этот принцип работал на пространстве исторической судьбы русской цивилизации с разной интенсивностью. Так, со времен Крещения Руси до эпохи монголо-татарского нашествия страна не столь уж много задумывалась о собственном предназначении, о смысле своего существования. Русь оставалась юной христианкой – порывистой, рассеянной, переполненной дурными страстями. Как она идентифицировала себя? Да очень просто: обособленная часть восточно-христианской общины, говорящая на одном из славянских языков, владение Рюрикова рода, с XI века воспринимаемое как владение дома Владимира Крестителя.

Сказано в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона: «Все страны, и города, и народы чтут и славят каждый своего учителя, научившего их православной вере. Похвалим же и мы, по силе нашей, малыми похвалами, великое и дивное сотворившего, нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, которые во времена своего владычества мужеством и храбростью прослыли в странах многих и ныне победами и силою поминаются и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли». И это – наибольшее и наилучшее, что могла сказать о себе Древняя Русь.

Со второй половины XIV столетия христианство на Руси укрепилось. Его закалило иноплеменное и иноверное иго. Церковь – одна на всю раздробленную до состояния политического крошева страну – была самым мощным объединяющим фактором.

Гибель славянских православных царств, Константинопольской империи, а вслед за нею и княжеств – осколков ромейской державы привела книжников Руси к идее о «трансляции царственности», то есть переходе центра великого восточнохристианского царства на почву Московского государства. В середине XV века Московская митрополия обрела автокефалию, то есть независимость от константинопольского патриарха. Митрополит Исидор, сторонник унии с католичеством и подчинения папе римскому, вынужден был бежать из Москвы. На его место в 1448 году собор русских архиереев избрал и поставил митрополита Иону. Это произошло с согласия и одобрения великого князя Московского. И Москва, отгородившись церковной автокефалией от унии с церковью Запада, объединив Русь под своей властью, начала всерьез, по-настоящему размышлять о себе, примеряя грандиозные геостратегические роли, как щеголиха примеряет платья. Не кто иной, как мир монахов-книжников призвал Московскую Русь помыслить себя в качестве Нового Израиля, куда перешла Божья благодать после падения Израиля Ветхого (тем самым Москва мыслилась как Второй Иерусалим). Этот же мир выпестовал идею Московского царства как Третьего Рима – истинно христианской империи, которая не умрет до Страшного суда, но столицы ее могут обновляться, и с последним обновлением роль центра в «державе праведников» перешла от Константинополя к Москве, лишь от веры и благочестия их зависит отныне судьба царства, и не уронить бы великой ноши… Но прежде всего ученое монашество московское поддерживало образ Удела Пречистой, живший в умах книжников со времен Владимирской Руси. Удел Пречистой Богородицы – особая земля, находящаяся под Ее покровительством, под Ее защитой. Эта земля не смеет величать себя особенно праведной, особенно верующей, особенно усердной в духовных трудах, но Пречистая любит эту страну, а значит, населяющие ее люди должны отвечать небесной Покровительнице и праведностью, и прочной верой, и усердием в духовном делании.

Исходя из этого Московское царство ясно понимало свою исключительность и столь же ясно осознавало свою миссию: сохранение истинной веры внутри границ и насаждение ее вовне – столь далеко, как только получится. Так что русская экспансия на север, восток, юг обретала смысл и оправдание. Церковь держала крест над головами первопроходцев, монашество освещало лампадой своей их путь. И невозможно, неправильно говорить, что экспансия подобного рода представляла собой скверну конкистадорства, что это завоевание огромных земель одним народом в интересах своего государства и больше ничего, а все прочее представляет собой идеологические украшения. Русский служилец, приходя в места незнаемые, не навязывал свою веру, а дарил. Истина – ведь это дар свыше, а не маркировка этничности. А русский инок, уходя в дикие пустыни, в чащобу, на острова в стылом море, искал не корысти, даже не места для проповеди, а возможностей молитвенного уединения, самого чистого, ничем лишним не омраченного служения Богу. Но эта чистота притягивала к нему других людей – и русских, и местных.

Все началось с лесной келейки преподобного Сергия Радонежского.

Задолго до триумфов Московского царства, в XIV столетии, Русь терзали непрекращающиеся междоусобные войны. Князья выводили полки друг против друга, а иногда собственные руки обагряли кровью таких же, как они сами, князей Рюрикова рода. Народ пребывал во тьме духовной. Ордынские набеги обрушивались на древние города, главные культурные центры Руси. Не хватало ни книг, ни грамотных людей. Даже искусных ремесленников оставалось ничтожно мало. Оскудела и монашеская традиция… «Русская Спарта» – слабая, нищая, раздробленная – валялась в пыли перед могучими завоевателями. Ей изменил даже инстинкт самосохранения, растрескавшийся в бесконечных междоусобиях. Русь, кажется, утратила смысл жизни, помимо самого простого «поешь, попей, и день прожит». Чтобы вернуть ей смысл, церковь должна была найти в себе силы оторваться от земли, подняться в небо и начистить до слепящего очи блеска ту Рождественскую звезду, которая воссияла когда-то над Вифлеемом, посетила Русь, наполнила сердца надеждой, а потом, в скорбях и нуждах, затуманилась, потускнела над головами и в сердцах.

Церковь сделала это руками Сергия Радонежского.

Сергий вместе с братом Стефаном основали маленькую лесную обитель на горе Маковец, в отдалении от людных мест. Там жилось трудно. Вокруг стояли глухие леса: ни человеческого лица увидеть, ни побеседовать с кем-либо. Вдвоем они срубили себе бревенчатую келью и деревянную церковь, что потребовало немалого труда. Чем могли питаться братья? Тем, что сами же и добудут в лесу. Голод мучил их постоянно. Стефан не выдержал такой жизни. Житие преподобного Сергия говорит: «Стефан, построив и освятив церковь, еще некоторое время прожил в пустыне с братом и увидел, что пустынная жизнь трудна, прискорбна, сурова: во всем нужда, во всем лишения, неоткуда взять ни еды, ни питья, ни чего-либо другого нужного для жизни. К тому месту не было ни дорог, ни привоза ниоткуда, вокруг этой пустыни поблизости не было ни сел, ни домов, ни людей, живущих в них; не вела туда никакая тропа людская, и не было ни прохожих, ни посетителей, но вокруг со всех сторон стоял лес – безлюдная чаща и глушь. Глядя на нее и тяготясь своей жизнью, Стефан оставил пустыню и родного брата, преподобного пустыннолюбца и пустынножителя, и ушел оттуда в Москву». А Сергий прожил там всю жизнь и там же закончил дни свои. Притом довольно долго в его обиталище был только один насельник – он сам…

Но постепенно вокруг отшельника Сергия стали собираться другие монахи, у него появились ученики, а слава о святом начала распространяться по всей Руси и за ее пределы.

В то время монастырь преподобного Сергия едва ли не полностью помещался там, где сегодня расположена его центральная площадь. Небольшая деревянная церковь, скромные монашеские кельи, несколько хозяйственных построек – вот, пожалуй, и все… В ту пору монастырь еще не знал ни обширных палат, ни каменных храмов, ни материального достатка. Сергиева эпоха в судьбе обители парадоксальна: игумен и его духовные чада уже прославились по всей Руси, но продолжают жить в скудости.

Житие преподобного Сергия сообщает: «Многие люди из различных городов и мест пришли к Сергию и жили с ним… Так понемногу монастырь увеличивался, братья умножались, кельи строились. Преподобный Сергий, видя, что братия умножается, и сам труды свои все более умножал, подавая пример стаду своему, как сказал апостол Петр: „Пасите стадо, какое у вас, надзирая за ним не по принуждению, но охотно, не господствуя над братией, но пример подавая стаду“… Преподобный отец наш игумен Сергий хотя и принял игуменство, чтобы стать старшим, но не изменил правила свои монашеские, помня Того, Кто сказал: „Кто из вас хочет быть первым, да будет из всех последним и слугой всем“. Это поучение Спаса зная, он смирял себя, и ниже всех ставил себя, и собой пример всем подавал, и на работу раньше всех шел, и на церковном пении раньше всех был, и на службе никогда к стене не прислонялся».

Всему русскому народу преподобный Сергий любезен чистотой души, бескорыстным служением Богу и прямотой поступков. Всю жизнь он был таким монахом, каким и надо быть. Вел аскетическую жизнь, питался мало, молился много, сну отдавал ничтожное время, не чуждался простого тяжелого труда, носил сермяжную небеленую одежду с заплатками. Не брезговал он, когда требовалось, плотницкой работой, хотя был сыном знатного человека – ростовского боярина. Но в аскезе никогда не доходил до вычурного самоистязания. Житие преподобного Сергия рассказывает о нем: «Он усердно служил братии, как купленный раб: колол для всех дрова… толок и молол жерновами зерно, пек хлеб, варил еду и заготавливал другие съестные припасы для братии, кроил и шил обувь и одежду и, зачерпнув воду в бывшем неподалеку источнике, носил ее в двух ведрах на своих плечах в гору и ставил у келии каждого брата». Власти и иных благ земных никогда не искал Сергий. Не он бегал за властью, а она за ним. В своей обители он уступил игуменство священнику Митрофану и лишь потом, умоленный братией, все же принял игуменский сан. Однажды восстала против него братия. Так Сергий ушел, слова худого не сказав: кого хотите себе главою, тот и будет, без свары отступлюсь… Предлагали ему архиерейство, да он отказался. Бескорыстный человек, и в то же время добрый и разумный, Сергий вызывает какое-то безотчетное доверие. Он как будто всей Руси родной, всей Руси свой. Идут к нему за советом и благословением всякие люди – от нищего до князя, и он всех принимает, никем не брезгует, ни перед кем не чинится и не высокомерничает. Святость его высока, но помимо нее есть еще какое-то народное чувство… дружества, братства. Словно у работников к честному и справедливому старшо́му в громадной артели – размером на всю страну. Сергий среди нас первый, его Бог ведет, но к каждому, кто к нему тянется, Сергий относится как к брату.

Именно устремленность к Богу, простота, бескорыстная вера и добрая мудрость привлекали к нему людей со всей страны. За советом приходили и князья, которых преподобный Сергий стремился отвратить от междоусобных войн. Ради установления мира он даже отказывался на время от своего уединения в лесной чащобе. Как миротворец он ходил в Нижний Новгород (1365) и Рязань (1385), как миротворец же участвовал в княжеском съезде в Переславле-Залесском (1374).

Святой Сергий учил людей в первую очередь любви и прощению. Он и сам подавал пример смирения в самых сложных ситуациях. Однако все это не означало абсолютного непротивления злу всегда и во всем.

Московскому князю Дмитрию Ивановичу предстояло сделать непростой выбор: вновь покориться ханам, ожидая еще более незавидной участи для Русской земли, либо рискнуть. Преподобный Сергий дал ему благословение выйти с войсками и биться за веру.

Об этом эпизоде из жизни преподобного Сергия знают сегодня многие. Гораздо менее известен и осмыслен другой его вклад в будущее страны: из среды троицкой братии выходили светочи русского монашества, становившиеся настоятелями крупных монастырей и архиереями. Так, учениками преподобного были святитель Феодор Симоновский, будущий архиепископ Ростовский; святой Андроник – основатель знаменитого Спасо-Андроникова монастыря под Москвой; преподобный Савва Сторожевский, игуменствовавший недолгое время в Троице-Сергиеве монастыре, а затем основавший Саввино-Сторожевскую обитель близ Звенигорода; преподобный Павел Обнорский, прославившийся крайним аскетизмом, и множество других светильников «иноческого делания». После кончины Сергия его ученики разошлись по всей Руси, проникли далеко на север, который тогда еще был слабо заселен. Создавая новые монастыри[10], они возрождали ослабевшую было традицию русского монашества. Их духовный пример влиял на общество едва ли не больше, чем славная победа на Куликовом поле, ведь многие ученики Сергия сами стали живыми светильниками русского иночества.

До преподобного Сергия севернорусское монашество знало главным образом особножительные монастыри. Там всякий инок имел свою келью, одевался и питался так, как позволял ему личный достаток. Общинное начало в подобных монастырях получило ослабленный, «смазанный» вид. Богач жил рядом с бедняком, питался сытно и не торопился подать из своего терема в тесную и ветхую келейку соседа часть трапезы. Разрыв в общественном положении, таким образом, сохранялся и в монастыре. Нередко такая обитель становилась пристанищем для благочестивых аристократов, доживавших тут век или же коротавших ссылку, порой купаясь в роскоши и ведя привычную жизнь, весьма далекую от монашеского идеала. Со времен Сергия в иноческой среде начались разительные изменения. Повсюду стали появляться общежительные или, иначе, киновиальные монастыри. Там имущество, вплоть до книг и мелких бытовых вещей, становилось общим, а трапеза – совместной. Общинное начало обрело мощный толчок для развития. Кроме того, киновиальный монастырь мог вести сложное, прогрессивное хозяйство: ему охотно жертвовали землю и другие угодья, а доход с них шел на храмовое строительство, благотворительность и нужды духовного просвещения. Общежительный монастырь сплошь и рядом оказывался центром книгописания и церковной живописи. Между тем никто из монахов не мог присваивать себе материальные блага, происходившие от такого уклада.

Историк Николай Сергеевич Борисов как-то подметил, что святость в высших ее проявлениях словно кочует по Руси. Покидает одно место и появляется в другом, а побыв там, вновь ищет себе иного пристанища. Так, Троица, великая духом при Сергии, позднее отпустила тонкий дар праведности на север, в Белозерье…

Укрепившись в эпоху преподобных Сергия Радонежского и Кирилла Белозерского на скудной почве Московской Руси, русский побег христианского куста дал прекрасный цветок Северной Фиваиды – изысканного ожерелья иноческих обителей, широко разбросанных по пространствам Севера. Возникшая в местах диких, лесных, суровых, на неплодородных землях и в условиях неласкового климата «полночных областей», Русская Фиваида оказалась, может быть, лучшим из всего, что подарила Россия миру. Во всяком случае, самым красивым. Русская Фиваида, раскинувшаяся на просторах от северного Подмосковья до Кольского полуострова и Соловков, свидетельствует о великом времени, когда тысячи людей ради Христа и веры Христовой искали тишины, уединения, спокойствия духа и бежали суетной жизни, оставляя мирские блага, не думая об условиях простейшего комфорта.

Русская Фиваида – место во времени и пространстве, где монашество ясно и сладостно.

Если кто-нибудь приезжает в северные наши земли неспокойным, мятущимся, духовно бездомным, то здесь он чувствует: вот он, истинный дом! Где-нибудь у стен Спасо-Прилуцкого монастыря на окраине Вологды, или в ферапонтовской глуши, или в маленькой лодочке посреди лабиринта соловецких каналов, или на пустошах макарьевских находишь необыкновенную, неповторимую тишину. Приехав из шумных мест, из Питера какого-нибудь, из Москвы или Нижнего, здесь находишь нечто более родное, нежели в местах, где родился и провел всю жизнь. Здешняя трава, здешний ветер, здешние иконы в старинных церквах как будто приглашают: «Останься тут! Останься тут навсегда! Разве не видишь – тут тебе лучше всего…» И если бы дала Русь только одну эту молитвенную тишину, только монастырские стены в лесной глухомани, только подвиги пустынников, постников и подвижников на берегах неспешных северных рек и вечных озер, то и тогда лоно ее следовало бы считать плодоносным и благословенным.

Леонтьев писал: «Тысячелетняя бедность творческого духа еще не ручательство за его богатые плоды». И далее: «Мы прожили много, сотворили духом мало и стоим у какого-то страшного предела…» Пророчество его относительно страшного разлома революции, куда рухнул русский культурно-исторический тип, сгинув в 1920-х годах на последних своих плацдармах в Крыму и на Дальнем Востоке, сбылось. Но Русская Фиваида, ее история и ее особенный дух были неизвестны Константину Николаевичу[11], хотя монастырский быт он знал не понаслышке: учился монашеству на Афоне, послушничал в подмосковной Николо-Угрешской обители, постригся в Оптиной, кончил дни свои иноком в гостинице Троице-Сергиевой лавры. А знал бы, так, наверное, примирился бы с ужасной судьбой падающей России: она успела сотворить духом самое главное, она успела создать сущность новую, доселе невиданную, и включить ее в мелодию всемирного концерта.

Небывалый монашеский энтузиазм, породивший десятки новых монастырей в XIV—XVI столетиях, – крупное явление мировой истории, а не только русской. На протяжении всего Средневековья и Нового времени невозможно найти ему аналог.

И… появлением обителей дело отнюдь не заканчивалось.

Труды преподобного Сергия и святителя Алексия, митрополита Московского, открыли врата для целой эпохи масштабной иноческой колонизации русских окраин. Ученики Сергия и ученики его учеников уходили туда, где, казалось, никто их не может найти, отправлялись в лесные дебри, на арктические берега, в места глухие и безлюдные, ставили там уединенные келейки, обраставшие жилищами учеников и превращавшиеся в новые и новые обители, и уже к этим обителям прилеплялись посады, крепости, возникали целые городки… расширявшиеся… расширявшиеся… и вот уже на месте лесной глуши стоит большой шумный город.

Сергиев Посад, в котором на данный момент (2020 год) 100 тысяч жителей, вырос из уединенной келейки преподобного Сергия и созданной им маленькой деревянной обители. Великий город Архангельск построился вокруг древнего Михайло-Архангельского монастыря. Город Кириллов – дитя Кирилло-Белозерской обители, поселок Соловецкий – порождение Соловецкого монастыря.

И так происходило не только на далеких окраинах царства, но и в землях, относящихся к его ядру. Тихвин, Череповец, Юхнов, Жиздра, Воскресенск, Ковров, Покров и Макарьев так или иначе имеют «иноческое происхождение».

Выдающийся дореволюционный историк М.К. Любавский писал: «Монастыри вытянули из населенных мест значительное количество жителей и разбросали их по пустынным, незаселенным местам, почему-либо обойденным или еще не захваченным княжеской или земской колонизацией. Общей тенденцией монастырской колонизации было, таким образом, разрежение населения, более равномерное распределение его на территории и отчасти расширение области русских поселений. В этом отношении монашеское житие действовало заодно с природой страны, которая, как мы уже не раз имели случай убедиться, рассеивала русскую оседлость, разбрасывала население, не позволяя ему скучиваться на одном месте. Монастырская колонизация на счет существовавших поселков создала множество новых, особого типа и особой общественной организации… Можно насчитать около 440 монастырей, возникших вне городов и селений, в качестве самостоятельных поселков в течение XIII—XVI вв. на территории, вошедшей в состав Московского государства. Это число, ввиду малонаселенности нашей страны, нельзя не признать значительным. Оно бросалось резко в глаза и иностранным наблюдателям. Дж. Флетчер, посетивший Россию в царствование Федора Ивановича, называет ее страной монастырей… Котошихин в половине XVII в. насчитывает в монастырском владении 83 000 крестьянских дворов, и это после страшного разорения и громадной убыли населения в Смутное время. Для XVI в. эту цифру непременно надо увеличить и большую часть ее отнести на счет крестьян, населявших монастырские пустоши. Свою колонизаторскую деятельность на территории, принадлежавшей Московскому государству в половине XVI в., монастыри продолжали и в последующее время, в XVII и первой четверти XVIII в. … За это время появляется около 300 новых обителей вне городов и селений… Если вы просмотрите список населенных мест наших северных губерний, вы поразитесь многочисленности таких названий, как „монастырь“, „пустынь“, „монастырок“, „пустынька“, „подмонастырское“, „подмонастырская слобода“, употребляемых с тем или другим прилагательным: так называются очень многие села и деревни. Это все поселения около и на месте бывших монастырей. По данным, сгруппированным В.В. Зверинским, можно насчитать в настоящее время около 840 селений в северной половине Европейской России, заведомо возникших около монастырей, существовавших до введения штатов 1764 года».

Все это яркая, убедительная, но все же цифирь. А вот живой человеческий пример, как искреннее желание монаха предаться в уединении молитвам создало – безо всяких планов на сей счет с его стороны – особый поток русской «монастырской колонизации».

До обширной северной области, во главе которой стоял город Галич, на исходе XIV века дотянулся луч духовной звезды, вспыхнувшей в обители на горе Маковец: окрестностей Галича достиг святой Авраамий Галицкий и Чухломской. Когда Авраамий уходил из обители Сергия, мечтая об уединенной жизни, наставник благословил его. Житие святого Авраамия сообщает: расставаясь со своим учеником, Сергий дал ему наставление: «Чадо! Богом наставляемый, ты хочешь идти в пустыню; если придут к тебе братья, принимай их с любовью и наставляй их ко спасению, и не себе угождай, по апостолу, но ближнему своему, и немощи немощных носи, как и Христос себе не угодил».

Всю последующую жизнь святой Авраамий провел, выполняя завет Сергия Радонежского. Сам он не хотел жить среди людей и едва терпел, когда требовалось оторваться от молитвы, чтобы дать кому-то духовное поучение. Но так велел ему Сергий, и его словам Авраамий подчинял свою волю, сколько мог.

Покинув Троице-Сергиеву обитель, Авраамий пришел на берег Галичского озера, противоположный от города. Там, как рассказывает Житие, он обрел чудотворную икону Богородицы, «…стоящую на дереве и сияющую неизреченным светом». От Пречистой было ему повеление: основать на этом месте монастырь. Авраамий в одиночку построил малый деревянный храм. Затем галицкий князь Дмитрий Борисович дал ему средства на возведение большого храма и на «все потребное монастырю». Так родился Пречистой Богородицы Заозерский Авраамиев монастырь. Сам основатель трудился, рубя лес и копая землю.

