Сергей Шкенёв

Отшельник Книга 3

Пролог

— Лекаря сюда! Скорее приведите лекаря! Пошевеливайтесь, дети шайтана!

Наглая жирная чайка, пролетавшая над шатром султана, испуганно шарахнулась в сторону, пометив кого-то из суетящихся внизу двуногих тяжёлой едкой каплей, но любопытство взяло верх над осторожностью, и птица принялась нарезать круги, стараясь внимательно рассмотреть происходящее. Её не мешали крики и беготня, но сквозь толстую ткань шатра вообще ничего не видно…

— Разожмите Величайшему зубы.

Нет, не разглядеть. Зато паруса, во множестве появившиеся с полуночной стороны, обещают много вкусного. Очень много парусов и очень много вкусного.

— Придержите Величайшему голову, почтеннейший Ибрагим-оглу.

Паруса всё ближе, и на светло-серых налитых ветром полотнищах видны рисунки — огромные пшеничные колосья. Даже глупой чайке становится понятно, почему вдруг у султана случилась истерика с испусканием пены изо рта и корчами. Начинается ежегодная Царьградская хлебная ярмарка, на которую съезжаются купцы с половины Европы, из Леванта и Магриба.

Как прикажете вести осаду города, если на время ярмарки действует запрет на войну, и турецким войскам предписывается отойти от Царьграда на расстояние в пятьсот русских вёрст? В первый раз попробовали проигнорировать требование, а наутро нашли султана Махмуда без головы. Её, кстати, так потом и не нашли.

На следующий год новый султан замешкался с отводом осадной армии, и в ту же ночь на него с неба упала бочка с греческим огнём. Величайший Селим, катающийся сейчас по коврам, третий по счёту от начала действия ярмарочных перемирий.

Зерно везут с далёкого севера, из двух империй, заявивших о создании непонятного Скифского Союза Степи и России. Поговаривают, будто у них там бескрайние пшеничные поля от горизонта до горизонта и далеко за ними, дающие неслыханный урожай сам-тридцать.

Врут, наверное, ибо не бывает таких урожаев. Но где-то же они берут бесчисленное количество зерна?

Но больше всего выводит из себя неопределённость. Ещё прошлый султан отправлял послов к русскому государю-кесарю и татарскому императору, объявившему себя покровителем правоверных, с просьбой пояснить границы их притязаний, но посланцам в приёме отказано. С тех пор нет ни мира, ни войны, но грабят при каждом удобном случае. Но и не мешают осаждать Константинополь в промежутках между хлебными ярмарками. Заодно поставляют оружие и продовольствие ромейскому императору Константину, лишая благородных османов будущей добычи.

Город готовился к хлебному миру задолго до его начала. Всё же соберутся уважаемые люди из половины обитаемого мира, ценящие безопасность, уют, вкусную еду и хорошее вино. У тех же турок с противоположного берега Босфора закупаются тучные стада и бесчисленные отары, везу бочки с уцелевших виноградников… Ходят слухи про ушлого винодела, объявившего своё поместье находящимся под покровительством могущественного князя Самарии, и третий год подряд отгоняющего отряды захватчиков одним только его именем. Большие деньги на том зарабатывает умный человек, и не забывает отсылать определённую часть далеко на север, по известному ему адресу.

Кстати, не он ли сейчас заходит в таверну почтенного Георгия, спрыгнув с запряжённой волами повозки с бочками? Вроде бы он, а кто ещё в Константинополе может позволить себе пуговицы из нержавеющей стали, ценящейся дороже золота.

Гость прошёл в таверну, с тяжёлым вздохом опустился за стол, убедился в отсутствии лишних ушей, и спросил:

— Скажи, Георгий, мне долго ещё изображать из себя богатого помещика?

— Так ты и есть богатый помещик!

— Я в том смысле, что государю-кесарю пора бы уже прибрать Константинополь к рукам.

— А зачем ему это делать, Лукьян Демидович? Пока турки и ромеи успешно режут друг друга, а в случае захвата города ему придётся воевать с османами самому. А когда тогда зарабатывать деньги? И ещё получит миллион требующих хлеба и зрелищ голодных бездельников.

— Откуда миллион? — удивился винодел. — В городе сейчас всего тысяч двести жителей.

— А понабегут. Как тараканы полезут из всех щелей, или я не знаю этих воняющих скумбрией и чесноком греков.

— То есть, замены пока не ждать?

— А ты заскучал без дела? Так развлекись как-нибудь.

— Да уж развлекался, — Лукьян Демидович разгладил пышную бороду. — Уж и с татарами в набег ходили на магрибских пиратов, и Тулузское графство чуток пограбили, в Египте немного пошалили, а всё не то. Хочется мне, Георгий Иванович, по лесу походить, грибов лукошко собрать, ушицы из свежих окуньков да ершей похлебать… Соскучился я, а не заскучал.

— Терпи.

— Да терплю, но веришь нет ли, порой так невмоготу становится.

— Чего же не поверить-то? У самого такое бывает.

— А чем спасаешься?

— Да тем же, что и все. Есть у меня мёд ставленный сорокалетний, очень уж он в нашем деле помогает. Будешь?

— Странные ты вопросы задаёшь, Георгий Иванович. Кто же от такого мёда откажется?

Пролог 2

Почтенный купец из Тегерана хаджи Шервиз ехал и удивлялся. Не так он себе представлял самую окраину монгольского улуса, почему-то объявившую себя империей и единственной наследницей Темучжина. Прямая как стрела, посыпанная мелким щебнем и плотно утрамбованная насыпь дороги уходила за горизонт, разрезая бывшую бесплодную степь на две части, а по обе стороны от неё были поля, поля и поля, поделенные между собой рядами белоствольных деревьев. Берёзы, кажется?

Поля, конечно же, сжаты, но время от времени попадаются бахчи с огромными полосатыми арбузами и длинными жёлтыми дынями, чья кожица напоминает кожу на лице старой девушки. В Персии растут арбузы с дынями, но никогда не бывают настолько огромными. Иногда встречались залитые водой и превращённые в озёра овраги, по поверхности которых сновали лодки.

Нанятый в татарском Хаджи-Тархане переводчик и проводник охотно пояснил в ответ на вопросительный взгляд купца:

— Рыбу выбирают. Толстолобика, белого амура и карпа. Рыба жирная настолько, что сама во рту тает, а вкусная такая, что ешь её, и ещё хочется.

— В первый раз слышу про таких рыб.

— Так они здесь и не водились, потом привезли в подарок от князя Самарского.

— Продают рыбу?

— Да где там, самим едва хватает. Кто хорошо работает, тот должен хорошо питаться.

Почтенный хаджи Шервиз вспомнил свои поля в Персии и рабов на них, и не согласился со спорным утверждением переводчика. Но вслух этого не сказал. Вдруг он и в самом деле никогда не видел хорошо работающих людей.

— А где же ты пробовал рыбу, если её не продают?

— В придорожных трактирах готовят для проезжающих. Но следующий трактир уже на землях благородного Шевкета Есугеевича, так что нам нет резона останавливаться.

Вот оно как! А ещё десять лет назад был просто Шевкетом, сотником татарского хана, отбившим персидского купца у разбойников где-то в кайсацких степях. Но с тех пор многое изменилось и много воды утекло, и вот он уже благородный Шевкет Есугеевич, и ходят упорные слухи, что один из самых крупных производителей пшеницы, и что урожаем с его полей можно прокормить весь Тегеран месяца три, а то и все четыре. Собственно, за пшеницей хаджи Шервиз и приехал — с Царьградской хлебной ярмарки её везти далеко и опасно, а отсюда можно по реке и потом по морю. Много дешевле и быстрее.

Лишь бы узнал старого знакомца!

Шевкет персидского купца узнал. Да и трудно забыть человека, отдарившегося за своё спасение перстнем с огромным лалом, даже сейчас сияющем на среднем пальце правой руки. И даже имя вспомнил.

— Почтенный Шервиз, я так рад тебя видеть в добром здравии! Словно время не властно над тобой!

— С твоего позволения — хаджи Шервиз, благородный Шевкет Есугеевич.

— Ты совершил хадж! — изумился татарин. — Завидую, очень завидую… А я всё никак не сподобился, то служба времени не оставляет, то дела навалятся. Но князь Самарский обещал, что когда мы вышвырнем арабов из Египта, то прокопаем канал, и можно будет сесть на корабль в Хаджи-Тархане или Касимове, и спуститься на берег уже в Аравии.

— Это будет… это будет… — купец немного помолчал, подбирая правильное слово на татарском языке, в котором довольно долго не практиковался. — Это будет великое дело.

— У князя Самарского других и не бывает, — засмеялся Шевкет, и тут же спохватился. — Да что это я дорогого гостя держу на пороге, как не родного? Заходи в дом, Шервиз-хаджи, ты как раз подоспел к обеду. Изысканных кушаний не обещаю, но аллах в милости своей послал нам немало вкусного. Впрочем, если двадцать пять лет обходиться в походах вяленой кониной, то что угодно покажется вкусным. Так что не обессудь.

Купец вошёл и огляделся. Деревянный дом таких размеров стоил бы в Персии безумных денег, а тут… Впрочем, тут места тоже без лесов, а из белоствольных берёз дома не строят. Богатый человек Шевкет Есугеевич, если может себе такое позволить.

А больше всего поразила богатством комната для умывания, куда гостя проводили в первую очередь. Хозяин лично добавил угля в гудящую от тяги колонку, научил включать горячую и холодную воду, выдал льняное нательное бельё и китайский шёлковый халат, и попросил не торопиться, так как основное блюдо — вепрево колено в тёмном пиве, пока в духовке, и пробудет там не менее получаса.

Персиянин вышел чуть раньше, с отмытой до хруста кожей, избавившийся от усталости и довольный жизнь. И сразу оценил роскошь стола, заставленного фарфоровой посудой.

— Китайский? При какой династии были в моде такие цвета?

— Это Гжельский фарфоровый завод, — непонятно пояснил хозяин, и снял крышку с блюда с какой-то дрожащей полупрозрачной массой, в которой угадывались мелко накрошенные кусочки мяса. — Предлагаю начать с холодца. С хреном, да под смирновскую… рекомендую. И обязательно дольку солёного огурца вдогонку.

Смирновской оказалась охлаждённая до тягучести жидкость с приятным запахом свежей хлебной корочки. Не лепёшки из тандыра, а именно русского хлеба, к которому пристрастился за время путешествия. А вот дальше чуть не вышел конфуз — чтоб не обидеть хозяина, гость заставил себя проглотить жгучую до невозможности жидкость, и закашлялся.

— Это с непривычки, Шервиз-ходжа, а дальше лучше пойдёт. Первая колом, вторая соколом, а третья мелкими пташечками.

— Это же харам! Пророк Мухаммед запрещает мусульманам дурманящие рассудок напитки.

— Кому? — удивился Шевкет. — Ни про татар, ни про персов он ничего не говорил, а запретил глупым арабам, которые и в трезвом виде не являются примером благочестия.

— Разумно, — согласился купец, почувствовавший, как после смирновской и холодца с хреном по телу разливается приятное тепло. — Хотелось бы проверить насчёт второй, что соколом пролетает.

Тут как раз вошла пожилая и дородная стряпуха, и укоризненно покачала головой:

— Частите? Вот я вам ужо! — с этими словами она поставила на стол блюдо с двумя большими кусками запечённого на кости мяса. — Закусывайте хорошо, а то будет как в прошлый раз.

— Луша, не шуми! — строгим голосом ответил хозяин, и лично положил на тарелку гостя обещанное вепрево колено.

— Это же свинина! — ужаснулся персиянин.

— Вот мы сейчас выпьем, и я объясню всю глубину твоих заблуждения, уважаемый Шервиз-ходжа. — Шевкет взялся за бутылку и разлил смирновскую. — Будь здоров, дорогой мой гость!

Гость лихо опрокинул чарку, и в самом деле пролетевшую соколом, закусил всё тем же холодцом, добавил кусок незнакомой жареной рыбы, и с вопросом взглянул на хозяина:

— Объясняй, благородный Шевкет Есугеевич.

— А тут очень просто, — татарин вооружился ножом и отрезал кусочек харамной свинины, обмакнул в тёмно-красную массу, положил в рот и зажмурился от удовольствия. — Аллах в великом милосердии своём разрешает воинам есть всё, что поддерживает их силы во время похода и битв.

— Ты разве на войне?

— Конечно! У нас здесь вечная битва за урожай!

— Разумно, — согласился персиянин, и торе принялся за печёное вепрево колено. — Я как раз и хотел поговорить с тобой об урожае.

— Все дела потом, а сейчас мы просто отдыхаем.

— Мы же обедаем, а не отдыхаем, — удивился купец. — Для отдыха нужна музыка и танцующие девы. Неужели ты не можешь себе это позволить.

— Могу, но не хочу, — улыбнулся благородный Шевкет Есугеевич. — У нас ведь как — если хочешь танцев, то танцуй сам. Если хочешь музыки, то бери в руки дутар или бубен. А князь Самарский однажды сказал, что не допустит появления шлюх по цене броненосца.

— Вот я постоянно слышу про князя Самарского, но разве здесь его земли?

— Здесь совместные владения государя-кесаря Иоанна Васильевича и Императора Касима, и земля выдаётся в управление в награду за двадцать пять лет службы. У меня в соседях младший полковник Вторак Оболенский, мирза Алишер Петров-Буджакский, воевода Никола Гржимайло, а дальше вообще бывший Мекленбургский герцог Хасан Иванович Казанцев располагается.

Персидский купец задумался и молча продолжил трапезу, а гостеприимный хозяин озвучивал названия незнакомых блюд:

— Вот рекомендую пельмени с бараниной и курятиной с томатным соусом. Толстолобик маринованный селёдочным способом. Фаршированный гречневой кашей карп. Пюре картофельное с белыми грибами.

Но вот, наконец, гость насытился, и хозяин предложил перейти в каминную залу. Шервиз-хаджа не понял, что это такое, но согласился.

Каминной залой оказалась довольно большая комната с искусно выложенным из красного кирпича и дикого камня закрытым очагом, в котором уже весело и уютно потрескивали разожжённые кем-то берёзовые поленья. Близко к огню расположились два огромных кресла и столик между ними. Всё та же пожилая стряпуха по имени Луша внесла поднос с приличествующими случаю напитками. Персу был предложен кофе и непонятный, но очень вкусный и крепкий коньяк, а Шевкету досталась исходящая ароматным паром большая глиняная кружка.

— Сбитень, — пояснил он. — Почти то же самое, что и глинтвейн, но вкуснее, лучше и полезнее. Так что ты начал говорить про урожай, почтенный Шервиз-ходжа?

— Я, благородный Шевкет Есугеевич, хотел бы купить у тебя пшеницу. Всю пшеницу, которую только возможно. И у соседей твоих куплю, если есть.

— Пшеницу? — засмеялся татарин. — Всю? И даже у соседей?

— Да, пшеницу. И не вижу в этом ничего смешного, — обиделся гость.

— Извини, но я не в насмешку. Дело в том, что на торговлю зерном у нас государственная монополия. Казна выкупает весь урожай, и сначала делаются запасы государственного значения, потом удовлетворяются потребности своего населения, ещё формируется семенной фонд, и только потом излишки вывозятся на Царьградскую хлебную биржу.

— Монополия, это… это… Это же вам невыгодно!

— Почему же? У казны твёрдые закупочные цены, и у меня не болит голова как продать свою пшеницу. И под залог будущего урожая я всегда могу получить деньги вперёд, и вложить их в какое-нибудь выгодное дело. В прошлом году, например, на паях с самим Маментием Бартошем мы построили макаронную фабрику. Кстати, на макаронные изделия, как и на все продукты глубокой переработки, монополия не распространяется.

— Глубокой переработки, это как?

— Точно так же, как и с монополией на меха или металлы. Можно беспрепятственно торговать шубами, железной и медной посудой, железным инструментом, но нельзя вывозить их в чистом виде.

Купец вспомнил соболью шубу, подаренную им шахиншаху, и покачал головой:

— Безумно дорого.

— Зато и прибыль! Кстати, купи у меня макароны, и с каждого вложенного рубля ты получишь четыре. Лучшая еда для походов и войн! Вкусная, питательная, лёгкая! Всего пятьдесят два рубля за тонну.

Персиянин знал стоимость русского рубля в серебре и золоте, но не знал что такое тонна. Гостеприимный хозяин, увидев затруднения, охотно пояснил:

— В одной тонне десять раз по сто килограммов. Вооружённый воин в среднем весит как раз сто килограммов.

— А макароны это…

— Ой, да ты же их не пробовал. Луша, ты далеко?

— Звал, Шевкет Есугеевич? — тут же появилась стряпуха, явно караулившая за дверью.

— Луша, наш гость испробовать макароны по-флотски желает! Но с говядиной или бараниной. Ему для дела вкус надобно знать.

— Сделаем, боярин Шевкет, непременно сделаем, — кивнула стряпуха. — А не желает ли гость пока сорокалетнего мёду испробовать?

Татарин подумал, и согласился:

— А вот это правильно! А то сидим как, блядь, нерусские!

Глава 1

Есть просьбы, которым невозможно отказать даже при всём желании. Личный звонок президента с просьбой встретиться у него на даче и посидеть в неформальной обстановке как раз из таких. Хотя, честно сказать, Андрей Михайлович попытался отказаться от такой чести, и сам пригласил высокого гостя к себе в Любимовку. Не получилось. Президент рассмеялся, и сказал, что в Любимовке он был уже дважды, а сейчас хочет проявить ответное гостеприимство. Так пришлось выезжать.

И вот сейчас потрёпанная жизнью Нива неторопливо пыхтела по трассе в сторону Москвы. Не то, чтобы Самарин не любил быструю езду, но считал сотню километров в час достаточной скоростью для короткобазной машины, где под капотом стоял вовсе не родной движок, да и вся Нива была переделана в угоду проходимости, а не скорости. Улита едет, когда-то будет…

Что же до внешнего вида и общей потрёпанности, так оно и правильнее — не стоит выделяться в общем потоке всяким там хромированием, тонированием, и блестящей полировкой краски. Чем незаметнее, там лучше. А то остановят торговцы полосатыми палками, и объясняй им, зачем над задними сиденьями огромный люк из бронестекла, и кронштейн для пулемёта на крыше. И сам пулемёт всегда в багажнике в аккуратном чехле прикрыт старым ковриком с весёленьким рисунком. Придётся доставать и размахивать удостоверением и разрешением, подаренными ещё в прошлом году лично министром обороны, а это лишняя реклама. Кому оно надо?

В этом мире Светлейший князь Самарин старался жить скромно, никогда не лез в первые ряды и на первые роли, и даже награды в большинстве своём получал на закрытых мероприятиях. Не так много наград, но две Красные Звезды и орден Красного Знамени есть не у всякого, да ещё от ныне действующего президента на самой заре его правления получил «мужика».***

***Армейское прозвище «Ордена Мужества»***

В другом мире, конечно, приходится верхом на белом коне и с сияющим мечом в руке… Не совсем так, на наруководился и накомандовался по самое немогу. Но там и ситуация другая, там вообще стоял вопрос выживания государства. Пришлось вылезать на первые роли.

Андрей Михайлович время от времени поглядывал на навигатор на предмет пробок впереди, и размышлял о причинах, по которым он понадобился для приватной беседы. В то, что по нему соскучились и просто хотят поболтать за шашлыками, не верилось никак. Финансовые вопросы? Это вряд ли — от пятисот до семисот миллионов годового оборота вовсе не уровень интереса главы государства. Тем более сделки прозрачны и насквозь законны, и закупается самое простейшее, частью устаревшее на столетие оборудование, и металл. В основном железо, сталь и медь. Президенту не интересно.

Остаётся одно…

Да, остаётся одно — руководство страны наконец-то решило признаться во владении информацией об иномирном портале, и хочет свою долю. В самом деле, не верят же они в версию о свихнувшемся на старости лет реконструкторе, решившем построить средневековье в отдельно взятом районе Владимирской области? Только что потребуют? В смысле, попросят. Если долю в лечении и оздоровлении иностранных политиков и бизнесменов, с соответствующим подсаживанием на крючок обещанием при хорошем поведении продлять жизнь неоднократно и неограниченно, то одно дело, а если…

А вот если предложат поделиться территориями, то это гораздо хуже. Дело даже не в самих землях, хотя их тоже жалко будет отдавать, а в людях, которыми эти территории заселят. Сам Андрей Михайлович перетащил в пятнадцатый век больше пяти тысяч человек из числа безнадёжных инвалидов и престарелых ветеранов, но почти сотню пришлось сактировать в первый же год. Личная храбрость и награды отнюдь не гарантия моральной чистоплотности, и шестьдесят два сактированных расстались с жизнью из-за непомерного хапужничества, внезапно вспыхнувшего в новых условиях. Гребли под себя серебро и золото, драгоценное оружие и меха, да так, что местные диву давались. И со снисходительной усмешкой реагировали на замечания и предупреждения, полагая себя незаменимыми специалистами. Но незаменимых, как известно, не бывает, а подходящую стенку при желании можно найти даже в чистом поле.

Ещё тридцать шесть человек составили четыре заговора по перехвату власти, и даже пытались воздействовать на юного государя-кесаря Иоанна Васильевича приёмами нейролингвистического программирования. Последнее и стало той каплей, что переполнила чашу терпения Светлейшего князя Самарина. Интригуешь? Так интригуй прилично, без этих вот мозгокрутных штучек и заказных убийств. Этих не стали расстреливать, а повесили с объяснением вины прилюдно, несмотря на все прошлые заслуги.

— Засада, однако! — вслух подумал Андрей Михайлович, и следом выдал длинную непечатную фразу.

Будто отреагировав на пароль, тут же пискнул навигатор, и приятный женский голос сообщил, что сразу за Старой Купавной начинается пробка, которая тянется через Балашиху, через всю северную половину МКАД, и заканчивается только после выезда с кольцевой. И это в пятницу днём, когда все машины должны ехать из города? Впрочем, это же Москва, и на неё даже законы физики вместе с остальными законами не всегда распространяются.

Свернуть влево, а там через рыбные пруды к Новой Купавне и Железнодорожному? Да, пожалуй, там и стоит сделать — вдоль забора завода минваты в Железнодорожном есть шикарная грунтовка, которая потом выходит мимо Реутова на Люберцы. От Люберец до метро, оставить машину на парковке, а с противоположной конечной взять такси до Барвихи. Неплохая, в принципе, идея. Времени, во всяком случае, сэкономит немало.

Едва только свернул с основной трассы влево, как зазвонил телефон, высветив незнакомый номер. Андрей Михайлович дотронулся до гарнитуры в левом ухе и ответил:

— Самарин слушает.

— Федеральная Служба Охраны, капитан Абдулкеримов. Мы в белой Тойоте двести метров позади вас, товарищ полковник. Меняете маршрут?

— А ты видел, что впереди творится, капитан? Или есть какие-то другие предложения?

— Вызвать вертолёт, товарищ полковник, а вашу машину мои люди пригонят на место чуть позже.

Тащиться в пятничном душном и суетливом метро через всю Москву не хотелось, но Самарин всё равно отказался:

— Машину твоим людям отдать, капитан? Личный автомобиль, между прочим, такая же интимная вещь как трусы, жена или зубная щётка, и отдавать их куму-то попользоваться на время просто неприлично.

— Э-э-э…

— Алфавит забыл, капитан?

— Никак нет, товарищ полковник! Ищу на карте подходящую парковку, где можно оставить вашу Ниву, и где сядет вертолёт. Насколько мне правильно рассказали, сигнализация у вашей машины надёжная?