«Когда обитель расширилась и увеличилось число братии, – говорит Житие, – помыслил преподобный выйти из обители и жить одному в безмолвии. Он поставил братии вместо себя игумена, именем Порфирия… сам же скрылся от братии тайно от всех». Авраамий нашел место, «очень удобное для безмолвия», и остался там уединенно предаваться молчальничеству и молитве. Братия отыскала его, умоляла вернуться, но он отказал. Тогда иноки выпросили у Авраамия разрешение поселиться рядом с ним. Так появилась новая обитель – Великая пустынь во имя Положения честного пояса Богородицы.

Через некоторое время история с тайным уходом из монастыря повторилась, но уединившегося Авраамия опять нашли. Так вокруг его келейки возникла Верхняя Богородичная пустынь на реке Воче. А спустя некоторое время Авраамий ушел и из третьего своего монастыря…

Он поселился на берегу Чухломского озера, в живописном месте, под лесистой горой. Срубил домик, срубил часовенку. И вновь его одинокая келья сделалась центром притяжения для учеников и братии. Авраамий благословил их устроиться на горе, но сам остался внизу, особно. Так был основан Городецкий монастырь во имя Покрова Богородицы. Фигура Авраамия до такой степени привлекала тех, кто искал иноческой жизни, что число братии в этом диком месте скоро умножилось до ста человек! За полгода до своей кончины святой узнал, когда наступит его последний срок. Перед смертью он собрал учеников изо всех своих обителей и дал им последнее наставление.

Русский монах, добравшись до необжитых мест, искренне радовался безлюдию: тут ему ничто не мешало предаваться молитвам. Он вовсе не желал, чтобы вокруг него собирались ученики и последователи. Он хотел тишины великой! Но так уж Бог устроил: где один спасся, туда тысячи идут по горящим следам его веры.

Русская церковь и русская вера привыкли жить в условиях осажденной цитадели. То противник на дальних подступах, то у самых стен, вот он занял первую линию укреплений, а вот обессилел и отступает… В XIV—XVI столетиях наша церковь обязана была стать воинствующей и благословлять Пересветов «Русской Спарты» на рать с басурманами. Эта традиция сохранилась даже после превращения Московского царства в Российскую империю, она и до сих пор в какой-то мере жива.

Однажды известный православный писатель Елена Владимировна Хаецкая высказала мысль, согласную с духом старомосковской цивилизации: «Смирение в православии вовсе не означает, что надо быть тряпкой». Русская церковь XIV—XVII веков проявляла в стоянии за веру твердость поистине «адамантовую» и воинственность Нового Израиля. Этот ее жесткий, непримиримый стиль явился результатом «работы над ошибками», сделанными ранее «старшими царствами» православного мира. Церковь Константинопольская проявила дряблость, соглашательство, уступала монархам своим, покупавшим у Рима согбенной спиной и отступничеством в пользу церковной унии поддержку в военных делах. И что купили императоры Второго Рима в итоге? Гибель свою. Что приобрела церковь, увиливавшая от прямой борьбы, благословлявшая то малое соглашательство, то великие компромиссы в делах веры, где никаких компромиссов быть не может? Потерю авторитета духовного и полную потерю власти над церковью Руси. Урок: бесполезно выдавать собственную слабость, трусость и леность за смирение. Неблагодарный победитель все равно вытрет сапоги о поверженное тело слабака, много болтавшего о необходимости смирения. В подобном «смирении» ничего нет, кроме умаления веры.

Сказано в Откровении святого Иоанна Богослова: «…Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: „я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды“; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг. Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть. Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак будь ревностен и покайся. Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною. Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его» (Откр., 3: 15—21).

Русская церковь старомосковской эпохи не желала быть среди тех, кого изверг Господь из уст Своих. Она искала места среди побеждающих, места у престола Божия. Твердость ее в этом искании веками приносила благо русской цивилизации. Русский стратилат выводил в поле полки православного воинства, твердо зная: с ним и его ратниками сам Господь Бог; не будь грешен, слаб, бездеятелен, и Бог дарует тебе победу.

Так, например, грозными словами увещевал великого князя Ивана III владыка ростовский Вассиан, когда надо было московским полкам выходить в поле и противостоять нашествию хана Ахмата (1480). Пастырское послание Вассиана государю звучит сурово и требовательно: «Призвав Бога на помощь, и Пречистую Его Матерь, и святых Его, и святительское благословение, и всенародную молитву, крепко вооружившись силою честного креста, выходи против окаянного мысленного волка, как называю я ужасного Ахмата, чтобы вырвать из пасти его словесное стадо Христовых овец… Святители, митрополит и мы все вместе с ними, молящиеся за ваше высокородие, со всем боголюбивым собором молитву непрестанно творим, по всем святым церквам всегда молебны и святую службу совершаем по всей нашей отчизне о вашей победе, и все христиане непрестанно Бога молят, чтобы даровал Он тебе победу над супротивными врагами, и надеемся получить ее от всемилостивого Бога. Ныне же слыхали мы, что басурманин Ахмат уже приближается и губит христиан, и более всего похваляется одолеть твое отечество, а ты перед ним смиряешься, и молишь о мире, и послал к нему послов. А он, окаянный, все равно гневом дышит и моления твоего не слушает, желая до конца разорить христианство. Но ты не унывай, но возложи на Господа печаль твою, и он тебя укрепит. Ибо Господь гордым противится, а смиренным дает благодать».

Ободряя Ивана Васильевича, Вассиан порой обращается и к оружию обличения. В подобных случаях он, как пастырь, беспощаден.

Так, Вассиан пишет: «А еще дошло до нас, что прежние смутьяны не перестают шептать в ухо твое слова обманные и советуют тебе не противиться супостатам, но отступить и предать на расхищение волкам словесное стадо Христовых овец. Подумай о себе и о своем стаде, к которому тебя Дух Святой поставил. О боголюбивый вседержавный государь, молим мы твое могущество, не слушай таких советов их, послушай лучше учителя вселенной Павла, сказавшего о таковых: „Разразится гнев Божий с неба на всякое нечестие и неправду человеков, подавляющих истину неправдой; осуетились они в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце. Называя себя мудрыми, обезумели, и так как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму – делать непотребства“. А также и сам Господь сказал: „Если глаз твой тебя соблазняет, выколи его“, а если рука или нога, то отсечь повелевает. Но понимай под этим не плотскую, видимую руку, или ногу, или глаз, но ближних твоих, которые советуют тебе совершить неправое дело, отринь далеко их, то есть отсеки, и не слушай их советов. А что советуют тебе эти обманщики лжеименитые, мнящие себя христианами? Одно лишь – побросать щиты и, нимало не сопротивляясь этим окаянным сыроядцам, предав христианство и отечество, изгнанниками скитаться по другим странам. Подумай же, великоумный государь, от какой славы к какому бесчестью сводят они твое величество! Когда такие тьмы народа погибли и церкви Божии разорены и осквернены, кто настолько каменносердечен, что не восплачется о их погибели! Устрашись же и ты, о пастырь, – не с тебя ли взыщет Бог кровь их, согласно словам пророка? И куда ты надеешься убежать и где воцариться, погубив врученное тебе Богом стадо?.. Не слушай же, государь, тех, кто хочет твою честь в бесчестье и славу в бесславье превратить и чтобы стал ты изгнанником и предателем христиан назывался. Отложи весь страх, будь силен помощью Господа, его властью и силой… А это, как мы слышим, безбожное племя агарян приблизилось к земле нашей, к вотчине твоей. Уже многие соседние с нами земли захватили они и движутся на нас. Выходи же скорее навстречу, призвав Бога на помощь и Пречистую Богородицу, нам, христианам, помощницу и заступницу, и всех святых Его».

Вассиан напоминает государю о благом примере его предков, стремясь разжечь в сердце правителя не славолюбие, а огонь мужества во славу Божию.

Он взывает: «Последуй примеру прежде бывших прародителей твоих, великих князей, которые не только обороняли Русскую землю от поганых, но и иные страны подчиняли; я имею в виду Игоря, и Святослава, и Владимира, которые с греческих царей дань брали, а также Владимира Мономаха – как и сколько раз бился он с окаянными половцами за Русскую землю, и иных многих, о которых ты лучше нас знаешь».

Святой Филипп, митрополит Московский, провел на кафедре два года: 1566—1568. Прославился он как непримиримый противник опричнины, великий проповедник христианской благодатной любви, противостоящей насилию, немилосердной «грозе», беспощадному пути неразбавленного «государственного интереса». За свою твердость он и принял мученическую смерть от рук Малюты Скуратова. От Филиппа осталось пять его посланий. Четыре из них сохранилось в Соловецком монастыре, пятое – в Кирилло-Белозерском. Вглядимся в них: писания эти показывают, как в архиерее, возглавлявшем русскую церковь, сочетались христианское милосердие, доброта, заботливость с пылом яростного «стоятеля» за веру.

Группа из первых четырех посланий представляет собой часть переписки с братией, которую Филипп покинул, скорее всего, в весеннюю навигацию 1566 года, чтобы принять митрополичий сан в июле 1566-го и никогда уже не вернуться на Белое море (сохраняя, впрочем, самые оживленные и теплые отношения с обителью).

Филипп не забывал Соловки. В конце 1566 года или в 1567-м он вызвал оттуда иноков с мощами святых основателей монастыря Зосимы и Савватия да «со святыми водами». Приехавшим монахам со старцем Спиридоном во главе митрополит устроил встречу с государем Иваном IV. Они же, в свою очередь, порадовали его добрыми известиями: на Соловках успешно достроили Преображенский храм да и освятили его еще в августе, через несколько недель после того, как Филипп стал главой церкви. Душа митрополита возликовала: давняя его строительная затея, много лет (с 1558 года!) занимавшая его, счастливо окончилась ко благу любимой обители. В сообщении соловецких монахов Филипп мог видеть доброе предзнаменование к собственному служению.

Соловки остались в его сердце. Он писал туда грамоты, в которых видно теплое чувство. Хозяйственные поручения, которые дает братии Филипп, можно назвать «милыми хлопотами». В одном из писем святитель говорит: «…Да послал еси к вам на стол братии и с квасом, и слугам, и детем восмь рублев, с слугами с Герасимом, да с Селюгою. Да послали есми к вам братии три рубля милостыни, на двести братов по полуалтыну, да детем на триста человек полтора рубля, по деньге. И ты б, Паисея[12], Бога ради стол велел на братию поставити и на слуги, и на дети с квасом, да за столом бы еси помянул братии, чтоб молили Бога за благоверного царя и государя, великого князя Ивана Васильевича всея Русии, и за благоверную царицу великую княгиню Марию, и за богодарованные чада, царевича Ивана и царевича Федора, и за христолюбивое воинство, и за все православное крестьянство, и меня б грешнаго во святых молитвах своих поминали. А яз вас благословляю и много челом бью… Бога ради живите любовно».

Главе громадной церкви, обремененному заботами каждый день и помногу, все же есть дело до далекой обители в «полунощных землях», на «море дышащем». Очевидно, сердце его там укоренилось. Любопытно, что через много десятилетий патриарх Филарет станет вот так же, с любовной заботой, переписываться с братией Антониево-Сийского монастыря, где он (не по своей воле) провел первые годы иночества.

Последние слова письма – правда всей жизни Филиппа. В них скрыта суть его истории, печальной и величественной. Как будто Высший Судия встал рядом с человеком и вдохнул ему в уста всего несколько слов: «Бога ради живите любовно».

По грамотам, адресованным соловецкой братии, видно, что святитель Филипп – человек добрый, мирный, движимый христианской любовью. Истинный ангел во плоти!

С совершенно другой стороны высвечивает его личность послание, адресованное монахам Кирилло-Белозерского монастыря и датированное ноябрем 1567 года.

Долгое время митрополит Филипп поддерживал царя Ивана Васильевича во многих делах, не исключая большой политики. До конца 1567 года отношения между царем и митрополитом – мирные, симфонические. Признаков сколько-нибудь серьезного конфликта нет, напротив, видно доброе согласие светской и церковной властей. В грозненское царствование многие военные кампании русской армии облекались в форму настоящих крестовых походов. Выходу войск из Москвы предшествовали молебны, духовенство совершало большой крестный ход, архиереи благословляли государя и отправляли наставительные послания в полки. На востоке и юге России противостояли старинные противники христианства – магометане. На западе выстраивались давние враги православия – католики. К ним добавился протестантизм, получивший невероятное распространение в русских землях Великого княжества Литовского, да и в Ливонии. Притом литовский протестантизм порой обращался к радикальным изводам – например, к социнианству, то есть антитринитаризму. Протуберанцы протестантских проповедей достигали России. Тут они становились источником горчайших, радикальнейших ересей. В России XVI столетия все разновидности протестантизма, не мудрствуя лукаво, называли «Люторовой ересью» или «Люторовой прелестью». Осенью 1567 года Иван IV готовился совершить еще один поход на Литву и Ливонию. Филипп тогда рассылал «богомольные грамоты». Именно одна из них дошла до наших дней.

В ней митрополит призывает молиться за царя. Он обрушивается на врагов, совершающих «злой совет… на святую и благочестивую христианскую веру греческого закона». Особенно достается «Люторовой прелести». По словам Филиппа, «боговенчанный царь» оскорбился и опечалился, узнав об этом, а затем по его, митрополита, благословению пошел на своих недругов за веру и за царство. Таким образом, Филипп возлагает на православное воинство священную, очистительную миссию.

И здесь он выступает как суровый пастырь, вынужденный благословлять войну, без которой обойтись невозможно. Агрессивная пропаганда протестантских идей угрожала «заражением» русскому православию как за пределами России (это уже произошло), так и внутри страны (это начинало происходить). К сожалению, иные разновидности вразумления, помимо вооруженной силы, остановить «вирус» протестантизма уже не могли.

Кроме того, святитель Филипп действовал в русле традиции, создавшейся до него.

Выше уже было приведено послание владыки ростовского Вассиана, призывавшего Ивана III выйти против Ахмата и храбро биться с ордынцами за веру. Митрополит Макарий придавал походам Ивана Грозного вид войны за веру. Война за Казань в 1552 году отмечена двумя большими пастырскими посланиями Макария. В мае он отправил «Послание учительно» против содомии и блуда в войсках, стоящих в Свияжске. Перед выходом Ивана IV с полками на Казань митрополит Макарий благословляет царя крестом со словами: «Благодать Святого Духа да будет с тобою, царем православным, и со всем твоим христолюбивым воинством». В июле он отправляет послание, обращенное к царю и ко всей действующей армии. Здесь Макарий благословляет Ивана IV, находящегося в походе, сообщает о том, что молится всем собором православного духовенства о государе и его семье. «…Такожде молим Бога, – пишет Макарий, – и о всех ваших князьях и болярех, и воеводах, и детех боярьскых, и о всем вашем христолюбивом воинстве людей православных, иже побарающим по благочестии, и о нынешнем подвизе вашем, еже с Божиею помощию и заступлением мужествене тебе, царю, и царьске добре стояти и со всем христолюбивым воинством против супостат своих безбожных казаньских татар, твоих изменников и отступников, иже всегда неповинне проливающих кровь христианскую и оскверняющих и разоряющих святыа церкви». Глава церкви призывает также «…подвизатися за святыа Божиа церкви и за всех православных христиан, неповинне в плен сведенных и разхищенных и всяческими бедами… томимы». Но «…наипаче… подвизатися… за свою святую и чистую нашу веру и пречестнейшую веру христианьскую греческаго закона», поскольку недруги царя, «крымский царь» со своими татарами и казанские татары, – живые орудия дьявола, с помощью которых воздвигается «лютая брань» на солнце православия[13].

Это второе послание, очевидно, послужило образцом для последующих подобного рода грамот. Образные отзвуки его и прямые цитаты видны у митрополита Филиппа, а также у еще одного архиерея, создавшего яркое, хотя и не столь масштабное по объему, как у Макария, послание во ободрение царя и войск.

В январе 1563 года архиепископ Новгородский Пимен отправляет письмо Ивану IV, идущему с полками отбирать у литвинов Полоцк. Среди прочего Пимен пишет: «Нечто мало хощу воспомянути от Божественнаго писания, елико Бог вразумит, на крепость и утвержение твое и державе о нынешнем твоем царском подвизе… мужественнее обещавшуся тебе, царю, добре шествовати и низложити враги креста Христова… християнских врагов иконоборцев богоотступных латын и поганых немец и люторские прелести еретиков, храбрьски и мужески за святые церкви, за честные иконы… и за православную веру греческаго закона, еже во всей поднебесной яко солнце сияюще»[14].

Филипп стоял на том же, о чем писали Макарий и Пимен. И странно было бы ожидать иного от главы русской церкви.

Итак, в нравственном облике святителя Филиппа личное миролюбие, доброта и незлобивость соединялись с суровым следованием пастырскому долгу. Искажение веры, очевидно, он считал безусловным злом, которое требовало радикальных мер – вплоть до применения силы оружия. Святитель Филипп не изменял себе, требуя молиться за полки, идущие на войну, и за их предводителя: ведь «христолюбивое воинство» Московской державы несло Истину.

Таков был традиционный образ действий русской церкви, видевшей и очень хорошо знавшей, как гибнут православные царства, но не желавшей смерти своей родной державе.

В XV—XVI веках наше православие было пестро и разнообразно. Оно вмещало в себя заволжских старцев с их проповедью скитского пустынножительства, бедности, отказа от сокровищ материальных ради главного сокровища – стяжания Духа Святого; рядом с ними существовало и до поры до времени относительно мирно уживалось домовитое, практичное иосифлянство; народная стихия плодила романтические образы христианства, а заодно и корявые, неуклюжие апокрифы. Казали рожки горластые еретики, да их не жаловали, хотя до поры кое-кто и увлекался их речами… Да и рясофорная Русь в середине XIV – первой половине XVI века отличалась многоцветьем: знала и монастырскую киновию, заботливо поддержанную святыми Алексием и Сергием Радонежским, и скиты, и величественную монашескую колонизацию, и хозяйство больших обителей, работавшее как часы, и одинокое нищее пустынничество, и утонченное исихастское учение, и византийскую обрядовую строгость, и византийскую же литургическую роскошь.

А вот XVII столетие – время очень серьезных испытаний на прочность как русской церкви, так и русской веры. Первым испытанием стала Смута с ее кривизной, предательством, установлением духа корысти, с ограблением православных храмов иноверными захватчиками и воровскими казаками, но более того – оскудением церкви по причине оскудения всего народа, страшно разоренного. Это испытание было счастливо пройдено, пусть и тяжкой ценой. И даже новую славу приобрела церковь – после того как удалось всем миром отстоять Троице-Сергиеву обитель от сонма жадных бандитов разных национальностей, вер и происхождения, но в равной мере с Христовою верой не друживших.

К монастырю тогда подошло огромное войско, состоявшее из польско-литовских военных под управлением гетмана Яна Сапеги, а также тушинцев, то есть русских сторонников самозванца Лжедмитрия II. Последних возглавлял ловкий и дерзкий командир – пан Александр Лисовский. На каждого защитника обители приходилось по пять осаждающих. Вместе с монахами в обители заперлись стрельцы, опытные военачальники из дворян, а также крестьяне из окрестных сел. Правда, Троица располагала превосходной артиллерией – такой, о которой Сапега с Лисовским могли только мечтать. Братия, стрельцы, дворяне и прочие участники обороны встали насмерть, не желая покоряться.

Осажденные видели в своем сопротивлении не только политический, но и христианский смысл. Как сообщает один из исторических источников того времени, они молились, отстаивали службы и прибегали к помощи преподобного Сергия: «Первыми воеводы князь Григорий Борисович Долгорукий и Алексей Голохвастов целовали животворящий крест Господень у раки чудотворца, а затем также и дворяне, и дети боярские, и слуги монастырские, и стрельцы, и все христолюбивое воинство, и все православные христиане. И с той поры было… братолюбие великое, и все с усердием без измены бились с врагами».

Началась многомесячная осада. Враг жестоко обстреливал обитель, штурмовал ее, морил осажденных голодом, но те продолжали сопротивляться. Бойцы Сапеги и Лисовского мечтали о золоте и серебре из сундуков монастырских, но в реальности получали только свинец. Между тем к обители неотвратимо приближалось большое войско царского полководца князя М.В. Скопина-Шуйского. Оно представляло смертельную угрозу для осаждающих. И вот 12 января 1610 года «…гетман Сапега и Лисовский со всеми польскими и литовскими людьми и с русскими изменниками побежали к Дмитрову, никем не гонимые, только десницей Божией. В таком ужасе они бежали, что и друг друга не ждали, и запасы свои бросали. И великое богатство многие после них на дорогах находили – не худшие вещи, но и золото, и серебро, и дорогие одежды, и коней».

Победа осажденных ободрила Русь, истекавшую кровью, и овеяла церковь ореолом жертвенного служения троицких иноков.

Годы Смуты принесли русской церкви новых героев и новых святых. Патриарх Гермоген подвижнически сопротивлялся изменникам в столице, пытавшимся посадить на русский престол короля-католика. А затем принялся рассылать грамоты, призывавшие жителей России из отдаленных ее областей «постоять за веру». Эти послания вызвали к жизни земское ополчение, отправившееся под Москву – освобождать ее от захватчиков. Гермогена лишили свободы, кинули в узилище, уморили голодом. Но его письма зажгли искру русского православного освободительного движения, и погасить ее пропольской администрации Москвы не удалось.

Старец Иринарх, затворник борисоглебский, благословил земских ратников отвоевывать сердце царства у неприятеля.

Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын в решающий момент битвы за столицу обещал казакам и благословение, и сокровища своей обители, чтобы они поднялись на бой. Те, откликнувшись – одни на горячий призыв Авраамия идти и спасти своих товарищей, увязнувших в тяжелом сражении, другие – на обещание дорогой платы, – вышли с оружием и устремились на врага.

Романовы, получившие после освобождения Москвы русский трон, почитали Казанскую икону Пречистой Богородицы, поскольку были уверены, что от нее исходили чудеса, помогавшие земским ратникам в их вооруженной борьбе. Именно поэтому на Красной площади появился Казанский собор.

Русская церковь вышла из Смуты, как и вся страна, ограбленной, искалеченной, обескровленной. Однако вера, шатнувшись, укрепилась после преодоления Смуты прочнее прежнего. Теперь это была вера раскаивавшихся грешников и победителей в долгой, чудовищно трудной войне.

Другое испытание – церковный раскол середины XVII столетия.

Стоит подчеркнуть: весь XVII век стал временем, когда Московское царство как государство-цивилизацию корежили, гнули, разрушали давление извне и страшные диспропорции внутреннего развития. Русская цивилизация выжила и перешла на уровень более стабильного существования. Но при этом должна была пройти через несколько больших трагедий, через кровь, смуту и великие колебания духа.

Одной из этих трагедий стал раскол. Возможно, самой тяжелой, поскольку коснулся он не общественного строя, не экономики и не государственного аппарата, а самой основы нашей цивилизации – веры. Великому расколу, как уже говорилось, предшествовала Великая Смута. Она закончилась на исходе 1610-х годов. Затем (на фоне экономической разрухи и потери значительной части русской территории) последовала не особенно удачная Смоленская война 1630-х. После нее – тяжелейшая 13-летняя война опять же за Смоленск и за Украину, разорительная, доведенная до победы страшной ценой больших потерь и титанических мобилизационных усилий. Страна шаталась от тяжелых ран, которые еще не затянулись, приобретала новые, отвоевание исконно русских земель требовало чудовищного напряжения сил, а это значит – усиления налогового бремени… Отсюда – море бунтов: Соляной и Медный в Москве, восстания во Пскове и Новгороде, городские мятежи повсюду и везде, наконец, кровавая разинщина… Жестокая эпоха! В ту пору мятеж, неповиновение, предъявление «счета» властям казались делом соблазнительно легким. Багровый призрак второй великой смуты являлся людям в столице и провинции. В свою очередь, правительство знало: ослабь хватку, и начнется хаос. Поэтому – огнем и железом, выжигать, корчевать, топить, заравнивать! Иначе – смерть державы…

Отсюда – невероятная, пугающая непримиримость сторон конфликта. О вере идет речь, то есть о деле тонком, невесомом, воздушном. А обе стороны спора стоят на своем так, словно одна из них бунтовски заняла некую царскую крепость, а вторая берет ее штурмом. Притом соловецкий мятеж, о котором ниже пойдет речь, наглядно показал, что эта метафора в любой момент могла претвориться в жизнь.

Великий русский церковный раскол уходит корнями в мирный и безобидный на первый взгляд процесс «книжной справы». Так называли в старину редактирование. Оказалось, что простой труд хорошо образованного редактора может таить в себе заряд страшной, разрушительной силы, если он исправляет тексты, связанные с богослужением. С первых лет существования Московского печатного двора в Китай-городе тамошние специалисты-редакторы занимались справой. Для средневекового русского общества эта работа значила исключительно много. На протяжении многих веков, со времен крещения при святом Владимире, Русь каждый день использовала богослужебные книги. Они переводились на старославянский язык в разное время, и переводы вышли разного качества. Многие столетия их переписывали, делая ненамеренные ошибки и невежественные добавки; кроме того, сама богослужебная практика православного Востока знала разночтения и вариации, далеко не все было строго унифицировано. До середины XV столетия на Руси об этом не особенно беспокоились: был бы поп грамотен, была бы церковь, велась бы служба, а в нюансы вникать могли немногие, да и те, кто мог, не выказывали особенного желания. Все изменилось во второй половине XV века. Пал главный оплот восточного христианства – Византия. Вместе с нею под пятой турецких султанов оказались православные славянские земли. А на месте деревянной лесной Руси, разрозненной и ведшей бесконечные междоусобные войны, появилась колоссальная политическая сила – единое Московское государство. Введение книгопечатания в Москве означало унификацию богослужебной практики во всей России. Справщики просматривали богослужебные книги, сопоставляли их с греческими, южнославянскими и старинными русскими образцами, ликвидировали ошибки, насколько хватало их знаний, и публиковали итоговое издание по благословению митрополита (затем патриарха) и указу царя. Рукописные книги, непроверенные и не имеющие благословения со стороны высшей церковной власти в стране, резко теряли ценность. И наверное, постепенно, за столетие-другое справа привела бы к желанному результату, если бы этой огромной работе не мешало несколько обстоятельств.

Во-первых, некоторые правки образованных и умных редакторов оспаривались, поскольку многим казалось, что они «рушат старину». А пользование греческими и иными нерусскими образцами далеко не всеми воспринималось как благо; время от времени в нем видели губительный соблазн. И случалось, что справщики претерпевали за свою работу наказание, порой их даже публично позорили. Сначала в книгах исправляли спорные моменты, а потом восстанавливали старую версию, поскольку новая после очередной экспертизы представлялась старомосковским книжникам неверной.

Во-вторых, в 50-х годах XVII столетия, в патриаршество Никона (1652—1658), было сделано сразу несколько значительных исправлений, которые и стали одной из главных причин церковного раскола. Таким образом, «книжная справа», дело, казалось бы, сугубо техническое, вызвала острый общественный конфликт.

Реформатор патриарх Никон отличался большим личным благочестием, значительной образованностью и стремлением к мирской справедливости. Как архиерей он проявлял строгость, требуя неукоснительного соблюдения уставных правил, а также старался придать богослужениям большую пышность. По его инициативе мощи святого митрополита Филиппа, пострадавшего от рук опричников, были перенесены в Москву. Он обладал даром искусного и пламенного проповедника. Он всячески способствовал церковному просвещению, пригласил в Россию белорусских мастеров-печатников из Кутеина монастыря и с их помощью наладил работу еще одной типографии. Считая Москву по ее религиозной роли, по благочестию и святости вторым Иерусалимом, Никон начал строительство Новоиерусалимского монастыря под Москвой. Архитектура этой обители изобилует символами и аллегориями из Священного Писания. Никон боролся с пьянством и леностью духовенства, стремился поднять авторитет церкви, пошатнувшийся после Смуты. Пытаясь привести русское богослужение в соответствие с практикой православной церкви на Балканах и Ближнем Востоке, Никон ввел несколько радикальных изменений в его порядок и в богослужебные книги. Он искал своего рода «гомогенности» с миром греческого православия, которая позволила бы русской церкви занять первенствующее место в православном мире и повести за собой греческих иерархов. Патриарх попытался также развить идею первенства «священства» (то есть церкви и духовной власти) над «царством» (то есть государственным аппаратом и властью светской).

Однако благоволение царя Алексея Михайловича к патриарху не распространялось столь далеко. Когда охлаждение между ним и царем стало явным, Никон самовольно покинул патриаршую кафедру, устранившись от служения. Долгое время ни царь, ни церковь не знали, как поступить в этой ситуации. На кафедру был назначен сначала местоблюститель, а потом и новый патриарх. Никона же лишили патриаршего сана. Никон не признавал за архиерейским собором, именем которого было произведено это действие, права на него. Однако ему пришлось подчиниться церковному суду и надолго отправиться в ссылку… Вскоре после ее окончания, в 1681 году, бывший патриарх скончался. Патриарх Никон – одна из самых противоречивых фигур в истории русской церкви. Он желал ей только добра: благочиния, процветания, возвышения на международной арене… Но своими радикальными действиями привел церковный организм в кризисное положение. Возможно, избыток практической, политической логики в помыслах и действиях слишком часто заменял ему живую интуицию, понимание тех чувств, чаяний и ценностей, которыми дышал православный народ России.

Движение староверов сопротивлялось «новинам», а церковь вводила и вводила очередные изменения. Обе стороны проявили большое упорство, а правительство еще и большую жестокость. В сущности, движение старообрядчества имело национальную основу: нежелание «рушить старину», подчиняться грекам, южным славянам и малороссам в религиозных вопросах, по сути своей, опиралось на крепкую веру в собственно русскую церковную традицию. Раз Москва Третий Рим – ей ли подлаживаться под греков? Москва ведь сохранила чистоту веры предков, не так ли? Так, может, ей не учиться следует, а учить? Вместе с тем в действиях староверов то и дело вспыхивали язычки мятежного пламени. Их усилия, столь далекие на первый взгляд от обычного бунта, несли в себе росток второй смуты. Государство и церковь научились очень быстро различать мятежное настроение в людях, поэтому они видели в старообрядце прежде всего бунтовщика. Да и часто ли ошибались?

У каждой из сторон была своя правда. Церковь стремилась очистить православие от наносных искажений, занять подобающее ей место среди древних христианских церквей. Старообрядцы искали справедливого отношения к старине, к вероисповедным традициям, а от духовного просвещения по внешним источникам отшатывались, благим ли оно было, ядовитым ли… Это столкновение, горькое и страшное, обернулось многовековой трагедией.

В 50—60-х годах XVII столетия судьба реформы Никона висела на волоске. Народ противился ей, колебались многие священники и даже архиереи. Сторонники «старой веры» были не только среди голытьбы: в ее пользу высказывались представители аристократических родов, опоры престола. Княгиня Евдокия Урусова и боярыня Феодосия Морозова предпочли пытки и смерть в заточении измене «старой вере». Уход самого Никона от патриаршества и сомнения царя ставили под вопрос сохранение сделанных преобразований. Однако после большого церковного собора 1666—1667 годов для староверов, или, иначе, старообрядцев, наступили тяжелые времена. На соборе были подтверждены все введенные при Никоне изменения и, кроме того, сторонников «старой веры» объявили еретиками. А по 1-й главе «Соборного уложения» 1649 года еретиков, особенно тех, кто заявит о своих воззрениях прямо в церкви или помешает богослужению, ожидали суровые наказания вплоть до сожжения. Многие историки считают, что жесткость собора в его решениях относительно староверов во многом была продиктована мнением приезжих греческих архиереев: им унификация православной веры виделась единственным способом ее выживания во враждебном мире… Была ли эта «платформа непримиримости» оправданной – трудно сказать. Твердая позиция царя, высшего русского духовенства, а также иерархов православного Востока, приехавших на собор, окончательно оформила противостояние русской церкви и старообрядцев. С этого момента и начинается то, что называют Великим Расколом.

Если прежде власти светские и духовные могли проявить к сторонникам «старой веры» известное снисхождение, то теперь все вожди староверия встали перед выбором: либо покаяться, либо подвергнуться ссылке или даже казни. В свою очередь, старообрядцы использовали любой бунт ради жестокой борьбы с церковью за возвращение «старины». Они также не собирались идти на какие-либо уступки и требовали реставрировать все дониконовские обрядовые формы без изъятия, без разбора, без рассуждения. При этом их вожди готовы были пойти на вооруженное противостояние властям.

Так, в Соловецком монастыре вспыхнуло восстание, поднятое теми, кто не счел уместным раскаяться. Поскольку монастырь располагался на Большом Соловецком острове посреди Белого моря и представлял собой мощную крепость, а «гарнизон» его составляли люди решительные и убежденные в своей правоте, правительственные войска на протяжении нескольких лет не могли его взять. Когда проникнуть в обитель все-таки удалось, ее защитники были подвергнуты жестокой расправе. Позднее, в 1682 году, старообрядцы выступили вдохновителями и наставниками взбунтовавшихся стрельцов. Прямо посреди мятежа происходил жаркий диспут между идейным вождем староверов Никитой Пустосвятом с товарищами и просвещенным книжником, церковным публицистом Афанасием, архиепископом Холмогорским, а также другими православными иерархами; дошло до рукоприкладства. После подавления бунта Никите Пустосвяту отсекли голову. В том же году в Пустозерске были сожжены виднейшие духовные лидеры старообрядчества: протопоп Аввакум, инок Епифаний, дьякон Федор и поп Лазарь.

После поражения Соловецкого восстания и разгрома стрелецкого бунта старообрядцы больше не предпринимали попыток масштабного вооруженного сопротивления властям. В 1685 году, при царевне Софье, правительство издало указ из 12 статей о суровой борьбе с любыми проявлениями «старой веры». Ее поборникам оставалось удалиться в области глухие и отдаленные, чтобы там основать общины, построить храмы и вести богослужение по старому обряду. Так большие поселения староверов появились на Дону и в Прикубанье, на Русском Севере, по реке Керженец в нижегородской земле, а также в районе Стародуба и Гомеля (на территории Великого княжества Литовского). Позднее «старая вера» распространилась в Сибирь и Америку.

Иной раз государство обходилось со старообрядцами весьма жестоко. В ответ радикально настроенные согласия проповедовали самосожжения и иные формы коллективного самоубийства – лишь бы не подчиниться «антихристу», который, по их представлениям, уже явился в мир и взялся калечить древнее благочестие. Так, в XVIII столетии появились филипповцы, видевшие в самосожжениях избавление. Столь же радикально были настроены и нетовцы, или, иначе, «Спасово согласие». Настоящий «бегун» (а они в небольшом количестве сохранились до настоящего времени) не может иметь паспорт или иные документы, не должен где-либо ставить подпись. Он живет на территории Российского государства, но не в Российском государстве, сколь бы парадоксально это ни звучало…

Русская историческая литература страшно перекошена в сторону сочувствия несчастным, «измученным властью» староверам. Существуют эвересты и эльбрусы статей на тему о гонениях со стороны царского правительства и официальной церкви на старообрядческое сообщество. То и дело слышишь эпический плач о горестях людей, «сохранивших истинную веру». Более того, в среде русской интеллигенции глубоко укоренилось мнение, согласно которому только у старообрядцев-то и осталась «чистая древняя вера», которую они «держат по всей строгости». Но, во-первых, в Символе веры православной сказано: «Верую… во едину святую, соборную и апостольскую Церковь». То есть церковь у православных – предмет веры. Не папа римский, ex cathedra возглашающий некие идеи, считающиеся у католиков непогрешимо верными, а вся церковь, решения которой озвучиваются и утверждаются соборно. Староверы пошли против соборно принятых реформ русской церкви, и, следовательно, они мятежники не только против государства, но и против веры, против церкви. В наши времена патриаршая церковь к ним ласкова, однако это не перечеркивает одной неприятной правды: глубинный смысл их движения – самомнение начетчика, возведенное в ранг истины. Был, есть и, к сожалению, наверное, пребудет до Страшного суда в России один порок национальной общественной мысли, в том числе и религиозной: страстное желание человека, попробовавшего на вкус винограда книжной премудрости, более ни во что не ставить авторитеты, жестоко бунтуя против всего, что не согласно с его собственным мнением. Староверие от макушки до пят наполнено таким вот суемудрием книжника-начетчика. Поэтому, во-вторых, какая может быть «древняя» или «чистая» вера у старообрядцев, когда они несколько десятков раз сами раскололись и рассеяны на многое множество «толков» и «согласий». У кого самая правильная из них вера? У «часовенных»? У «бегунов»? У «беглопоповцев»? У «белокриницких»? Горделивые начетчики-то всегда найдутся в любом согласии, а ежели нет над ними духовного авторитета патриаршего, то на мятеж против своих же духовных братьев-староверов они поднимутся легко.

Можно ли было как-то смягчить ситуацию? Можно ли было пройти через церковную реформу мирно, спокойно, без кровопролития? Думается, нет, никак. Более того, Россия еще относительно тихо решила свою проблему. Европа прошла через целый каскад диких религиозных войн, расплатилась десятками, если не сотнями тысяч жизней за собственный великий раскол. Московское царство по сравнению с ними, можно сказать, отделалось парой синяков и царапин – там головы пачками слетали.

Христианский мир Европы с конца XV по вторую половину XVII века как будто проходил через глобальный бесовский соблазн. Он состоял в том, чтобы ради веры (по внешней видимости) убивать много, непредставимо много, а в реальности – не из-за веры, а из-за денег, гордыни, гнева, стоявших за конфессиональными противоборствами. Россия поддалась этому соблазну, к сожалению, – как все! Но потеряла, слава Богу, меньше прочих…

Раскол, пусть и стоивший много крови русской цивилизации, пусть и оставивший гниющую рану на ее теле, все-таки не сокрушил ни церковь, ни веру. Церковный раскол – русский аналог религиозных войн в Западной Европе, и при всем том, что на Западе войны прекратились после чудовищного кровопускания, а в России раскол тлел до начала XX века, он все-таки привел к значительно меньшему числу жертв, нежели дикие, масштабные столкновения в Европе. Церковь осталась жива и сильна вопреки расколу, преодолевая его.

Патриаршая церковь еще сумела выстроить систему самостоятельного, на национальной почве выращенного просвещения. Она по-прежнему миссионерствовала в Сибири, она по-прежнему поднимала стяги Христовой веры над головами русских первопроходцев.

Многое и с громовым пафосом было сказано о том, что Петр I пошел на сокрушительный «ремонт» церкви, невероятное ее унижение и встраивание ее в государственный механизм как части, равной какому-либо светскому ведомству, по той причине, что он увидел некую «слабость» церкви, неспособность ее справиться с расколом своими ресурсами, разочаровался в старомосковском духовном просвещении, в нравственной и воспитательной способности церковной иерархии. Это иллюзия. Находясь под влиянием протестантского мира Западной Европы, царь некритично заимствовал оттуда образцы из разных сфер жизни, в том числе и из жизни религиозной. Как он смотрел на духовные и интеллектуальные ресурсы церкви, не столь уж важно, гораздо важнее другое: вне зависимости от действительных возможностей русского духовенства, не глядя на них, не изучая их, царь принялся скорым манером кроить из православного подрясника кафтан лютеранского пастора. И слава Богу, просто не успел испортить в церкви все полезное, не успел загубить вконец все живое, что в ней существовало.

Даже такая, огосударствленная, увечная церковь для Сибири и Дальнего Востока продолжала в эпоху Российской империи играть роль умного, энергичного и волевого миссионера. Раскол не только не разрушил, но даже не пошатнул роль церкви в русской экспансии, да и способность ее крестить новое, иноверное население на границах державы не уменьшилась.

Итак, православная церковь послемонгольских времен выпестовала Русь, дала ей правильную, регулярную форму, открыла ей дорогу в Россию, а Россию превратила в великую державу. Иная церковь вряд ли справилась бы с подобной задачей. Вот уж вряд ли!

Глава 6

Власть в России делят между собой царь, род и государство

Этот заголовок для кого-то прозвучит как парадокс, у кого-то вызовет недоумение. Но в нем кратко сформулирована огромная проблема. Наверное, главная проблема воздвигающейся старомосковской государственности.

Русский царь самовластен и единодержавен.

Иначе говоря, вся высшая светская власть сосредоточена в его руках, а сам он неподсуден и неподвластен никому, помимо Господа Бога.

Красивая формула. Блестящий идеал.

Но истинное положение вещей в Московском государстве далеко от простых формул и непогрешимых идеалов, сколь бы совершенным и светлым ни казалось их содержание.

В ту пору, когда Московское княжество начало превращаться в Московское государство, власть государя была весьма сильно ограничена властью рода, или, как говаривали историки в XIX веке, «родовых начал». Зато государства (как постоянно действующего разветвленного аппарата) почти не существовало – ни в столице, ни на местах. Под рукой у великих князей Московских имелось лишь то, что обеспечивало бесперебойное функционирование их обширной «вотчины», а не громадной державы.

Государственный аппарат великие князья, а потом цари строят на протяжении двух столетий. Он нужен для постоянного решения административных, дипломатических, финансовых и военных задач в интересах всей страны. И он же необходим государям русским как инструмент для изъятия властных компетенций у родовой аристократии.

Поэтому княжьё и боярство смотрят с крайней неприязнью на безродных дьяков и подьячих, сидящих в приказах и милостью царя понемногу забирающих работу управленцев у знатных людей. Разумеется, знать в приказах – судьи, то есть главноначальники. Вроде бы парят на недосягаемой для «приказных людишек» высоте. Но приказная система может управляться «сверху» мимо них, важные вопросы могут решать «приказными крючками» снизу, помимо них («А тебе, боярин, токмо подписать нужно да печать привесить»), да еще большой вопрос, кто именно выбирает, из каких семейств и с какого уровня знатности ставить на вакансии этих самых судей. Засиживаться им, кстати, не дают: «отгодовал» на приказе – получи иную службу. Не пустить корней, не отладить систему «под себя»…

В борении с волей государя и мощью государственного аппарата могущество родовых аристократов к середине XVII века никнет, расточается.

Зато «тело государства» разбухает до размеров колосса. Это, в свою очередь, порождает новые проблемы. Дело тут не в волоките и не в коррупции, точнее именуемой старинными русскими словами «взяточничество» и «радение не по правде». Волокита, взяточничество, несправедливые судебные решения в пользу «своих», а также подбор кадров «из своих» – вечные пороки бюрократии, относящиеся ко всем временам и народам, не исключая сегодняшнего дня. Старомосковская бюрократия – далеко не худший вариант, она хотя бы работала споро.