— Что есть, то есть, — хмыкнул Самарин. — Давай, капитан, вызывай вертушку к рыбхозу, там как раз площадка подходящая.

— Есть вызывать, товарищ полковник, — откликнулся капитан Абдулкеримов, и отключился.

А сигнализация и в самом деле на Ниве хорошая. Андрей Михайлович вложил в активную защиту машины столько, сколько она сама не стоила до модернизации. Это сейчас под потускневшей и искусственно состаренной краской прячется титановый кузов, подвеска и мосты сделаны по индивидуальному заказу на заводе «Гидромаш»***, а стёкла не пробиваются в упор автоматной пулей. Ну и движок мощностью в сто восемьдесят лошадей под капотом можно даже не упоминать.

***Нижегородский завод «Гидромаш» делает авиационные шасси и гидроцилиндры для тяжёлой техники. В том числе для Эйрбаса и Либхера***

На появление кого-либо в полуметре от Нивы сигнализация предупреждающе рычала, на попытку прикоснуться к кузову или стёклам больно била электричеством, а уж за хватание ручек наказывала разрядом, сравнимым по мощности с хорошим электрошокером. Не до всех доходило, и особо одарённые мстители брали в руки бейсбольные биты, обрезки водопроводных труб или строительной арматуры. Заканчивалось всё не то чтобы печально, но… Тонкая направленная струйка нелетального нервно-паралитического газа вырубала вандала часов на пять-шесть, но и потом пострадавший пару месяцев улыбался лампочкам, здоровался с зеркалами, и жил в прямой видимости от унитаза. В Гороховце давно уже мало кто рисковал даже парковаться рядом.

На стоянке Андрей Михайлович запер машину и достал из кармана алюминиевый завинчивающийся пенальчик. С недавних пор, как стали позволять средства, перешёл с сигарет на сигары. Не кубинские, конечно, те вообще стоят как чугунный мост через Волгу, но и в Никарагуа делают превосходные сигары, а цены держат гораздо ниже из-за недостаточной раскрученности бренда. Свинтил крышечку и произвёл обязательный ритуал с вдыханием аромата настоящего табака, практически уже не использующегося в современных сигаретах. Щёлкнул гильотинкой и неторопливо раскурил. В неторопливости тоже обязательный ритуал — сигары не терпят суеты.

Следующим движением, многократно отработанным, достал небольшую, граммов на триста, серебряную фляжку. Нет, не с коньяком, как можно было бы предположить. Под качественный табак из Латинской Америки нужен качественный ром, желательно тёмный, из тех же краёв. Самарин предпочитал ром с остова Барбадос, с того самого, где когда-то отбывал каторгу знаменитый книжный герой Питер Блад. Тоже дешевле кубинского, а по качеству как бы даже не превосходит.

Рядом, чуть слышно скрипнув тормозами, припарковался здоровенный и похожий на трамвай Лендкруизер Прадо, и Андрей Михайлович поморщился. Чёрт с ней, с незаметностью на дорогах, тут ещё можно поспорить какая из машин незаметнее на дороге, но колодки вовремя поменять можно? Раздолбайство на местах, или свойственная всем богатым организациям жлобская экономия на мелочах?

— Капитан, ты когда в последний раз водилу вздрючивал? — вопросом поприветствовал Самарин выбравшегося из Крузака Абдулкеримова. — Не следит ни хрена. Вертолёты у вас такие же? Если да, то я лучше прямо отсюда такси вызову.

— Нормальные у нас вертолёты, товарищ полковник. А что случилось?

— Ничего, — отмахнулся Андрей Михайлович, присел на ближайшую лавочку, откинулся на спинку и прикрыл глаза.

Честно сказать, летать на вертолётах он боялся. За всё время службы приходилось пользоваться этими тарахтелками шесть раз, из них два раза вертолёты сбивали. Первый раз в Анголе ещё, а второй уже в Афганистане. Как только жив остался, сам до сих пор не понимает. Но условный рефлекс выработался и улетучиваться никуда не собирается.

— Вертушка будет через пятнадцать минут, — на скамейку осторожно присел капитан Абдулкеримов. — Обещали без опозданий.

— Да и чёрт с ними, — Самарин пыхнул сигарой, открыл глаза, и успел вовремя сбросить столбик пепла на асфальт, пока тот сам не упал на брюки. — Как прилетят, так и хорошо.

— Понятно, — кивнул капитан, и искоса ещё раз внимательно глянул на непонятного полковника в штатском костюме.

Вообще-то Эльдар Абдулкеримов считал себя проницательным человеком, но вот этого полковника никак не мог просчитать. Даже войсковую или конторскую принадлежность с их характерными привычками и манерой поведения. Нет ни того, ни другого, есть только мозоли на ладонях, и вроде как от длинноклинкового холодного оружия. Но кто же сейчас мечами или шашками воюет? Или он инструктор по фехтованию? На вид лет тридцать-тридцать пять, молодой для своего звания. Но во взгляде пару раз проскальзывало нечто… нечто непонятное, будто дедушка любуется играющими в песочнице внуками. А инструктора по фехтованию в Барвиху не позовут, на вертолёте не доставят, и не приставят охрану. На пиджаке от известного модельера нет планок, вроде бы обязательных даже при неофициальной встрече с президентом. Насквозь непонятный полковник.

А непонятный полковник молча пыхал сигарой, выпуская клубы душистого дыма, и тут капитан вдруг понял всё! Как же он сразу не заметил чуть нездешний загар? И сигара эта… всё дело в сигаре. В Латинской Америке все, включая малых детишек, курят сигары. А характерные мозоли на ладонях от мачете, которыми прорубают дорогу в джунглях. Потому и планки не носит, что в таких командировках их нельзя даже показывать никому!

Ай да капитан, ай да Эльдар Магомедшерифович! С такой наблюдательностью пора к майорским погонам примеряться!

Москва круглая и маленькая, и перелететь на вертолёте из одного её конца в другой очень быстро. Даже если не через центр города, а вокруг, между МКАД и недавно противоестественным образом присоединёнными территориями, объявленными тоже Москвой. Правда, из-за них карта столицы стала напоминать обделавшегося по-крупному колобка, но кого это интересует…

Только Самарин не смотрел ни вниз, ни на карту, а тихо сидел в кресле прикрыв глаза, маскируя свою маленькую фобию за фальшивой скукой и усталостью. Но подсознательно всё ждал удара ракеты ПЗРК в нежное брюхо крохотной двухместной машинки. Не дождался, зато вздохнул с видимым облегчением, когда вертолёт пошёл на снижение, и лётчик объявил:

— Вот она, Барвиха!

— Спасибо, — поблагодарил Самарин, выбрался, и сделал несколько шагов навстречу спешащему по идеально подстриженной траве электромобильчику охраны.

Охранник, улыбчивый и спокойный молодой человек, уточнил:

— Андрей Михайлович? — и, не дожидаясь ответа, указал на сиденье рядом с собой. — Садитесь, а то пешком долго получится.

И в самом деле показалось, что долетели сюда чуть быстрее, чем поехали до нужного места. Электромобильчик петлял по дорожке, иногда притормаживал в неожиданных местах, будто давая время на сканирование гостя на предмет подмены, но вот, наконец, остановился рядом с беседкой, где сидели три человека. Чуть в стороне дымил мангал непрогоревшими, но почти готовыми углями. Шампура наготове и ведёрко из нержавейки.

Встречать Самарина вышел из беседки сам президент Сергей Сергеевич Бунин, ни разу не родственник писателю, хотя некоторые исследователи не отрицают наличие дальнего родства:

— Андрей Михайлович, ну наконец-то вы согласились встретиться!

— Да я вроде бы и не отказывался, Сергей Сергеевич.

— С учётом того, что до вас не могли дозвониться почти полгода… Впрочем, проходите под крышу, там не так жарко, и есть где присесть.

В беседке деревянный круглый стол, на котором четыре стакана и одинокая открытая, но не початая, бутылка с красным вином. А за столом сидят монстр обороны Иван Баирович Иринчеев, и министр иностранных дел Андрей Дмитриевич Ковров. Все по случаю неофициальной встречи одеты легко и непринуждённо — президент в мокасинах на босу ногу, светлых лёгких брюках и белой футболке. Министр обороны в традиционном для него камуфляже без знаков различия, а министр иностранных дел в серой льняной рубашке с короткими рукавами. Штаны из-за стола не видны.

— Присаживайтесь, Андрей Михайлович! Я так думаю, представлять присутствующих не нужно?

— Мы познакомились во время совместной медитации на берегу Клязьмы, — улыбнулся Ковров и поправил очки. Уже с простыми стёклами, но привычка носить их никуда не делась. Да и солиднее оно так.

— Угли будут готовы минут через десять, — немного меланхолично заметил Иринчеев.

— Тогда мы прервёмся, а потом продолжим, — кивнул президент. — А пока начнём. Вы, Андрей Михайлович, наверное гадаете, для чего я позвал вас сюда?

— Тоже мне, бином Ньютона, — усмехнулся Самарин. — Хотите у меня отжать что-нибудь ценное, а на своей территории чувствуете себя уверенней. Возможно, это отжатие будет стыдливо замаскировано под взаимовыгодную сделку.

— Чёрт побери! — президент покачал головой. — У вас врождённый дар к телепатии или незаурядные способности аналитика?

— Я так понимаю, что вопрос риторический?

— Правильно понимаете, Андрей Михайлович, — сказал министр обороны. — А ещё вы наверное поняли, что мы догадались о наличии у вас перехода в параллельный мир. В общем-то догадаться было не сложно — такое количество металла, уходящего в никуда, нельзя списать на прихоть свихнувшегося миллионера. Ну и обратный поток товаров. Кстати, а почему вы баранину не завозите, а только шерсть и шкуры?

— Сначала я должен накормить своих людей, а уж потом заботиться о прибылях, — пояснил Самарин и вздохнул. — Человек почему-то хочет есть несколько раз в день.

— Вот мы и подошли к основной причине нашей сегодняшней встречи, Андрей Михайлович, — подхватил разговор министр иностранных дел. — Вы беспокоитесь за своих, но и мы беспокоимся за своих. Продовольственная безопасность Российской Федерации заставляет нас… хм… в общем, мы хотим попросить у вас территорию нынешнего северного Казахстана, примыкающий к ней кусочек южной Сибири, и… и всё, пожалуй.

— Целина? Как же, помню прекрасно, — усмехнулся Самарин. — И с тем же самым результатом?

— Разумеется, все ошибки прошлого будут учтены. Сначала высадим лесополосы преимущественно из липы и татарского клёна на подлесок…

— Ага, — кивнул Андрей Михайлович. — И промышленное пчеловодство у вас предусмотрено. А вместе с пчёлами завезёте клеща, несколько видов гнильца и прочие болезни. Идите на хрен с таким пчеловодством.

— Пчёл мы готовы покупать у вас, — министр иностранных дел поправил очки. — Так вот, после лесополос займёмся водоводами из крупных рек, поставим мощные насосные станции, благо опыт перекачки нефти у нас в стране огромнейший, и только потом будем ставить жилые посёлки. Программа рассчитана не на один год.

— Где же вы столько электричества возьмёте? — удивился Самарин.

— Мы надеемся, что несколько нефтеносных участков в Башкирии вы нам уступите?

— Тётенька, дай попить, а то так есть хочется, что переночевать негде и не с кем! Ничего не треснет, господа-товарищи?

Президент примирительно поднял руки:

— Андрей Михайлович, это же не бесплатно! У вас они всё равно не разрабатываются. Какой там век, семнадцатый-восемнадцатый, если судить по закупаемым старым паровозам и номенклатуре станков?

Самарин всё же достал из кармана очередной пенальчик с сигарой и произвёл обязательный ритуал раскуривания. Причём делал это настолько неторопливо и обстоятельно, что Иван Иринчеев не выдержал и ушёл к мангалу, где принялся насаживать мясо на шампуры.

— У нас там пятнадцатый век, самая середина. Правление Ивана Третьего Васильевича.

— Это при котором нынешний московский Кремль построили? — кивнул Ковров. — Набеги Крымского и Казанского ханств, постоянные войны с Ливонским орденом… Или там Тевтонский? Впрочем, без разницы, несколько мотострелковых дивизий с лёгкостью решат проблему к нашему обоюдному удовольствию. И нужные нам земли, как я понимаю, под татарами?

— Правильно понимаете, — согласился Андрей Михайлович. — А в остальном целиком и полностью ошибаетесь. И да, никакие войска я на свою территорию не пропущу. Во-первых, нет больше рыцарских орденов в Ливонии, а немногие выжившие успешно освоили профессию шахтёра на Урале. Во-вторых, Казанского и Крымского ханства тоже нет. Есть союзная Государству Российскому практически братская Чингизская Империя во главе с императором Касимом Первым. Крым и бывшее Дикое Поле в нашем совместном владении, так же как Урал и тот самый северный Казахстан. Кстати, такая национальность, казахи, тоже не существует.

— Но хоть турки есть? — отвлёкся от мангала министр обороны. — Они должны Константинополь взять.

— Взять-то они хотят, да кто же им даст? — усмехнулся Самарин. — Копошатся потихоньку на азиатской стороне Босфора, да штурмуют Царьград раз в полгода. Навалят горы трупов, да откатываются до следующего раза.

— Ну и навяляли бы им, пока они ослаблены потерями, — Иван Баирович взмахнул шампуром как саблей. — Чтоб духу их не осталось. Любители беспилотников херовы…

— А зачем? Лупят они с ромейцами друг друга, да и пусть лупят. Иы же в это время делаем свой небольшой бизнес.

— Поставляете оружие и тем и другим? — усмехнулся министр обороны. — Знакомая политика.

— Попрошу без грязных намёков! — возмутился Самарин. — Мы наоборот, скупаем оптом трофеи у тех и у других.

— Неужели выгодно?

— Если учесть, что уже сейчас больше половины турок и ромеев воюют в кожаных доспехах с костяными вставками… Заодно монополизировали торговлю хлебом в Средиземноморском регионе.

— То есть, воевать у вас не с кем, — разочарованно протянул министр обороны. — Но хоть с Европой? Так эта есть… как её там… Ганза!

— Почему-то кажется, что ганзейский староста воевода князь Василий Мустафаевич Казанлыков будет против войны с ним.

— Мать…

— Вот именно. Кстати, мы не договорили о возможном переселении сельхоз рабочих. Вы же своих людей хотите направить?

— Да, — кивнул президент. — А кого же ещё?

— Так вот, — Самарин глубоко затянулся сигарой, чего обычно не делал, и сказал. — Мне не хотелось бы, чтобы эта мозговая чума появилась в Государстве Российском. Отравленные интернетом, телевидением и зачатками демократии… Увольте, господа-товарищи, от такого счастья!

Глава 2

В беседке на несколько минут повисла напряжённая тишина, которую Самарин слушал с лёгкой улыбкой. Иногда только отвлекался, чтобы сбить на дощатый пол столбик пепла с сигары. Увы, пепельниц здесь не было. Андрей Михайлович не боялся, не стеснялся, и уж тем более не скромничал — сейчас, когда карты раскрыты, он не старший прапорщик на пенсии, и не подозрительный полковник с подаренным званием, а представитель независимого государства, в котором нуждаются больше, чем оно само в ком-либо.

— Чем же вам русский народ не угодил? — в раздражением в голосе спросил министр иностранным дел. — Я много езжу по всему миру, и имею возможность сравнивать. И это сравнение всегда не в пользу страны пребывания.

— Тут даже спорить не стану, — кивнул Самарин. — Полностью согласен, что яблоко, пусть даже оно кислое и червивое, по вкусу всегда выгодно отличается от коровьей лепёшки. Только оно всё равно останется кислым и червивым.

— Поясните свои слова, Андрей Михайлович? — Ковров снова поправил очки. Видимо, это движение его успокаивало.

— Охотно поясню, Андрей Дмитриевич. Вот, например, наши люди из пятнадцатого века каждую зиму, когда не пришлось хоронить умерших от голода детей, до сих пор воспринимают как чудо господне, данное им через посланцев божьих — государя-кесаря Иоанна Васильевича и светлейшего князя Самарина.

— Немного нескромно, — хмыкнул от мангала Иван Иринчеев. — Посланцы божьи… ха!

— Где-то так, да. А вот кто из вас, господа-товарищи, помнит ледяной дождь пятилетней давности?

Помнили все присутствующие. Ещё бы не помнить, когда из-за природного катаклизма без электричества осталась полоса длиной от Смоленска до Казани, и шириной чуть больше трёхсот километров. Потом на ликвидацию последствий ушло две недели, а пострадавшим пообещали по десять тысяч рублей каждому. Не на семью, а именно каждому пострадавшему жителю. Естественно, с компенсацией опрокинули, обставив её получение кучей невыполнимых и унизительных для нормального человека условий. В результате её получил лишь каждый двухсотый, так или иначе связанный с местными администрациями родственными или дружескими связями.

— К чему эти воспоминания, Андрей Михайлович? — хмуро осведомился министр обороны, отвлёкшийся от мяса, капающего на угли жиром и соком.

— Это как иллюстрация к моим словам, Иван Баирович, — ухмыльнулся Самарин. — Тогда, если я правильно помню, заявление на компенсацию написали даже владельцы роскошных особняков, снабжённых автономным электропитанием как раз для таких случаев. Халява же! И плевать, что ежемесячный доход среднего рублёвского жителя составляет больше миллиона в день — десять тысяч тоже деньги.

— Вот потому мы и обставили её получение рядом условий…

— Ну да, ну да… Ладно, условия получения к делу не относятся. А вот тот факт, что ваши люди свято уверены, будто государство должно им по гроб жизни, факт очевидный. Как земля колхознику должна!

— Мы не собираемся переселять владельцев особняков с Рублёвки или Барвихи, — неожиданно злым голосом произнёс президент. — Будем как раз набирать деревенских жителей.

— Нормально получится, — согласился Самарин. — Если вообще получится. Вы в курсе, Сергей Сергеевич, что сейчас при устройстве на работу не спрашивают, сколько смогут заработать, а интересуются, сколько будут получать. И деревенские жителя в том числе. Попробуйте с них начать заботу о продовольственной безопасности страны.

— Каким же образом, позвольте узнать?

Андрей Михайлович хмыкнул:

— В первую очередь необходимо расстрелять федеральное министерство сельского хозяйства, а потом то же самое сделать с региональными. Вы в курсе, что теперь крестьянину, чтобы продать на рынке тушку кролика или гуся, требуется забить их на мясокомбинате за отдельную плату? И что, в продаже стало больше гусей, уток или кроликов? Нет, они просто больше не продаются. Полуподпольная торговля по объявлениям кое-как существует, но цены…

Но Самарин не совсем вежливо перебил его:

— Уж себя-то не обманывайте, Сергей Сергеевич. Кстати, а кто из вас в детстве проводил лето у бабушки в деревне? Парное молоко с тёплым свежим хлебом помните? И где оно сейчас, то молоко? Ну как же… там сено на зиму накосить нужно, доить корову несколько раз в день, причём первый раз ещё затемно. Не проще ли выпить пивка, а то и самогоночки на курином помёте, да устроиться перед телевизором на диване, лениво наблюдая за ток-шоуменами или скачущими по сцене раскрашенными педиками? Что, вообще-то, чаще всего мало отличается одно от другого.

Бунин хотел что-то ответить, но появились помощники в белых фартуках поверх классических костюмов, и он промолчал. А крепкие улыбчивые парни расставили на столе тарелки, разложили ножи и вилки на салфетках, добавили пиалы с горчицей, хреном и различными соусами, начиная от обычного соевого и гранатового, и заканчивая ткемали и экзотическим васаби. Отдельно поднос с горячими лепёшками из тандыра. И зелень, как мелко порезанная, так и в пучках. А перед Самариным и Ковровым водрузили массивные хрустальные пепельницы и бутылку чёрного барбадосского рома. Одну на двоих, но точно посредине. Это что же, Андрей Дмитриевич тоже уважает качественный тростниковый самогон?

Министр иностранных дел перехватил взгляд, и будто читая мысли, подтвердил:

— Иногда позволяю себе под настроение. Согласитесь, хорошие крепкие напитки могут быть только дистиллятами?

— Соглашусь, — кивнул Самарин. — Но и столетние стоялые меды с ног валят не хуже, а по вкусу куда как лучше. Но увы, с собой нет и предложить не могу. У нас на всё Государство Российское его тонн двадцать осталось.

В это время министр обороны зашёл в беседку с огромным букетом шампуров, и положил его на заранее приготовленный поднос. Андрей Михайлович обратил внимание и на мелкие кусочки, из-за чего мясо на углях быстро пересыхает, и подгорелости, и вообще какай-то неопрятный вид поданного кушанья. Поморщился, что не укрылось от Ивана Баировича.

— А что, Андрей Михайлович, вы не любите ягнятину? Какие-то религиозные запреты или предубеждения?

— Да нет никаких запретов. Только вот такое вот блюдо у нас любой татарин из старой кобылы приготовит.

— Ой ли? — усомнился министр обороны.

— А вы не сомневайтесь, вы как-нибудь в гости загляните, да попробуйте?

— В гости? — президент России убрал протянутую было к шампуру руку. — А ведь это вполне можно организовать. Заодно с татарским императором насчёт земель поговорить. Возможно такое, Андрей Михайлович?

— Очень даже возможно, — подтвердил Самарин. — Тем более он через неделю приедет в Москву удочерять невесту государя-кесаря Иоанна Васильевича.

— Зачем её удочерять? — удивился Бунин.

— А, старые обещания, — отмахнулся Андрей Михайлович. — Когда-то Касим пообещал выдать за Ивана свою дочь и отдать в приданое долю в совместных владениях, но у него только сыновья, а с дочерью никак не получилось. Вот и нашёл выход.

— Это получается, придётся договариваться с невестой царя?

— Скорее, с её старшим братом, Маментием Бартошем, князем Браниборским, — пояснил Самарин.

— А Бранибор это…?

— Бывший Брандербург. Потихоньку возвращаем бывшие славянские земли и заселяем заново.

— Ага, — кивнул министр обороны. — А ещё мы можем лично подарки привезти, так и договариваться проще будет. Тут недавно опять покопались в закромах Родины, и оттуда выпали двенадцать тысяч винтовок арисака в заводской смазке, и пять миллионов патронов. Патроны, понятное дело, придётся переснарядить, но ведь там самое ценное — гильза и сама пуля. Они как раз в прекрасном состоянии.

— Неплохо, — согласился Самарин. — А если где-нибудь тонн пятьдесят тротила завалялось, так вообще прекрасно будет.

— Зачем вам столько?

— Император Касим оказался большим любителем минной войны. Да и его сыновья***, наводящие порядок в Средней Азии и на Ближнем Востоке, очень любят стены вражеских городов взрывать вместо кровопролитных штурмов.

***В реальной истории у Касимы был только один сын Данияр, но здесь вам не тут.***

— Я отдам распоряжение поискать тротил, — пообещал Иринчеев, и протянул Андрею Михайловичу наименее пострадавший от углей шампур. — Всё же попробуйте шашлык, зря что ли старался.

Мясо, как и ожидалось, оказалось сухим и несмотря на все специи имело привкус и запах старой козлятины. А может, и благодаря им — не зря же на Кавказе многие считают, что лучшей и единственной приправой к ягнёнку является дым. Ну и немного соли, если она не закончилась.

Зато ром был превосходным, и вдвоём с министром иностранных дел Самарин быстро уговорил бутылку ёмкостью ноль семь литра. В основном под лепёшки с зеленью, так как больше пробовать мясо он не решился. А остальные ели и нахваливали. Притворяются, или на самом деле им кажется вкусно?

Президент Бунин ограничился парой глотков вина, а всё остальное время названивал по телефону, согласовывая свой собственный трёхнедельный отпуск и отпуск сразу двух ключевых министров. Это только кажется, что глава государства в любой момент может взять, и уехать отдыхать. На самом деле это планируется за полгода-год, а то и за все полтора. Нужно, чтобы важные встречи вдруг не образовались, чтобы внезапные проблемы не вылезли в непредназначенное им время, до много ещё чего нужно… Но согласовал, и довольно откинулся на спинку деревянной скамейки.

— Решено, Андрей Михайлович, послезавтра выезжаем к вам вместе с подарками.

Через три дня на Клязьме задымили и резво зашлёпали плицами по воде два пароходика местного производства. У каждого по борту по шесть миномётов, способных смешать с грязью любого подобравшегося на пищальный выстрел злоумышленника, а на буксире по барже. Первая повышенной комфортности, как раз на ней разместился светлейший князь Самарин с высокими гостями. Комфортность заключалась в наличии застеклённого иллюминатора в каждой каюте, душа с тёплой водой от паровой машины, камбуза со стряпухой для пассажиров, и большого парусинового тента на палубе. В летнюю жару самое то — ставь на стол ведёрный самовар, и наслаждайся в теньке травяными да ягодными отварами с липовым мёдом. Почему не чай? Так китайская травка на Руси хоть и не под запретом, но пошлины такие, что побаловаться чайком может себе позволить разве что сумасшедший. Персы всё пытаются ввозить, идиоты неугомонные.

Высокие гости охрану с собой не взяли, и с интересом поглядывали на местных, особенно на вооружение. Наконец министр обороны не выдержал, и подошёл к стоящему у борта егерю. О чем они там говорили, Самарин не расслышал, но внушительную фигу, подсунутую Ивану Баировичу прямо под нос, разглядел хорошо.

Иринчеев вернулся за стол обиженный и взвинченный:

— Не хочет он мне показывать винтовку, Андрей Михайлович, — пожаловался Самарину. — Я же только посмотреть и пощупать.

— Правильно он всё делает, — одобрил действия бойца светлейший князь. — Если выпустит из рук оружие на посту, или тем более отдаст его незнакомому человеку, то вылетит из тяжёлой пехоты в обозники, а там и денежное содержание впятеро меньше, и пенсия по выслуге не полагается. А что нужно, я и сам рассажу.

— Интересно будет послушать, — заметил президент Бунин.

— Итак, — начал Самарин, — перед вами тяжёлый пехотинец Звенигородского охотничьего пехотного полка.

— Охотники?

— Так сейчас добровольцев называют, — пояснил Андрей Михайлович, и продолжил. — Из защиты на нём стальная кираса, покрашенная в зелёный цвет, и такой же стандартный шлем с парашютной подвеской и Y-образным ремнём. На вооружении винтовальная пищаль образца пятьдесят второго года производства уральских заводов. Калибр двенадцать миллиметров, заряжается с казны патроном из вощёного картона с латунным донцем, пуля со стальным сердечником. Скорострельность до десяти выстрелов в минуту. Можно больше, но с потерей латунного донца, что нежелательно. Снабжена откидным игольчатым штыком длиной сорок сантиметров Для ближнего боя гладкоствольный шестизарядный револьвер калибром шестнадцать миллиметров. Патрон так же картонный, снаряжён восемью картечинами. Холодное оружие видите сами.

— И много у вас таких полков? — поинтересовался Иринчеев.

— Достаточно, — уклончиво ответил Самарин. — Кстати, конкурс на службу конкретно вот в этом вот полку в этом году был четырнадцать человек на место. А в Нижегородский пехотный вообще одного из пятидесяти отбирают, но там вообще монстры.

— Что, и нас спецназ сделают?

— При одинаковом вооружении — с лёгкостью. Ваши уже в зрелом возрасте начинают тренироваться, а у нас завалить первого врага в тринадцать-пятнадцать лет в порядке вещей. И оружие в руки берут лет с шести.

Пока президент и министр обороны Российской Федерации исследовали вооружение местного тяжёлого пехотинца, Андрей Дмитриевич Ковров курил у борта баржи и разглядывал пейзажи здешнего Государства Российского. Посмотреть есть на что — многочисленные деревни не прятались по лесам, а занимали каждый подходящий взгорок, и если позволяла местность, спускались к самому берегу. Дома, глядящие на мир двумя застеклёнными окнами по фасаду, ещё не потеряли желтизну хорошо просушенных брёвен и выглядели нарядно. Крыты по большей части лемехом, но самые состоятельные жители позволили себе потратиться на красную черепицу. Из крыш торчат кирпичные трубы печей по-белому. В пойменных лугах пасутся стада чёрно-белых коров вполне нормального размера, хотя историки утверждают, будто в средние века корова была немногим крупнее современной козы. Врут, наверное.

Вдалеке, по самому горизонту, зеленеют поля. Рожь там или пшеница, или вообще овёс, с реки не видно, да и не разбирался в них министр иностранных дел. В магазине отличал белую булку от чёрного хлеба, и уже хорошо. Но наглядно поля расположены — местные жители не прячутся и не боятся отойти от дома подальше. Значит, Самарин прав и татарских набегов нет. А сам татары, говорят, есть на второй барже, где они охраняют пятьдесят тонн тротила. Посмотреть бы, какие они в этом времени.

Посмотреть, сделать выводы, встретиться с самым главным, и заключить договор на аренду земель. В идеале лучше бы купить в вечное пользование, но Андрей Дмитриевич подозревал, что в этом случае Самарин будет резко против. Не даст казённые земли разбазаривать!

Вот как так получается, что бывшему старшему прапорщику за державу обидно, а в Российской Федерации… Эх, не нужно о грустном и наболевшем.

Впереди, выше по течению, показалась очередная деревня, а напротив неё ткнулись в берег носом пароходик и большая баржа. На баржу грузили бочки и какие-то деревянные ящики. Заинтересовавшийся Ковров спросил у скучающего неподалёку звенигородского пехотинца, отличающегося от остальных серебряной звёздочкой на металлическом плечевом щитке:

— А это кто?

В охрану посольства набрали хорошо владеющих «самарским» говором русского языка, и охранник охотно ответил:

— Да ледяная баржа. Забита льдом, и раз в неделю по Клязьме проходит, скупая топлёное масло и сыр. Заодно коровьи шкуры, у кого они есть. Есть ещё льняная баржа, что нитки берёт, но та по весне ходит.

— И это только здесь, На Клязьме?

— Почему же? По Оке шесть ледяных барж ходит, а по Волге вообще полтора десятка. Потом всё на Москву везу, а там в заморские страны отправляют. В Бемене или Гамбурге, говорят, четыре цены от московской взять можно. В Париже вообще вшестеро дороже.

— А бывает, что нападают на эти баржи пограбить?

— Бывает, как не быть-то, — хмыкнул звенигородец. — В лесах татей всех повывели, последнего о прошлом годе оскопили да туркам в гарем продали, а на реках то новгородские ушкуйники пошалить решат, то тверские всё никак не угомонятся. Всё отомстить мечтают за утерянное Великое Княжение.

— А бывает, что нападают на эти баржи пограбить?

— Бывает, как не быть-то, — хмыкнул звенигородец. — В лесах татей всех повывели, последнего о прошлом годе оскопили да туркам в гарем продали, а на реках то новгородские ушкуйники пошалить решат, то тверские всё никак не угомонятся. Всё отомстить мечтают за утерянное Великое Княжение.

— А с ушкуйниками как?

— Да тако же, к туркам. Тати размножаться не должы! А на город виру в полторы тысячи рублей.

— Это много? — уточнил министр иностранных дел, не ориентирующийся пока в местных деньгах.

— Наш пароход три сотни рублей стоит, а я в год восемь получаю, — пояснил пехотинец. — Да и сами они виноваты — хочется на меч деньгу добыть, так покупай льготу государеву, да иди на свеев с данами, али на англов с франками. Ещё лучше в Магриб, там и теплее, и людишки чуток побогаче.

— Приходилось самому там побывать? — увидев мечтательно затуманившиеся глаза, спросил Ковров.

— Ага, — подтвердил звенигородец. — Трижды награждён был походом на Магриб. За раз по двадцать рублей оттуда привозил.

— Хорошие деньги.

— Знамо дело. Всё в рыбоводство прудовое вложил, и на каждый рубль по четыре гривенника в год прибыли выходит. А ещё жалко, что война в Египте закончилась, там тоже можно было неплохо заработать. Нижегородский полк, почитай, два года там пробыл.

— А кто с кем воевал?

— Знамо дело, православные копты арабских нехристей выгоняли. Теперь там пшеничку не кочевые нехристи скупают, а наша казна, да по твёрдым ценам. А нижегородцам свезло, да… Ну так у них командиром Влад Дракул, первейший дружок самого князя Бартоша.

От знакомого имени Ковров едва не подавился дымом очередной сигареты, но личность князя, будущего царского шурина, заинтересовала больше. Вот и попытался выведать, но получил решительный отпор.

— Никак не можно командиров обсуждать, уставы не велят. А вот хочешь, я тебе про Папу Римского расскажу? Там, правда, похабно очень, зато сущая правда. Рассказать?

— Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз.

Задержались во Владимире на целый день, остановившись на подворье светлейшего князя Самарина. Оказывается, у Андрея Михайловича в каждом более-менее крупном городе есть содержащееся от казны подворье. Такой вот бюджетный олигарх.

Причина задержки вполне прозаическая — Самарин заявил, что делегация Российской Федерации в костюмах ручной работы от известнейших кутюрье выглядит нищебродами и оборванцами, и он не намерен позориться, представляя их на Москве.

— По местной моде оденемся? Четыре шубы поверх семи кафтанов? — съязвил недовольный президент. — А на голову меховую трубу высотой полтора метра.

— У вас устаревшие сведенья, Сергей Сергеевич, — улыбнулся светлейший князь. — У нас такие модники уже и в глухих углах не отыщутся, зато у вас их всё больше и больше. Три месяца назад на аукционе в Питере лот «Шуба с царского плеча» ушёл за девяносто два миллиона рублей.

— Слышал о чём-то таком, — подтвердил министр обороны. — Но не знал, что это вы продаёте.

— Я не стремлюсь к известности, — пожал плечами Самарин. — А вам подберём что-нибудь этакое… Чего нет в этом времени, но чтоб красиво, ярко и внушительно. Аарон Мейерович обязательно придумает.

— Это кто?

— Портной из современной вам Хайфы. Исторический реконструктор одежды. У себя в Израиле как-то не прижился, вот я и пригласил сюда. Это для вас Владимир страшное захолустье, а для него чуть ли не центр цивилизации, куда свозят на карантин все иностранные посольства. Изыски иноземной моды можно не только увидеть, но и пощупать руками. Фанатик, что вы хотите.

Аарон Мейерович оказался верзилой двухметрового роста и русыми чуть вьющимися волосами и пронзительным взглядом ярко-голубых глаз. Стало понятно, почему он не прижился в Хайфе. Портной походил вокруг гостей светлейшего князя, ничего не замерял, хотя привычный портновский сантиметр висел на шее, хлопнул себя по лбу, и ушёл всё так же молча.

Вернулся через четыре часа:

— Вот, господа-товарищи, примеряйте. Это вам, Сергей Сергеевич, это Ивану Баировичу, а это достанется Андрею Дмитриевичу.

Президенту Российской федерации очень подошёл генеральский мундир времён войны тысяча восемьсот двенадцатого года. Золотое шитьё, красное сукно, галуны и позументы, бахрома эполетов, ботфорты и тяжёлая шпага на перевязи. Разве что вместо обтягивающих лосин белые зауженные шерстяные штаны без стрелок, но с карманами. Венчала всё это чёрная двууголка. Практически как у Наполеона.

У министра иностранных дел тоже мундир, но морской и более поздних времён. Парадные фотографии адмирала Зиновия Рожественского приходилось видеть? Одни к одному — дорого и богато. Лаковые ботинки солнечные зайчики отражают, аксельбант поперёк груди, с пояса кортик свисает… Красавчик!

Ну а министр обороны получил кавказскую одежду — алую черкеску с золотыми газырями и золотым же галуном, синюю шёлковую рубаху, вроде бы называемую бешметом, зелёные штаны и мягкие сапоги. И каракулевую шапку-кубанку с малиновым верхом. С азиатской внешностью Ивана Баировича смотрелось вообще внушительно и замечательно. И шашка в чёрных лаковых ножнах на боку.

— А ведь неплохо, — президент оглядел себя в зеркале с головы до ног и нашёл зрелище удовлетворительным. — В самом деле, не стыдно на людях показаться. Сколько с нас, Аарон Мейерович, и в каких деньгах?

Глава 3

У Мытищенского волока пришлось оставить пароходик и сменить комфортабельную баржу на поданную карету, запряжённую четвёркой огромных коней с мохнатыми ногами. Какая-то европейская порода, только название никто не вспомнил. Но карета тоже вполне удобная, на рессорах и резиновых колёсах с глубоким протектором.

— Не такие уж мы и дикие, — усмехнулся Самарин в ответ на оценивающие взгляды.

Дорога идёт по насыпи, прямая и ровная, покрыта утрамбованным мелким щебнем. Карета по ней едет мягко, не хуже чем по асфальту.

— Подарки! — вдруг спохватился президент.

— Везут следом, — ответил Андрей Михайлович. — Ваши винтовки за один раз в нашу карету не поместятся.

Президент улыбнулся, показывая, что понял и принял шутку, но уточнил:

— А тротил?

— Отвезут в Троице-Сергиеву лавру, они у нас по снарядам и минам почти монополисты.

Да, в этой реальности так получилось, что у многочисленных монастырей отобрали все земельные владения, оставив огороды для пропитания, и обязали братию зарабатывать на жизнь и Царство Божие полезным государству трудом.

Поначалу шло туго, и даже вспыхнуло несколько мятежей, когда монахи затворялись за стенами и отказывались выполнять любые требования не только государя-кесаря, но и самого Патриарха. Тут в дело вступали пушки, а потом и виселицы для зачинщиков бунтов. Их даже не расстригали из монашеского чина, вешали как есть, не заморачиваясь мелочами.

Урок был понятен практически для всех, и обители занялись делом, иногда прерываясь на молитвы. Кто-то лил пушки из трофейной бронзы и уральской меди, кто-то поставил станки и обеспечивал сукном чуть ли не половину армии, кто-то тачал сапоги по чётко оговорённым размерам на военный заказ, а кто-то, как вот Троице-Сергиева лавра, выпускал технически сложные изделия, приносящие монастырю неплохие прибыли.

Например, Печёрский Лаврентьевский монастырь вблизи Нижнего Новгорода освоил выпуск ручных гранат, дающих до тридцати чугунных осколков. Пусть и с чёрным порохом, зато запал тёрочный, и не нужно мучиться с фитилями. Попробуй в дождь или на сильном ветру взорвать фитильную гранату, а?

Соловецкий монастырь, в силу своего удаления от серьёзных ресурсов, занялся делом простым и привычным — выпаривал соль из морской воды, и на ней солил рыбу да коптил рыбу, преимущественно беломорскую селёдку. Каждую зиму огромные рыбные обозы отправляли по всей Руси, и если до Крыма соловецкие монашествующие торговцы ещё не добрались, то в Киеве или Чернигове встретить их было обычным явлением. Даже в Чехию и Моравию порой забредали.

От Клязьмы до Яузы доехали быстро. Тут всего-то километров семь или восемь, значит, по хорошей дороге вообще рукой подать. Но на Яузе вместо привычной баржи повышенной комфортности ждали обыкновенные гребные лодки — река в верховьях слишком узка и мелка для приличной посудины. Ну да ладно, до Москвы можно перетерпеть.

И один только вопрос не давал покоя президенту Бунину:

— Андрей Михайлович, я читал, что в ваши времена по Москве родовитые люди только верхом передвигались. На каком-нибудь аргамаке. Я вроде в седле уверенно держусь, как и Иван Баирович, а за Андрея Дмитриевича не ручаюсь. Как бы не опозориться.

— Да, было дело, только верхами и пробирались, — согласился Самарин. — Когда нога выше щиколотки в грязище и говнище тонет, пешком куда-нибудь дойти целая проблема. Но мы её решили, не беспокойтесь.

— Заасфальтировали улицы? — пошутил министр иностранных дел.

— Нет, оленевода с разноцветной плиткой дожидаемся, — хмыкнул Андрей Михайлович. — Замостили улицы и тротуары деревом, а на лошадей ввели конский налог с драконовскими штрафами за нарушения. На эти деньги покрытие и содержится. Но кое-где на каменную брусчатку переходим и на булыжные мостовые. Но вы не беспокойтесь, Сергей Сергеевич, за нами карету под охраной государевых рынд пришлют.

— Рынды это…

— Ближний круг телохранителей. Набирается из самых заслуженных ветеранов, что пока не хотят уходить на пенсию, но для походов уже здоровье не то. Зато в обороне или ближнем бою пострашнее медведя будут, если можно представить медведя в доспехах, с саблей и двумя пистолетами.

По мере приближения к Москве взгляды всех троих участников высокой делегации становились всё более и более внимательными. Крутят по сторонам головами, будто пытаются увидеть что-то знакомое. Наивные… для стороннего наблюдателя даже современная Москва меняется до неузнаваемости лет за двадцать, а тут почти шесть веков прошло. Чуть поменьше, но не намного.

Но вот, наконец, лодки из Яузы перешли в Москва-реку, а там показалась и сама столица.

— Простите, а где, собственно, Кремль? — удивлённо спросил министр обороны, не слишком сведущий в истории.

— Так не построили ещё. Даже в вашем мире Кремль современного вида появился позже. Ну, почти современного, так как при Екатерине Второй многие исторические крепости в России подверглись реставрации и переделке. Но построим обязательно, пока же ищем нормального архитектора.

— В прошлый раз итальянец был, — напомнил президент Бунин.

— Да приезжал оттуда один деятель, — поморщился Самарин. — За предложение использовать в кремлёвском водопроводе свинец бит плетьми и сослан в Нижний Новгород налаживать производство керамических труб. Там и глины хорошие в достатке, и леса для древесного угля хватает. Как наладит, так на выпуск унитазов и раковин перепрофилируем.

— Не цените вы иностранных специалистов, — со смешком попрекнул Сергей Сергеевич.

— Наоборот, очень даже ценим. Любого другого на его месте сразу бы повесили, а этот живой остался. Да и то сказать, специалисты… мастерам-стекольщикам с венецианского острова Мурано до нашего качества лет триста пилить, ну и остальные тоже отстают. Сейчас в Европе только боевые кони лучше наших, да и то не везде. А в остальном — рассадник чумы, вшей и блох.

— Сурово.

— Но справедливо, — пожал плечами Самарин и достал из кармана рацию. — Кутузов, ответь Светлейшему.

— …

— Бери карету и к пристани, мы скоро будем. Конец связи.

Поданная карета отличалась от той, что была на дороге от Клязьмы до Яузы. Здесь кроме рессор ещё и амортизаторы, сам кузов застеклён прозрачным стеклом без единого пузырика, покрыт чёрным лаком, а на борту сияет золотом поражающий змея Георгий Победоносец. Министр обороны спросил насчёт двуглавого орла, вроде бы появившегося на гербе как раз в это время, но Самарин пояснил, что двухголовая птица завезена на Русь Софьей Палеолог с качестве приданого, но в этой реальности такого произойти не может — юная родственница ромейского императора на обеде у Папы Римского подавилась абрикосовой косточкой и умерла от удушья в жутких корчах. Не будет теперь Палеологов в родне у русских монархов.

От причала до кареты выстроился почётный караул из уже упомянутых рынд. Президента не ввели в заблуждения их белые одежды и белые кирасы с обязательным золотым Георгием Победоносцем — от строя ощутимо веяло мощью и опасностью, ощущаемыми даже не чувствами, а сразу всем организмом. Если и сравнивать с медведями, то с полярными. Обнажённые сабли лежат обушком на плече, и лишь у одного бойца по клинку вьётся замысловатый булатный узор. У остальных оружие отливает хищной синевой легированных сталей из двадцать первого века, что любой булат мелко настрогают, как повар строгает морковку для супа.

И был Сергей Сергеевич Бунин неправ. Раньше, в советские времена, практически в каждом колхозе имелась собственная кузница, где стоял и успешно работал электрический гидромолот, и с развалом не все из них успели сдать в металлолом. Вот Самарин и подсуетился, объехав хозяйства Владимирской и Нижегородской областей в поисках нужной техники. Результатом стали четыре десятка молотов, купленных по смехотворной цене, более чем устроившей обе стороны сделки. Отремонтировать, собрать в одном месте и обеспечить электричеством не такая уж и проблема — электростанции средины двадцатого века, работающие на торфе и буром угле, завезены ещё пять лет назад. Вот они обошлись дорого, так как изготавливались с ноля по старым чертежам срочным заказом.

Да вот же трубы дымят на месте будущего Манежа, аж шесть штук. Лет через двадцать, если будут мешать, можно будет перенести куда подальше. Грохот, правда, иногда даже в палатах государя-кесаря слышен, но то звук укрепления державы и слуху настоящего воина весьма приятен. Кто недоволен, тот вражеский подсыл и враг народа.

Ехали совсем недолго, хотя и дали кругаля вокруг стен. Но Самарин пояснил, что такой высокой делегации положено заезжать через парадные ворота, а прочие калитки для посольств попроще, вроде франкских или от Папы Римского. Ну, положено так положено, и возражать никто не стал. Да и чуть больше времени, чтобы осмотреться.

Только особо и смотреть не на что — усадьбы в посадах обнесены высокими заборами, и видны лишь черепичные крыши. Между усадьбами проулки метров в шесть шириной, скорее всего для пожарной безопасности. Для этой же цели то здесь то там выкопаны пруды, по берегам которых сидят мальчишки с удочками.

— Карпов в прудах разводите? — спросил Ковров, кивая в сторону ближайшего водоёма.

— Нет, здесь караси, — покачал головой Андрей Михайлович. — Это же не промышленные пруды. Так, мальчишкам развлечение и небольшое дополнение к семейному столу. Пару грошей сэкономят, и уже хорошо.

— Так заботитесь о людях? — не поверил президент.

— Напрасно иронизируете, Сергей Сергеевич! С недавних пор у нас в каждой семье есть топор, а то и два, три железные лопаты, минимум три ножа, чугунная сковородка, две косы, а в деревнях и плуги железные. Сейчас в одном отдельно взятом селе железа больше, чем пять лет назад во всём Тверском или Рязанском княжества. А если и меньше, то не на много.

— У вас железо правит миром?

— Именно так. И наши купцы активно скупают его по всей Европе и Азии, где только могут раздобыть. Военные трофеи, в основном, порубленные и покорёженные, но нам всё равно на переплавку.

Президент кивнул и промолчал, продолжая разглядывать мелькающую за окошком кареты Москву. Улицы, кстати, в самом деле вымощены дубовыми плахами, а по краям деревянные же тротуары. И всё прямое, без привычных кривоколенных переулков, мешающих артиллерии работать картечью. Разумно сделано, очень разумно.

Спасская башня здесь отсутствует, и парадные ворота расположены примерно на месте будущих Боровицких, плюс-минус пятьдесят метров. Проехали по внутренней территории, и остановились на площади перед трёхэтажным теремом с ясно видимыми пулемётными точками на чердаке. Площадь заполнена людьми, ожидающими выхода государя-кесаря к народу, городу и миру.

— Выйдем одновременно с Иваном Васильевичем, — предупредил Самарин.