Имеется в виду проблема совершенно другая, притом гораздо более серьезная.

При царе Алексее Михайловиче (1645—1676) приказов – только крупных, действующих долгие годы – по разным подсчетам, функционировало от пятидесяти до восьмидесяти. Плюс местные воеводские администрации. Плюс довольно сложная и пестрая система управления армией. Плюс службы государева двора. За всей этой махиной великий государь уследить не в состоянии, работай он хоть 24 часа в сутки. Контроль над нею сверху постепенно утрачивается. Система уже очень многое решает сама, обращаясь к царю, как прежде к приказному судье, лишь за подписью.

Алексей Михайлович, разглядев проблему, учреждает Приказ тайных дел. Это, вопреки широко распространенному мнению, вовсе не тайная полиция, вернее, не только она. Это прообраз личной его императорского величества канцелярии, а также современной администрации президента.

Иными словами, Приказ тайных дел – учреждение, где не только и даже не столько организуют слежку, расследования с пытками и отправляют на казнь государевых изменников, сколько проверяют приказной аппарат, планируют и координируют его деятельность, готовят назревшие решения по кадровым вопросам. Руководит им лично царь.

И аппарат показывает недовольство существованием подобного ведомства. Во всяком случае, вскоре после кончины Алексея Михайловича Приказ тайных дел расформировывают.

Слишком опасен. Интересы слишком многих лиц задевает…

Это означает: государственный аппарат России уже в XVII столетии, при первых Романовых, имеет собственный, помимо государя и всей державы, интерес, а также некоторые механизмы, позволяющие этот интерес соблюсти.

Возможно, растущую мощь аппарата, которая к XIX веку станет величайшей силой в России, можно было снивелировать, сохранив хотя бы часть властных прерогатив за родовой аристократией. То есть уравновесить одну силу другой.

Но, во-первых, это исключительно сложное государственное решение.

И, во-вторых, после Великой Смуты, показавшей крайнюю ненадежность самолюбивой знати у кормила правления, ее прижали и принизили столь основательно, что к последней трети XVII века идея хотя бы частичной реставрации ее прежних функций утратила под собой почву. Проще говоря, поздно поворачивать на дорогу, которая уже заросла травой.

Итог нетривиальный: власть самодержца, стесненная властью родовой аристократии, выстроила и использовала против нее государственный аппарат, что в конечном итоге привело к победе над вековечной мощью родовых начал. Зато впоследствии могущество самого государственного аппарата стало исподволь, но все яснее, все очевиднее теснить власть самодержца.

Таким образом, в России самодержавие (или, в императорскую эпоху, абсолютизм) никогда не обеспечивало монарху совершенного полновластия.

Могло ли быть иначе? В сущности, власть царская – богоустановлена. Она представляет собой самый правильный, пусть, как выяснилось, и не всеобъемлющий элемент власти в целом.

Взглянем на то, как складывался государственный строй России и как начиналась внутри него борьба разных сил и начал, присутствовавших в русском обществе середины XV века, то есть в те времена, когда разрозненная Русь стояла на пороге кристаллизации монолитной России.

Монархическая власть знала в ту эпоху разные виды и формы. Патриархальная ее форма досталась в наследство от XIV столетия, прошла испытание на прочность в горниле междоусобной войны второй четверти XV века, испытания не выдержала и была переделана Иваном III в спокойное эффективное единодержавие, стоящее над военно-служилым сословием, хотя и зависимое от него в разумных пределах. Из хаоса XV века родилась стройная, почти византийская иерархия следующего столетия. И единодержавие, и подчеркнуто иерархичная структура политической власти, и весьма значительный комплекс ее прав по отношению к подданным также стали частью русского цивилизационного узора. Мощь центральной власти в России была необходима, необходима по сию пору и будет необходима впредь, вне зависимости от количества демократических завитков у подножия трона. В пору, когда рыхлая, аморфная, неоднородная администрация пыталась управлять огромной страной, из которой можно было уйти на новое место поселения куда угодно, страной, бедной природными ресурсами, страной, с трех сторон не защищенной от сильных врагов, самодержавная («македонская»[15]) форма высшей власти обязана была родиться. А наличие ее впоследствии неоднократно оказывалось спасительным для России. Но вместе с благой стороной русской «македонщины» родилась и ее противоположность. Суровое и прагматичное единодержавие хорошо только тогда, когда государь – первый из христиан, сам осознает это и к подданным относится как к братьям и сестрам во Христе, когда он помнит свой главный долг – защитить подданных и создать наилучшие условия для спасения души каждого из них. Если этого нет, простой злой деспотизм[16] ничем оправдан быть не может. Впрочем, такой же дух должен овевать лиц, стоящих ближе всего к монарху, иначе нет оправдания и их честолюбию[17]; простое стремление к свободе, независимости и процветанию таким оправданием служить не может.

В XVI веке на Руси происходила борьба между древними родовыми устоями, пронизывавшими всю жизнь общества, и государственным интересом, тяготевшим не к роду, а к службе. Начало служилое, намертво прикрепленное к монарху, его милостям и опалам, его высоким помыслам и ничтожным капризам, худо согласовывалось со старинным дружинным бытом, жившим в крови нашей знати. Государи московские желали править единодержавно, возвышаясь над обществом, подчиняясь одним лишь заповедям Христовой веры, но не каким-нибудь обязательствам законодательного или семейного свойства.

Жизнь Московской Руси, постепенно собиравшей из крошева малых княжеств и вечевых республик великое царство, была пестра, сложна. Великий князь Московский подчинялся многим древним обычаям. Землей своею он владел вместе с родом, с семейством. Ближайшая родня его имела широкие права на полусамостоятельный политический быт в своих уделах, являвшихся отдельными частями громадной «семейной вотчины». Удельный мятеж мог свалить великого князя с престола или, во всяком случае, крепко испортить его планы… Очень медленно, очень трудно умирало представление о коллективном, «семейном» правлении землей. Чудо, что Московское княжество не развалилось на отдельные государственные образования!

Бояре при дворе великого князя когда-то назывались «старшей дружиной» и могли покидать своего князя, если видели, как оставила «вождя воинов» удача, как утратил он искусство побеждать врагов. Осознав слабость правителя, дружинники принимались оглядываться в поисках нового вождя, отмеченного счастьем и высоким воинским умением. А когда переходили к нему, то ничуть не стеснялись долгом в отношении прежнего господаря. И боярские семейства XV—XVI веков отлично помнили древнее свое право: уйти в другую «дружину», если потребуется. Спорный вопрос заключался лишь в том, кому достанутся земли, с которых боярин служил предыдущему князю. Но если право на них отстоять не удастся, то на худой конец… новый правитель пожалует что-либо взамен. Так мыслили потомки «старшей дружины» при дворе Дмитрия Донского, Василия Темного, Ивана Великого. Дружинное мировидение это перешло, хотя бы отчасти, и в эпоху Ивана Грозного.

Ну а князья, оказывавшиеся при дворе московских монархов, очень хорошо помнили: Русь – коллективное владение огромного, разветвившегося рода Рюрика. За исключением западных ее областей: там – «вотчина» огромного, разветвившегося рода Гедимина. И как потомки Рюрика или Гедимина, все они имели древнее право на частицу этих владений. Малую ли, большую ли, но – принадлежащую именно по праву крови, по праву рождения. Многие княжеские рода, ко временам Ивана Грозного утратившие роль самостоятельных правителей, еще в XV веке правили в богатых уделах, а то и больших независимых княжествах. О XIV веке и говорить нечего – те же Шуйские, например, происходили от суздальско-нижегородских князей, создавших колоссальную державу и даже отбиравших время от времени у Москвы великое княжение Владимирское! Никто ничего не забыл. Как предки водили в бой собственные армии, сами решали вопросы дипломатии, чеканили свою монету, издавали новые законы для подвластных им земель…

А Ванька московский пришел и все забрал!

О, как хорошо, кабы вернулась благословенная старина…

Но благословенная старина сменилась реальностью Московского государства. И монархи всея Руси крутенько обходились со своей родней. Власть над землей они с боем, с натугою, а все же забрали у рода Калитичей в целом и присвоили себе. В боярах больше не видели они вольных дружинников, но лишь служильцев своих. Противны были им вздохи «княжат» о прежней вольности. Зато на землях громадного Московского государства нечасто лютовали татары, границы его оказались под надежной охраной от злых пришельцев, а кровавые междоусобия, раньше происходившие столь часто, ушли в прошлое.

Какую пришлось заплатить за это цену?

Вся древняя знать, сильные люди, по жилам которых бежала кровь государей и слуг их, великих воинов, оказалась в утеснении.

Какая доля ей оставалась?

Бороться за то, чтобы «право крови», «право рода» принесло ей иные блага. Ушло «семейное правление» землей? Ушла возможность быть самостоятельными державцами? Ушла возможность «дружинного перехода»? Так пусть же великий государь Московский навеки закрепит право на большие чины и высокие должности у трона своего – за теми, кто все это потерял!

И государи московские какое-то время признавали: да, древняя аристократия на многое имеет привилегию. А не признали бы, так пришлось бы кроить и перешивать державу после страшных мятежей, которые, надо полагать, устрашающей волной прокатились бы по всей России. Новый порядок медленно, очень медленно перемалывал старые обычаи. Порою он отступал – как в малолетство Ивана IV, – но впоследствии так или иначе восстанавливался. Удельная, дружинная старина отступала.

В державной Москве, объединительнице Руси, появились целые фамилии Ярославских, Суздальских (Шуйских), Ростовских, Воротынских, Мстиславских и других пришлых князей – как Рюриковичей, так и Гедиминовичей. Помимо титулованной знати к новой русской столице стекалась и нетитулованная: боярство тверское, рязанское, владимирское…

Между тем на Москве уже обосновалось множество старинных родов собственного боярства. Они служили здешней династии на протяжении полутора, а то и двух веков. Вместе с ними на высокое положение претендовала родня великого князя – его братья, племянники, дядья, занимавшие богатые удельные престолы на землях Московского княжества.

В итоге Москва оказалась до отказа наполненной высокородными аристократами – как своими, так и явившимися с разных концов страны.

Сила многочисленных князей и бояр, пришедших на московскую службу, поддерживалась богатым землевладением. Для XVI века совсем не редкость, когда человек княжеского и даже боярского рода владеет городом или несколькими городами. А уж частновладельческая область, состоящая из множества богатых сел, – дело почти рядовое.

Все это шумное, горделивое, воинственное собрание людей богатых, знатных, владеющих навыками войны и правления следовало не только рационально использовать на благо страны, но также удерживать от двух крайне опасных действий. Во-первых, от интриг и заговоров против самого государя Московского. Во-вторых, от междоусобных конфликтов. Последние могли обойтись чрезвычайно дорого.

Столкновение между аристократами, которые имели возможность поставить в строй по нескольку десятков, а то и сотен хорошо вооруженных бойцов, представляет собой миниатюрную войну. А если они начнут сбиваться в коалиции, то из миниатюрной война быстро перейдет в полномасштабную…

Великие князья Московские располагали целым набором способов, как избавиться от подобных опасностей. Они могли просто-напросто использовать вооруженную силу. Но предпочитали более тонкий подход.

А именно – всеобъемлющую систему «гарантий». Система местничества и представляет собой, по сути, именно систему «гарантий». Это своего рода гениальное социальное изобретение, возникшее на национальной почве.

Всякий знатный род, заняв когда-то высокое положение при дворе государя Московского, послужив ему на войне или в мирном управлении, мог рассчитывать на столь же высокие назначения в будущем. Такова глубинная сущность местничества: 70—90 родов, добившихся высокого положения в конце XV – первой половине XVI века, закрепляли за собой этот статус на много поколений вперед. Время шло, а им по-прежнему давали солидные должности, их жаловали землями, они находились, как тогда говорили, «у государя в приближении».

Принадлежность к такому роду, то есть «высокая кровь», обеспечивала превосходные стартовые позиции. Молодой человек, придя на службу, знал: если он не окажется совершенным глупцом или трусом, если он не заработает монаршую опалу «изменными делами», то войдет, как и его предки, в «обойму» великих людей царства.

Пробиться в число таких семейств, иначе говоря, в состав служилой аристократии уже при Василии III (1505—1533) стало очень сложным делом. Лишь время от времени монарх вводил в свое окружение того или иного «фаворита», языком Московского государства – «временного человека». Такой временщик мог прослыть даровитым служильцем, но уступал в родовитости выходцам из семейств, которые давно закрепились у подножия трона. И чаще всего ему не удавалось «втащить» вместе с собою наверх и все свое семейство.

Московские правители оказались ограничены в выборе родов, из которых они могли брать кадры для ключевых постов в армии и государственном аппарате.

Более того, сама «обойма» знати оказалась четко расписанной по «слоям». На что мог претендовать, допустим, выходец из князей Мстиславских, было закрыто для представителя боярского рода Бутурлиных, пусть «честного» и влиятельного. А на ступеньку, занятую Бутурлиными, не смели претендовать Годуновы, Пушкины или же князья Вяземские, находившиеся в шаге от «вылета» из «обоймы». Зато на тех же Пушкиных, Годуновых и Вяземских с завистью смотрела многотысячная масса неродовитого московского и провинциального дворянства, для коего дороги в этот слой просто не существовало. И передвинуться с уровня на уровень внутри аристократического круга было очень трудно. «Прорваться» мог человек, оказавший престолу услуги исключительной ценности. Например, вождь земского ополчения князь Дмитрий Пожарский.

Эта система давала русской аристократии многое. Прежде всего, компенсировала потерю прежней политической независимости. Она словно бы говорила русской знати: «Да, больше не чеканить вам свою монету, не вести собственные войны и не вводить законы, но уж точно вы сами сможете, а потом ваши дети, внуки и правнуки смогут пользоваться всеми выгодами пребывания при дворе могущественного монарха. Чины и доходы вам обеспечены; так подумайте, стоит ли затевать против государя заговоры?»

Итак, Россия с начала XVI века имела чрезвычайно многочисленную, даровитую и весьма воинственную политическую элиту. Ее было много, возможно, слишком много. Как только ослабевала самодержавная власть, элита разбивалась на жестоко враждующие партии, и эти партии рвались к «переделу ресурсов». С другой стороны, как только власть монарха усиливалась, он делал попытки отбросить аристократов от рычагов управления страной, а вместо них поставить «худородных» «временщиков». Тут выяснялось, сколь хороша аристократическая элита как источник командных кадров и сколь трудно найти ей достойную замену…

Местническая система смягчала и первую тенденцию, и вторую. Аристократия не испытывала столь уж сильных позывов разорвать государство междоусобной войной, монарх же оказывался не столь уж всесильным – его сдерживала устоявшаяся традиция.

Разбивка «по слоям» с течением времени перешла в гораздо более сложную схему «иерархии мест». Каждый аристократ твердо знал, на какие именно блага он может рассчитывать. А поскольку их количество всегда ограничено, то приходится внимательно следить за тем, кто имеет право занимать равное с тобой место, кто может претендовать на большее, а кому предназначены места пониже рангом. В обиход вошло выражение: такой-то боярин такого-то князя «больше двумя местами» или «многими местами» и, стало быть, «ставиться с ним – не сростно».

За свое положение в «иерархии мест» сражались отчаянно и непримиримо. Местническая «находка», то есть победа в тяжбе с другим аристократом, считалась успехом, равным обретению высокого чина. Что же касается местнической «потерьки», то есть проигрыша дела, то ее воспринимали крайне болезненно.

У русского аристократа выработалась манера моментально реагировать на любое действие, задевающее его родовую честь. Ведь если один представитель семейства хотя бы в малом поступался ею, то «потерьку» ощущала вся фамилия на несколько поколений вперед. И какой-нибудь юный отпрыск рода лет через восемьдесят крыл бы на чем свет стоит давно умершего родича, поскольку его простодушие в вопросах чести привело к унижению потомка, закрыло ему дорогу к высоким чинам.

Для служилого аристократа лучше было попасть в опалу, уйти в монастырь, лишиться выгодного назначения, если альтернативой становилась утрата частички родовой чести.

Но как выводить аристократов из состояния серьезного местнического столкновения? У соседей – поляков, литовцев – конфликт между двумя знатными людьми приводил к череде взаимных «наездов». Иначе говоря, нападений на села неприятеля и кровавых стычек с его бойцами, заканчивающихся порой разорением и сожжением его усадьбы. Во Франции дворянство истребляло себя на дуэлях… Способы, мягко говоря, не самые цивилизованные. К тому же направлявшие боевую активность дворянства не наружу, против общего врага, а внутрь, против собратьев – людей одного языка и одной веры. Для государства крайне нерасчетливо поддерживать подобную практику. И у нас, в России, научились «разводить» тяжущихся аристократов с помощью особого местнического суда.

Иногда рассуживал подобные дела сам государь, иногда – боярская «комиссия» во главе с человеком высшей степени знатности. И к любой челобитной по местническим вопросам относились весьма серьезно.

Уповая на эту основательность, наш аристократ не торопился сколачивать банду головорезов для нападения на вотчину соперника. Он судился, а не кровавил меч в битвах со своими.

Итак, местничество давало нашей знати способ мирно решать проблемы, связанные с конкуренцией при дворе. Судиться, а не устраивать кровопролитные «наезды». Вести тяжбы, а не поднимать восстания. Сколько человеческих жизней спасло местничество! В стране, где аристократов оказалось слишком много, оно не дало им передраться. С другой стороны, монарх, даже такой самовластный, как Иван IV, не мог разрушить местническую систему. Она гарантировала сотням родов права на участие в распределении власти. А значит, служила препятствием для тиранического произвола.

Опричнина царя Ивана IV, просуществовавшая относительно недолго (1565—1572) и монархом отмененная, представляет собой попытку разрушить старинные права знати радикальным способом. Решить дело просто, быстро, зло. Наскоком, нахрапом. Чуть ли не революция происходила в той общественной сфере, которая требовала кропотливой и неспешной преобразовательной работы.

И… методы проведения этой полуреволюции-полуреформы подвели царя с его помощниками. Поставленные цели достигнуты не были.

Прежде всего, те слои русской знати, которые поддержали опричнину, стремились подправить существующий порядок, а не ломать его. Выходцы из этих групп – старинного московского боярства, второстепенной княжеской аристократии – оказались слишком самостоятельными, слишком своемыслящими инструментами для Ивана IV. Им совершенно не требовалось полное разрушение местнической системы. Их не мог радовать масштабный государственный террор. А неродовитое дворянство, готовое идти гораздо дальше по пути ломки древних устоев и полностью подчиняться велениям монарха, не располагало серьезными управленческими кадрами.

Что, в сущности, такое – Малюта Скуратов, Василий Грязной, Григорий Ловчиков, Булат Арцыбашев и т. п.? Разве годились они на роли воевод, дипломатов, наместников для больших городов? Цепные псы предназначены для другого. Пытать, резать, вешать, грызть, головы сносить – пожалуйста. Сколько угодно! А вот когда им доверяли серьезное дело, как доверили, например, Василию Грязному разведку на степном юге, верные «исполнители» имели все шансы его провалить. Не из каких-то расчетов, просто – по отсутствию соответствующего воспитания, опыта и способностей. К несчастью, таких одаренных людей, как худородные воеводы Безнин и Блудов, среди них нашлось раз, два и обчелся.

Опричнина отнюдь не уничтожила привилегий первостепенной княжеской аристократии. Не привела она к высотам власти и неродовитое дворянство. После ее отмены относительно немногие персоны задержались «в приближении» у государя. Главным образом – дельные люди безнинского типа. Но во второй половине 1580-х годов, при царе Федоре Ивановиче, последние из них оказались изгнаны с вершин большой политики. Ничего не осталось от опричнины.

Кроме, пожалуй, памяти.

И вот она-то оказалась большой ценностью.

Как будто высокий, могучий человек, не глядя, сунулся с улицы в маленькую дверь с низкой притолокой и крепко ударился головой. Потирая ушибленную макушку, он все же заходит в дом, но уже не торопясь и с оглядкой. Так и русская монархия: после опричного «эксперимента» она пошла по верному пути неторопливого выдавливания родовых начал из политического строя России. Опричнина очень хорошо показала: ни в коем случае не нужна новая опричнина. Тот же Малюта Скуратов прочно вошел в народную память и остался там болью от ушибленного места, печальным опытом: не надо бы больше никаких малют…

У древних аристократических привилегий, зафиксированных системой местнической иерархии, могло быть два маршрута.

Либо русской служилой знати удалось бы их упрочить, зафиксировать законодательно (и такие попытки предпринимались не раз) – тогда Россия превратилась бы во вторую Речь Посполитую, и соседи разделили бы ее между собой, как поступили в XVIII веке с настоящей Речью Посполитой Россия, Пруссия и Австрия. Пока был мал государь Иван IV, а затем в годы Смуты, при боярском правительстве, условно называемом «семибоярщина» (1610 год), такая возможность реально существовала, но оба раза быстро рассеялась.

Либо они постепенно превратились бы в анахронизм, отмерли бы в течение нескольких поколений, лишь только память о временах удельной Руси стерлась бы в умах.

Вопрос только в том, до какой степени оптимально было, следуя по второму маршруту, уничтожать привилегии родовой аристократии, а вместе с тем и право ее на участие в управлении державой. Ответ на него не столь однозначен, как может показаться.