— Иначе умаление чести?

— Нет, не угадали. День сегодня жаркий, и лучше посидеть в тенёчке, чем жариться пешком на солнышке.

И в самом деле жарко. Сергей Сергеевич покрутил на дверке знакомого вида ручку, явно взятую с ранних моделей Жигулей, и стекло поползло вниз, запуская свежий воздух. Вместе с воздухом в карету ворвался многоголосый гул толпы, из которого удалось вычленить отдельные монологи и диалоги.

— Ну я его за бороду, да и харей в ту пашню. И спрашиваю, почто же он, сучий потрох, пшеницу второй год на одном и том же месте посеял.

— А он?

— А что скажет, если морда в земле? Да и поздно оправдываться, когда уже засеяно.

— А ты?

— Управляющему плетей на конюшне, а всходы перепахали, да этой, как её там, фацелией засеяли. Почти рубль за семена отдал.

— Богато живёшь. Я бы клевером велел засеять, у меня и семена свои.

— Так это ты на сырах да масле денежку куёшь, а у меня четыре сотни пчелиных семей. Фацелия для них куда как хороша.

— Так тебе скажу, Аникита Петрович, прудова рыба, особливо карп, куда как вкуснее и жирней морской, что с северов привозят.

— А палтус с мурманских морей?

— Разве что палтус. Про треску вообще говорить не хочу, и пробовать её не хочу, и покупать её не буду.

— Сёмга вот тоже хороша.

— Да, и сёмга тоже. Как думаешь, Аникита Петрович, можно ли её в прудах разводить, как сейчас карпа разводят?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Но поговаривают, будто с китайских земель везут какого-то толстолобика и белого амура. Что за рыба не ведаю, но плохую с другой стороны мира не повезут.

— А почём малька продавать станут?

— У мурзы Ектибеева поспрошай, он там всем заведует.

— Спаси тебя бог за совет, Аникита Петрович.

— Пустое, Неонил Давыдыч, чай родственники, не чужие же люди.

— И не уговаривай, Лукьян! Пока твой кирпичный заводик окупится, я на валунах да булыжниках верные две сотни рублей заработаю. Их ведь делать не нужно, сами из земли лезут. А чуть за Можай и ближе к Смоленску, так и вообще. Не то с Ладоги камень возить буду, прибыль поменьше, зато спрос завсегда постоянный.

— Будто на кирпич спрос плохой, Фёдор Нилыч.

— Я и не говорю про плохой, друг мой Лукьян. Я говорю, что вложения у тебя будут агромадные. Где деньги возьмёшь?

— Да есть немного денег, и полтораста рублей тесть взаймы даёт. Без лихвы на десять лет.

— Вот за десять лет деньгу и отобьёшь, не раньше.

— Я слышал, Фёдор Нилыч, скоро на Москве деревянные терема строить запретят. Маленькие ещё можно будет, да и то на кирпичной подклети, а большие уже только из кирпича или камня. А камень тот для домов ещё тесать в размер нужно, и выйдет он по деньгам столько, что не всякий укупит.

— И что, деревянные дома ломать заставят? Да им ещё сто лет стоять!

— Зачем ломать? Всё тем де кирпичом обложат, и при черепичной крыше никакой пожар не страшен.

— А ведь и точно, Лукьян… От кого, говоришь, ты это слышал?

— Да мало ли от кого, Фёдор Нилыч. Слухами земля полнится.

— А ведь есть в твоих словах правда, Лукьян. И думается мне, что ежели возьмёшь меня в долю, то и у тестя занимать не придётся. Вдвоём-то мы всяко больше заработаем.

— Как же валуны твои?

— Уже не мои, уже наши будут. Одно другому не мешает, будешь ещё и с камней зарабатывать. По рукам, Лукьян?

Иоанн Васильевич появился на крыльце царского терема как-то незаметно и неожиданно. Вот только что его не было, но вот он ужестоит на верхней ступеньке и машет рукой светлейшему князю Самарину. А кому же ещё может махать первый русский царь?

Вообще-то в глубине души президент Российской Федерации ждал более помпезного появления царя-батюшки. Одежд парчовых с золотой вышивкой ждал, золотых цепей и оплечий ждал, да хотя бы шапку Мономаха с крестиком на макушке… Увы, её тоже нет. Или она позже появилась в качестве непременного атрибута русских самодержцев? Впрочем, какая теперь разница.

Одет Иван Третий просто и со вкусом, хотя и опережает моду лет на четыреста с лишним. Ткани, правда, добротные и дорогущие, это даже издалека видно. На ногах сапоги, но не цветные сафьяновые, а обычные хромовые офицерские с голенищем почти до колен. Между голенищами и кафтаном видны штаны тёмно-синего цвета из тонкой шерсти. Кафтан же… наверное его в будущем назовут венгеркой, а сейчас сами венгры вряд ли догадываются о существовании своей национальной одежды.

Вот и весь царский наряд, дополненный широким поясом с покрытой коричневым лаком деревянной кобурой. Судя по её размерам, не меньше чем немецкий артиллерийский люгер царь носит. Хороший выбор. Если память не изменяет, то в переданном Андрею Михайловичу Самарину устаревшем оружии из «закромов Родины» была пара сотен таких пистолетов.

Самарин поднёс к уху негромко пискнувшую рацию и кивнул:

— Пора, господа-товарищи. Нас ждут. Идём степенно и величаво, будто в туалет после пяти литров пива.

Президент Бунин хмыкнул от образности сравнения, и шагнул наружу. Оглянулся:

— Иван Баирович, Андрей Дмитриевич…

— Идём. Чёрт знает куда, но идём.

Встреча произошла ровно посредине расстояния между крыльцом и каретой, в заранее определённой точке. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы увидеть разметку на брусчатке под каретой, и несколько отметок, указывающих на статус и долгожданность встречаемого гостя. Последняя отметка обнаружилась уже на ступеньках.

Этикет этой версии средневековой Руси предполагал почти родственные объятия государя-кесаря с президентом, и дружеские рукопожатия со всеми остальными. А тем временем Андрей Михайлович представил участников высокой делегации:

— Сергей Сергеевич Бунин, избранный правитель Российской Федеративной Империи!

Народ на площади разразился приветственными криками.

— Князь Иван Баирович Иринчеев, главный воевода!

— Ура! Добро пожаловать!

— Князь Андрей Дмитриевич Ковров, глава Посольского приказа и Приказа Дел Иноземных!

Народ опять выразил ликование. Ну а чего бы не ликовать, если здесь собрались люди сытые и обеспеченные, а частью даже и богатые. Хлеб насущный есть, а тут как раз и зрелище бесплатное подоспело. Вот о прошлом годе, когда французский посланник приезжал, вообще потеха была, закончившаяся, правда, весьма печально для иноземного графа. Вместо приёма он был прилюдно брит наголо для избавления от вшей, насильно пропарен в бане для тех же целей, и выдворен из страны с запретом появляться здесь в ближайшие сорок лет. В бане парили, конечно же, без свидетелей.

Оно и правильно, потому что вошь есть личинка дьявола, а поддержание чистоты телесной является проявлением любви к Господу, создавшему человека по образу и подобию своему. Патриарх в своих проповедях и посланиях неоднократно заявлял, что с посещения бани хотя бы раз в неделю начинается путь к праведной жизни, а совершающие омовения трижды в неделю будут на Страшном Суде стоять по правую руку от Спасителя и судить нечистоплотных.

А француз-то что удумал, а? Прямо как есть к государю-кесарю заявился, вот и получил… Свинья!

После протокольных объятий и рукопожатий Иван Третий улыбнулся:

— Рад личному знакомству, товарищи. До этого лишь заочно, только в телевизоре и интернете…

— У вас есть интернет? — поразился российский президент.

— Нет, но он есть в Любимовке у Андрея Михайловича, а я там бываю не реже чем в Москве. Но бог с ним, с интернетом! Приглашаю на скромный ужин, который нам заменит обязательный в таких случаях пир. Обжираловка нынче не в моде.

— Согласен, — кивнул Сергей Сергеевич. — Куча посторонних чавкающих и рыгающих людей отвлекает. Даже, я бы сказал, раздражает.

— Да, и извините, что вот так прямо с дороги, без отдыха, бани и прочего, но время не терпит — уже завтра начинаются торжества по поводу удочерения моей невесты императором Касимом, и там будет совсем не до разговоров.

— Ничего страшного, мы не устали, — отмахнулся президент. — Тем более баржа была оборудована неплохой душевой с круглосуточной горячей водой. Путешествовали с комфортом.

— Уровень студенческого общежития, — усмехнулся Иван Третий. — Может быть, чуть получше.

— Э-э-э…

— Я студент-заочник третьего курса Московского института стали и сплавов. Сам в общаге не жил, но во время сессий к друзьям заглядываю.

— Однако… — протянул президент, и почему-то посмотрел на Андрея Михайловича. — И много таких студентов, если не секрет?

Светлейший князь Самарский тяжело вздохнул:

— К сожалению, пока только один Иван сдал экстерном экзамен за курс средней школы и официально поступил в институт. Но в различных средних учебных заведениях на платной основе обучаются ещё тысяч шесть-семь. Точнее не могу сказать, этим у нас Полина Дмитриевна занимается.

— А по каким специальностям?

— Разумеется, в театральных училищах нет никого. А вот металлообработка во всём её разнообразии в большом почёте — слесаря, литейщики и сталевары, токаря и фрезеровщики, прочие нужные профессии. Но мы отвлеклись.

— От чего отвлеклись? — не понял президент.

— От приглашения на ужин. Предлагаю продолжить разговор за столом.

Народ на площади обратил внимание на затянувшуюся процедуру встречи и оживлённый разговор высоких сторон, и принялся обсуждать причины столь вопиющей задержки. Версии выдвигались разные, но большинство сходилось во мнении, что скоро быть большой войне. Только вот непонятно с кем. Европа? Так она давно уже не соперник, варится в собственном соку и боится высунуться за пределы границ, чтобы не привлечь недоброе внимание СССР.***

***Скифский Союз Степи и Руси — шутка Светлейшего князя Самарского принята за чистую монету и вошла в официальные документы***

С турками война? Вообще не смешно — нехристи заняты увлекательной резнёй с ромеями, но когда им это позволяют в строго отведённое время. Нет, турок никакой не противник.

Кавказ? Ещё несколько лет назад была такая опасность, но как князь Кабарды сунулся конным войском под чугунную картечь в попытке набега на Касимов, так все там и остались. Шутка ли, неделю остатки кабардинского воинства лопатами в мешки соскребали и хоронили. Так что Кавказ нынче мирный.

Разве что далеко на востоке повоевать придётся в неведомых землях, где по слухам одни псоглавцы живут? Точно! Псоглавцев ещё не били, но нужно же когда-то начинать!

Глава 4

— Это и есть знаменитая сорокалетняя медовуха? — министр иностранных дел Российской Федерации взвесил в руке массивный серебряный кубок.

Говорил он негромко, но как раз в этот момент во всеобщем застольном разговоре случайно образовалась пауза, и обращённый к Самарину вопрос услышали все. Русский государь-кесарь Иоанн Васильевич с преувеличенной грустью вздохнул:

— Вы, Андрей Дмитриевич, не только назвали обычный сорокалетний ставленый мёд знаменитым, но и оскорбили его, назвав брагой. Медовуха, это и есть медовая брага, что готовится за неделю и пьётся вместо кваса или воды.

— Но сорок лет…

— За этот срок мёды как раз становятся настоящими питными медами. Так уж получилось, что со всеми нашими междоусобицами и войнами за власть готовили их всё меньше и меньше. Сейчас, правда, уже восстановили объёмы, и наши внуки ещё скажут нам спасибо. Но вот этот мёд, что на столе и в вашем кубке, гораздо старше — на прошлой неделе при раскопках на месте старой Рязани нашли погреб с бочками, заложенный до батыева нашествия.

— Не было никакого нашествия, — проворчал император Чингизской Империи. — Напридумывали ужасов.

— Может быть, и не было, — согласился Иоанн Васильевич. — Но вот этот мёд есть, а Рязани нет.

— Так Каракорума*** тоже нет, — сварливо ответил будущий тесть. — Когда-то был, а сейчас развалины. И даже бочек с медами хрен найдёшь.

***Столица Чингисхана и его наследников. Разорён и разрушен в 1388 году. Вновь заселён только после 1585 года. Sic transit gloria mundi!!!***

— Это не мы! Часовню — может быть, но Каракорум точно не мы, — засмеялся Иван Третий.

— Смешно ему, — проворчал татарский император. — Вот отдам те земли за Сонечкой в приданое, и сам над тобой смеяться стану.

— Кстати насчёт приданого, Касим Мухамедович, — вмешался в разговор Андрей Михайлович Самарин. — Вот Сергей Сергеевич изъявил желание выкупить или выменять у тебя кусок степи от Волги и до Алтайских гор. Северную её часть. Она в приданое войдёт и стоит договариваться с Иваном, или за собой оставишь?

— Там же не растёт ничего кроме травы, — удивился Касим. — А ещё дикари верхом на собаках стада кошек пасут.

— На чём и кого пасут? — президент Бунин поперхнулся мёдом. — И зачем они это делают?

— Киргиз-кайсаки на маленьких лошадях овец пасут, — пояснил Самарин. — Но по размерам примерно совпадает.

— У меня в империи нет никаких киргиз-кайсаков! — твёрдо заявил Касим. — Даже булгары теперь татары. И разные там прочие.

— Только жители Казани называют себя казанлык, а не татарами.

— И что? У тебя самого кое-кто называет себя новгородцами, тверичами или вообще литвинами. И что, они теперь не русские что ли? — император Касим в задумчивости почесал жидкую бороду, клинышком свисающую с подбородка, и обратился к президенту Бунину. — А вам, Сергей Сергеевич, те земли для каких надобностей? Нет, не подумайте, мне не жалко, но любопытство гложет.

Боярыня Морозова, в молодости пережившая эпический просёр государства в освоении целины, фыркнула:

— Они там пшеницу собираются выращивать. Наивные чукотские юноши.

Полина Дмитриевна имела полное право на скепсис. На её глазах степь распахивали, засеивали, и собирали с неё фантастический по объёму урожай. И на этом всё. То есть, целиком и полностью всё! Дорог нет и вывозить зерно некуда и не на чем, хранилища отсутствуют по умолчанию, а приближающаяся осень угрожающе нависает дождевыми тучами над насыпанными прямо на землю горами пшеницы. Хоть бы на спирт перегнать, но спиртзаводы в плане только на следующую пятилетку, а инициатива наказуема вплоть до уголовной ответственности. Ордена, правда, за невиданный урожай раздавали щедро, и в иные хозяйства привозили их целыми ящиками.

Император Касим всё продолжал теребить свою многострадальную бородёнку, и после недолгого раздумья произнёс:

— Продать те земли не могу, но сдать в аренду лет на пятьдесят-семьдесят, это завсегда.

— Дорого возьмёте? — сразу уточнил Бунин. — Насколько я понимаю, с тех краёв у вас всё равно никакой прибыли нет, кроме морального удовлетворения размерами страны.

— Сегодня прибыли нет, завтра она появится, — пожал плечами Касим. — Там сейчас геологи работают, может быть, и найдут что-нибудь интересное. Башкирскую нефть, например.

— А откуда вы…

— Я же не совсем дикий, хоть и наследственный кочевник, — усмехнулся император. — Бывая у Андрея Михайловича в Любимовке, даже в интернет заглядываю. Кстати, кем вы собираетесь заселять эти земли, потому что если судить по интернету, то одну половину вашего населения нужно по нашим обычаям разорвать конями, вторую половину посадить на кол, а третьей сломать спину без пролития крови. Я таких не пущу!

— Андрей Михайлович говорил мне то же самое, — кивнул президент Бунин. — Но другого народа у меня нет. И вот ещё… половин может быть только две.

— Наша математическая наука отстаёт на несколько сотен лет, так что у нас количество половин иногда доходит до пяти или шести.

Полина Дмитриевна, делавшая выбор между почками заячьими верчёными и щучьими головами с чесноком, вдруг негромко произнесла:

— А есть у вас такие люди, Сергей Сергеевич. И очень много людей, на которых можно положиться, и которые вас никогда не предадут. Старая советская закалка, некоторые ещё Сталина помнят. Сейчас таких уже не делают.

— Постойте! — вскинулся президент и почему-то внимательно посмотрел на Самарина. — Андрей Михайлович, вам сколько лет?

— Да почти сотня, а что? Я уже года и считать перестал.

— Вот! — Сергей Сергеевич торжествующе воздел указательный палец к потолку. — Людей старой закалки нужно искать среди ветеранов! Они не подведут.

— Именно так, — согласилась боярыня Морозова. — Поищите в домах престарелых, только не в пафосных столичных, куда подросшие золотые детки сдают надоевших предков, а где-нибудь в глубинке. Там в самом деле живут те, кто остался без семьи по тем или иным причинам. И живут, между прочим, очень хреново, балансируя на тонкой грани между откровенной нищетой и крайней бедностью. Вам же, Сергей Сергеевич, для укрепления политического имиджа важнее списать миллиардные долги монгольским папуасам, чем профинансировать хотя бы нормальное питание одиноких стариков и старух. Они же и голосовать в большинстве своём не ходят, так как уже давным-давно никому не верят.

Татарский император Касим шёпотом поинтересовался у Самарина:

— Андрей Михайлович, а что такое дом престарелых?

Самарин как мог постарался объяснить, что это специальные места, где проживают оставшиеся без близких родственников старики. Живут на полном государственном обеспечении. Очень хреновом обеспечении.

Касим не поверил. Как это так, что у человека нет близких родственников? Хотя бы троюродные племянники должны быть? А если не племянники, то свояки, шурины и прочие там…

Даже соседи считаются почти что близкими родственниками, и любая семья охотно примет к себе одинокого старика, который будет учить житейской мудрости подрастающую детвору. Много ли старику нужно? Тёплая и мягкая кошма, хорошо проваренная баранина, почётное место у очага, да чуточку уважения к сединам. Они и не просят много.

Что это за страна такая, где стариков чуть ли не на помойку выбрасываю? Куда катится мир?

Эхо разговора из пятнадцатого века прокатилось по веку двадцать первому ужасающим грохотом «кузькиной матери». Но не сразу, примерно месяц после возвращения президента и министров из прошлого шла подготовка, а потом грянуло мощно, дружно и безжалостно.

Особые комиссии, усиленные спецназом и выведенными по ротации с юго-восточных рубежей войсками, провели проверку детских домов, интернатов и домов престарелых. Было заведено свыше двенадцати тысяч уголовных дел, арестовано около двадцати тысяч человек, из них восемнадцать действующих и тридцать два бывших губернаторов, тридцать четыре руководителя областных отделений федерального казначейства, и шестьдесят два депутата Государственной Думы. На неприкосновенность последних положили с прибором большой, воронёный, нарезной болт крупного калибра.

В каждой области работали пришлые варяги, чтобы не искушать никого возможностью задействовать дружеские и семейные связи. И совсем неожиданно подключились местные силовики, принявшие начавшуюся операцию за команду «Фас!». И понеслось!

Местные, кстати, не церемонились — за одну ночь по всей Российской Федерации были уничтожены физически девяносто пять процентов воров в законе, большая часть наркопритонов, а в мелких пушеров вообще сначала стреляли на поражение, а потом лишь проверяли наличие документов у трупа. Национальность торговцев отравой никого не интересовала, но как-то так получилось, что к утру первого дня операции численность цыган в России сократилась с восьмисот тысяч до шестисот пятидесяти.

Президент Бунин, наблюдавший за развитием операции в режиме реального времени, пришёл в ужас — разом опустели стройки из-за отсутствия гастарбайтеров, на рынках исчезли торговцы, в супермаркетах — уборщицы и грузчики, пропали дворники и дорожные рабочие в городах. И даже хуже того…

— Иван Баирович, какого хрена в Нижнем Новгороде задержан ведущий хирург-онколог одной из городской больниц Эльдар Абдулкеримов? Сразу после сложнейшей операции приняли, вытащив из ординаторской, запихнули в воронок и посадили в обезьянник местного РОВД.

— Ошибка местных силовиков, Сергей Сергеевич, — попытался оправдаться министр обороны, временно исполняющий обязанности министра внутренних дел вместо арестованного сегодняшней ночью предыдущего министра. — Разобрались, отпустили и извинились.

— Извинения приняты?

— Нет, — покачал головой Иринчеев. — Ругается матом и посылает всех на три буквы. И в пять букв тоже посылает.

— Машину ему хорошую купите в качестве компенсации.

— Есть у него машина, мы предлагали.

— Тогда квартиру.

— И квартира есть, и дом за городом.

— Тогда… — президент на минуту задумался. — Больница обычная номерная?

— Да, а что?

— Так назовите больницу его именем, от этого никто не откажется.

— Пожалуй, что так лучше всего, — согласился министр обороны.

— Не пожалуй, а к исполнению! — рявкнул обычно невозмутимый Бунин. — Завтра с утра доложите.

Операция, почему-то получившая неофициальное название «37–38 версия 2», продолжала набирать обороты. В институтах и университетах вдруг почему-то начали бить чернокожих и смуглых студентов, и единственных спасением от расправы было владение испанским языком — кубинцев и прочих латиноамериканцев не трогали, и даже брали под охрану, заперев в общежитиях от греха подальше.

— Есть доложить с утра, Сергей Сергеевич!

— И вообще, Иван Баирович, — как так вдруг получилось, что хирурга приняли прямо в больнице? — поинтересовался президент.

— Местная самодеятельность. Позвонил больной и сообщил… Дальше вы знаете.

— Мать… коротко прокомментировал Бунин. — Короче, наплевать на уголовный кодекс и прочие конституции, но доносчик должен получить четвертак за клевету, а его семья переселится в Салехард, Дудинку или Оймякон. На ваш выбор. Процесс широко осветить в прессе, интернете, и прочих средствах массовой информации.

— Это можно, — согласился Иринчеев. — Только после этого люди перестанут сообщать о настоящих террористах и преступниках.

— Логично… Тогда без освещения, но остальное пусть останется. На уровне слухов оно и понадёжнее будет. И вот ещё, — президент повернулся к министру иностранных дел, сосредоточенно изучающему кружку с крепким кофе. — Андрей Дмитриевич, а что у нас с реакцией международной, так сказать, общественности?

— Да всяко разно, — откликнулся Ковров. — Кто-то молча завидует, кто-то громко выражает недоумение, некоторые просят разъяснить отношение власти к творящемуся местами беспределу, и только Киргизия прислала официальную ноту протеста.

— Почему именно Киргизия? — удивился президент.

— Министр иностранных дел хмыкнул и пояснил:

— Их посла приняли в ночном клубе на кокаиновой дорожке, сломали прикладом челюсть и обе руки, а охрану попросту перестреляли. При обыске в посольстве нашли пятьдесят килограммов героина.

— Обыск? А как же дипломатическая неприкосновенность?

— При объявлении в стране чрезвычайного положения всякая неприкосновенность отменяется.

— Но мы не объявляли чрезвычайное положение.

— А что мешает сделать это прямо сейчас?

Президент задумался, а потом решительно махнул рукой:

— Киргизами пренебречь. Если не ошибаюсь, границу там держат наши? Вот пусть и власть будет наша. Оформите официально на правах колонии с двадцати процентным налогом в пользу метрополии. Да, и наши войска тоже за их счёт содержать будем.

— С боевыми надбавками к денежному довольствию? — уточнил министр обороны.

— Разумеется, — подтвердил президент. — Россия стремится войти в состав цивилизованных государств, поэтому мы не будет грабить кого-нибудь бесплатно.

Министр иностранных дел покачал головой:

— Неправильная формулировка, Сергей Сергеевич. Некрасиво, пошло, грубо, и чревато репутационными потерями.

— А вы что предлагаете, Андрей Дмитриевич? — нахмурился Бунин. — Оставить демарш какой-то там Киргизии без ответа? В таком случае нас скоро африканские страны вроде Верхней Вольты или Берега Слоновой Кости пинать начнут.

— Ну это вряд ли. А вот киргизам вчиним иск о возвращении кредитов, и введём внешнее управление несостоятельным должником. Вопросы денег понятны всему миру и возражений не вызовут.

— Они нам тоже должны?

— Проще сказать, кто нам не должен. Мы как в советское время покупаем лояльность всяких там папуасов миллиардными безвозвратными кредитами, а они в ответ за нашей спиной крутят фиги, и смеются втихомолку над глупыми русскими ваньками.

— Бля…

— Политика, Сергей Сергеевич. Они хоть уже и не союзные республики, но всё равно кормим. Правда, уже меньшее количество и в меньших объёмах. И социалистические страны на шее не висят. А так да, нечто похожее на Советский Союз, только после обработки кривыми руками и ржавым напильником.

— Ещё раз бля…

— Карма, Сергей Сергеевич. Мы всегда хотели, чтобы нас любили, пусть даже и за деньги. И в этом наше коренное отличие от Руси царя Ивана Третьего — вот ему насрать на любовь всей Европы, Азии и остального мира, потому что за ним сила. А сила, как известно, в Правде. Он прав, потому и сильней. Вот как-то так.

— Предлагаете… — президент многозначительно недоговорил.

— Россия пока не в той весовой категории, Сергей Сергеевич, но образец для подражания у нас есть. Куда торопиться? Мы потихоньку спустимся с горы и поимеем всё стадо…

Происходящие в стране события почти никак не затронули спокойную и размеренную жизнь дома престарелых, расположенного на окраине забытого богом и людьми районного центра Саратовской области. Разве что исчез в неизвестном направлении директор дома господин Энвер Мелик-Пашаев, и его двоюродный брат, главный бухгалтер того же дома престарелых, господин Полад Мелик-Пашаев. Поговаривали, правда, что их можно поискать в мутных водах Волни, составив конкуренцию ракам, но кто же в наше время верит слухам?

А всё остальное осталось на своих местах, в том числе и меню, составленное с заботой о здоровье подопечных.

Егор Семёнович Кузьмин тоже заботился о своём здоровье, поэтому без остатка съел сваренную на воде пшённую кашу со следами маргарина и двумя кусочками ржаного хлеба, завив всё это слабым несладким чаем, и вышел в сад на утренний моцион. Садом здесь называли заросший жёлтой акацией и клёнами кусок двора с тремя полусгнившими лавочками и покосившейся беседкой. В беседке уже расположились доминошники, ожесточённо вбивающие в столешницу чёрные костяшки с белыми точками.

— Рыба!

Домино Егора Семёновича не интересовало. Да его вообще мало что интересовало, так как рак лёгких в последней стадии гарантировал откинутые коньки в ближайшие три-четыре месяца. Может быть, стадия и не совсем последняя, но врачи стыдливо отводили глаза и невнятно бормотали что-то о недостаточном финансировании при неблагоприятных прогнозах на операцию… Короче, денег очень хотели. Да Семёныч бы и дал денег, если бы они были. Но откуда? Простейшая операция на коммерческой основе в центре протонной хирургии в Димитрове стоит от трёх миллионов, да койко-место восемь тысяч в сутки… Это пенсия за ближайшие триста лет, если не больше.

Егор Семёнович прошёл мимо доминошников, поприветствовав их едва заметным наклоном головы. Для человека, половину жизни вкладывавшему четверть дохода в якобы выигрышные облигации государственного займа, любые игры были не по нутру, будь то домино, футбол или хоккей.

Да и бог с ними, с игроками. Вон там впереди ждёт поваленная липа, где можно спокойно посидеть в тени и поразмышлять о смысле заканчивающейся жизни. Жалко её, эту жизнь, хотя она и не совсем удалась. Наследников, например, не получилось. Но Любу сбил насмерть пьяный мотоциклист ещё в шестьдесят восьмом, и с тех пор Кузьмин так и остался вдовцом с принципами завзятого холостяка. Не получилось у него заново наладить семейную жизнь, хотя и пробовал пару раз. Нет, не получилось.

Поваленная липа оказалась занята. На ней сидел прилично и дорого одетый молодой человек в очках, сосредоточенно пялившийся в разложенный на коленях ноутбук. Но появление Кузьмина он заметил и подвинулся:

— Присаживайтесь, Егор Семёнович.

— Мы знакомы? — удивился пенсионер, пристраиваясь на отполированное сотнями задниц бревно. — Что-то я вас не припомню. Уж не маразм ли подступил?

— Нет, что вы, какой маразм, я к вам по делу, — улыбнулся молодой человек.

Он улыбнулся, но Егор Семёнович нахмурился. Какое может быть дело у этого лощёного хлыща?

— Мальчик, а ты в курсе, что у меня нет квартиры, которую я могу кому-нибудь завещать, и нет пакетов акций? Какие у нас с вами могут быть дела?

Семёнычу показалось, что молодой человек захлопал глазами с каким-то особым недоумением. И угадал.

— Егор Семёнович, причём здесь квартиры и акции? Я приехал предложить вам работу по специальности. Не слишком хорошо оплачиваемую, но стабильную, — юноша поставил перед собой пакет. — Вот здесь пять миллионов наличкой — ваша зарплата на ближайшие пять лет авансом.

Кузьмин хрипло рассмеялся, а потом надолго и мучительно закашлялся.

— Пять лет? Мальчик, а ты в курсе, что мне жить осталось два или три месяца?

Синие глаза молодого человека полыхнули обидой:

— Егор Семёнович, после подписания контракта ваше здоровье становится уже наше проблемой. И мы в силах её решить.

— Врачи не в силах, а вы…

— Слышали когда-нибудь про «кремлёвскую таблетку»? — молодой человек потянулся к стоявшему у ног портфелю и достал файлик с бумагами. — Контракт на двадцать лет, и мы гарантируем, что вы их проживёте.

Про кремлёвскую таблетку Семёныч слышал ещё в девяностые. Якобы средство от всех болезней, возвращающее молодость и здоровье, доступное только членам правительства. Но вот гонки на лафетах в восьмидесятые годы не давали в это поверить.

Кузьмин опять рассмеялся:

— Какие двадцать лет? Мне сейчас восемьдесят шесть и у меня последняя стадия рака лёгких.

— Условиями контракта возраст не ограничен, а болезни вообще не принимаются во внимание, — возразил юноша с ноутбуком. — Тем более ваш работодатель гарантирует, что вы проживёте эти двадцать лет.

Серьёзное заявление, однако. Но с другой стороны… вот они, пять миллионов в пакете. А в оставшиеся месяцы жизни и ста тысяч не потратить.

— И какую работу вы мне предлагаете, молодой человек?

— Привычную, хлеб выращивать. Да я же говорил, что по специальности. Работа на тракторе и комбайне, ремонт и профилактика техники. Как всю жизнь работали, так и у нас будете работать.

— А где? И почему вам нужен именно умирающий пенсионер? Неужели не можете найти людей поздоровее? Миллион рублей в год для любого деревенского жителя — уровень космоса и недосягаемая мечта. Если, конечно, коноплю в огороде не выращивать.

— Да откуда же мне знать про пенсионеров, Егор Семёнович? — пожал плечами юноша. — Мне дали поручение, и я его выполняю по мере сил. Уже восьмерых нашёл, а ещё четверо отказались. Соглашайтесь, Егор Семёнович!

— Соглашаться на кота в мешке?

— А что вы теряете? Тем более, если я правильно понимаю, обезболивающие уже перестают действовать, и пора подсаживаться на более сильные вещества. А их вам не дадут, потому что продали на сторону.

С козырей зашёл, гадёныш…

— Ладно, давай сюда свои бумаги, подписывать буду.

Обошлись без торжественных речей и долгих церемоний — вербовщик взял один экземпляр подписанного контракта к себе, спрятав в портфель, а другой сунул в пакет с пятью миллионами и вручил Семёнычу:

— Вот, это уже ваше. — И посмотрел на часы. — Если поторопимся, то успеем на сегодняшний автобус. Впрочем, я им сейчас позвоню, и нас подождут.

— Что, прямо сейчас и ехать? — удивился Кузьмин. — А документы забрать? А предупредить хоть кого-нибудь?

— А зачем? Документы вам выдадут любые, какие только пожелаете. Предупреждать в вашей богадельне некого. И потом, Егор Семёнович, вас здесь что-нибудь держит, кроме желания дать в морду главному повару?

— Такому дашь… там что морда, что задница одного размера, а меня ветром из стороны в сторону мотает.

— Ничего, на тюремной шконке похудеет, это я вам точно обещаю, Егор Семёнович.

— Да? Тогда меня и в самом деле ничего здесь не держит. Поехали отсюда, молодой человек.

За воротами их ждал старенький трёхдверный внедорожник, при появлении хозяина радостно моргнувший фарами и пискнувший сигнализацией. По местным дорогам — самое оно. Здесь даже сельские олигархи, владеющие парой магазинов, предпочитают ездить на Нивах.

Сели, и поехали.

Только вот ехать пришлось долго, так как обещанный автобус ждал их в Ульяновске. Наконец-то представившийся вербовщик, оказавшийся Витей, пояснил:

— Мы же по всей России народ собираем. Вот в прошлый раз автобус из Волгограда уходил. Уж извините за затянувшееся путешествие.

Но Егор Семёнович претензий не выставлял, наоборот радовался поездке и новым впечатлениям, которых был лишён последние лет двадцать. Да, именно двадцать лет назад в их доме престарелых сломался телевизор, и с тех пор они были отрезаны от любой информации из внешнего мира. Покидать территорию строгий директор запрещал, отправляя нарушителей в карцер на хлеб и воду, обслуживающий персонал на любой вопрос мог дать пинка или подзатыльник, и лишь иногда удавалось почитать занесённые ветром обрывки газет. Но много ли из них узнаешь? А тут столько новых впечатлений и сразу!

Одно только посещение придорожной кафешки чего стоит! И давным-давно позабытый вкус сметаны… И крепкий сладкий чай. И плюшки с корицей. И даже обыкновенный белый пшеничный хлеб!

Ради этой поездки стоило подписывать контракт с неведомым работодателем. Даже если обманут. И пусть! Семёныч уже в выигрыше.

Глава 5

Андрей Михайлович не любил ругаться матом, хотя умел и довольно часто применял во время службы в армии. И вот сейчас вспомнил великий и могучий русский командный язык. Он переправлял через портал в средневековье переселенцев из двадцать первого века. Не пять тысяч, как говорил президент, а всего четыреста человек пока нашли, но зато каких! Половина на ладан дышит, а половина готова помереть вот прямо сейчас, в двух шагах от спасительных ворот в параллельный мир. Каждого пришлось таскать туда-обратно минимум три раза, потому что с первого раза портал отказывался проявлять свои целебные свойства.

И никто не догадался выделить дедушкам в сопровождение врачей или, хотя бы, медицинских сестёр. То ли не захотели, то ли забыли… выживайте, старичьё, как хотите, авось не подохнете до процедуры омоложения. Ладно ещё срочно примчавшийся Вадим Кукушкин проводит сортировку, назначая очерёдность прохода через портал.

Но справились, хотя и провозились целый день — всё же не солдаты, которых можно провести строем минут за сорок, а то и меньше.

А потом пошла техника с припасами для переселенцев. И сельскохозяйственная техника, сделанная по технологиям конца девятнадцатого века, и предусматривающая конную тягу. Зачем это сейчас, когда пахать начнут в лучшем случае через три года? Пока обустроятся, дома поставят, лесополосы высадят… Кстати, две сотни монгольских юрт были бы гораздо удобнее и теплее армейских палаток. Так нет же…

Но и полезного много везли, от чего бы и сам Самарин не отказался — лопаты стальные, как штыковые, так и совковые, топоры нескольких размеров, колуны для дров. Осталось найти в степи сами дрова, и можно зимовать, затопив массивные чугунные печки длительного горения. Хотя для четырёх сотен человек можно и угля завезти.

Из более-менее современной техники у переселенцев были старенькие ещё ГДРовские «Магирусы» для перевозки людей, а за ними стразу в Любимовку вошёл инженерно-сапёрный батальон с понтонами и прочим оборудованием для переправы через реки.

А ещё почтил своим присутствием министр обороны, решивший лично проконтролировать переход в средневековье.

— Не маловато будет четыреста человек, Иван Баирович? — не удержался от вопроса Самарин. — В планах было пять тысяч, и вы ещё спорили в пользу увеличения.

— Не так-то просто найти нужных людей, — вздохнул Иринчеев. — Других же вы отказываетесь пускать, если только временно туда и обратно.

Андрей Михайлович не стал оправдываться, и предложил министру свой вариант:

— Хотите, император Касим вам пятьдесят тысяч пленных китайцев приведёт? За плошку риса и лепёшку будут работать, а если станете кормить дважды в день, то провозгласят вас новым воплощением Будды.

— Нет, китайцев не нужно. Но они разве буддисты?

— Не знаю, не интересовался. А не хотите китайцев, приведём немцев. Не пятьдесят тысяч, конечно, но пару точно наскребём.

— Немцы-то у вас откуда?

— Да есть ещё в Европе заповедные места, где можно побраконьерить. Ну что, приводить? Карабин или винтовка с тремя сотнями патронов за две головы. И это недорого, вы уж поверьте.

— А давайте на пробу человек двести, — решительно махнул рукой Иринчеев.

Тироль. Священная Римская Империя Германской Нации.

Маркграф Готфрид фон Гогенштауфен с грустью, ненавистью и бессильной злобой смотрел со стены своего замка, как дикие московито-татары обдирают догола его убитых наёмников. Снимают доспехи и обувь, снимают одежду, и даже исподним не брезгуют. Впрочем, им никто не брезгует — любой клочок ткани настолько дорог, что идёт в дело многократно, пусть даже на лоскутки и заплатки.

Сотня суровых и немногословных швабов, посланная наказать обнаглевших людоловов, не успела даже обнажить оружие, как была уничтожена выстрелами из аркебуз столь малого размера и калибра, что дыма сгоревшего пороха почти не давали. С двухсот шагов! Всех до единого! И даже капитана, которого вполне могли взять в плен и потребовать выкуп.

И откуда они здесь взялись, эти людоловы? На севере германских земель их много, давно уже захватили все ганзейские города, отрезав Священную Империю от Балтийского моря, и Татаро-Московия уже граничит с Испанскими Нидерландами. Или пока ещё не граничит? Да кто их разберёт, этих дикарей! Но вот так далеко на юг они пока не заходили. Неужели в северных землях закончились люди и больше некого угонять в рабство?

А крестьян у маркграфа, похоже, угонят всех — вдалеке над лесом показались дымы, это деревни горят. Вроде бы и гореть нечему в кривых халупах из дикого неотёсанного камня, а вот горят. Несколько жердин на крыше, поддерживающие толстый слой дёрна, столько дыма дать не могут. Крестьян вроде бы и не жалко, так как при здешних скудных урожаях прибыли с них почти что и нет, хотя те же бургунды охотно покупают людей для своей армии, жалко репутацию — не смог маркграф Гогенштауфен защитить свои деревни и прочее двуногое имущество. А основной доход идёт с двух соляных шахт и с торговли солью с Италией.

— Мы готовы, господин! — негромко окликнул Готфрида лысый и пузатый итальянец-артиллерист, выписанный за большие деньги из Милана.

Готовы, это значит, что наконец-то зарядили четыре огромных железных бомбарды, способных забросить каменное ядро на тысячу шагов.

— Так начинайте, маэстро Гаэтано, пока дикари не разбежались. Чего же вы ждёте?

Лукавит его сиятельство, ох и лукавит! За единственный выстрел без приказа сразу на четверть жалованье срежет, а уж за четыре бомбарды… Да и то сказать, огненное зелье привозят из того же Милана или Флоренции, и оно неимоверно дорого. У московитов, говорят, оно дёшево и его много, но они на сторону не продают, а кому очень нужно к тому сами приходят и стреляют. Вот как сейчас.

Маэстро Гаэтано не надеялся отбиться от людоловов тёсанными из камня ядрами, но рассчитывал, что замок их не заинтересует. Не за тем пришли. Тем более конница замки не штурмует.

— Ну и чего вы ждёте? — повторил маркраф.

Итальянец поклонился и вернулся к бомбардам. Проверил ещё раз каждую, поправил прицел, хотя вряд ли ядра хоть в кого-нибудь попадут, обругал для порядка криворуких помощников, и взял запальник с тлеющим фитилём.

— Поберегитесь, мессир!

Вот так — сам рискуй, но никогда не смей подвергать опасности нанимателя. Как раз артиллерия и есть сейчас самое опасное оружие. Для того, кто его применяет.

Но несмотря на всю бесполезность при обороне, бомбарды на стены всё равно затаскивают. Ибо модно, богато, и является определённым признаком вольнодумства — несколько Пап подряд издавали энциклики, запрещающие использование богомерзких грохочущих и воняющих серным дымом труб.

Запальник, это длинная палка с пеньковым фитилём, пропитанным селитрой. Маэстро ткнул огонёк в запальное отверстие, и бомбарда оглушительно рявкнула. Он проводил взглядом каменное ядро, обмотанное верёвкой для придание нужного размера, и неторопливо пошёл к следующему орудию. Стрельба есть дело неспешное, и многие торопыги, пренебрегавшие этим правилом, беседуют сейчас с ангелами на небесах. Или с чертями в аду, что более всего вероятнее.

Бабахнула вторая бомбарда, за ней третья и четвёртая, и на стене всё заволокло едким пороховым дымом. Пришлось подождать, пока его развеет ветром, и только потом обслуга бросилась к орудиям. Их сначала нужно охладить смоченными в уксусе тряпками, потом прочистить внутри, тщательно проверив на отсутствие тлеющих остатков пеньковых пыжей, и только тогда можно приступать к заряжанию. Дело тоже совсем небыстрое, и доверить его кому-то другому маэстро не мог — ведь к каждому жерлу полагается своё, строго определённое количество совочков пороха, а помощники в собственных пальцах путаются, болваны необразованные.

Как и ожидалось, ядра никуда и ни в кого не попали, зато вызвали нездоровое любопытство татаро-московитских людоловов. Видно было, что они о чём-то спорят, а потом в сторону стен замка направился всадник. Прямо к воротам, не опасаясь выстрелов из лука или арбалета. Неужели наивный дикарь не знает, что неприкосновенность переговорщиков не распространяется на варваров?

— Не стрелять! — предупредил маркграф Готфрид. — Давайте послушаем, что он от нас хочет.

Татарин остановился в тридцати шагах от ворот и крикнул на неожиданно хорошей и правильной латыни, которую в Священной Римской Империи понимал каждый благородный и образованный человек. Так, во всяком случае, считалось.

— Эй вы, свиноподобные порождения прокажённых ослиц и плешивых собак, чего грохочете и мешаете добрым людям спокойно заниматься своими делами?

— Маэстро, угости наглеца ядром, — потребовал маркграф.

— Невозможно, — развёл руками итальянец. — Бомбарда не может стрелять на такие маленькие расстояния.

— Тьфу на тебя! За что я плачу деньги? — выругался фон Гогенштауфен и вступил в перепалку с переговорщиком. — Не твое дело, дикарь, когда и куда мы стреляем! Проваливайте отсюда, пока целы! Так и быть, отпускаю вас живыми!

— Какое благородство! — засмеялся переговорщик. — Видят Христос и Аллах, мы не хотели вас трогать, но вы сами напросились! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками, и сдавшиеся останутся живыми. В случае отказа — смерть. Времени на раздумье, извините, не даю.

— Нужно сдаваться, — раздался голос за спиной, и фон Гогенштауфен резко обернулся. Жирный монах-бенедиктинец, давно прижившийся в замке безобидным прихлебателем, благочестиво перекрестился. — Он упомянул Христа, мессир, поэтому мы можем рассчитывать на приемлемые условия плена.

— Что ты несёшь, болван? — маркграф ударил святошу в живот кулаком в латной перчатке, отчего тот упал на колени, и его вырвало съеденным на завтрак каплуном и тёмным пивом. — В цепи мерзавца, а потом спросим, кто его научил предательским речам.

Императоры Священной Римской Империи издавна вели борьбу с Папами Римскими, порой переходящую в боевые действия, и Готфрид фон Гогенштауфен, как приближённый нынешнего императора, тоже недолюбливал святых отцов. Он и монаха пригрел в замке только лишь из приличий, ну и для того, чтобы было кому окормлять гарнизон и наёмников.

Да и то сказать, Папа Римский, вошедший на Святой Престол на мечах выживших участников неудачного крестового похода на Московию, ведёт себя подозрительно — перестал в проповедях предавать анафеме проклятых схизматиков, и даже намекает, что не прочь бы встретиться с их Патриархом, дабы урегулировать возникшие между католиками и православными недоразумения.

Однако воины гарнизона не придерживались отличного от своего сеньора мнения, и заковывать монаха в цепи не торопились. Это же святотатство! Как можно налагать железа на такого весёлого обжору и пьяницу, в благочестии своём не пропускающего ни одной юбки в замке? Это оскорбление католической церкви.

Маркграф даже расслышал глухой ропот и не стал обострять ситуацию. Отдал другую команду:

— Эй, арбалетчики, ну ка угостите варвара болтами! Негоже гостю оставаться без угощения! — и первым рассмеялся над собственной немудрёной шуткой.

Вот этот приказ выполнили охотно. Точнее, попытались выполнить, так как татарин сразу заметил угрозу, моментально соскочил с коня, и сдёрнул с плеча висевшую там на ремне короткую аркебузу с тонким стволом и какой-то толстой штукой под этим стволом. Раздался хлопок, и почти тут же на стене ещё один. И ещё. И ещё… Во все стороны пополз удушливый белый дым, разрывающий лёгкие и выедающий глаза. Два арбалетчика, жутко кашляющие и ослепшие, свалились со стены в ров и там затихли. Наверняка шеи себе сломали.

Сотник Муса Дамирович Аксаков погладил АКМ по ореховому прикладу и проворчал:

— Ну вот, а то всё спрашивали, зачем мне подствольник и гранаты с «черёмухой». Ведь хорошая же штука!

На взрывы гранат тут же примчалась подмога, волокущая с собой маленькую бронзовую пушчонку калибром семьдесят шесть миллиметров. Да, на Руси давно уже ввели самарскую систему измерений, в девичестве метрическую, и все оценили удобство, когда один килограмм одинаков что в Москве, что в Твери, что в Новгороде. Так что пушка была именно семьдесят шесть миллиметров. Но её обычно хватало, чтобы начинённый тротилом снаряд вынес ворота любого города или замка., пусть даже не с первого попадания. А тут вообще хорошо — расслабились тирольцы в безопасности, и заржавевшие механизмы не дали поднять мост через ров. Выкатывай орудие на прямую наводку, и стреляй в собственное удовольствие.

Зарядили, навели, но выстрелить не успели — с воротной башни замахали палкой с привязанной к ней белой рубахой. Знак, понятный каждому.

— Сдаются, сволочи, — с досадой выдохнул один из пушкарей.

— Так и хорошо, — засмеялся сотник. — Тебе бы всё стрелять да рушить, а нам из-под развалин добычу вытаскивать. Ты об этом подумал, Онисим Петрович?