В XVII столетии служба чем дальше, тем больше теснила род, русское общество явно шло по второму маршруту. Способности и заслуги неспешно одолевали «отечество». Процесс этот шел крайне медленно не только из-за бешеных амбиций аристократии. Нет. Дело еще и в том, что сама русская аристократия XV—XVII столетий была плодородной почвой для руководителей отличного качества. Знатного человека с детства учили управлять людьми, воевать, рассчитывать тактические и стратегические последствия своих действий. Ему оставалось выучиться служить… но именно это умение давалось с большим трудом. Аристократ понимал, как приносить победы на ратном поле, знал, как вершить дела в многолюдных городах и обширных областях, освоил навык правильного суда, но… гордыня мешала ему склонять жесткую выю перед государем.

Между тем ниже аристократии плескалось море незнатных служильцев, жаждавших возвышения и готовых при всяком случае отдать земной поклон монарху, а если надо, то и встать перед ним на колени. Этих кровь возвысить не могла – только служба! Но долгое время они не могли соперничать с аристократией по «качеству» своему. Они ведь не располагали ни опытом, ни воспитанием «управляющего человека». Русская знать XVI века – «раса господ». Русское дворянство XVI века – стихия исполнителей. Не так уж много по-настоящему даровитых людей могло дать дворянство тому же Ивану IV, когда он пожелал отыскать замену хотя бы части управленцев-аристократов.

Выходит, не столь уж плох был порядок, при котором «кровь» ставилась выше «службы». На протяжении века он избавлял страну от великих потрясений.

Но любой общественный порядок может с течением времени устареть.

Устарело и местничество. Удельному, родовому, героическому, буйному прошлому на смену шло государственное, служилое, размеренно-созидательное будущее. Середина XVII века, правление первых Романовых – время, когда достоинства местничества свелись к скромным величинам, а недостатки стали весьма заметны.

Прежде всего, от какой «фронды» могло в XVII веке оборонить местничество? Ушли в небытие рода величайшие, «честнейшие» – князья Бельские, князья Мстиславские, князья Шуйские, князья Воротынские, князья Телятевские-Микулинские… Да и память о временах, когда недавние предки высшей знати играли роль самостоятельных правителей, исчерпалась. В коллективном сознании нашей знати Московское государство стало единственно возможной политической реальностью. Она уже не мечтала вновь разделить его на суверенные лоскутки, она скорее желала шляхетских вольностей, как у поляков, но только в рамках единой державы.

Более того, Смута показала: горючим материалом для разного рода антигосударственных движений становится не столько высшая аристократия, сколько провинциальное дворянство. Оно-то никаких благ не имеет от местнических порядков. Скорее напротив: местничество запирает ему путь наверх. А его «отключение» в момент смуты дает кое-кому шансы на возвышение…

К тому же дворянство, стоящее, безусловно, ниже аристократии, не смевшее меряться с нею родовитостью на лестницах местнической иерархии, постепенно росло в интеллектуальном и административном плане. Из его недр чаще, чем прежде, монархам удавалось «выловить» сильных военачальников и управленцев.

Так, например, при Михаиле Федоровиче князь Дмитрий Пожарский из захудалого рода, не принадлежавшего к аристократии, и Козьма Минин (даже не «сын боярский», а «торговый человек») получили думные чины – соответственно, боярина и думного дворянина. Минин вскоре ушел из жизни, а вот Пожарскому, при его «худородстве», пришлось выдержать долгий натиск многочисленных местников, не считавших его себе ровней. Пусть и вождь он земского освободительного движения, но папа, дедушка и прадедушка Дмитрия Михайловича не явлены на великих государевых службах, не имели красивых местнических «случаев», вот и пришлось их потомку крепко биться за свою честь. Но он-то хотя бы Рюрикович, и ветвь его восходит к князьям стародубского дома. А вот А.Л. Ордин-Нащокин, выдающийся дипломат, происходил из «слабой» фамилии и титула не имел, а потому хоть и стал фаворитом Алексея Михайловича, но перепрыгнуть определенный уровень возвышения не мог. Зато А.С. Матвеев, И.М. Языков, семейства Лихачевых, Хитрово, Апраксиных высоко поднялись при Алексее Михайловиче и Федоре Алексеевиче. Некоторые бывали даже в боярах. Богдан Хитрово сделался одним из вершителей державных дел, определявших политический курс всего царства… Некоторые из них вышли из числа дворян, не отличавшихся особенной знатностью, но хотя бы заметных в составе государева двора. Другие же (Матвеев, например), по меркам русской аристократии того времени, отличались выдающимся… худородством.

Как говорит современный специалист, «…бо́льшая часть членов элиты конца XVII в. были новичками в системе основанных на генеалогии чинов и не очень вписывались в эту систему»[18]. Что ж, если и не бо́льшая, то в любом случае значительная.

Для династии Романовых привилегированное положение князей Рюриковичей, князей Гедиминовичей было не столь уж удобно. Сама-то она вышла из другой общественной среды. Романовы принадлежали старинному московскому боярству. Десятки брачных, родственных, деловых связей соединяли их с многочисленными родами, принадлежащими к нетитулованной группе знати. А она стояла… не то чтобы радикально ниже, нет, но все-таки несколько ниже, чем титулованная аристократия. Особое положение высшей княжеской знати представляло для Романовых угрозу: а ну как захотят пересмотреть решения Земского собора 1613 года и сменить династию? Строго говоря, оставались еще княжеские рода более знатные, чем сами Романовы. Да это не только угрожало, но и стесняло: на ключевые посты не столь удобным оказалось выдвигать «социально близких» людей из того же старомосковского боярства или ниже – из дворянства.

Местничество создавало совершенно ненужные сложности для матримониальной политики первых царей из династии Романовых. Государи Рюриковичи, за исключением, пожалуй, Ивана Грозного, придирчиво выбирали себе невест – и не только с точки зрения внешних данных. Для них очень большое значение имела «высота крови». На царское ложе крайне редко восходила женщина из дворян «худого» семейства. В подавляющем большинстве случаев супругой московского государя становилась представительница иноземного монаршего рода, весьма знатного княжеского или, на худой конец, древнего боярского. А вот государи Романовы вели себя иначе. Этот род поколениями накапливал принципиально иной опыт. Не княжеский, не воинственный, далекий от природного монаршества Рюриковичей. Первым Романовым в гораздо меньшей степени была присуща уверенная гордыня Рюриковичей из московского Даниилова рода. Иван Великий, Василий III, Иван Грозный смотрели на подданных и соседей как «право имеющие». А эти – из другого теста. Эти уступчивее, осторожнее. Более связаны с землей, проще говоря, приземленнее, кряжистее. Не столько политики, увлеченные стратегическим планированием, сколько тороватые хозяева, приученные знать, чем какой сундук наполнен, и относящиеся к державе как к вотчинному хозяйству. Не столько желатели соседних земель, сколько хранители своей. Не любили Романовы жить в каменных палатах, обожали сады и огороды, весьма заботились о добром здравии, отличались богомольностью и ценили семейное благоустроение. А потому в браке более желали приятности и домашнего уюта, нежели династического величия и выгод политического свойства. Вот и вышло, что из этой династии четыре царя подряд[19] выбирали себе в спутницы жизни красавиц… из родов великой «худости».

Михаил Федорович взял было себе княжну Долгорукую – та из древней фамилии, да скоро ушла в могилу. А Стрешневы, Милославские, Нарышкины, Грушецкие, Заборовские, Апраксины и Лопухины с точки зрения родовитой аристократии русской либо малые величины, либо просто никтошечки. Исключением стал разве что соправитель Петра I Иван Алексеевич – ему досталась Прасковья Салтыкова из великого боярского семейства. Но сам ли он выбирал тогда, больной безобразный юноша? Скорее, выбрали за него.

Федор Алексеевич унаследовал родовую черту: обе его жены, что Грушецкая[20], что Апраксина, были пригожи, но слабы родом. В думе при нем, как уже говорилось, долгое время сохраняли большую силу Милославские – ничтожная фамилия, возвысившаяся через счастливый брак. Да и Нарышкины не исчезли из дворца, продолжали занимать крупные должности.

Теперь стоит задаться вопросом: уютно ли сиделось, скажем, боярину князю Одоевскому в думе на одной лавке с боярином Милославским, боярином Языковым, боярином Нарышкиным, боярином Заборовским? А до того – с боярином Стрешневым? Ужели не поднимался у него из души гнев: пустили в думу собак! Но как от них избавишься, коли собаки самому царю – родная кровь?! А «собаки» поглядывали на Одоевского, Черкасского, Голицына, Куракина, Шереметева, Салтыкова и т. п. с чувством полного понимания: не любите нас? Прогнали бы нас? Принизили бы нас? Малы мы сладостию – сухие бараночки для вас, сливочных пряничков? ТерпиEте. Мы – за государем!

Рюриковичи, Гедиминовичи, высокородное московское боярство (те же Шереметевы, например) понимали, разумеется: породниться с царской династией – значит возвыситься. Но… этот способ возвышения сильно «разбавлял» на вершинах власти их высокую кровь кровью попроще. Сами же государи из династии Романовых, составив подле себя сонм верных, пусть и незнатных родичей, с досадою глядели на местнические ограничения, мешавшие их «продвигать».

При таком положении вещей когда-нибудь должно было произойти одно из двух: либо монархи Романовы изменят семейному обыкновению и поищут себе невест-аристократок, либо местничество упразднится.

Скверно относилось к местничеству церковь: когда-то спасительное для России, оно пронизало русское общество снизу доверху и наполнило его бесконечными сварами, грызней, интриганством. Оно отводило людей от идеала христианской любви и заставляло смотреть на ближних прежде всего как на соперников в борьбе за «место». Патриарх Иоаким высказался на этот счет ясно: «Всякому разумно есть, яко идеже любовь, тамо и Бог, тамо и вся благая… А до сего настоящего времени от отечественных местничеств, которыя имелись меж высокородными, велие противление той заповеданной Богом любви чинилось… аки от источника горчайшего».

Наконец, местничество мощно тормозило преобразования, проводившиеся в армии.

В XV – начале XVII столетия главной боевой силой русской армии являлось поместное ополчение. Дворяне-конники на низких ногайских лошадках, с луками и саблями, затем – с пистолями, в стеганных ватой «тегиляях» или кольчугах, оставались грозной силой еще при государе Федоре Ивановиче. Налетев на неприятеля, накрыв его тучей стрел, выйдя из-под прямого удара и вновь сцепившись с врагом, жаля, словно рой разозленных пчел, русская дворянская конница могла обратить вспять серьезного противника. Она не знала правильного строя, не имела постоянного деления на сотни и полки: всякий раз новая армия собиралась из элементов, которые прежде составляли другие армии в других комбинациях. Зато была сильна колоссальной выносливостью, скоростью маневрирования, многолетним боевым опытом большинства воинов. До рубежа XVI—XVII веков, до Смутного времени, поместная конница сохраняла способность отражать сильного неприятеля. Стрельцы и казаки заметно уступали дворянскому ополчению в боеспособности, а иноземных наемников последние Рюриковичи на московском престоле нанимали весьма немного.

И никому не мешал тот факт, что воевод и голов во всякое полевое соединение назначали заново.

Но в XVII столетии русские войска стали часто терпеть поражения от европейских наемников, чья служба строилась на принципиально иных основаниях. Да и вообще европейские армии, в том числе и польско-литовская, стремительно менялись. Старинное «рыцарское ополчение», подобное русскому поместному ополчению, уходило в прошлое. Его замещали воинские части постоянного состава, спаянные дисциплиной, высокой выучкой, имевшие боевые коллективы, «сработавшиеся» в обстановке военных действий. Они могли освоить сложные маневры и эффективные тактические приемы. И разумеется, во главе таких воинских частей ставились постоянные командиры, а не те, кого предпочтет воевода в очередной кампании. Это не избавило поляков, литовцев и шведов от поражений, которые время от времени наносили им русские, особенно при осаде и обороне крепостей – этим наши вооруженные силы традиционно славились. Но в поле все чаще боевые столкновения складывались для русской армии неблагоприятно.

Постепенно вызрела идея модернизировать армию.

А это значило, во-первых, создать части, вооруженные и обученные по западноевропейским образцам, но состоящие из русских бойцов. И ко второй половине XVII века они уже выросли в серьезную силу, получив наименование «полков нового строя». С течением времени туда все чаще назначали русских командиров взамен европейских наемных инструкторов. При Федоре Алексеевиче, например, под Чигирином, в борьбе с турками, они показали себя достойно. Но как «считать» тамошних начальников по местническим «случаям» – не очень понятно. Вся «линейка» новых чинов для среднего и старшего командного состава никак не соотносилась с чинами старыми. Это приводило порой к путанице и административным проволочкам.

И во-вторых, следовало превратить слабо организованные массы дворянской конницы в дисциплинированную боевую силу, действующую на постоянной основе. А значит, требовалось, как минимум, назначить постоянных офицеров. Не как раньше: новый поход – новые головы и новые сотники, а навсегда. Но как их поставишь, когда такой подбор противоречит кадровой политике, опирающейся на стихию местничества? Местничество-то основано на подборе и притирке человека к человеку, ситуативно.

Тяжело. Неудобно…

Первые Романовы начали постепенно ограничивать местничество. На протяжении XVII века, особенно после Великой Смуты, русская знать, теряя виднейших своих представителей, понемногу сдавала позиции, утрачивала волю к сопротивлению. Несколько десятилетий правительство с разных сторон подходило к айсбергу местничества и откусывало маленькие кусочки. Айсберг, разумеется, уменьшался, но габариты его оставались весьма внушительными. Эта политика – медленного сокращения ледяной горы – перешла по наследству от государя Алексея Михайловича к его сыну. Окончательная отмена местничества произошла именно при нем – третьем в династии Романовых царе, Федоре Алексеевиче. Государь твердо решил искоренить этот общественный институт. В речи перед собранием властей духовных и светских он с гневом обрушивался на это «порождение преисподней»: «Сие местничество… благословенной любви вредительно, миру и братскому соединению искоренительно… паче же Всевидящему оку мерзко и ненавистно!» В 1682 году он целиком и полностью обрушил древнюю систему «гарантий».

В «соборном деянии» об уничтожении местничества говорилось: «Быти всем во всех чинах без мест…» А кто нарушит это постановление, того «…лишить данные ему милости государской, чести, в каковой он тогда будет, а поместья его и вотчины взять на великого государя».

Отмена местничества – сильнейший, можно сказать, губительный удар по русской родовой знати. Борьба закончилась. Права аристократии пали…

Мощь родового начала в истории Московского царства огромна. Оно намного сильнее влияло на весь склад политического устройства, нежели на Западе. Такова особенность исторического развития России. Единая общерусская государственность, появившаяся из россыпи земель и княжеств, первое время была слаба, а соседи ее – сильны. Государственность юная, очень непохожая на древнекиевскую, сгоревшую в огне монголо-татарского нашествия, медленно устраивалась и тратила изрядную часть своих ресурсов на постоянную оборону границ. Отсюда ее предельная милитаризация. В таких условиях родовое начало, более архаичное по сравнению со служебным, играло для нее роль подпорки. Когда пришла пора отказываться от него, воздвигать приоритет службы над родом, слом родовых привилегий стал делом времени. Но этот слом по необходимости должен был происходить медленно – слишком уж долго использовалась чудесная «подпорка». И если бы кто-то из правителей не совершил решительного шага в этом деле, процесс «ампутации» мог бы длиться поколениями.

Федор Алексеевич отважился совершить его.

Вместе с тем родовая честь аристократических семейств не уничтожалась. Она всего лишь теряла силу как аргумент при занятии ключевых должностей. Отмена местничества мыслилась, очевидно, как первый шаг в сторону создания единого дворянского сословия – наподобие польского шляхетства. При этом, разумеется, вряд ли кто-нибудь всерьез мог подумать о противопоставлении русского «шляхетства» власти русского царя. Польское благородное сословие получило изрядную долю своих прав, борясь с монархами, – вымогая привилегии для себя и ставя стеснительные рамки государям. Оно имело самостоятельное политическое значение, никак не связанное с волей и желаниями королей. Притом в некоторые периоды польской истории значение это оказывалось выше политического веса самой королевской власти. Московское государство такой борьбы не знало. Русское дворянство XVII века во всем зависело от государей – их гнева и милости. Самостоятельную силу в России имела лишь незначительная группа служилой аристократии, но именно она-то в 1682 году и лишалась своих привилегий, именно она-то и ослабела.

Иначе говоря, различие между знатью и общей массой дворянства разом уменьшилось. А с течением времени оно сокращалось все больше.

Наиболее мощная и независимая от царской власти группировка в составе русской политической элиты теряла свои позиции. А значит, вместе с тем падала возможность увеличения прав, увеличения политической самостоятельности и всего дворянства. Для низших и средних слоев русского дворянства в ближайшей перспективе от этого никакой беды не предполагалось. Напротив, перед ними настежь открыли двери для служебного роста, для них окончательно сняли запрет на занятие высших государственных и военных постов. Но при всем том само карьерное продвижение оказывалось целиком и полностью под контролем у монарха. Следовательно, в перспективе долгой проигрывали и эти слои.

Единое дворянское сословие будущего теоретически могло пополняться лишь по трем каналам. Либо естественным приплодом старых дворянских фамилий, либо «выезжими» дворянами из Европы, Кавказа или азиатских государств, либо царскими пожалованиями дворянского положения недворянам за особые заслуги. Последнее случалось крайне редко и не имело устойчивой «процедуры». Таким образом, «выслужить» дворянский статус удавалось лишь считаным единицам и в виде исключения. Введение родословных книг, произошедшее по приказу Федора Алексеевича в 1680-х годах, теоретически еще более затрудняло переход купца или, скажем, ремесленника в дворянское звание.

Выходила почти замкнутая общественная группа, жившая по единым законам и получавшая в родословных книгах единое подтверждение своим привилегиям. Конечно, не стирались различия между богатейшей и влиятельнейшей знатью и рядовыми служильцами. Их, кажется, не смогло преодолеть ни одно национальное европейское дворянство. И конечно, перевес аристократии будет чувствоваться еще очень долго. Но разрыв между знатью и прочими «служилыми людьми по отечеству» из пропасти превращался в канаву, а вот канава, отделявшая русских дворян от прочего населения страны, начала оборачиваться пропастью.

Табель о рангах государя Петра Алексеевича принципиально переменила эту картину. Она давала возможность «выслужить» дворянство широкому кругу недворян, в первую очередь приказным – бывшим дьякам и подьячим, получившим европейские наименования коллежских асессоров, губернских секретарей или, скажем, сенатских регистраторов. Этот канал рекрутирования новых людей в состав благородного сословия из ничтожного превратился в очень значительный. О таком варианте ни аристократия, ни дворянство меньших рангов при Федоре Алексеевиче и помыслить не могло…

Итак, приказной человек вошел в российское «шляхетство», имея равные права со всеми дворянами, родовитыми и нет. Сделался чиновником империи, а с течением времени размножился до немыслимых в старомосковское время пределов. К концу XVIII века чиновников стало в несколько раз больше, чем содержали приказных при том же Федоре Алексеевиче, а к середине XIX столетия количество их возросло уже в десятки раз по сравнению с закатом XVII столетия.

Власть их росла быстрыми темпами. Ловкий чиновник научился не только вершить дела не по правде, а к своей корысти – это умели еще в Московском царстве, – он приобрел умение «заматывать» любую державную бумагу с самых верхов, «очищать» дело, сводя его суть к ничего не значащим липовым отчетам, или же вовсе не «очищать» его, тянуть и тянуть, не предпринимая необходимых действий годами. Он вполне осознавал свою власть. Более того, он сознательно принимал систему круговой поруки, создававшуюся на протяжении поколений. При этом интересы государя и государства могли волновать его в наименьшей мере.

И власть верховная, вплоть до самого монарха, оказалась опутана сетями чиновнических «корпораций», постепенно утрачивала мобильность в действиях, с величайшими трудами могла придать динамизм развитию страны.

Император Николай I скажет: «Россией не я управляю; Россией управляют сорок тысяч столоначальников». И действительно, те, кто стоял выше столоначальников по своему положению в государственном аппарате Российской империи, большей частью подписывали составленные ими бумаги, а те, кто ниже, переписывали их набело.

Чтобы контролировать всерьез и по-настоящему колоссальную гущу чиновничества, Николай Павлович сделал новый «приказ тайных дел» из его величества императорской канцелярии. Метал в темную массу столоначальников ревизии, опалы, ссылки, как Зевс-Громовержец метал молнии. Старался заменить совсем прогнивших людей честными служильцами. Но преуспел лишь отчасти.

Конечно, бюрократия подобна ножу: как им можно и хлеб отрезать, и убить человека, так и бюрократическая система, с одной стороны, необходима для управления страной и полезна ей как аппарат, выполняющий всю повседневную работу администрирования, а с другой – вредна, когда превращается в сообщество бесчестных корыстолюбцев. Так, благодаря изменениям, происходившим еще во времена Московского царства, прежде всего благодаря разгрому родовой аристократии и ее безоговорочной капитуляции, чиновничество петербургской России сделалось чуть ли не всевластно.

Чиновничество в Российской империи было одной из главных опор трона, а в советское время стало опорой правительства и партии. Однако, опираясь на чиновников, центральная власть понемногу отдавала им все большие полномочия и сама попадала в зависимость от бюрократии. В середине XVI века иностранцы, приезжавшие в Московское государство, не замечали признаков серьезного влияния приказных людей на государственные, судебные, да и чисто административные дела. Через триста лет, в эпоху царствования Николая I, чиновничество стало могущественной силой; от его мнения во многом зависела судьба любых серьезных преобразований, которые затевал двор.