— Всё у вас по-татарски…

— И это значит, что всё хорошо и правильно, — кивнул Муса Дамирович. — Лучше к воротам на переговоры сходи, чем тут ворчать.

Онисим до ворот не дошёл — они распахнулись, и из замка стали выходить бойцы гарнизона, тут же бросающие на землю мечи, алебарды и немногочисленные арбалеты. Последним вышел гордый католический монах весьма упитанной комплекции, ведущий на привязи связанного по рукам местного сеньора. Сеньор одышливо хрипит, хлопает ничего не видящими глазами, и постоянно сплёвывает слюну со следами крови. Видимо, граната со слезоточивым газом взорвалась прямо у него под ногами, и благородный господин сполна вдохнул аромат «черёмухи».

— Молодцы! — похвалил дисциплинированных тирольцев татарский сотник, переходя на саксонское наречие, которое они должны были понимать. — А где те, что стреляли по нам из бомбард?

Католический монах скромно потупился и признался:

— Они не выдержали груза своих грехов и умерли в раскаянии, мой господин.

— Тоже молодцы! — одобрительно кивнул сотник. — Всем даю равную долю в добыче с замка!

Немцы нестройным гулом выразили одобрение, а монашек скромно потупился и попросил:

— Разрешите маркграфа Готфрида в цепи взять, господин? Опасный он человек.

— Да делайте с ним что хотите, — махнул рукой сотник. — Хоть на углях зажарьте и слопайте под пиво. И да, у нас два дня на сбор добычи из замка, а потом мы уходим. Желающие послужить государю-кесарю Иоанну Васильевичу могут пойти с нами.

Это предложение тоже было встречено с одобрением. Вопреки официальной пропаганде, о московитах ходили самые благоприятные слухи, и многие с завистью поглядывали на восток. Там, говорят, воякам жалованье не задерживают, и даже кормят от пуза за счёт казны. И оружие дают справное за счёт казны, не заставляя тратить на железо скудные сбережения. Чего бы так не послужить-то?

Но одобрение одобрением, только желание послужить высказали всего трое, самые молодые и не обременённые семьями. Остальные в возрасте, многим чуть ли не под сорок лет, в замке жёны и детишки остались… Точнее, не в самом замке, а в соседней деревеньке, но она со стен видна, если постараться, то и доплюнуть можно.

А ещё страшно отправляться в неизвестность, в дикую Татарию и Московию, на край земли.

У маркграфа Готфрида фон Гогенштауфена никто не спрашивал, хочет он куда-нибудь переселяться, или не хочет. Последнее, что он помнил, это громкий хлопок прямо под ногами, невозможность вдохнуть и выдохнуть, страшная резь в глазах, а потом удар по голове чем-то тяжёлым. Всё остальное как во сне. И связанные за спиной руки, и замена верёвок на кандалы с железной цепью… В себя пришёл только лёжа в телеге на колючей прелой соломе. Телега куда-то ехала, подпрыгивая на кочках и проваливаясь в многочисленные ямки.

Куда-то везут. А куда? Впрочем, это пока неважно, а важно то, что с пробуждением пришло облегчение — вернулась возможность дышать полной грудью, хоть и с большой осторожностью, и зрение вернулось тоже. Во всяком случае, солому перед лицом маркграф Готфрид видит отчётливо. А везут… плевать, лишь бы выкуп большой не запросили. Сто тысяч талеров он способен отдать без особого напряжения, но вот больше… С другой стороны, не герцог же какой, чтобы больше ста тысяч запросили.

Кто-то весьма грубо перевернул Готфрида, и над ним склонилась бородатая физиономия с раскосыми, но голубыми глазами, заговорившая на верхне-немецком, но с баварским выговором:

— Очухался, болезный? Вот и хорошо, нечего лошадок напрягать. Кобыла-то совсем заморилась.

Маркгаф скосил взгляд на лошадь, и возразил:

— Это мерин.

— Ага, мерин, он самый, — охотно согласился бородатый. — Его и запрягли, когда кобылка заморилась. Так что вылезай, сиятельство, и далее ножками пойдёшь.

Фон Гогенштауфен с трудом сел на прелой соломе, зазвенев железом кандалов, и удивлённо захлопал глазами — пока он пребывал в беспамятстве, его переодели в крестьянскую одежду. Три тысячи чертей и мошонка святого Якова, это почему и зачем? Особенно мерзко выглядят полусандалии из полос вонючей и жёсткой сыромятной кожи на ногах, замотанных в куски грубой холстины не первой свежести.

Бородатый правильно понял взгляд маркграфа, и опять пояснил:

— Твоя бывшая одёжа денег стоит. Ткань хорошая, не меньше восьмидесяти копеек за всё на Москве дадут. Да за сапоги полтину. А тебе сейчас оно и без надобности. Да и совсем без надобности, не только сейчас.

Готфрид ничего не понял, но на всякий случай не стал спорить. Его выдернули из телеги и привязали к ней длинной верёвкой. Руки так и остались скованные. Кстати, он единственный, кто вот так — крестьяне идут свободно, и на их мордах написано довольство жизнь. Бабы и ребятня поменьше, те на телегах.

— Вы уже сообщили, что я в плену и запросили выкуп? Какова сумма в талерах? Или предпочитаете флорины, цехины и дукаты?

— Какие ещё дукаты? — расхохотался всё тат же бородач. — Мы всё в рублях считаем, а за тебя светлейший князь Самарин не меньше пятёрки отвалит. Ты вон какой гладкий да сытый, на морде орехи колоть можно.

— Как пять рублей? — растерялся фон Гогенштауфен. — За меня сто тысяч талеров дадут, только сообщите императору.

— Сообщим, — покладисто согласился людолов. — Обязательно сообщим императору Касиму, что ты с него сто тысяч требуешь. Он обрадуется.

— Императору Священной Римской Империи Фридриху Третьему! Между прочим, Гогенштауфены тоже были императорами!

— Бред! Император может быть только один, и это император Касим. Остальные — самозванцы!

И потянулись длинные и однообразные дни пешего перехода. Людоловы нахватали примерно человек двести, если считать людьми баб и детишек. Могли и больше, деревенек во владении маркграфа хватало, но начались бы проблемы с питанием. А так полон кормили два раза в день, невкусно, но сытно. Правда, крестьяне еду нахваливали, и неприязненно косясь на Готфрида фон Гогенштауфена нагло заявляли, что отродясь такой вкусноты не едали, а чтобы мясо каждый день, того и в мечтах не бывало. Нашли мясо… солёное, потом засушенное, да перемолотое в мелкое крошево. Его добавляли в каши из раздавленного овсяного или пшеничного зерна, сдабривали небольшим количеством сала, и кормили каждый день. По воскресеньям на большом привале пекли ржаные лепёшки в сковородках из свиного железа. Их давали на обед.

Кстати, удобная придумка для походов, это раздавленное зерно — готовится очень быстро, и места много не занимает. Для наёмников и собственного отряда — самое то. Нужно будет взять на заметку, если когда-нибудь получится вернуться домой в родную Штирию.

Однако недели через две надежды и мечты о возвращении окончательно растаяли — из разговоров людомовов с крестьянами маркграф узнал, что, скорее всего их отправят куда-то в Великую Степь распахивать целинные земли и выращивать пшеницу. Быдло приходило в восторг от рассказов о плодородности тех земель и обещаниях дать каждому собственный надел после десяти лет безупречной работы и примерного поведения. Дома обещали отстроить за счёт казны, но с возвращением их стоимости через те же десять лет.

Но чернь старательно делала вид, что не замечает один момент — землёй там могли владеть только православные схизматики и магометане.

Как ни странно, монашек тоже этого упорно и показательно не замечал. Предатели веры и Святой Католической церкви! Иуды, которые ещё дождутся своей осины!

Ещё через две недели добрались до какой-то довольно полноводной реки, где полон пересадили на баржи. Сразу стало полегче, кандалы сняли, и питание разнообразилось рыбой, которую ловили прямо с бортов, забрасывая в воду сетчатые кошели. Людоловы заметно расслабились, и на пятую ночь плавания маркграф Готфрид фон Гогенштауфен в первый раз решился на побег. Как оказалось — в первый и последний. Зря он надеялся на невнимательность охраны, и плеск упавшего в воду теля они услышали прекрасно. И даже в темноте не промахнулись — одна пуля вошла беглецу в затылок, вторая в спину точно между лопаток, а третья попала в плечо и почти оторвала правую руку.

Сотник Муса Дамирович со злостью плюнул в воду:

— Минус пять рублей.

— Ага, — согласился караульный, попавший беглецу в голову. — Даже чуть больше, он небось харчей копеек на десять за всё это время сожрал.

— Неблагодарная скотина… Немец, одним словом.

— Светлейший князь Самарин их ещё фашистами кличет.

— Вот-вот, именно он и есть.

Глава 6

Переселение народов куда как проще и легче подготовки к царской свадьбе. Если в первом случае допустимы ошибки, их можно и потом исправить, то во втором… Каждая ошибка по мнению постороннего наблюдателя предвещает несчастливое царствие, глад и мор в отдельно взятой стране, второе пришествие, явление Антихриста и Страшный Суд одновременно, повышение рождаемости у псоглавцев и нашествие саранчи. И тоже одновременно.

Царская свадьба есть событие эпохальное, вспоминать про которое будут долгие годы, и даже в перечне блюд на пиршественных столах усматривать намёки на высокую политику. Что уж говорить о такой тонкой материи, как приглашение гостей.

— Президента Бунина с двумя министрами приглашаем? — Полина Дмитриевна вопросительно посмотрела на Самарина.

— А ты как думаешь?

— Андрюша, у тебя не та национальность, чтобы отвечать вопросом на вопрос. Будем или нет?

— Пригласим обязательно. Они нужны как поставщики стратегических товаров, которые мы сами пока производить не в силах.

— Ты про оружие?

— Нет, не про него. Винтовки мы и сами неплохие делаем, пусть они допотопной конструкции и ужасающего вида, но всё равно опережают всё нынешнее огнестрельное оружие на несколько веков. Я о лекарствах, сыворотках, вакцинах для прививок. Без всего остального можем обойтись, без этого никак.

— Раньше как-то обходились.

— Давеча, не то что нынеча, — пошутил Самарин, и пояснил. — У нас и так населения не хватает, а если ещё от эпидемий как мухи помирать станут… Понятно, да?

— Ага, — боярыня Морозова внесла очередные фамилии в списки. — А шведского короля?

— У них свой король, или уния с Данией?

— Мне-то откуда знать? Я внешней политикой не занимаюсь. Спроси у кого-нибудь, хотя бы у Дениски Кутузова.

— Запиши пока и датского короля тоже, а там разберёмся.

Полина Дмитриевна записала и тяжело вздохнула:

— Вшей ведь с собой натащат, ироды.

— Как-нибудь переживём. Вадим закупил десять литров чемеричной воды и пятьдесят килограммов персидской ромашки. А не пригласить нельзя — Швеция, это отличное железо, и много.

— У тебя, Андрей, всё в железо упирается.

— Не только в него. В Саксонии, например, никель есть, а у нас он чёрт знает где на крайнем севере.

— Значит, саксонцев тоже зовём?

— Нет, Саксонию мы через пару лет в состав Великого Княжества Литовского включать будем.

— Нет же сейчас такого княжества, — удивилась боярыня Морозова. — Вы с Иваном изволили его считать несуществующим.

— Это мы погорячились, — признался Самарин. — Хотя и восстанавливать не станем.

И вот за обсуждениями прошло несколько часов, пока не пришёл государь-кесарь Иоанн Васильевич и всё не испортил. Он взял в руки представленный на согласование список предполагаемых гостей и покачал головой:

— Президента Бунина с соответствующей свитой оставляем, а остальных в задницу. Ромейского императора можете вписать. Приглашают только равных, а остальные пусть приезжают с поздравлениями сами. Мы уже решим, принимать их, или не принимать.

— А если не приедут?

— Сами виноваты, — усмехнулся Иван. — Мы люди злопамятные.

Однако, вырос мальчик, носивший когда-то детское имя Тимофей и стал настоящим царём! И это хорошо.

Европа оживлённо обсуждала новость о предстоящей женитьбе русского кесаря на дочери татарского императора. Не бурлила, но была близко к тому. Очень уж многих до глубины души обидело заявление, что на свадьбу приглашаются только равные, прочие же вольны приехать или почтить отсутствием на собственное усмотрение.

И не то, что бы хоть кто-нибудь раньше собирался на это торжество… мало ли какие праздники у варваров. Да и знать не знали ни про какую свадьбу! И вот такое вот известие! И что делать? Вот не поедешь, а на это обратят внимание и обидятся. А чем чреваты обиды русского цезаря и татарского императора можно убедиться на примере Великого Княжества Литовского, Польши, Ганзы. Были когда-то такие, но сейчас их нет. А всё почему? Да потому что на них обиделись.

Но с другой стороны… кто-то в злополучный Крестовый поход своих людей отправлял, кто-то деньгами в нём участие принимал, кто-то вообще на их земли облизывался. Вот вспомнят…

И ещё нужны деньги на саму поездку, на подарок, на соответствующую случаю одежду. Кому хочется показаться нищим оборванцем, появляясь две дня подряд в одном и том же одеянии? Дома так можно, но и то не при посторонних. И хорошо тем станам, у кого доход позволяет содержать властителя более менее прилично, но много ли их? Пальцев на руках хватит, чтобы пересчитать. Ведь в той же Священной Римской империи есть княжества, графства и прочие курфюрстшества, где со стены столичного замка видны границы соседних государств, причём сразу нескольких. Доходов на еду хватает, и то хорошо. На вино уже нет, и приходится тайком от всех пить простонародное пиво.

Кстати, именно такие голодранцы были заняты обсуждением предстоящих свадебных торжеств более всех. Хотя именно их никто и не ждал. Даже более того, в Москве и не подозревали о их существовании.

Примерно в это же самое время в Константинополе ромейский император Константин Палеолог недоумённо разглядывал лист роскошной белой бумаги, на котором неведомом способом были нанесены ровные строчки на незнакомом языке. Дикий человек, не знающий о существовании лазерного принтера…

— Это что? — спросил он у посланника русского государя-кесаря.

— Я же уже объяснял, — тяжело и весьма невежливо вздохнул посланник. — Это приглашение на свадьбу для вас и для патриарха от Иоанна Васильевича. Венчание состоится сразу после Рождества, и ему очень бы хотелось, чтобы присутствовала вся православная пентархия. Соответствующие приглашения разосланы.

— У нас, знаете ли, война!

— Турецкий султан сегодня же поклянётся, что приостановит все военные действия до вашего возвращения из Москвы.

— Для них данная неверному клятва ничего не стоит, — возразил Палеолог.

— Почему же неверному? — удивился князь Изборский, известный всей Европе как лучший полководец Иоанна Васильевича и его вернейший соратник. — Поклянётся императору Касиму.

Константин поморщился от поименования татарского правителя императором, но промолчал. В последние годы он вообще часто молчал — властелин империи, чья граница проходит чуть ли не по городским стенам Константинополя, обязан быть смиренным христианином.

Но да, клятва Касиму это надёжно и мощно, потому что османы его уважают и боятся. Раньше турки воевали много, охотно и с воодушевлением, раз за разом побеждая всех своих врагов — арабов, персов, ромеев, венгров, австрийцев и прочих сербов. Да тех же татар однажды победили. Правда, там не войско татарское было, а сборище морских разбойников, но всё же…

Всё изменилось, когда татары и московиты начали действовать совместно, объединившись в странный Скифский Союз. Османы сразу растеряли былой задор, хотя со стороны это мало заметно. Но всё равно заметно.

Одно только хлебное перемирие чего стоит! А попытка его нарушить обходиться султанам слишком дорого — можно, но ценой собственной жизни.

— Пожалуй, князь, мы примем приглашение Иоанна Васильевича, и будем в Москве к Рождеству, — наконец-то нарушил молчание император Константин. — Сколько можно будет взять с собой свиты?

— Сколько угодно, мы всех прокормим.

Тут ожил Патриарх, до последнего момента притворявшийся безмолвной тенью:

— Скажите, а Папе Римскому тоже послано приглашение?

— Разумеется. Но в том приглашении указано, что его личное присутствие не обязательно, достаточно будет подарка в размере пяти миллионов флоринов.

— Сколько?

— Пять миллионов. А что такого? Нет, если сам приедет, то можно и меньше привезти, но нынешний Папа ещё обычным кардиналом побывал в наших краях, и русская зима ему не понравилась.

— А мне она очень нравится! — воскликнул император Константин Палеолог, в казне у которого в настоящее время не насчитывалось и ста тысяч флоринов. — Я приеду обязательно.

Князь Иван Ефстафьевич Изборский по прозвищу Еропка вышел от ромейского императора в полном удовлетворении и хорошем настроении, какое бывает после выполненной правильно и вовремя тяжёлой и нудной работы. Теперь ещё передать приглашения остальным Патриархам — Александрийскому, Иерусалимскому и Антиохийскому, потом к Римскому Папе, и можно возвращаться домой. К осени, пожалуй, как раз и вернётся. А может и раньше, так как для этого посольства построен особый кораблик, резвый, ходкий, вместительный и сильно вооружённый.

Андрей Михайлович Самарин обзывает кораблик карликовым клипером, но вот зря он поносными словами бросается. Посудина хоть и самая большая, но способна догнать любого пирата и утопить, благо четыре пушки позволяют сделать это с безопасного расстояния. Или захватить жирного купчишку силами абордажной команды, коей всего тридцать человек, но каждый стоит десятка. Кстати, а не заглянуть ли на обратном пути куда-нибудь поближе к Венеции? Всяко развлечение, да и небольшой прибыток не помешает. Всё равно в Рим приглашение завозить.

Спустя месяц. Рим. Ватикан. Замок Святого Ангела.

Гонзаго Колонна, бывший кардинал и нынешний Папа Римский под именем Иоанн-Гонзаго-Павел Первый, вошедший на Святой Престол по мечам уцелевших участников печально известного и приснопамятного Крестового Похода против Москвы, спокойно воспринял сумму свадебного подарка русскому государю-кесарю. Эка невидаль, пять миллионов флоринов. Слава господу нашему Иисусу Христу, церковную десятину в пользу матери нашей Святой Католической церкви никто не отменял, и те миллионы сущий пустяк в понимании Ватикана.

Да эти деньги хоть сегодня можно передать сидящему напротив в кресле герцогу Изборскому, отдающему должное прекрасному сладкому вину из винограда со склонов Везувия. Кстати, почему французы предпочитают пить кислятину, а русские любят сладкие вина? Впрочем, это неважно, сейчас разговор о деньгах. Сегодня, разумеется, отдать не получится — пока пересчитают, пока упакуют в бочонки, пока то да сё… А вот через три дня вполне возможно.

И пусть везёт подарок в Москву, а то с каким-то нехорошим прищуром спрашивал о Венеции и её торговом флоте. А у Святого Престола там немалая доля, приносящая неплохие прибыли. И ведь не ответить нельзя, так как в своё время подписывал обязательство о сотрудничестве, через что и живой-то остался. Об обязательстве пока никто и никогда не напоминал, но оно есть!

Правда, если посмотреть с другой стороны, венецианцев вполне допустимо пощипать, а потом поставить себе в заслугу прекращение грабежей, и потребовать повышения доли. А что, если молитвы доходят до господа, то они и должны стоить дороже. Разве не так? И за дополнительную плату можно временно забыть о богомерзком устройстве Венецианской Республики. Рес Публика — власть народа. Бред же полный! Власть, она от бога, а не от народа. Народ глуп, ленив и блудлив. Какая от него может быть власть?

Так может быть, и нет ничего страшного в том, что русский герцог Еропка немного пограбит зажравшихся венецианцев? А для защиты своей доли есть и другие средства. Более дорогие, зато действенные.

— Скажите, Иван Евграфович, а страховая Московско-Казанская компания предусматривает скидки для постоянных клиентов?

Кстати, замечательная придумка — покупаешь годовой билет, и гарантируешь себе защиту вложений в морскую торговлю от нападений пиратов. Особенно если учесть, что пиратством в последнее время занимаются исключительно подданные татарского императора Касима. Алжирских и тунисских конкурентов они уничтожили, и теперь распоряжаются Средиземным морем как им заблагорассудится. Но распоряжаются рачительно, ставя прибыль во главу угла.

— Я думаю, твоё святейшество, мы договоримся, — улыбнулся князь Изборский. — Под хорошее вино да под неспешную беседу чего бы не договориться?

— В термах? — предложил Папа Римский. — Там недавно парную сделали по русский обычай. И даже веников припасли.

Публичные, то есть общественные, бани распространены в Риме повсеместно и пользуются большой популярностью. Нынешние итальянцы изо всех сил стараются изобразить из себя достойных наследников Рима стародавнего, и культ чистоты вошёл в число христианских добродетелей. Любой бедняк может накопить несколько медяков, чтобы хоть один раз в неделю пойти в термы. А там все голые, там все равны. Будь ты побирушкой с площади у храма Святого Петра или герцогом Флоренции, термам это без разницы.

Потом, когда Христофор Колумб, он же Кристобаль Коломб, привезёт в Европу сифилис, всё изменится, но сейчас термы Рима процветают.

Да и привезёт ли вообще? И будет ли это Колумб? Вдруг вместо двух Америк с её Колумбиями получится Северная и Южная Еропка? Кто знает…

Но термы Папы Римского стоят особняком. Сюда не допускают посторонних, только сам Папа и его воинство, до сих пор не забывшее ужасы русской зимы. Намёрзлись так, что вот уже много лет отогреваются, и грех их в том винить. Зато чистые и не воняют, хотя и в большинстве своём франки да немцы.

А недавно в папских термах сделали русскую парилку — всё честь по чести, то есть деревянный сруб с печкой-каменкой и полками, да выход прямо к бассейну с холодной водой. Неизвестно, кому пришла в голову эта мысль, но новинка прижилась. И не беда, что смолистая итальянская сосна прилипает к заднице, и можно пренебречь тем, что с потолка капают раскалённые капли всё той же смолы, главное — пар и веники.

Папа в парилке один, если не считать специально обученных евнухов с постными рожами, доставшимися от предшественника и приспособленными к делу. Но с князем Изборским он встретился в бассейне, точно у плавающего плотика из коры пробкового дуба, уставленного кувшинами, стеклянными бокалами из Гуся-Хрустального, и фарфоровыми тарелками с лёгкой закуской.

— Веселие на Руси есть пити? — вместо приветствия Гонзаго Колонна выдал одну из немногих известных ему фраз на русском языке.

— Бред полный, — небрежно отмахнулся князь, немного расплескав красное вино. — Много ли ты в бытность на Москве пьяных видел?

— Даже в Кремле двоих встретил.

— Как же помню… Один из них был шведом, а другой датчанином. Среди германцев тоже можно пьяниц поискать, ежели не за свои деньги пьют. Кстати, твоё святейшество, чуть не забыл казать самое главное, что нельзя доверить бумаге и пергаменту — Священную Римскую Империю Германской нации отдашь нам полностью и без остатка. Нет, на италийские земли не претендуем, а остальное будь добр отдай.

Папа от неожиданности поперхнулся крылышком каплуна, запечённого по-флорентийски с вином и левантийскими специями. Неожиданность приятная, но слишком она какая-то-то неожиданная… Спору нет, Священная Римская Империя давно спорит со Святым Престолом за главенство, и представляет несомненную угрозу, но что бы вот так решить этом вопрос? Прошли времена, когда императоры приходили с покаянием в Каноссу, и большая часть италийских земель находится под их влиянием и управлением.