Итак, монархическая власть в значительной степени сделалась заложницей собственного орудия, терпеливо выстругиваемого и оберегаемого от произвола знати на раннем этапе существования России. Что ж, в этом состоит, можно сказать, родовая травма Московского царства: сильный монарх не мог вечно делить власть с сильной знатью чуть ли не на равных, а против знати действенными оказались лишь весьма сильные средства… даже слишком сильные.

Разгром родовой аристократии был необходим для торжества единодержавной монархической власти в России. Но была ли столь уж великим благом полная победа служилого начала, создавшая в России мощный своевластный класс чиновничества, не особенно послушный воле государя? Имело ли однозначно позитивный результат полное и безоговорочное уничтожение прав аристократии участвовать в державных делах, в высшем управлении страной по факту рождения? Вряд ли.

Очень хорошо сформулировал эту проблему современный историк средневековой России Сергей Викторович Алексеев, и нам остается процитировать его в высшей степени разумные слова: «Дело… не в политическом строе самом по себе, а в качестве людей, встающих у руля власти. Не стоит искать идеальный политический строй. Таковым не была ни абсолютная монархия, ни аристократическое правление. И все-таки остается единственное бесспорное преимущество любого средневекового аристократа перед любым чиновником абсолютистской державы или современным „демократическим“ политиком. Люди той породы действительно знали, как управлять государством, как вести людей в делах войны и мира. Их этому учили сызмальства. Они рождались для этого. И взрослели – все вместе, поколение за поколением, вместе с питавшей их и защищаемой ими землей. И учились – создавать государства, которые стоят веками, а не десятилетиями».

Глава 7

Россия ищет просвещения, но только на своих условиях

Представьте себе солдата, которому указали цель атаки: вон там – вражеская огневая точка на высоте, надо эту высоту взять, поэтому – вперед, боец! Он бежит с оружием в руках, попадает под неприятельский огонь, видит, как падают его боевые товарищи справа и слева, ползет по-пластунски, преодолевает болото и овраг, поднимается в рост, атакует и все-таки занимает ключевую высоту. Ура! Можно отдохнуть. Есть перспектива дальнейшего наступления от сей важной точки…

И вдруг командование сообщает: высоту оставить, напрасно ее атаковали, все делалось бестолково, а победа бесполезна; наступление пойдет в другом направлении.

Каковы чувства победителя?!

Так получилось и с просвещением в Московском царстве. Для России наиболее естественная форма просвещения – по форме славяно-эллинская, по духу восточнохристианская. Добиться того, чтобы она развернулась в стране как система (книгопечатание, школы, академии), удалось в полной мере великими трудами, притом под занавес старомосковской государственности; но все же сумели, ура, победа! Можно отдохнуть. Есть перспектива… А перспективы-то уже нет: Петровская эпоха пинками вышибла живую, цветущую, отлично работающую старину на периферию исторического пути России. Посторонись, длиннобородые!

Прежде всего: Московское княжество, трансформируясь в Московское царство, испытывало тяжкий недостаток и мучительную жажду просвещения.

Можно вспомнить, что при Дмитрии Донском рукописные книги стояли в московских храмах под самые своды. Можно вспомнить о творчестве Андрея Рублева и Дионисия, приходящемся соответственно на Предроссию и первые десятилетия в исторической судьбе юной России. Можно также перечислить великих духовных писателей XV—XVI столетий: владыка ростовский Вассиан, святитель Геннадий Новгородский, митрополит Даниил, святитель Макарий Московский и целая дружина ученых мужей, собравшаяся вокруг него… Но при всех успехах на верхних этажах русской культуры нижние ее этажи пребывали в скверном состоянии.

Московская Русь и Россия-младенец в плане просвещения представляли собой палаты с роскошной внешней отделкой – резные наличники, тонкого рисунка карнизы, многоцветье изразцов – и с земляным полом…

Постоянно действующих училищ уровня средней школы и тем более академии, университета не существовало до XVII века.

Просто грамотных людей не хватало, и святой Геннадий, архиепископ Новгородский, с печалью сообщал: даже на иерейскую должность трудно ему отыскать вполне грамотного претендента.

Россия завела книгопечатание в 1550-х годах. Имя первопечатника, издавшего книгу «Апостол», впервые снабженную четкими данными о времени и месте издания (Москва, 1564 год), – Иван Федоров – знаменито. Но в масштабах всей Европы 50—60-е годы XVI века – это… несколько поздновато.

Не находя собственного, с национальными корнями, специалиста, власть здесь и там использовала специалистов иноземного происхождения.

Успенский собор Московского Кремля, величественная затея Ивана III, рухнул после того, как русские зодчие довели его до сводов. Достраивал итальянец.

Когда по возрасту Россия была еще ребенком, к ее финансам великий князь приставил греческий род Ховриных-Головиных. Других греков в Москве определяли на дипломатические должности.

Итальянцы отливали московские пушки, чеканили московскую монету, давали русским первые навыки книгопечатания.

Почему возникла такая нужда в просвещении и такой его недостаток на национальной почве?

Первое, допустим, ясно: выйдя из задворья большой политики, показав силу, Россия должна была получить в дипломатической, финансовой, культурной и образовательной сферах все необходимое, чтобы не растерять изначальный успех, но преумножить его.

Второе объясняется не столь просто. Страна долгое время отдавала разорительный налог Орде, крайне много воевала, растрачивала силы в междоусобиях. Иными словами, на основательную работу в области просвещения у нее просто не хватало ресурсов. Рывком, через боль и страдания объединительных процессов, она обрела военно-политическое могущество. Но и это могущество в XVI – первой половине XVII века висело на волоске. Поэтому, даже предпринимая усилия, направленные к просвещению, Русское государство все равно действовало с рывками и остановками, имело недостаточно средств для планомерного роста в интеллектуальном плане.

Но дать подобное объяснение – значит дать ровно половину объяснения. Московская Русь была бедна в части просвещения прежде всего по той причине, что Русь Владимирская оказалась катастрофически разорена монголо-татарским нашествием и целым рядом карательных экспедиций ордынцев. Она вставала из ямы, с пепелища, с пустоши. Вставала, обливаясь кровью, изувеченная, едва живая.

Таким образом, разгром Руси туменами Батыя, установление ордынского ига, тяжелые последствия того и другого – вот главный тормоз для просвещения, создания учебных заведений, интеллектуального роста Северо-Восточной Руси.

На два с половиной века самоцветное ожерелье городов Руси Владимирской превратилось в нищую глушь. В периферию христианского мира, то и дело закипавшую новым кровавым варевом. В гигантский военный лагерь, населенный бойцами-бедняками.

До просвещения ли тут?

У русского человека XV—XVI веков ладони были покрыты мозолями – либо от плуга, либо от сабли, либо от плотницкого топора. Тяжело ему удержать мощными корневищами тонкое писчее перышко.

А когда колеса просвещения все же начали вращаться – сначала со скрипом, медленно, а потом все быстрее и быстрее, – угрозою и надеждой воздвигся вопрос: откуда брать учителей? Из кого избирать себе наставников?

И Московское государство, выстраивая процедуру выбора, приняло на сей счет три важных правила.

Во-первых, истинным учителем может быть только единоверец, то есть православный христианин.

Во-вторых, всякое обучение может состояться лишь в том случае, если оно не рушит веру.

В-третьих, звание учителя наделяет его носителя честью, обязывающей проявлять к нему почтение, властью над учениками, но не властью державной. Учитель-иноземец не мог приобрести какие-либо прерогативы в политической сфере.

Все три сказанных принципа стояли прочно до середины XVII века. При царе Алексее Михайловиче, пусть и не сразу, не одномоментно, а все же шатнулись они. А последняя четверть столетия стала временем их обветшания и нарастающего разрушения.

Итак, кто мог считаться в Московском царстве истинным учителем, помимо природного русского книжника, коих водилось мало?

Прежде всего, ученый грек, и то лишь в случае, если не оставалось сомнений в нерушимости его веры. А сомнения случались. Порой они имели под собой основания. «Греческое царство» лежало в развалинах под властью турецких султанов. Соблазн адаптации к иноверной власти был понятен русскому человеку, помнившему власть Орды, пусть далеко не столь прямую и твердую, как господство турок-магометан над эллинами-христианами. Отсюда – скепсис, осторожность. Второй источник сомнений – работа греков учителями у латинян, прежде всего в государствах Апеннинского полуострова, в непосредственной близости от папского престола. Работа эта с течением времени обернулась собственной противоположностью: грек уже не учил тут, он сам получал образование в учебных заведениях, по самой идее основания или хотя бы по внутренней атмосфере католических. Вот и приходилось гордому образованному эллину время от времени натыкаться в России на «таможенные рогатки» вопросов: «А не оскоромился ли ты латынством на чужбине? Чиста ли вера твоя? Или принял отай веру латынскую?!»

И все же ученый грек, при всех сомнениях и колебаниях русских книжников, а заодно русской политической элиты на его счет, сплошь и рядом оказывался лучшим выбором из возможного. Его принимали. В нем, поджимая губы и хмуря брови, видели истинного учителя. А он отрабатывал доверие.

Так, истинным и великим наставником для книжников Третьего Рима стал Максим Грек. Основатель первого регулярного и притом достаточно крупного учебного заведения в Москве (школы на Печатном дворе, 1681), русский иеромонах Тимофей сам учился у греков, в частности у великого дидаскала Севаста Киминитиса. Он же взял двух московских греков к себе в Типографскую школу (можно сказать, зачислил в штат, на должности преподавателей). Их имена: Мануил Григорьев (Манолис Григориопулос) Миндилинский и афонский иеромонах Иоаким. Наконец, величайшими учителями русских стали братья Иоанникий и Софроний Лихуды, первые руководители Славяно-греко-латинской академии (1687). Им, кстати, крепко досталось, когда их начали несправедливо обвинять в «латинском уклоне».

И даже в столь важном и щекотливом деле, как устроение русской церкви после того, как патриарх Никон оставил кафедру, доверие к ученым эллинам привело царя Алексея Михайловича к идее преклонить ухо к советам греческих иерархов. Результат оказался, мягко говоря, неоднозначным. Была ли польза от тех советов – вопрос в лучшем случае спорный… Но, так или иначе, и тут грекам дали наставничать в России.

Неудивительно: веками, до унии, грек занимал пост главы русской церкви. Греческий живописец задавал образцы живописцам русским (как, например, Феофан Грек). Греческих авторов бережно переписывали, видя в их текстах «виноград словесный». Старинные греческие рукописи вывозили в Москву из монастырей православного Востока, как драгоценнейший товар.

Грека можно было хулить, и, бывало, хулили его крепко. Но он был, что называется, «своим». Близким спокон веков. И в конечном счете приемлемым для дел русского просвещения.

В середине XVII века стали было звать ученых малороссов и белорусов на роль наставническую. С теми же, разумеется, сомнениями – не добралась ли до умов их порча от «злобесной латыны» и «прескверных лютор». Только что они жили на территории государства, где главенствующая конфессия – католицизм, а лучшие училища устроены иезуитами. Соблазн? Несомненно…

И все же ученые малороссы и белорусы к роли наставников допускались: большой книжник Епифаний Славинецкий (филоэллин по мировидению своему), поэт и богослов Симеон Полоцкий (явный латинофил), типографская «дружина» белорусского Кутеина монастыря (переведенная в Иверскую Валдайскую обитель), выходцы из Киево-Могилянской академии…

Свою пользу эти учителя приносили. Как, впрочем, и свой перекос – в католическую схоластику, в западное богословие. Касалось это в первую очередь Симеона Полоцкого и «киевлян». Перекос до поры до времени Москва терпела. Затем, присмотревшись, «киевлян» надолго отстранили от трудов на ниве просвещения.

Но даже самый классный специалист из числа западных европейцев, католиков и протестантов подняться до положения истинного учителя в России не мог. Это не означает, что у него отнималась возможность передавать полезные навыки русским умельцам. У Аристотеля Фиораванти или, скажем, Пьетро Антонио Солари и их соплеменников русский мастер перенял весьма многое по части архитектуры и строительства. Так же как перенял он от западных европейцев ремесло пушечного литья, изготовления бумаги, книгопечатания, фармакологии и многочисленные аспекты военного дела. Однако, перенимая иноземное мастерство, он не считал его носителя, католика ли, протестанта ли, своим учителем. Нет! Нет! Всего лишь высокооплачиваемым, порой очень высоко оплачиваемым специалистом.

То есть платили, конечно, и грекам, но грек на жалованье все-таки имел более высокий статус, нежели простой наемник – как, например, итальянец, немец, шотландец, француз и т. п. Он прежде всего не считался чужаком. Он не являлся инородным телом в организме Московского царства. Это может показаться парадоксальным, но, как уже говорилось, и в Константинопольской империи, и в Русском царстве, то есть империи, получившей в силу «трансляции царственности» прерогативы Нового Рима, подданные православного государя были в равной мере «ромеями». Грек – «ромей», и русский – «ромей», то есть римляне под сенью обновленного Рима. А западные христиане, пусть хорошо образованные, украшенные полезными техническими навыками, – все же варвары, заблудившиеся в чащобе ложной веры, изгрязнившие души в еретическом мудровании.

Еретикам, бывает, платят хорошие деньги, они достойно работают, великий государь доволен. Но равными себе их считать невозможно. Ромей не может признать варвара равным, варвар – ниже.

Наставничество воспринималось отчасти и как честь, оказываемая наставнику: он ведь Русь учит, а иных истинно благочестивых держав не осталось с тех пор, как пали последние осколки Константинопольской империи – Трапезунд и Феодоро.

Следовательно, наставничество в принципе не может сопровождаться ни погрешением против веры, ни изменением ее, ни какими-либо уступками, переменами, реформами в сферах государственного устройства и общественных устоев. Уния, а также любого рода вестернизация долгое время были немыслимы на Руси, как бензоколонка в райском саду. Иными словами, ни в какой форме, ни в каких объемах. «Адаптация» России к Европе в любом смысле – политическом, общественном и особенно вероисповедном – сапоги всмятку.

Ромею ли благочестивому адаптироваться к нечестию варвара?

Иван IV лично вел полемику с представителями католиков и протестантов. Эта полемика порой создавала у его ученых оппонентов ложное ощущение, что они «продвинулись» в своем миссионерском деле. Даже столь опытный человек, как папский легат и по совместительству разведчик Антонио Поссевино тешил себя иллюзиями, что «нашел подход» если не к самому царю, то хотя бы к членам его семьи. Но, как выяснилось позже, он ни в чем не преуспел.

В эпоху Великой Смуты среди претендентов на вакантный престол московский фигурировали католик Владислав Польский и протестант Карл Филипп Шведский, но Земский собор 1613 года единодушно высказался против них. Мало того что иноземцы, так еще и нет никакой уверенности, что сменят веру свою на истинную.

Европейских женихов для русских царевен склоняли в православие, и, если они противились, брак расстраивался.

Некий еретик или чернокнижник явился ко двору сына Ивана Грозного, собирался показать великие чудеса, потерпел фиаско и лишился жизни по приказу добрейшего царя Федора Ивановича. Та же участь ожидала и протестантских проповедников, лезших со своими радикальными учениями в Россию.

Более того, неправославный иноземец – все равно, христианин или магометанин – не мог командовать православными подданными московского государя на войне. Служилыми татарами, сохранявшими ислам, командовала служилая татарская знать, сохранявшая ислам. Над иноземной «гвардией» первых трех русских царей, набранной из западных европейцев, предводительствовали западные же европейцы Лингетт, Фаренсбах и Маржерет. Иначе говоря, офицеры-наемники во главе солдат-наемников. Армией, включавшей эти отряды, мог командовать православный воевода (необязательно, кстати, чистокровный русский), а вот армией, включавшей русские полки, иноверцу командовать не дозволялось. Англичанин Джером Горсей, исполнитель тайных поручений Бориса Годунова, действовал на свой страх и риск, а не как русский вельможа, представитель двора или официального правительственного учреждения. Таубе, Крузе, Штаден (немцы-опричники) обрели некоторую власть лишь потому, что именно опричники, то есть служильцы при экстраординарном институте, существовавшем к тому же недолго.

Великий государь покупает услуги умных, отважных и умелых иноверцев, но, стоило бы подчеркнуть, не вводит их ни в боярскую думу, ни в воеводский корпус. Деньги, земли, а татарской знати даже особые почести… словом, много разного жалуют за службу иноверцу в России. Но только не власть.

Вся эта строгая система, как уже говорилось, затрещала по швам во второй половине царствования Алексея Михайловича, продолжала медленно заваливаться при Федоре Алексеевиче и царевне Софье и пришла в состояние руин при Петре I. Всего за сорок—пятьдесят лет последней трети XVII – начала XVIII столетия от нее ничего не осталось.

Великому государю Алексею Михайловичу так понравился поэт, богослов и просветитель Симеон Полоцкий[21], получивший образование на западный лад, притом частично у иезуитов, что царь приблизил его к себе, кажется, рад был пользоваться его советами и отдал ему в научение своих детей. Среди них – и царевича Федора, будущего монарха (1676—1682). В царствование ученика Симеон имел большой вес при дворе и даже получил собственную типографию. Формально это был православный человек, но сколько истинного православия оставалось в его душе, современники могли только гадать. Идейный противник его, добрый консерватор и живая крепость православия Евфимий Чудовский, видел в Симеоне Полоцком волка в овечьей шкуре.

Сам Симеон, ученики его и соратники, прежде всего Сильвестр Медведев, брались за устройство училищ на латинский манер – с латынью в роли основного языка обучения всем тонкостям высокой культуры.

Конечно, русская цивилизация сопротивлялась, и сопротивлялась небезуспешно. Она обрела к середине XVII века опыт создания иных училищ, где в основу преподавания ложился греческий язык. Эти эллино-славянские школы создали почву для возникновения солидного училища иеромонаха Тимофея (по уровню обучения стоявшего между средней школой и университетом). А затем Лихуды учредили первый «вуз» Москвы – Славяно-греко-латинскую академию (1687), имея для этого прекрасную основу в виде отлично подготовленных выпускников Типографской школы Тимофея. И то и другое – серьезные достижения, обретенные самостоятельно, на национальной почве, с присадкою учительства безобидных греков.

Более того, эллино-славянское направление в русской литературе, вступая в полемику с направлением «латинствующих», имело дерзости и знаний в достаточной мере, чтобы повергать неприятеля в диспутах ниц.

Филоэллинами являлись те же Евфимий Чудовский – справщик (редактор) Московского печатного двора, иеромонах Тимофей – ректор Типографского училища, дьякон Иов – автор книги о соловецких святых «Сад спасения», и множество иных деятелей церкви, включая патриархов Иоакима и Адриана.

Однако со времен царствования Алексея Михайловича, особенно же при двух его преемниках, Федоре Алексеевиче и Софье Алексеевне, западное влияние неотвратимо проникало в русскую живопись, литературу, архитектуру, быт (включая моды на платье). Фактически филоэллины вели «арьергардные бои»: воинство их билось честно, не раз одерживало тактические победы, но в целом отступало.

А создание «полков нового строя» постепенно (далеко не сразу!) вывело иноземных военачальников на уровень командного состава высокого ранга, притом начальствовали они уже и над русскими людьми. Военачальники-иноземцы не получали старинного чина «воевода», но оттого не теряли истинной власти, укрытой за новомодными и по этой причине не всем ясными званиями генералов. Притом веру им менять не приходилось.

Так, например, в течение многих десятилетий в русской армии служил и порой начальствовал над целыми армиями генерал Патрик Гордон, шотландец, католик. Полковников же, не знавших православия и не желавших перекрещиваться, к концу XVII века на службе у царей московских было пруд пруди.

Именно это межеумочное состояние, когда духовная основа Московского царства подточена, когда приближение иноверца к царю и выход его к высоким ступеням власти уже не удивляют и не возмущают ни самодержцев православных, ни политическую элиту царства, когда его уже призывают к наставничеству и щедрой рукой расходуют на то государственный ресурс, подготовило обвальную вестернизацию России при Петре I. Вестернизацию, породившую своей необузданной силой, необдуманностью и хаотизмом множество проблем на будущее.

Ну а успехи в области просвещения, достигнутые на национальной почве, включая Славяно-греко-латинскую академию, отошли на второй план – как нечто не вполне нужное в контексте новых проектов государственного развития России.

Могло ли быть иначе? Допустим, миновало бы царя Алексея Михайловича увлечение культурой Литовской Руси, очарование Симеоном Полоцким, так что, может быть, не повернула бы Россия на путь европеизации?

Нет, через какую-то европеизацию все равно пришлось бы пройти Московскому царству.

Накопилось слишком много военных, промышленных, технологических новинок, которые необходимо было взять у Западной Европы, чтобы снизить риск поражения в вооруженном противоборстве с ее великими державами[22] и не подпасть под неявное, но от того не менее прочное подчинение соседям с запада, как это случилось с Османской империей.

Другое дело, что существовали разные пути для усвоения западного опыта.

Так, Федор Алексеевич двигался по пути осторожного союза со странами католического лагеря и медленной рецепции обычаев, навыков, знаний, мод оттуда. При этом собственную культуру царь брался переустраивать лишь в очень ограниченном масштабе – никакого бритья бород по принуждению.

Был путь Лефорта, и Петр I именно по нему повел Россию. Это маршрут «революции сверху», слома старины под стягами союза с державами протестантского лагеря и принятия их дипломатического, интеллектуального, а вместе с тем и духовного влияния на Россию. Маршрут тяжелый, широко открывший иноверцам двери к власти в нашей стране и пошатнувший церковь.