Ещё немного, и Папой Римским станет какой-нибудь Ганс или Фридрих, или вообще Фердинанд…

— Прости, князь, отдать её Руси или татарской империи?

— Да нам без разницы. А что, есть какие-то нюансы?

— Есть, — кивнул Его Святейшество. — Если Римская Империя перейдёт под длань патриарха Московского, это одно, а если станет провинцией мусульманской империи… то это совсем другое!!!

— Я думаю, торг здесь неуместен! — и князь так посмотрел на Папу, что того непроизвольно дёрнуло судорогой всего организма.

Всем известно — русский государь-кесарь Иоанн Васильевич воевать умеет, но не любит, предпочитая заниматься внутренним устроением страны, что, как ни удивительно, раздвигает пределы державы быстрее и бескровнее любой войны. А князь Изборский является одним из лучших его военачальников, имея официальное звание полководца левой руки. Кроме того, он управляет Приказом Дел Иноземных, и сам Андрей Михайлович Самарин называет его каким-то Макиавеллием. Скорее всего, подразумевает библейского Маккавея, бравшего города и крепости одним лишь дуновением в трубы. Обычная для Святого Писания аллегория, обозначающая сигналы посольства с требованием переговоров.

Вот этот тоже переговорами… А ещё по непроверенным и непроверяемым слухам (жить-то всем хочется, даже любопытным), не пренебрегает ядами, подкупами, внезапными выстрелами из засад, организацией заговоров, и даже отравлением колодцев. Впрочем, последнее — всего лишь дань восточным привычкам, там это всегда практиковалось.

— Видите ли, князь, — Папа ещё раз поёжился, как перед прыжком в холодную воду, — татары придут на земли Священной Империи как привычные и всем понятные захватчики, которые всё так же привычно начнут грабить и угонять население в рабство, а вот вы… Вы, русские, придёте православными схизматиками, а там и до религиозных войн недалеко. Несомненно, с моим восшествием на Святой Престол политика значительно смягчилась, а после отмены взаимных интердиктов и прочих отлучений… Но до идиллии очень уж далеко.

— Вы знали, Ваше Святейшество! — улыбнулся князь Иван Евграфович.

— Что именно я знал?

— Ну как же! Из германцев уже во втором поколении получаются замечательные русские, и в наших планах переселить их значительную часть на наши земли. Никакого рабства, что вы! После отработки расходов на переселение и обустройство они получат равные со всеми права. Лет через двадцать.

— То есть, русских на границах Италии не будет?

— Исключительно татары! Мурза Первак Титович Патрикеев, или там беклярбек Симеон Колыванов… А вот ещё хан Сухово-Кобылин будет.

— Тогда я согласен, — кивнул Гонзаго Колонна. — Когда начинаете войну? Нет, не подумайте, не из любопытства спрашиваю, но нам же нужно приготовиться.

— Так приезжайте на Москву, там всё и обсудите с государем-кесарем, императором Касимом и светлейшим князем Самариным.

— Приехать? — Папа Римский сделал вид, будто глубоко задумался. — Если Патриарх Московский встретил меня на половине дороги, то это не будет уроном ни для того, ни для другого. А потом и он в Рим съездит.

— Через Царьград.

— А что, с ним тоже решено?

— Да, с ним тоже. Почему-то всем кажется, что император Константин Палеолог лишний на нашем празднике жизни. Вы знаете, что его в самом ближайшем будущем коварно убьют османы, тем самым бесчестно нарушим перемирие?

— Теперь знаю, — кивнул Гонзаго. — Так проходит слава мирская…

Князь Изборский уехал из Рима через три дня, и сложилось впечатление, что он не высказывал пожелание, а ставил перед фактом — через неделю началось татарское вторжение в Священную Римскую империю. Войска Касима ударили одновременно с севера, со стороны Балтийского моря и Бременского ханства, и через Венгрию из бывшего Дикого поля. С венграми пришлось немного повозиться, хотя их хвалёная и считавшаяся лучше на то время кавалерия оказалась бессильна перед закованными в непробиваемую броню катафрактариями, дополнительно вооружёнными парой длинноствольных седельных пистолетов.

Тяжёлую конницу поддерживала пехота с винтовальными ружьями, и лёгкая полевая артиллерия на конной тяге, приданная из расчёта три орудия на каждую сотню. Тут уж пришельцы из двадцать первого века постарались, обеспечив армию вторжения оружием, превосходящим существующее в настоящее время на несколько сотен лет. Если есть возможность, то почему бы не обеспечить? Неужели жалеть супостатов?

Мелкие государства Священной империи редко оказывали сопротивление и почти всегда занимались без боя. Некому воевать, если всё войско какого-нибудь фюрста или епископа состоит из пары сотен вечно голодных кнехтов с невыплаченным за пару лет жалованием.

Впоследствии эту войну назовут Железным Потоком, а известный историк князь Вацлав Густавович Билялетдинов предложит термин «Великий Освободительный Поход». Но это потом. Пока же на восток потянулись обозы с переселенцами, с будущими подданными государя-кесаря Иоанна Васильевича и императора Чингизской империи Касима. Будущих общих подданных.

Ну а в самой Москве государь Иван Третий озабоченно спрашивал у светлейшего князя Самарина:

— А тебе не кажется, Андрей Михайлович, что мы откусили кусок, который не сможем проглотить? Вообще-то собирались завоёвывать только Саксонию, да и то через пару лет.

— Очень даже кажется, — согласился Самарин. — Не удержим всю Римскую Империю, нам просто войск не хватит. И у Касима не хватит. Но мы же и не ставим перед собой такую цель, не правда ли?

— А какую?

— Людей наберём, да денег немного заработаем. Ты хотя бы знаешь, в какую сумму обойдётся твоя свадьба? Нет, без грамотного и вдумчивого грабежа никак не справимся.

Глава 7

Степи южнее Урала и чуть за ним. Территория Российской Федерации в 15 веке.

Переселенцы-добровольцы из двадцать первого века прибыли на место довольно быстро, что не удивительно при сопровождении инженерными войсками и тяжёлой техникой, и были приятно удивлены. Оказывается, татарский император Касим оценил качество армейских палаток, в которых первоначально предполагалось разместить десант ветеранов сельского хозяйства, и повелел выделить двести пятьдесят монгольских юрт, тем самым решив сразу несколько проблем.

Во-первых, в юртах вполне можно зимовать при минимальном расходе драгоценного в степи топлива, а во-вторых — специалисты не станут отвлекаться на постройку времянок и сразу приступят к работе. То есть, к бурению скважин. Несколько штук артезианских для воды, и ещё с десяток геологоразведочных для поиска нефти, благо её в этих местах должно быть достаточно.

Нефть нужна для всеядных котлов паровых машин, построенных по технологиям начала двадцатого века. Паровые машины — это электричество, привод станков, и вообще источник всяческих благ!

Ну не жить же людям из двадцать первого века по средневековым обычаям? Даже перед собой будет стыдно…

Юрт хватило на всех, а в палатках решили разместить пленников из Штирии, обещанных в самом скором времени. Ничего страшного, обложат кошмами и поставят стены из снеговых кирпичей по примеру неизвестных здесь гренландских эскимосов. Зато долг за переселение увеличится на чисто символическую сумму.

Землеустроители не стали дожидаться воды из скважин, и сразу приступили к разметке будущих лесополос, и как только первая скважина заработала, переселенцы занялись высаживанием привезённых с собой лип и сосен. Этой работы хватило ровно на неделю, после чего была послана экспедиция на Урал за новыми саженцами.

Отставной полковник авиации Суходольский, исполняющий обязанности главы переселенцев, проводил колонну взглядом и вздохнул:

— Нам бы дирижабль какой завалящий. Хотя бы тонн на десять грузоподъёмности.

Кто-то из ветеранов решил пошутить и произнёс с ленивой усмешкой:

— Вот как представлю, что зерно будем дирижаблем-десятитонником вывозить, так на душе сразу радостно становится. Появляется вера в несокрушимость российского бюджета.

Бывший полковник шутку не принял и нахмурился:

— А кто тут вообще про зерно говорит? Наше зерно, по правде сказать, на хрен никому не впёрлось — есть менее трудоёмкие способы вбухать деньги в изначально убыточное предприятие. Себя хлебом обеспечим, и то слава богу. Мы тут совсем не для пшеницы или ржи, а… — Суходольский вдруг ненатурально закашлялся, сообразив, что сказал нечто лишнее. — И вообще, если у кого есть вопросы по этой теме, то лучше задавайте их в письменном виде. Подошьём листочек в папочку, всё потом следователю легче будет дело о шпионаже вести. Всем и всё понятно?

— Чего уж непонятного? — сплюнул в сторону всё тот же ветеран, вроде бы ушедший когда-то на пенсию с должности председателя колхоза в Саратовской области. — Не маленькие, про дисциплину понимаем, тем более нам за всё это второй жизнью заплачено.

— Вот то-то же! — многозначительно кивнул Суходольский и ушёл куда-то в сторону бурильщиков.

Егор Семёнович Кузьмин, знавший отставного полковника совсем немного по прошлой жизни, улыбнулся ему вослед:

— Сегодня же за ужином после второй рюмки спирта сам всё расскажет. Или после третьей, но это в самом плохом варианте.

— Расскажет, значит расскажет, — согласился бывший председатель. — А эти чего?

— А что нам эти? У нас своя работа, у них своя, и мы практические не пересекаемся. Параллельные прямые, ёпта!

Специалисты по глубинному бурению работали ещё две недели, с упорством вгрызаясь в недра пропечённой жарким солнцем степи, а потом принялись закладывать в получившиеся скважины аппаратуру. Длинные такие цилиндры из полированной нержавейки, соединяющиеся с поверхностью толстыми бронированными кабелями. Очень хотелось верить, что это не ядерные заряды для подземного взрыва. Но нет, торчащие из земли законцовки труб удлинили, превратив в пятнадцатиметровые мачты, и каждую увенчали решётчатой антенной, направленной на запад. Может быть, чуть на северо-запад, но это не существенно.

Точно такое же антенное поле построили и в подмосковной Кубинке, но это уже совсем другая история, о которой Егор Семёнович Кузьмин даже не подозревал. И не знал, что в самом скором времени она станет его новой жизнью. Но об этом чуть позже.

Пока же ветераны, в самом деле чувствующие себя уже старожилами этих мест, принимали пополнение. Новых поселенцев. Целый караван пленников из германских земель, человек двести пятьдесят. Каждому нужно было выделить жильё, научить пользоваться отхожим местом, построенным в виде традиционного скворечника, и тщательно проследить за выполнением нехитрых требований гигиены. А то каждый немец всё норовил навалить кучу сразу за порогом юрты, и очень обижался и удивлялся, когда его тыкали мордой в отложенную… хм… личинку, а потом нещадно пороли вожжами рядом с всё тем же туалетом. Дикие люди, где только таких набрали?

Но работящие, чего не отнять. Скажешь копать погреб, там будут копать без передыху до тех пор, пока не дашь отбой. Один отличился, выкопав за три дня пятиметровый колодец, из которого начала сочиться нефть. Счастливчик получил в награду банку сгущёнки, бутылку темного чешского пива, и колечко краковской колбасы. И получил прозвище, состоящее из четырёх матерных слов.

Пользы, правда, это ему не принесло — спустя две недели после получения почётного прозвища трудолюбивый немец получил стрелу в горло при набеге диких кочевников. Да, оказывается, были здесь и такие, считающие себя свободными от обязательств перед великим Чингизским Императором, и вроде как утверждающие, что никогда не входили в состав ни Золотой Орды, и Синей Орды, ни какой-либо другой. Предки киргиз-кайсаков, впоследствии ставших предками соответственно киргизов и казахов. Вот они и налетели немножко пограбить и совсем чуть-чуть поубивать непонятных насельников с дикого запада. Попробовали, во всяком случае. А не получилось, то не их вина.

Налётчиков обнаружили заранее с одного из патрульных беспилотников, контролирующих местность на пятьдесят километров в радиусе, заняли заранее отрытые окопы, и встретили гостей очередями из четырёх ручных пулемётов и стрельбой из старых, но всё ещё готовых к бою арисак. Как тот немчик умудрился поймать стрелу горлом? Сие есть тайна великая, потому что ближе сотни метров никого не подпустили.

Похоронили в общей могиле восемьдесят три кочевника. Ещё пятерым, попавшим в плен живыми, всыпали плетей, превратив спину в кровавую кашу, раздели догола, и отпустили домой. Пешком. Милосердие в побеждённому, оно такое. Зато бывший зоотехник Ильдус Кабязов пообещал приготовить из оставшихся мелких мохноногих лошадок такую колбасу, что не стыдно будет подать к столу самому президенту. Только подкормить чуть-чуть по особой диете, чтобы мясо конским потом не воняло, и получится ценнейший и редчайший во все времена деликатес — сейчас такое не делают, а потом тупо перестанут делать, отдав предпочтение соевой колбасе из ближайшего супермаркета. Или того хуже — некоторые на вегетарианскую пищу переходят, что вообще за гранью добра и зла. Как же они тогда водку закусывают, эти чёртовы веганы?

Водкой, кстати, по общему согласию занимался Егор Семёнович, недавно выигравший открытый чемпионат посёлка по самогоноварению со своей фамильной двухсолодовой самогонкой. Оно ведь как? Что может быть проще солода? Так ведь нет, ставят брагу на сахаре с вонючими хлебопекарными дрожжами, а потом изобретают способы отбить вкус и запах разнообразными добавками. Кто на ореховой скорлупе настаивает, кто проверенный годами лимон добавляет, а кто вообще на жареной дубовой стружке. Но это всё не то! И перегонки достаточно одной единственной, и послевкусие ржаной корочки остаётся… исходное сырьё, вот главное в самогоне!

А там, даст бог, с годами можно и стоялыми медами заняться. Так, чисто для себя, будущих детей, внуков и правнуков. Нужно всего-то подождать каких-то сорок лет. Нормально, дождётся! Пока можно дикий мёд закупать, хоть и дорого очень, а там обещали пчёл завезти и пасеки устроить. Да, нужно только подождать.

Москва. 15 век от рождества Христова.

Примерно в это же самое время в палатах государя-кесаря Ивана Васильевича тоже шёл разговор о стоялых медах. Боярыня Полина Дмитриевна рассуждала вслух:

— Не вижу смысла метать бисер перед свиньями и ставить европейским гостям хорошие меды. Всё равно не поймут и не оценят, так как привыкли к своей кислятине. Французы, те вообще чуть ли не уксус пьют. Пожалуй, распоряжусь, чтобы сливовую брагу хорошенько процедили, добавили чуток сахару, да спиртом закрепили. Получится в меру кисло, в меру сладко, и уж точно непривычного человека с ног сшибать будет. Заодно и языки развяжутся.

Государю всего двадцать лет, но он воспитывался в строгой, но разумной вольнице, поэтому идею небольшой экономии поддержал, и выдвинул своё предложение:

— Можно ещё пива наварить ячменного, как они привыкли.

— Разве что немцы будут пить, да и то не все, — боярыня Морозова с сомнением покачала головой. — У них пиво считается пойлом для простолюдинов, и даже охочие до него аристократы пьют его тайком от всех, чуть ли не ночью под одеялом. Обойдутся сливовой бражкой, ироды.

В этот раз иродами были представители самого Папы Римского Иоанна Гонзаго Павла, когда-то просто кардинала Гонзаго Колонна. Приехали утрясать детали прибытия Его Святейшества в Москву на свадьбу Иоанна Васильевича, и главное — встречу Папы и Патриарха Московского и Русского в Константинополе. Там не только итальянцы, как можно подумать. Есть и другие национальности, и вообще каждой твари по паре, включая епископов крошечных германских государств.

— А куда у нас Андрей Михайлович запропал? — вдруг поинтересовался государь-кесарь. — Объяснил бы гостям политику партии, а то я уже язык наполовину стёр.

— Вот и сидел бы молча, кивая с многозначительным видом, — хмыкнула Полина Дмитриевна. — Обязательно с каждой сволочью иноземной тебе лично говорить нужно?

— Так интересно же.

— Вот теперь и не жалуйся. А Самарин у нас в Крыму очередной хлебный караван готовит. Мечется бедолага между Феодосией, Азовом и устьем Днепра, кораблики в кучу собирая. Сам знаешь, какой в этом году урожай — весь мир прокормим, да ещё столько же останется.

— А стратегические запасы?

— Обновили и пополнили склады НЗ, не беспокойся. Построили новые в Смоленске, Перми, Новгороде, Киеве, и даже отправили изрядный груз зерна в Мангазею.

— А Касим?

— А что Касим? У него свои склады, вот пусть сам о них и заботится. Но вроде как тоже всё забил под завязку. Не последнее продавать будем. Кстати, вот чует моё сердце, что посланцы Папы Римского будут клянчить скидку на хлеб. Процентов пятьдесят, не меньше просить станут.

Иван Васильевич скрутил фигу и направил её в сторону запада:

— А вот им! Они и так много чего просят, включая освобождение Балканского полуострова от османов.

— Это как раз дело хорошее, — кивнула Полина Дмитриевна. — И деньги на войну у нас есть, и войска более-менее вооружены и обучены. Почему бы не напинать туркам? В нашей истории они уже четыре года как Константинополь захватили.

— Это я помню. Но сейчас и политическая обстановка немного другая, и уже третий султан на их престоле сменился.

— Решать тебе, Ванечка, — улыбнулась боярыня, заранее знавшая о положительном решении. — Как скажешь, так и будет. Скажешь не использовать собранный Андреем Михайловичем флот для армии вторжения, ничего страшного, не обедняем из-за того, что корабли без трофеев вернутся. В первый раз, что ли?

Иван Третий поморщился и с досадой в голосе произнёс:

— Манипулируешь мной, мама Поля?

— Манипулирую, — нисколько не смутилась боярыня Морозова. — Но это же для дела, а не для исполнения моих прихотей. Османский агнец достаточно оброс шелковистой шерстью и заплыл вкусных жирком, и настала пора подстричь его и пустить на шашлык, пока барашек не вырос в злобного барана-людоеда. На самом деле пора, Ваня.

— Да я, собственно, к той же мысли склоняюсь, — государь-кесарь в задумчивости почесал короткую и ещё мягкую бородку, отпущенную для солидности. — Но есть некоторые сомнения в сроках. Мы же Палеолога собирались на ноль помножить чуть позже, не так ли?

— Во-первых, не мы собирались, а турки, — поправила воспитанника Полина Дмитриевна. — А во-вторых, сроки подкорректируем. Ну не утонет нынешний басилевс при нападении османских галер во время путешествия по Чёрному морю, а умрёт от отравленной турецкой стрелы… Главное, что султан нарушит хлебное перемирие и данные гарантии о ненападении на весь срок отсутствия Константина в Царьграде. Турки, они твари коварные.

— Хорошо, — Иван Васильевич хлопнул ладонью по столешнице, наконец-то приняв решение. — Так тому и быть! Готовь указ, мама Поля.

Через несколько минут лазерный принтер выбросил из своего нутра лист белейшей хлопковой бумаги. Осталось только подписать и приложить печатку к капельке алого как кровь сургуча.

А ещё через полчаса в Кремле заработала мощная коротковолновая радиостанция, обеспечивающая связь с Крымом, с Касимовым и бывшим ганзейским Бременом, нынче являющимся столицей Балтийского улуса Чингизской Империи. Война началась.

Константинополь. Ромейская Империя. Спустя две недели от описываемых событий.

Император Константин Палеолог готовился к далёкому и длительному путешествию. Никогда ещё ромейские басилевсы не покидали свою столицу на долгое время, и он будет первым. Оно, конечно, не очень хочется, но свадьба русского государя-кесаря дело такое, что игнорирование сего события обязательно расценят как оскорбление и сделают соответствующие выводы. А от выводов до действия совсем рукой подать, тем более варварская Русь сейчас в самой силе и жалкие ромейские войска просто не смогут оказать сопротивление в случае войны. Против турок пока держатся, это да… но за счёт чего? Да за счёт всё той же Московии, милостиво дарующей османам право воевать в строго определённое время. Успеют турки хоть что-нибудь сделать в отведённый срок — честь им и хвала, не успеют — сами виноваты, азиаты криворукие.

Что такое сборы императора? Это дело долгое и кропотливое, если следовать всем писаным и неписаным традициям. А как же им не следовать, если традиции, это почти всё, что осталось от могущественного когда-то государства. Кстати, согласно им нужно преподнести на свадьбу приличествующий событию и положению дарителя подарок. Миллиона два-три солидов, желательно отчеканенных при первых константинопольских императорах. Вот только где их взять, чтобы вообще не пойти по миру с протянутой рукой? Так-то можно в казне наскрести, слава богу не совсем нищие, но видит тот же господ всемогущий, это будут последние золотые монеты. Есть ещё серебро, но его дарить невместно. Ну и вес этого серебра такой, что придётся снаряжать целый флот для его перевозки.

— И что теперь делать? — Константин внимательно посмотрел на патриарха Афанасия, требуя совета. — Есть какие мысли, отче?

— Есть, как же не быть мыслям, — патриарх погладил густую бороду. — Господь создал человека по своему образу и подобию, стало быть, даровал ему способность мыслить.

— А покороче?

— Подари Иоанну щит князя Олега Вещего, что когда-то был прибит к городским воротам. Для северных варваров — ценнейшая вещь, за которую они продадут душу дьяволу.

— Предлагаешь мне выступить в роли лукавого искусителя? — нахмурился Константин. — Не укоротить ли тебе язык, отче? Что-то ты заговариваться начал.

Патриарх не отвёл взгляда, и император с тревогой понял, что тот его не боится. Ну да, бояться ли какого-то там Палеолога человеку, в чьих жилах течёт кровь одновременно Комнинов, Вардов, и проклятых Ангелов? Справедливо опасаться за свою жизнь может, но никак не бояться.

— Можно ещё подарить меч Юстиниана или Константина Великого. Последний даже лучше, более символично получится, — Афанасий сделал вид, будто не заметил угроз императора, и продолжил тему выбора подарков. — А его невесте отдай венец императрицы Феодоры.

— Все эти мечи и венцы нужно в Париже искать, если не в Риме, — сварливо возразил Константин. — Двести пятьдесят лет назад ещё проклятые латиняне всё разграбили.

— Вот же забота! Подберём что-нибудь из старых мечей, а буде франки признаются в краже реликвий, объявим те реликвии подделками. Не в железе суть, а в вере людей в их историю и происхождение. Католики каждый год столько кусочков животворящего креста господня продают, что того дерева хватило бы на строительство целого флота. Чем мы хуже? Нет-нет, продавать не станем, но подарить же можем?

— Можем, — согласился император, и надолго задумался.

В принципе, патриарх прав в том, что в любой вещи главное человеческая вера в неё. И замена настоящих реликвий на аналогичные предметы из того же времени видится прекрасным выходом из сложившейся крайне неприятной ситуации, когда одновременно хочется прослыть щедрым дарителем, и не остаться нищим. Так что быть по сему!

— Подбери что-нибудь подходящее, Афанасий. И не забудь мне показать, а то подсунете сущее непотребство.

— Как можно? — оскорбился патриарх. — В первый раз, что ли?

Следующей хорошей традицией был состоявшийся на следующий день в Святой Софии молебен о ниспослании императору лёгкой1 дороги, попутного ветра и спокойного моря, а так же об избавлении от татарских пиратов. Последнее появилось недавно, то татары в самозабвенной дикости грабежей не делали различия между ромейскими и турецкими кораблями, и поневоле приходилось искать защиту у господа. А к кому ещё обращаться, если собственный флот ничем помочь не может, и вообще представляет из себя жалкое зрелище.