Наверное, был путь и менее радикального, точнее, менее разрушительного сближения с протестантскими государствами Европы. Чисто теоретически. Без Анны Монс и отмены патриаршества. Но не видно, кто бы мог стать живым стягом, близ которого собирались бы сторонники умеренно-протестантской дороги в вестернизацию.

Но существовал и гораздо более страшный путь: полная потеря Россией своей особости, открытое угнетение православного элемента и превращение Московского царства в своего рода «процветающую»… Польшу. Или, скорее, в «процветающую» Литву. Территорией, кстати, пришлось бы поступиться в пользу держав-«наставниц».

В сущности, весь блистательный путь России от Петра I к 1917 году, сопровождавшийся блистательным же нарастанием безбожия, стоило бы оценить в нескольких словах: Третий Рим был искалечен, но остался жив, а могло быть хуже. Гораздо хуже.

Послесловие

Книга, которая лежит перед тобой, читатель, выросла из малотиражной брошюры, вышедшей в 1996 году под названием «Высшие законы в истории Московского государства».

Ее автор Дмитрий Моисеевич Михайлович долгие годы был моим наставником в историософии, в исторической науке, а больше того – в науке духовной вольности. Он не раз говорил мне: «Для историка имеет смысл единственный идеал – истина. Требования текущего момента никак на истину не влияют. Академические авторитеты никак на истину не влияют. Возможности получить грант никак на истину не влияют. Стучись в источник, и тебе откроется. Только не ври. Хоть в чем-то поддаться современности – срам!»

Сразу после того, как вышла в свет маленькая историософская монография «Высшие законы в истории Московского государства», можно сказать, раскрыв сигнальный экземпляр, Дмитрий Моисеевич сказал: «Теперь я знаю, какую книгу следовало написать. Надо все переделать».

Суть той, изначальной, «протографической» книги была проста: история России периода второй половины XV—XVII столетий (Московское государство, Московское царство) сосредоточена на социально-экономическом и социально-политическом аспектах. Есть исследования по военному делу и истории войн, есть биографические книги очень высокого уровня. Но очень мало работ, в которых история России указанного периода связана с природной средой: климатом, географией русских земель, удаленностью от морей, малым количеством полезных ископаемых и вместе с тем наличием больших полноводных рек, крупных озер, значительных лесных массивов. Историческую традицию и государственный строй Московское государство унаследовало от Владимирской Руси, а вот своеобразие придал ему именно природный ландшафт, и он же создал почву для стремления России к быстрому расширению. В XIX веке В.О. Ключевский заметил, что история России – это история страны, которая «колонизируется». Однако впоследствии разработка темы, намеченной Ключевским, получила слабое развитие, в XX и XXI столетиях исследователи уделяли ей мало внимания. Законы взаимосвязи между природно-географической средой и обществом, которое внутри ее развивается, оказались фактически «невидимыми» для историков.

И напрасно! Названное направление имело шанс превратиться в одно из магистральных в исследованиях по истории России. Впрочем, возможно, это еще произойдет. Вне географического контекста не видно своего рода политического чуда в судьбе средневековой Руси: невеликая Московская Русь с ее слабыми демографическими ресурсами превратилась в мировую державу. Именно географическая среда коренной «европейской» Руси способствовала тому, чтобы в XVI—XVII веках чрезвычайно быстро были колонизированы Русский Север, Урал и Сибирь. В новом варианте книги мощно звучит христианский аспект русской цивилизации, а также контекст государственного строя, в рамках которого власть самодержца «толкается» то с властью родового аристократа, то с властью приказного дьяка.

Насколько я помню, Дмитрий Моисеевич всегда и неизменно был до предела загружен работой, позволявшей семье выжить, – при полном нежелании ее главы адаптироваться в нашем социуме к тому, с чем не соглашалась его совесть. А на дворе стояли девяностые, время самое тяжелое для честного, совестливого историка… Приходилось браться за все, что давало драгоценные копейки. Поэтому времени на доработку книги катастрофически не хватало, дело двигалось крайне медленно. Между тем в 1998-м у Д.М. Михайловича вышел сборник «Вольные историософские этюды», вслед за ним – десяток интересных статей и иных публикаций, которые сам автор считал важными, значимыми. Подготовка их к печати также отбирала и время, и силы.

Впоследствии к бешеному ритму работы добавилась тяжелая сердечная болезнь, с которой Дмитрий Моисеевич боролся на протяжении тринадцати лет и которая все-таки свела его в могилу.

Материалы постепенно накапливались и добавлялись к изначальному тексту, а сам этот текст прошел несколько волн тотального редактирования. Итог: к началу 2020 года монография, какой хотел ее видеть Дмитрий Моисеевич, была готова процентов на семьдесят. А здоровье отказало ему совершенно.

Тогда он обратился ко мне, в какой-то степени ученику своему, с просьбой, почти что приказом: «Доработать. Добавить своего там, где я чего-то не додумал, недоформулировал. И пускай выйдет под двумя фамилиями. Если будет достойно сделано, я на том свете не обижусь. Только не бросать!»

После кончины Дмитрия Моисеевича, последовавшей 2 мая, его вдова передала мне архив. Я разобрал бумаги, разобрал файлы, кое-что законченное опубликовал в Сети и в бумажных журналах. А затем необычайно быстро, всего за несколько месяцев, завершил доработку этой книги. В конце концов, у меня на руках оказались планы покойного, мы много раз обсуждали логику работы, и, помимо прочего, мне всегда импонировал вольный стиль его изложения. По большому счету, мой собственный вырос из нескольких драгоценных советов Дмитрия Моисеевича…

В результате моего текста в этой книге не более четверти.

Что ж, надеюсь, достойный вышел памятник интеллектуальной честности, внутренней свободе и принципиальному нонконформизму выдающегося русского историка-христианина Дмитрия Моисеевича Михайловича.

Д.М. Володихин

Истина и честь

Памяти Дмитрия Моисеевича Михайловича (2.08.1959—2.05.2020)

Дмитрий Моисеевич родился в городе Глубокое Витебской области. Тогда это была Белорусская ССР, а ныне – территория независимой Белоруссии. Отец, Моисей Львович Михайлович, – белорус, инженер, рано умерший; мать, Ольга Васильевна Замыцкая – русская, литературный критик, историк литературы. После смерти супруга она переехала к родне в Москву. Это произошло в 1963 году, сыну тогда едва исполнилось четыре года.

В литературе о Михайловиче порой встречается иная дата его рождения, а именно 1961 год. Это не ошибка, это сознательная мистификация: он был по характеру своему ироничным мистификатором. Желая снискать благорасположение дамы, которая писала предисловие к его сборнику «Вольные историософские этюды», историк назвал дату рождения, омолаживающую его на два года. В послесловии к первой своей монографии он сказал: «Я, как и очень значительная часть моего поколения, втайне мечтал о монашестве», – хотя мечтал Дмитрий Моисеевич о счастливом браке, семье, детях; и, пока не нашел себе супругу по сердцу, делился с нами, своими учениками и товарищами, планами, мечтами, упованиями в этой сфере. Наконец, в эссе «Резерв человечества: краткая реплика в защиту доводов А.Г. Дугина» (1998) он даже назвал себя «крещеным евреем», хотя евреем никогда не был.

«Библейские» имена самого Д.М. Михайловича, так и его предков, объясняются их принадлежностью к старообрядческой общине поморского беспоповского толка, где любили для крещения младенца брать из святцев пышную старину. Прадед историка Федор Ильич и дед его Лев Федорович состояли в этой общине прочно, держались своего согласия бескомпромиссно, а вот отец Моисей Львович, разочаровавшись, еще молодым человеком перешел в единоверие. Сам Д.М. Михайлович был воспитан матерью в единоверии, но, достигнув тридцатилетнего возраста, сознательно покинул единоверие, перейдя в общеупотребительный обряд патриаршей церкви. Никогда об этом не вспоминал с сомнением и, насколько я помню, говаривал, что не жалеет о сделанном выборе, считает его правильным.

В 1976 году он окончил среднюю школу, подал документы на исторический факультет МГУ, но не поступил, баллов не хватило. Что ж, отслужил три года на флоте (на Черном море) и уже со второй попытки все-таки попал в вуз: поступил на исторический факультет[23] Московского областного педагогического института имени Н.К. Крупской (1979).

Михайлович был в восторге от того, что у МОПИ глубокие корни в дореволюционной культуре. Он любил ходить по коридорам бывшей усадьбы А.Н. Демидова на улице Радио (главное здание МОПИ) и впоследствии иронизировал не без гордости: «Я учился в Елизаветинском институте имени императрицы Надежды Константиновны» (до революции МОПИ именовался Елизаветинским институтом). Правда, исторический факультет располагался по другому адресу – улица Энгельса, дом 21а, и это была скромная постройка советского времени. Зато окрестности, насыщенные дореволюционной архитектурой, располагали к прогулкам, поэтическим экзерсисам и… лазанию по чердакам в поисках предметов старины.

На мое ехидное замечание «МОПИ – не МГУ, труба пониже и дым пожиже» он совершенно серьезно ответил как патриот alma mater: «У нас все же преподавал Манфред… Само имя его драгоценно». А.З. Манфреда он не застал, к концу 70-х тот уже давно не работал в МОПИ. Но Михайлович гордился тем, что вуз «освящен» его преподаванием, и зачитывался манфредовским «Наполеоном». Из преподавателей, лекции которых ему действительно пришлось посещать, Дмитрий Моисеевич тепло отзывался о медиевисте Николае Филипповиче Колесницком.

Защитив дипломную работу в 1984-м, он получил приглашение в аспирантуру… но, к величайшему удивлению научного руководителя, отказался и от аспирантуры, и даже – принципиально! – от самой идеи получить степень кандидата исторических наук. По тем временам решение чрезвычайно необычное. Не имея ученой степени, даже очень хороший специалист до предела сокращает для себя возможность «продвижения» в своей специальности. Высоких должностей без степени крайне трудно добиться и в академической науке, и в вузах. С советских времен до сегодняшнего дня в этом смысле ничего не изменилось.

Тем не менее Дмитрий Моисеевич не только отказался от аспирантуры в 1984-м, но и позднее дважды отказывался от лестных предложений так или иначе выйти на защиту. Соответственно, в академической науке он проработал лишь четыре года, и то по совместительству: с 1994 по 1998 год научным сотрудником на полставки в Институте специальных исторических дисциплин РАЕН. Нам, своим ученикам, товарищам, добрым знакомым, он не раз говорил, что таков его выбор и он не собирается его менять.

Почему?

Ответ на этот вопрос заключает в себе ключ к творческой судьбе Д.М. Михайловича. И опыт его, можно сказать, опыт раритетный, опыт успеха в науке без защиты, стоит изучать, обсуждать, популяризировать. Надеюсь, кому-то этот опыт поможет выбрать в жизни правильный маршрут.

Итак, Дмитрий Моисеевич не искал карьеры в академической науке, поскольку выработал для себя позицию, слабо совместимую с дорогой «ассистент—доцент—профессор» или «лаборант—мэнээс—энэс—эсэнэс» и, далее, руководитель кафедры, лаборатории, центра, института и т. д.

Эта его платформа основывалась на четырех принципах.

Во-первых, официальная наука представлялась Дмитрию Моисеевичу (и небезосновательно) слишком забюрократизированной. Та же защита диссертации требует нескольких лет принудительно изучения в аспирантуре… всего того, что, в общем, и без аспирантуры должно быть освоено на студенческой скамье. Затем, после сбора чудовищного количества правильно оформленных бумажек, система позволяет диссертанту составить большой научно-квалификационный текст («образцовое изделие цехового ремесленника», по выражению Дмитрия Моисеевича), каковой после защиты станет никому не нужной стопкой листков. Не слишком ли много усилий тратится на то, чтобы получить право совершать высказывания, которые будут признаны профессиональными в силу наличия степени у высказывающегося?

Во-вторых, ему претила даже самая ничтожная зависимость академического или университетского ученого от политики и идеологии. Работа в системе «образования» происходит, что называется, под приглядом. А Д.М. Михайлович этого на дух не переносил. «Лучше нищета, чем несвобода», – кратко формулировал он этот тезис.

В-третьих, Михайлович полагал историю в большей степени искусством, нежели наукой. Ему гораздо ближе были античный ритор, средневековый книжник-мудрец, летописец, анналист, может быть, историософ или антиквар XIX века, нежели «строгий ученый» XX столетия, разглагольствующий о «твердо установленных закономерностях мирового исторического развития». Дмитрий Моисеевич искал вольности языка и метода, признавая в то же время необходимость неукоснительно следовать технике исторического исследования. Ему до крайности не нравилась зацикленность подавляющего большинства исследований на крайне узкой аудитории строгих специалистов, а также принудительное использование «чудовищного кадавра, именуемого языком академической науки». «Историк разучился обращаться к обществу, – не раз объявлял Дмитрий Моисеевич, – и я не желаю быть таким историком». Его интересовала широкая, желательно массовая аудитория, а разговаривать с ней на сухой академщине – все равно что работать снотворным.

В-четвертых, наконец, работа в аппарате официальной науки предполагала (да, по большому счету, до сих пор предполагает) постоянное проявление большой осторожности и умеренности в вопросах веры; для твердо верующего воцерковленного историка, каким был Дмитрий Моисеевич, подобное положение стеснительно. А сколь крепко он веровал, можно увидеть, например, из вводного абзаца в его эссе «Чувство подлинного провиденциализма» (сборник «Вольные историософские этюды»): «Бог всемогущ, и пути его неисповедимы. Современному интеллектуалу необходимо вывернуть всего себя наизнанку, пробить собственный череп и перекрасить мозг в иные тона, чтобы приблизиться к пониманию, что это такое: когда Бог всемогущ и логику его действий до конца познать невозможно» (1998).

Михайлович имел полнейшую уверенность, что историк может реализоваться и вне рамок официальной науки. Казалось бы, сомнительное рассуждение… Но судьбой своей он подтвердил это мнение. Шесть книг, два десятка больших статей и эссе, множество малых публикаций, а также целая плеяда учеников свидетельствуют в пользу его правоты.

Долгие годы Дмитрий Моисеевич работал как научный консультант, затем редактор и, наконец, как начальник отдела исторической литературы издательства «Восток». Там, кстати, вышло несколько его трудов и, в частности, в одном из серийных сборников «Русская культура» – первая серьезная статья «Византийская география в представлениях средневековых русских книжников» (по дате – 1989, а по факту выхода 1988 год). И первую монографию Дмитрия Моисеевича выпустит тот же издатель. Так что у историка были основания почти полтора десятилетия держаться за эту работу. И только в возрасте сорока лет он занялся преподаванием истории (о чем ниже будет рассказано подробно).

В конце 1980-х и на протяжении всего последующего десятилетия с хорошим заходом в нулевые Михайловича постоянно приглашали читать публичные лекции. В то время публичные лекции были в чести, а Дмитрий Моисеевич, с его хорошо поставленной, артистической манерой подачи материала, оригинальным стилем мышления и громадным багажом знаний считался в 90-х своего рода московской знаменитостью. Позднее работать подобным образом ему стало сложнее: зимой 2004 года он сорвал связки, а потом пережил тяжелый грипп с осложнениями, так что работать с большой аудиторией в полную силу уже не мог – садился голос, притом надо было еще беречь его для преподавательской деятельности.

В 1990-х (не помню точно, какой это год, поскольку сам стал членом организации довольно поздно, кажется, в 1995-м или 1996-м) Д.М. Михайлович основал клуб под названием Общество любителей философии истории. По его собственным словам, ОЛФИ родилось в 1986-м, но, кажется, тогда оно состояло из трех-четырех человек и расцвело по-настоящему лет через шесть после рождения своего, это, думаю, и был момент его истинного учреждения.

На клубе кто-то из корифеев делал доклады на полемические темы русской, античной или византийской истории, их подвергали неформальному, можно даже сказать, жаркому обсуждению. Обсуждались там и книги, ставшие событиями культурной жизни того времени. ОЛФИ работало под девизом: научная строгость, политическая вольность. И эта «вольность» шла вразрез с либеральным вектором общественного развития того времени. Клубные дискуссии велись в духе русском, христианском, государственническом (с оттенком монархизма и византизма). Казенщину ельцинской России там в грош не ставили, как, впрочем, и «ценности Октября». В чести был, скорее, своего рода «белый активизм», то есть признание того, что революция 1917 года была и грандиозной ошибкой, и грандиозной трагедией, а Российская империя имела многообещающую историческую перспективу, прерванную грандиозной гекатомбой двух войн – мировой и гражданской. В разгар деятельности ОЛФИ (1998) Дмитрий Моисеевич сделал доклад о К.П. Победоносцеве, где назвал его гениальным аналитиком и провидцем, которого не сумели понять современники. Впоследствии на основе доклада он написал статью «Великая правда исторического развития». Она вошла в сборник «Вольные историософские этюды». Среди прочего Дмитрий Моисеевич сказал там: «Победоносцев разобрал все основные составляющие „демократического“ устройства государства и доказал: это все то же правление незначительного меньшинства, как и любой другой государственный режим, только еще более хаотичный, еще более ориентированный на удовлетворение „личного честолюбия и тщеславия и личных интересов представителей“». Сам Михайлович идеалы будущего видел в обновлении эталонов прошлого, притом не только времен императорской России, но и, даже в большей степени, Московского царства допетровского периода.

Клуб собирался сначала в редакции издательства «Восток», затем в подмосковном доме Дмитрия Моисеевича близ железнодорожной станции белорусского направления Баковка.

Семинары ОЛФИ в разное время посещали: А.В. Каманина (крупный публицист), С.Ю. Иванов (впоследствии достигший профессуры), Д.М. Володихин (также университетский профессор), Н.В. Иртенина (тогда еще совсем юная, еще не корифей православной исторической романистики, как сейчас), поэтесса Марина Геттиген, Е.Д. Крестинина (довольно известный литературный критик и публицист, впоследствии супруга Дмитрия Моисеевича), А.Д. Крамаренко (поэт, ныне живет во Владимире), ваш покорный слуга, а также еще десятка два молодых историков и литераторов. Михайловича с его семинарами очень хорошо знал и постоянно с ним полемизировал знаменитый Константин Крылов, ныне покойный. В свою очередь, Дмитрий Моисеевич не раз публиковался у него на сайте traditio.ru, а затем в газете «Консерватор», но под псевдонимом, на раскрытие которого разрешения мной не получено. По журналам, газетам, сайтам вообще разбросано немало статей Дмитрия Моисеевича, под псевдонимами и под его собственным именем; собрать их сейчас затруднительно, поскольку автор относился к идее составления автобиблиографии иронически. Точно известно лишь о нескольких публикациях в «Книжном обозрении» и в газете «История».

Впоследствии по образцу Общества любителей философии истории были созданы столь известные клубы гуманитариев, как литературно-философская группа «Бастион», Карамзинский клуб, историко-культурное общество «Московские древности». ЛФГ «Бастион» возникла в 2000 году, какое-то время существовала параллельно ОЛФИ, а потом заменила его – с полного согласия Д.М. Михайловича, поскольку у ОЛФИ наступили проблемы с помещением. Часть семинаристов перетекла в «Бастион», там бывал на нескольких семинарах и сам Дмитрий Моисеевич, отечески «благословляя» клуб-наследник своей организации.

Сегодня многие с благодарностью вспоминают школу ОЛФИ.

В 1992 году вышла первая монография Дмитрия Моисеевича, «Опыт исследования сакральной географии русского Средневековья: Звезды, оси, лучи, перекрестки». В ней отразилось его стремление сопрягать историческое знание с географическим, но далеко не в том традиционном смысле, который стал достоянием исторической науки еще во времена В.О. Ключевского, а именно: «Общество зависит от той природно-географической среды, в рамках которой живет и развивается». В книге речь идет о линиях распространения христианства на Руси в разные эпохи ее истории, о «перекрестках» духовного влияния крупнейших вероучителей, осях влияния соседних традиций – византийской, западной, кавказской, а также о вспышках («звездах») иноческого благочестия, вызвавших настоящие волны, распространявшиеся на широком пространстве. В частности, высказывалась идея о том, что естественно-географические трудности колонизации Русского Севера делали его особенно привлекательным для светочей «иноческого делания»: чем труднее жизнь в дикой глуши, в суровых условиях, тем выше подвиг во имя Христа и тем легче найти возможности для уединенного молитвенного сосредоточения.

Средства на издание были собраны поклонниками Дмитрия Моисеевича, хорошо знавшими его по публичным лекциям, ценившими за колоссальный кругозор в сфере средневековой истории, а также за художественно-яркий язык изложения. Однако денег хватило лишь на тираж в 350 экземпляров. Книга разошлась мгновенно и сразу же стала библиографической редкостью. В настоящее время стоит вопрос о переиздании этой монографии Д.М. Михайловича.

Середина – вторая половина 90-х стала временем творческого расцвета историка. Его пригласила к сотрудничеству редакция фундаментального просветительского издания «Энциклопедия для детей», набиравшего миллионные тиражи. Для третьего тома ЭДД «География» Дмитрий Моисеевич написал десяток больших очерков по истории географических знаний у разных народов и цивилизаций древности. А для пятого, посвященного русской истории, он создал литературно отточенный, острый очерк «Михаил Николаевич Покровский». Текст вызвал полемику, поэтому, думается, стоит остановиться на нем подробнее.

В названной энциклопедической статье (довольно значительного объема) Михайлович не ограничился перечислением основных трудов Покровского и обсуждением его политической ангажированности; историка в гораздо большей степени интересовал творческий стиль и научный метод Покровского, то есть что такое Покровский вне политики. По словам Дмитрия Моисеевича, «благодаря политическим обстоятельствам на недосягаемую высоту поднят был историк блестящий, но отнюдь не из числа первостепенных. Сильными сторонами Покровского были прекрасное знание языков, солидная научная школа и способность к яркому, образному изложению своих идей. Его слабые стороны состояли в склонности к схематизму и суждениям остроумным, красивым, но ничем не подтверждаемым… Историкам будущих поколений еще предстоит до конца разобраться с этой противоречивой фигурой: что следует считать заслугами Покровского, что – ошибками, а что – преступлениями».

Что же касается широко известной идеи Покровского, что история – это «политика, опрокинутая в прошлое», то Дмитрий Моисеевич отозвался о ней критически: «Одна из главных идей Покровского состоит в том, что беспристрастной истории, истории вне политики быть не может. История, как он не раз подчеркивал, пишется не бесплотными существами, а людьми, защищающими собственные интересы и интересы своего слоя, группы, класса. Борьба классов, таким образом, отражается во всей исторической литературе. В книге „Борьба классов и русская историческая литература“ Покровский обрисовал политическую физиономию каждого крупного историка России. Временами он доходил до преувеличений, объясняя научные взгляды величайших исследователей тем, что один из них был, скажем, „тамбовским помещиком“, а другой – „сыном столичного протопопа“. Разумеется, политика во все времена влияла, влияет и будет влиять на ремесло историка в очень большой степени. Здесь Покровский был абсолютно прав. Но нельзя же из-за этого над каждым историком посадить по судье и прокурору: давайте-ка разберемся, сударь, что повлияло на ваши идеи – происхождение, размер дохода или принадлежность к какой-либо партии? Подобную операцию невозможно проделать по одной простой причине: нет такого класса или слоя, который был бы хранителем истин в последней инстанции, и, значит, некому назначать прокуроров». Иными словами, пафос обличения того или иного мыслителя-от-истории за его приверженность тем или иным общественным идеалам своего времени, с точки зрения Д.М. Михайловича, творчески бесплоден и нравственно сомнителен.

Позднее Дмитрий Моисеевич «отметился» большой статьей об архитектуре средневекового Новгорода в томе «Искусство» (1997) и тремя статьями о русских монетах в авантовском издании «Самые красивые и знаменитые деньги мира» (2006). Особенно же гордился Д.М. Михайлович небольшим очерком «Российская бюрократия» из тома ЭДД «Россия: физическая и экономическая география» (1999), справедливо полагая, что на относительно небольшом пространстве этой статьи сумел «уложить» суть явления. В частности, он писал: «Во второй половине XV – первой половине XVI в. Московское государство страдало скорее от недостатка бюрократии, чем от ее избытка… Чиновничество в Российской империи было одной из главных опор трона, а в советское время стало опорой правительства и партии. Однако, опираясь на чиновников, центральная власть понемногу отдавала им все большие полномочия и сама попадала в зависимость от высшего чиновничества. В середине XVI в. иностранцы, приезжавшие в Московское государство, не замечали признаков серьезного влияния бюрократии на государственные, судебные, да и чисто административные дела. Через триста лет, в эпоху царствования Николая I (1825—1855 гг.), чиновничество стало могущественной силой; от его мнения во многом зависела судьба любых серьезных преобразований, которые затевал двор».

Тогда же, в момент творческого расцвета историка, на излете 90-х, появилась небольшая экспериментальная книжица Дмитрия Моисеевича «Сага о конунге Рорике». Михайлович полагал, что варяжский элемент в древнерусской культуре недооценивается: так, по его мнению, в «Повести временных лет» можно вычленить фрагменты пересказанной летописцем скандинавской «королевской» саги. Именно эти элементы, рассыпанные в начальной части летописного текста, специалисты именуют то «дружинным эпосом», то «устными историческими сказаниями, передававшимися из поколение в поколение», но следует назвать вещи своими именами: в основе – сага, и, может быть, не одна. Дмитрий Моисеевич предпринял попытку вычленить детали названного пересказа, реконструировать на их основе сагу и придать ей литературное оформление в виде настоящей саги – как она могла сохраниться до наших дней. Эксперимент, что и говорить, рискованный, отзывы он получил смешанные, но сам автор был им доволен.

Годом позднее увидела свет его монография «Высшие законы в истории Московского государства». Сам автор не высказал удовлетворения ею: «Я поторопился. Текст слишком сырой» – вот его слова, которые я помню очень хорошо. Доработка книги заняла два с лишним десятилетия. В настоящем издании та, старая монография 1996 года использована как основа, чрезвычайно трансформированная добавлениями последующих лет. Подробнее об этом можно прочитать в послесловии Д.М. Володихина. Еще одним поводом для недовольства стал «академический» тираж издания: всего лишь 200 экземпляров, хотя и в красивом оформлении. Тут автора подвел издатель – изначально велись переговоры о совершенно другом тираже…

В 1998 году вышел сборник его статей «Вольные историософские этюды». Притом вышел достойным тиражом, а не как «Сакральная география» и «Высшие законы», с отличным предисловием. Издатель порадовал автора сообщением, что книга привлекла внимание и хорошо расходится. Коллеги также отзывались о ней тепло.

Дмитрий Моисеевич, публикуя россыпь блестящих эссе, стремился показать: история как профессия – это прежде всего искусство и лишь на периферии – наука, тем более наука, уподобленная «естественным» и «точным» дисциплинам. Из рамок мышления, основанного на тезисе, согласно которому история обязана исследовать и дефинировать «законы развития общества», следует выходить; историку нужно больше творческой свободы и меньше «внутренней редактуры».

Так, например, в историософском этюде «Заметки о викингах, Микенах и пассионарной теории Л.Н. Гумилева» он писал о явлениях, которые историческая наука не способна не только изучить, но порой и просто заметить: «Бог весть, двигает ли народы пассионарная энергия космического происхождения. Или еще какая-нибудь неведомая сила атманического уровня. Или мы суть лаборатория Высших Иных, ставящих на нас бесконечные исторические эксперименты. Или добрый Господь наш творит никем никогда не разгаданный промысел свой, двигая массы и отдавая команды устами гениальных одиночек… Вечное состоит в том, что существует священное неистовство. Оно из тысячелетия в тысячелетие… пребывает в истории. Оно взрывает время от времени покой политиков, военных и ученых. Оно присутствует в истории, это истина. Обладая священным неистовством, люди выполняют невыполнимое, достигают недостижимых целей, отдаются безрассудной отваге и действенному вдохновению. На современной стадии развития историческая наука, антропология и социология не в состоянии этого объяснить. Возможно, это удастся в будущем. А пока в истории остается привкус неразгаданной загадки, тайны».

К сожалению, далеко не все поняли этот месседж, касающийся прежде всего метода.

Страшным разочарованием стал выход в «Книжном обозрении» разгромной рецензии исторического публициста Ильи Кричевского. Не разобравшись в смыслах, заложенных автором в книгу, рецензент жестоко отчитал его за проявления мировоззренческого консерватизма, чуть ли не объявил фашиствующим молодчиком.

Это был первый и единственный раз в жизни Дмитрия Моисеевича, когда он надолго впал в депрессию. Обычно критика и похвала оставляли его равнодушным, во всяком случае, мне не удается вспомнить какого-либо проявления сильных эмоций на этой почве. Но после появления рецензии Кричевского он в течение трех месяцев не мог писать, только повторял в беседах с друзьями и знакомыми: «Не могу себе представить большего непонимания».

Впоследствии, конечно, он нашел в себе силы вернуться к работе.

Между 1999 и 2010 годами у Михайловича вышло несколько статей, посвященных взаимоотношениям Византии и Руси. В них, так или иначе, высказывалась идея, твердым приверженцем которой являлся Дмитрий Моисеевич: Константинополь, помимо религиозного и культурного влияния на Русь, оказал также мощное политическое влияние, фактически «научил» Владимир и Москву искусству самодержавного правления государей, обеспечил в XV веке, уже теряя независимость и прежнее имперское величие, кадры первоклассных дипломатов и администраторов Московской Руси, дал понимание механизмов соправительства.

В 2010-х была подготовлена к изданию большая статья о великом князе Юрии Даниловиче, напечатанная уже после кончины автора. В ней Михайлович показывал, что отношения между Русью и Ордой во второй половине XIII – первой половине XIV столетия не следует трактовать в идеализированном духе, как это делают наиболее экзальтированные евразийцы. Орда вовсе не давала Руси «имперский политический опыт». Правильнее будет сказать, что она увечила имперский политический опыт, уже полученный от Константинополя. В частности, Д.М. Михайлович писал: «Трагическая борьба Москвы и Твери, окончившаяся гибелью Кончаки-Агафьи, святого Михаила Тверского, великого князя Юрия Даниловича и князя Димитрия Грозные Очи, наглядно показывает, что апелляция к иноземной и иноверной власти в борьбе с собственной родней за великокняжеский престол представляла собой чудовищный, антихристианский по своей сути соблазн. Орда корежила нормальные междукняжеские отношения. Орда требовала выражения худших сторон человеческой личности у русских правителей. Орда сеяла рознь и вмешивалась в дела Руси, как громадная костедробилка. Под гнетом ее иной раз одна лишь христианская святость оказывалась спасительной для Владимирской Руси… И невозможно согласиться с современными публицистами, которые время от времени заявляют: Орда-де была политическим учителем Руси, ее объединителем и наставником на пути к империи. В действительности Орда учила скверне, Орда разрушала в русских князьях христианскую добродетель, Орда не объединяла, а раскалывала Русь».

Но в целом последнее десятилетие научного творчества Дмитрия Моисеевича отмечено сравнительно небольшим количеством публикаций. Неудивительно: историк с головой погрузился тогда в преподавательскую работу.

Еще в начале нулевых Дмитрий Моисеевич проработал лет шесть или семь в одной из средних школ подмосковного города Одинцово как учитель истории и географии, а до того – полтора года в Московском гуманитарном лицее. Затем, к его радости, нашлось место преподавателя в православной гимназии «Византия» и, одновременно, вакансия лектора в Православном училище искусств имени А.К. Толстого. Там он принял очень значительную нагрузку.

Д.М. Михайлович имел дар прирожденного ритора, преподавание давалось ему легко, он читал лекции, словно дышал. Эта работа приносила ему большую радость; особенно окрыляла его возможность обращаться к аудитории, понимающей и принимающей его христианское мировидение.

К сожалению, в 2008 или 2009 году у Дмитрия Моисеевича диагностировали сердечную недостаточность. Он тогда, помнится, иронизировал: «Сколько лет у меня сердце болело, когда больно делали моей стране. Теперь стране малость полегчало, да я уже износился».

Борьба с болезнью притормозила многие его проекты: доработку и переиздание книги о высших законах Московского царства (оно стало возможным лишь теперь, после кончины автора), создание в Московской области музея, посвященного Константину Николаевичу Леонтьеву (были найдены православные меценаты, пригодное помещение, начался сбор экспонатов, но все тянулось чрезвычайно долго), чтение курса публичных лекций «Владимирская Русь: Второй с половиной Рим». Собственно, курс, рассчитанный на восемь лекций, прервался на третьей – в марте 2020 года, незадолго до кончины Дмитрия Моисеевича.

* * *

2 мая 2020 года, не дожив трех месяцев до 61 года, Д.М. Михайлович скончался от инфаркта. Погребен Дмитрий Моисеевич на Перепечинском кладбище Москвы. Ныне перед его поклонниками и последователями стоит задача издания того, что хранится в его архиве, но не публиковалось, и переиздания того, что вышло слишком незначительным тиражом.

Книга, которую вы держите в своих руках, – первый шаг в этом направлении.

Игорь Гонтов

Список основных трудов Д.М. Михайловича

Михайлович Д.М. Глупая устрица: Сборник историко-философских статей. М.: Восток, 1988. 56 с.

Михайлович Д.М. Византийская география в представлениях средневековых русских книжников // Русская история. Вып. 2. М.: Восток, 1989. С. 10—26. Статья.

Михайлович Д.М. Опыт исследования сакральной географии Русского Средневековья: Звезды, оси, лучи, перекрестки. М.: Восток, 1992. 240 с. Монография.

Михайлович Д. Представления первобытного человека о мире // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 14—16. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. География в Древнем Египте // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 16—17. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. География у народов Месопотамии // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 17. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. Походы ассирийцев // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 18. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. Походы древних персов // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 18—19. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. Мореплаватели Финикии и Карфагена // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 19—20. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. География в Древней Индии // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 20—21. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. География в Древнем Китае // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 21—25. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. Географические открытия древних греков // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 26—32. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. Географические сочинения эпохи Древнего Рима // Энциклопедия для детей. Т. 3 (География). М.: Аванта+, 1994. С. 32—35.

Михайлович Д.М. Сага о конунге Рорике и его потомках. М.: РАЕН, 1995. 48 с. Научно-популярная брошюра.

Михайлович Д. Михаил Николаевич Покровский // Энциклопедия для детей. Т. 5. История России. Ч. 1. От древних славян до Петра Великого. М.: Аванта+, 1995. С. 86—88. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д.М. Высшие законы в истории Московского государства. М., 1996. 140 с. Монография.

Михайлович Д.М. Сага о Хельге и Свейнлейве. М.: ИСИД РАЕН, 1997. 36 с. Научно-популярная брошюра.

Михайлович Д. Новгородская архитектура XI—XV столетий // Энциклопедия для детей. Т. 7. Искусство. Ч. 1. М.: Аванта+, 1997. С. 270—278. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д. Вольные историософские этюды. М.: Мануфактура, 1998. 68 с. Сборник статей.

Михайлович Д.М. Византийское влияние на генезис института соправительства в Московском княжеском доме // Русское Средневековье. Духовный мир. М.: Мануфактура, 1999. С. 119—123. Статья.

Михайлович Д. Российская бюрократия // Энциклопедия для детей. Т. 12. Россия: физическая и экономическая география. М., 1999. С. 684—685. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д.М. Поздеева И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский Печатный двор – факт и фактор русской культуры. 1618—1652 гг.: от восстановления после гибели в Смутное время до патриарха Никона // Вопросы истории. 2002. № 11—12. С. 172—174. Рецензия.

Михайлович Д. Трон из огня и воздуха // Елисеева О.И. Сын солнца. Исторический роман. СПб.: Азбука-классика, 2004. С. 5—10. Предисловие к историческому роману О.И. Елисеевой.

Михайлович Д. Монеты Средневековой Руси // Самые красивые и знаменитые деньги мира. М.: Аванта+, 2006. С. 90—101. Статья.

Михайлович Д. Деньги Российской империи // Самые красивые и знаменитые деньги мира. М.: Аванта+, 2006. С. 102—113. Статья.

Бокарёв А., Михайлович Д. Деньги СССР // Самые красивые и знаменитые деньги мира. М.: Аванта+, 2006. С. 114—125. Статья.

Михайлович Д. Страна хлеба и глины: цивилизации древней Месопотамии // Энциклопедия для детей. [Т. 31]. Древние цивилизации. М.: Аванта+, 2007. С. 86—103. Энциклопедическая статья.

Михайлович Д.М. Древняя Спарта и Московское княжество в конце XIII – середине XV века. Возможности применения историко-сравнительного подхода // Проблемы историко-культурного наследия Руси. М.: Наследие, 2009. С. 101—122. Статья.

Михайлович Д.М. Крымский «мост» между Византией и Русью. К вопросу о трансляции навыков государственного управления из позднего Византийского мира на Русь // Средневековая Русь: международные связи. М.: Наследие, 2010. С. 50—57. Статья.

Михайлович Д.М. Головины: обрусевший поствизантийский род // Вопросы национальной истории средневековой России. М.: Наследие, 2013. С. 100—122.

Михайлович Д. Что дала Руси Орда? Статья. Сетевая публикация: https://www.facebook.com/volodih (Дата обращения 8.08.2020).

Михайлович Д.М. Власть русского самодержца в борении с властью родового аристократа и приказного дьяка: Статья. Сетевая публикация: https://volodihin.livejournal.com/1380205.html (Дата обращения 14.09.2020).

Михайлович Д. Юрий Московский и Михаил Тверской // Православное книжное обозрение. 2020. Вып. 7—8. С. 45—52. Статья.

Михайлович Д. Просвещение в Московском царстве: только на своих условиях // Православное книжное обозрение. 2020. Вып. 11. С. 46—56. Статья.

Примечания

1

Авторы этой книги очень хорошо помнят, что по исторической географии России создавали крупные труды Н.П. Барсов, Е.Е. Замысловский, А.А. Спицын, М.Н. Тихомиров, А.В. Муравьев, В.В. Самаркин, А.В. Дулов, М.В. Зайцев, Н.А. Курсков. Но в их трудах редко виден генерализующий эффект от обобщения «большой истории» и исторической географии как вспомогательной исторической дисциплины. Разве что Л.В. Милов в своем фундаментальном труде «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса» подобного эффекта добился: нарисовал впечатляющую панораму жизни русского крестьянства в постоянной глубокой зависимости от состояния почв, погоды, климата, иных природных факторов, а через крестьянство, самую многолюдную часть русского социума, вышел и на глобальные проблемы истории России в целом.

2

Иное название: Московское государство, Московское царство.

3

«Европой» в России традиционно называют несколько высокоразвитых западноевропейских государств, прилагая тамошние эталоны к понятию «Европа» в целом. Для России полновесная, эталонная Европа – это Англия, Франция, Голландия, Германия, Австрия, кое-что из Скандинавии, Италия. Остальное – Европа второго и третьего сорта, как бы недо-Европа. Возможно, сам знак равенства между понятиями «Европа» и «Западная Европа» некорректен. Возможно, правильнее было бы говорить о западнохристианской цивилизации, восточнохристианской цивилизации и постхристианской цивилизации: тогда Византия, Россия и, скажем, Болгария и другие государства, ярко маркированные православием, – это уже особый извод Европы, а не особый мир за пределами Европы. В духе: «Не отдадим Западу Европу! Не оставим узурпацию понятий без ответа! Европа и наша тоже!» Но для этого надо слишком уж дорожить самим понятием «Европа», а мы особенного почтения к этому понятию не испытываем.

4

Разумеется, пока Константинополь не осквернился унией и властью магометан.

5

Вне зависимости от того, что сам факт передачи инсигний на Русь в XI веке мифологичен.

6

Введение в культуру Руси иноческого мировидения, иноческого образа действий, поистине революционно порывавших с устоями язычества и непримиримо противостоящих им.

7

Другая половина давно перешла под власть Москвы.

8

Изначально назывался Новохолмогоры. Имя Архангельский город, Архангельск официально получил позднее – по Михайло-Архангельскому монастырю, неподалеку от которого располагалась пристань.

9

А не преданность крови или земле. Русское отечество – Святая Троица.

10

Позднее, когда обитель разрослась, преподобный Сергий и сам основал еще несколько монастырей. О числе их спорят. Но, во всяком случае, несомненно, плодом его духовных трудов стали киржачская Благовещенская обитель, Высоцкая обитель в Серпухове и Успенская на Дубенке. С его именем также связывают создание знаменитого Старо-Голутвина монастыря под Коломной.

11

Средневековая русская история, кажется, не была в достаточной степени известна Леонтьеву, да и любви к ней он тоже не испытывал. С его точки зрения, «…жизнь Византии была несравненно самобытнее и богаче разнообразием содержания, чем жизнь старой, полудикой и однообразной Руси». – Письма к Владимиру Сергеевичу Соловьеву // Леонтьев К.Н. Избранное. М.,1993. С. 380.

12

Настоятель Соловецкого монастыря Паисий.

13

Никоновская летопись // Полное собрание русских летописей. Т. XIII. Ч. 1. СПб., 1904. С. 180—183, 186, 192—197.

14

Лебедевская летопись // Полное собрание русских летописей. Т. XXIX. М., 1965. С. 306.

15

Выражение К.Н. Леонтьева.

16

Та же опричнина, например.

17

Вариант «семибоярщины» времен Великой Смуты, например.

18

Коллманн Н.Ш. Соединенные честью. Государство и общество в России раннего Нового времени. М., 2001. С. 362.

19

Михаил Федорович, Алексей Михайлович, Федор Алексеевич, Петр Алексеевич.

20

Фамилия матери – Заборовская.

21

Настоящее имя Самуил Гаврилович Петровский-Ситниянович.

22

В первую очередь имеется в виду Шведское королевство, традиционный противник России.

23

Ныне это факультет истории, политологии и права, а в 1970-х он был просто исторический.

Content

Дмитрий Михайлович, Дмитрий Володихин
Московская Русь. От княжества до империи XV—XVII вв

Географическое и сакральное в русской истории. Краткое вступление

Глава 1 Россия не Европа и не Азия, а отдельный мир

Глава 2 Россия – дитя Владимира и Константинополя

Глава 3 Россия – разросшаяся «Спарта»

Глава 4 Россия – держава, ориентированная на расширение

Глава 5 Россия – государство прочной веры и сильной церкви

Глава 6 Власть в России делят между собой царь, род и государство

Глава 7 Россия ищет просвещения, но только на своих условиях

Послесловие

Истина и честь Памяти Дмитрия Моисеевича Михайловича (2.08.1959—2.05.2020)

Список основных трудов Д.М. Михайловича

Примечания