Богослужение, проводимое лично патриархом Афанасием, длилось больше четырёх часов, и после него Константин Палеолог почувствовал себя умиротворённым и уверенным в благоприятное будущее империи. Господь не оставит. Господь не попустит.

Очевидно, у господа было другое мнение на этот счёт. Или он чётко разделал будущее империи и будущее императора, не связывая их благополучие воедино — стоило благостному Константину появиться на ступенях Святой Софии, как ему в грудь прилетели три тяжёлых стрелы с острыми бронебойными наконечниками. Парадный доспех и кольчуга, скрытые под пышными одеждами, оказались бессильны. Они прекрасно защитили бы от удара кинжалом, а любого мечника не подпустила бы охрана. Хоть те же самые лучники, во множестве сидящие на крышах для обеспечения безопасности. Безопасности, да… именно кто-то из этих лучников и решил поохотиться на красную дичь.

Императора отбросило на спину, и патриарх Афанасий сначала с недоумением, а потом с ужасом смотрел на торчащие из груди стрелы, воткнувшиеся почти по самое оперение. С такими ранами не живут, и появись сейчас ангел небесный, и тот оказался бы бессилен.

— Схватить злодеев! Живыми брать! — скомандовал патриарх, указывая посохом на ближайшие крыши.

— Бей злодеев! — радостно подхватила толпа, воодушевлённая редким зрелищем убийства императора. — Хватай их!

Разумеется, стрелков уже и след простыл, но константинопольскую чернь это не остановила и не смутило. Сбежали? Значит, нужно найти, схватить и покарать. Они же наверняка спрятались в самых богатых домах, ибо мощные лук оружие очень дорогое, и не каждый горожанин может его себе позволить. Только богатеи. Они во всём виноваты!

И началась потеха, случающаяся в ромейской столице с удручающей регулярностью. Но тут как бы и не бунт совсем, а акция возмездия, почти что благословлённая самим патриархом Афанасием. Толпа врывалась в дома, в таверны и в лавки подобно саранче на пшеничное поле, оставляющей после себя лишь голую землю. Владельцы пытались сопротивляться, но много ли они могли сделать? Опытный мечник, а встречались и такие, положит человек пять или даже десять грабителей, но потом его задавят массой и завалят мясом — инстинкт самосохранения у разгорячённой пролитой кровью толпы иногда достигает отрицательных величин.

А к вечеру древняя столица Константина Великого справляла огненную тризну по Константину Последнему, подожжённая одновременно со всех сторон. Это только кажется, что Константинополь построен целиком из камня, но на самом деле дерева там предостаточно, начиная с крыш и заканчивая перекрытиями башен. А районы городской бедноты, построенные буквально из кривых палок? А склады с оливковым маслом в порту? А сами портовые сооружения? Слава богу, корабли успели выбрать якоря и отойти подальше от берега, куда не залетали искры пожарищ.

Утром следующего дня в Босфоре появились идущие с севера корабли, распустившие белоснежные паруса и помогающие себе вёслами. Наступило время ежегодной хлебной ярмарки. Вот только вместо груза зерна привезли они четыре полка закованных в железо тяжёлых пехотинцев прорыва, артиллерийский парк из восьмидесяти орудий, и три полка лёгкой пехоты со скорострельными винтовками.

А так да, вроде бы время хлебной ярмарки.

Глава 8

— А ведь красиво горит, друже Маментий! Нам осталось подобно древнему Нерону только стихи читать при виде такого зрелища, — Влад Басараб по прозвищу Дракул за последнее время отъелся на обильных армейских харчах, и уже не напоминал того заморыша, что пришёл когда-то в десяток Маментия Бартоша таким же новиком. — Порядок в городе завтра начнём наводить, али хрен бы с ними?

Полководец левой руки, прозванный врагами Колосажателем, самый молодой из полководцев государевой военной службы и будущий шурин государя-кесаря досадливо поморщился. Душа рвалась на помощь терпящим бедствие людям, но приказ недвусмысленно гласил — чем меньше останется в Царьграде бездельных, ленивых и лукавых греков, тем лучше для Государства Российского. Древняя ромейская столица отойдёт под руку Иоанна Васильевича, а он не настолько богат, чтобы кормить задарма миллион бездельников. А ведь придётся, потому что на всех вновь присоединённых землях вводятся одинаковые для всего государства законы. Да, потом эту помощь отработают и потраченные деньги вернутся с лихвой — лет через пятьдесят, а то и сто. Оно это кому надо?

Маментий Бартош ныне командует всеми войсками, высадившимися вблизи Царьграда. Государь-кесарь не поскупился, и собрал заново весь их десяток, ставший в государевой армии чем-то вроде легенды и образца для подражания. Да, каждый бывший новик, а потом рядовой дружинник Нижегородского пехотного полка сделал головокружительную карьеру за последние восемь лет. Во всяком случае, младше полковника государевой военной службы никого здесь нет.

И все остались живы, хотя многие несут отметины былых схваток, а кое-кто до сих пор слегка прихрамывает. Все они здесь, возле стен Царьграда.

Влад Басараб по прозвищу Дракул, он же в народе Влад-Дракон Мадьярская Смерть — сын валашского господаря, которого изрядно потрепала жизнь перед вступлением в русскую службу к тогда ещё Великому Князю Московскому Иоанну Васильевичу. Ныне старший полковник государевой военной службы, и командир Сербско-Валашского гусарского полка.

Татарин Иван Аксаков, известный так же как Татарин Ляшская Погибель — из семьи православного мурзы Темира Аксакова, выехавшего из Орды тридцать лет назад. Младший полковник государевой военной службы. Не чингизид, но в дальнем свойстве с императором Касимом. В прошлогоднем Енисейском походе командовал тысячей императорской гвардии.

Дмитрий Одоевский Крылатый Лисовин — княжич из Верховских, хитрый лисовин, способный уговорить любого купца продать любой товар ниже закупочной цены. В звании младшего полковника государевой военной службы отвечает за снабжение Царьградского Экспедиционного корпуса. Левая рука покоится на косынке из-за недавнего ранения — тыловая служба бывает весьма беспокойной, особенно если снабжаться за счёт противника.

Пётр Верейский Божья Молния — княжич. Даже будучи новиком не знал промахов из верной ППШ-1 (Пищаль пехотная Шакловитого, калибром в 1 ноготь). Старший полковник государевой военной службы, начальник школы метких стрелков «Выстрел».

Василий Долгоруков Длинный Нож — князь из Рюриковичей, о чём вспоминать вслух не любит, но в глубине души гордится. Когда-то сбежал в учебную дружину от угрозы неминуемой женитьбы. Сегодня младший полковник государевой военной службы и примерный семьянин, отец трёх сыновей и одной дочери. Заместитель командира Нижегородского пехотного полка.

Иван Патрикеев, он же Иван Стальная Рука — сын московского боярина, так же как и Долгоруков сбежавший из-под венца на службу. Младший полковник государевой военной службы и начальник разведотдела Балтийского Улуса.

Фёдор Ряполовский, получивший прозвище Верная Пуля — тоже происхождением из князей, но рода настолько захудалого, что о княжестве своём даже не вспоминает. Но это не мешает ему в чине старшего полковника воеводствовать в Тобольске, огнём, мечом и винтовкой раздвигая пределы Государства Российского в сторону востока.

Ну и два Михаила — Михаил Бутурлин и Михаил Пожарский. Оба со времён учебной дружины носят общее прозвище Медведей В Железной Шкуре. Медведь Левый и Медведь правый. До сих пор неразлучны и женились на родных сёстрах. Оба младшие полковники государевой военной службы. Нашли призвание в артиллерии, и каждый командует полком шестифунтовых полевых единорогов.

И снова вместе. И снова готовы к подвигам.

— Нет, друже Влад, помогать тушить пожары мы не будем. Сами подожгли, пусть сами и справляются с напастью.

— Пусть мёртвые сами хоронят своих мертвецов? — улыбнулся Дракул.

— Да, как-то так. У нас же другие заботы — нужно наловить турок, и через них отправить претензии к султану. Мол, какого хрена нарушил хлебное перемирие и нахера убил ромейского императора. Если не ответит внятно на оба вопроса, то начнём боевые действия.

— Я правильно понимаю, что начнём мы их в любом случае? — уточнил Одоевский.

— Естественно. Но нужно же соблюсти приличия, не дикари же какие, чтобы без причины войну затевать без уважительной причины.

— Представляю, как султан онемеет он нашей наглости.

— Так это и хорошо, Влад! Пока он слова не сможет вымолвить, татары императора Касима успеют переправиться через Дунай, а ушкуйники Средиземного моря высадятся во Фракии и Морее.

Ушкуйники Средиземного моря, они же татарские пираты… Ещё десять лет назад эти слова вызвали бы жизнерадостный смех у любого здравомыслящего человека — где те степные кочевники и где то море? Но сейчас они вызывают ужас на всём морском побережье, и панику у всех завязанных на морскую торговлю.

Впрочем, грабят без зверств и стараются не допускать излишних жертв, что заставляет купцов вновь и вновь надеяться на удачу и снаряжать всё новые и новые корабли. Некоторые даже умудряются проскочить через густую сеть татарских ушкуев, и за один рейс отбивают прошлые потери и зарабатывают неимоверные прибыли. Или их специально пропускают? Вполне может быть и такое — азиаты хитры и коварны, с них станется.

К слову сказать, среди азиатских физиономий часто попадались вполне себе рязанские, новгородские или тверские рожи, но на название это не повлияло. Как и новая конструкция ушкуев, не имеющая со старой ничего общего, кроме дубовой обшивки бортов. Человек из более поздних времён, более-менее сведущий в деревянном кораблестроении, определил бы их как шхуны, и был бы отчасти прав. Эти недошхуны-полубриги строились на верфях Азовского адмиралтейства, и имели стальной набор корпуса, производимый на железоделательном заводе в Нижнем Новгороде. Вооружались десятью нарезными пушками и двенадцатью гладкоствольными миномётами, в которых всё тот же посторонний наблюдатель их будущего опознал бы миномёты калибром примерно сто миллиметров. Почему примерно? Да кто же пустит постороннего наблюдателя для обмера!

Корабли управлялись командой из двадцати восьми человек, ещё полсотни артиллеристов, и могли с относительным комфортом принять на борт до семидесяти бойцов абордажной команды. Если без комфорта, с размещением на сколоченных в три яруса нарах, то и до ста двадцати человек. Эти же абордажники выступали в качестве десанта, с тем же успехом действую на берегу. Объединившись, пять-шесть ушкуев не оставляли ни малейшего шанса прибрежным городам, не говоря уже о более мелких селениях.

Однако, не нужно думать, что татарские пираты полностью убили всю морскую торговлю в средиземноморье. Кто же в здравом уме станет резать барашка с золотым руном, если его можно регулярно стричь? И вот пару лет назад появилась такая услуга, как одноразовый пропуск. Его можно купить в официальном представительстве ушкуйников в Бремени или Царьграде, и он давал право на беспрепятственный проход любого торгового судна до обозначенного в бумаге порта и обратно. Пропуск действовал строго определённое время, был довольно дорогим удовольствием, но уже пользовался немалым спросом, ибо прибыль всё равно перекрывала все расходы. Единственное «но» — венецианцам, генуэзцам и англичанам он не выдавался никогда и ни за какие деньги.

Почему татары невзлюбили англичан, никто не понимал. Чем им помешало нищее королевство, только что потерпевшее окончательное поражение в затянувшейся войне с Францией? Да ещё там началась собственная война, то ли династическая, то ли гражданская, где одна половина благородного сословия с удовольствием резала вторую, а простолюдины охотно нанимались в войска и к тем и другим, пытаясь таким образом хоть что-нибудь заработать.

Но самые осторожные и предусмотрительные собирали всё самое ценное и бежали на материк, в ещё принадлежащий Англии Кале, в надежде пересидеть смутные времена в более-менее спокойных местах. Вот там-то, у побережья, их и встречали корабли под зелёными знамёнами, где вышитый золотом Георгий Победоносец верхом на полумесяце поражал змея в характерной турецкой чалме. Что интересно, в передней правой лапе у змея был ятаган, а в левой мундштук дымящегося кальяна. На что-то намекали эти знамёна, наверное. Изредка на флагах встречались и другие сюжеты с теми же действующими лицами, но они поднимались непосредственно перед боем, так как картинка получилась донельзя непристойная, за которую Патриарх свободно мог отлучить как от церкви, так и от мечети одновременно — совет муфтиев Чингизской империи дал ему такое право. Прецеденты уже случались. Не по этому поводу, но случались.

И вот всё это береговое братство скоро высадится здесь. Как обещали — в полном составе. Каким образом за прошедшие от подписания государева указа две недели удалось их предупредить и собрать в единый кулак, никто не знал, да и не интересовался. Мало ли на свете чудес случается? Взять хоть те же переговорники, которыми пользовались ещё при отражении Крестового Похода… ведь чудо в чистом виде! И почему бы не существовать другим, более мощным, позволяющим разговаривать через многие вёрсты?

Действительно, такое чудо существовало, и даже имело собственное название — «Краткосрочные курсы радистов при Московской Патриархии». Там обучали корабельных священников и мулл пользованию коротковолновыми радиостанциями, и мелкому ремонту путём замены блоков аппаратуры. Давали немного теории о прохождении радиоволн, объясняли устройство простейших антенн, преимущественно проволочно-тросиковых, и давали список фиксированных частот для обязательных сеансов связи через каждые двенадцать часов. Вот, в принципе, и всё чудо, вполне объяснимое, и имеющее естественное происхождение.

Ученье, как говорится, свет!

Маментий Бартош специально моряков не дожидался, начав действовать по заранее утверждённому плану. Во-первых, как и собирались, отправили к турецкому султану письменно выраженные претензии. Что, мол, сволочь ты такая, договоры не соблюдаешь, хлебное перемирие нарушаешь, данное императору слово не держишь, и вообще нахрена убил Константина Палеолога? Особу такого положения и происхождения могут убивать только свои, родственники там, или приближённые, да и то действие сие происходит келейно, междусобойно, и никогда не выносится на всеобщее обозрение. А тут у всех на виду, прямо на ступенях Святой Софии… Нехорошо так поступать. И город зачем-то поджог, собака османская.

Требование компенсации за подожжённый Царьград было так раз во-вторых, и если бы султан согласился на предъявленную к оплате сумму, то и его правнуки никогда бы не смогли расплатиться. Но Маментию и не нужно было его согласие, ему нужен был повод для начала военных действий. Ведь даже на войне стоит соблюдать хоть какие-то правила приличия, не так ли?

Начали с того, что захватили практически всю турецкую осадную артиллерию, включая знаменитую бомбарду, изготовленную специально для пролома стен Константинополя венгерским инженером-ренегатом. Жерло это, тут же прозванное «Дупой Вельзевула», стреляло в лучшем случае два раза в сутки и ещё не успело произвести ни одного выстрела, но внушало почтение своими размерами, весом огромного каменного ядра, и объёмом забиваемого заряда. По большому счёту, полковым трёхфунтовкам русской армии такого количества пороха хватило бы на хорошее сражение. Не всем, но десяток точно бы обеспечили.

Потом, после захвата артиллерии, точечными ударами начали потихоньку бить отдельные турецкие отряды, стараясь скорее посеять панику и вынудить к бегству на азиатский берег проливов, чем полностью уничтожать. Да, не обходилось и без тотальной зачистки особо упёртых, но это вызывало повышенный расход боеприпасов и неоправданные потери. Пока что ранеными, а не погибшими, но государь-кесарь ценил жизни каждого своего воина, и не был готов размениваться даже один к пятидесяти.

Пока получалось не очень, но за пару месяцев завоевателей оттеснили на линию Варна-Эдирне, он же Ардианополь, и создали угрозу окружение османской группировки в устье Дуная, давно облизывающуюся на практически бесхозную Валахию, и потихоньку откусывающую от неё куски территории. А ещё зашевелились приунывшие было сербы, вдруг вспомнившие про былое славное прошлое. Короткое, да, но от этого не менее славное. У сербов тоже получалось не очень, слишком уж они увлекались и несли большие потери, но хоть какие-то сила на себя отвлекали, в отличие от тех же валахов. Те сидели ровно, и ожидали момента, когда можно будет облобызать задницу победителю.

— Кстати, о Валахии… — Маментий поставил на походный столик чашку с кофе, недавно взятым на саблю в турецком обозе, и повернулся к Владу Цепешу. — Друже, а ты не думал о том, чтобы вернуть по праву принадлежащий тебе отеческий престол? Иоанн Васильевич поддержит притязания, и будешь весь из себя справный господарь.

Дракула, получивший прозвище по наследству от отца, когда-то награждённого орденом Дракона, сплюнул в траву:

— Смеёшься? Знаешь, где я видел этот престол? Как там светлейший князь Самарин валахов называет, вроде как племя конокрадов? Вроде так, всего лишь племя, даже на народ никак не тянут. Нет, друже Маментий, такой престол мне не нужен. И потом, сменять звание старшего полковника государевой военной службы на титул какого-то там господаря… Нет, такой обмен тоже не прельщает, слишком уж он неравноценный.

— Ну не скажи, — с сомнением покачал головой Бартош. — Какой ни есть, а всё равно народ. Общие корни, общая история, да и всё такое…

— История? Корни? — рассмеялся Влад. — Откуда. Валахия, это свалка неудачников. Когда-то там жили племена с общей историей, но потом пришли гунны. А потом болгары. Не все пришли, только те, кому не хватило места и земли в новом государстве. Я же говорю — неудачники. Хазар разгромили — остатки куда делись? И печенеги. Половцы ещё. И всё это густо замешано с бывшими римскими, а потом с ромейскими рабами. Общие корни, ага… с этим вечно пьяным отребьем. Они же всегда пьют, в любое время суток и при любом случае. У меня с тобой больше общего, чем с этими отпрысками хромого и больного проказой ишака.

— Не хочешь на престол, значит, не хочешь, чего сразу орать? — пожал плечами Маментий, и обернулся на неясный шум за спиной. — Дежурный, мать твою, что там за безобразие творится?

Дежурный десятник, выделяющийся красной повязкой на рукаве лёгкой уставной повседневной кольчуги (перед боем поверх неё надевается стальной панцирь для тяжёлой пехоты, и кираса для стрелков), тут же подбежал, козырнул на беловодский манер, и доложил:

— Союзники прибыли, господин полководец левой руки. Их командиры принять просят.

— Просят? Их много, что ли?

— Командиров? Командиров там двое. И союзников тоже двое. Один из княжества Феодоро из Крыма прибыл, а другой от огузов.

— Во, мля… Только огузов для полного счастья нам и не хватает.

Разумеется, Маментий знал, кто такие турки-огузы и их будущую историю. Историю «владетелей белых баранов» Ак Коюнлу. Всё же получил среднее образование по ускоренной программе российской школы в двадцать первом веке. Пусть никого не смущает термин «ускоренная», потому что учили крепко и на совесть, выкинув из программы всё неважное и ненужное. Скажете, что для гармоничного развития личности важно всё? Как бы не так!

Сколько лишнего нам преподают? Ну, не нам, но для уже сформировавшейся личности воина из пятнадцатого века уроки физкультуры явно не нужны. Как и уроки музыки. И трудового обучения. А ещё есть изобразительное искусство. Да и история… Уже свершившуюся историю Бартош знал и без преподавателей с учебниками, а остальное на фиг! Все новые, новейшие и прочие истории средних веков. Сколько времени можно сэкономить? И заниматься не четыре часа в день, а восемь или десять.

География… ту тоже можно значительно сократить, ограничась общими сведеньями. Зачем забивать голову названиями столиц несуществующих пока государств? И не факт, что такие государства будут существовать в этом варианте реальности. У огузов, кстати, шанс на собственное государство есть, и он довольно большой.

Да много чего выбросили из школьной программы для учеников из пятнадцатого века. Немного химии — достаточно, чтобы прослыть в этом временем гением, немного физики — примерно с тем же результатом, из литературы мощным пинком вышвырнули рассуждения каких-то левых критиков о лучах света в тёмном царстве и «о чём хотел сказать автор», зато оставили лучшие образцы поэзии и прозы. И это нормально. Никто же не думает, что тому же маршалу Жукову когда-нибудь пригодилось творчество Писарева, Белинского и Добролюбова?

Вот про княжество Феодоро Маментий Бартош знал много, причём из жизни, а не из учебников. Крохотное государство до сих пор существовало в Крыму, являясь доказательством и свидетельством былого могущества готов. И существовало исключительно из-за своей малой значимости и ненужности. От моря их давным-давно отжали сначала венецианцы, а потом и генуэзцы, плодородной земли почти нет, и горы их вместе с крепостью Мангуп вовсе никому не нужны. Завоюешь такую нищету, так самому потом и кормить, так как даже самых минимальных налогом можно дожидаться десятилетиями, если не веками — нет в Феодоро ни серебряных рудников, ни золотых россыпей. Виноград вот есть. Кому виноград недорого? Налетай, торопись… Что, никому не нужно? Оно и правильно, потому что готы, как настоящие мужчины, всем напиткам предпочитают крепкую брагу.

Зато, как несомненное преимущество, они были православными христианами, что в это время и в этом месте играло немаловажную роль. Ну… вроде бы христиане, и вроде бы православные, а как там на самом деле, никого не должно интересовать.

— Ладно, давай сюда феодорийцев, приму их первыми. Или подожди… — Маментий остановил бросившегося исполнять приказ дежурного. — Предупреди, что я сам через четверть часа подойду. Пусть предъявят товар лицом, так сказать. А то кота в мешке…

Союзники Бартоша не впечатлили ни физическими кондициями, ни вооружением, ни дисциплиной. Гудящая толпа в полторы сотни худосочных и недокормленных с детства оборванцев, прикрытых большей частью кожаными доспехами с подкладкой из конского волоса и овечьей шерсти. Мечей штук тридцать, то есть у каждого пятого, остальные обходятся короткими копьями, прямоугольными щитами из мягкой крымской сосны, и тесаками длиной в половину локтя. У некоторых луки. Огнестрела нет вовсе. Лет пятьсот назад представляли бы собой довольно внушительную и грозную силу, способную завоевать и удержать половину Крыма. Собственно, оно так когда-то и было.

А может и не было, и про готов феодорийцы придумали, чтобы хоть как-то оправдать свою независимость. Что-то носатые хитрые рожи никак не могут иметь готское происхождение. Греки, евреи, караимы, италийцы… да кто угодно влил свою кровь в этот народ, но уж точно не готы. Впрочем, не стоит заострять на этом внимание — хочется им называться хоть атлантами или лакедемонянами, так пусть называются. Чем бы дитя не тешилось…

Командовал союзниками целый князь, родной дядя ныне правящего князя Алексея. Тоже чернявый, кудрявый и носатый, зато в богатом, но разномастном и собранном из разных комплектов рыцарском турнирном доспехе. Видимо, никогда не видел русского вооружения и защиты, и решил произвести впечатление. Произвёл, да… Примерно как ослик, навьюченный грузом, впятеро превышающим его собственный вес.

— Приветствую тебя, архонт! — готский князь говорил на ромайке, простонародной разновидности греческого языка, и Маментий понимал его с большим трудом. — Я хотел бы обсудить, архонт, долю в добыче.

— В какой добыче? — удивлённый Маментий ответил на чистом койне, почти позабытом ныне языке аристократов. — О чём ты говоришь, князь?

— О деньгах, архонт. О серебре и золоте, так как здешние земли нам без надобности.

Глава 9

Десятник феодорийской дружины Феофилакт Криолит с ненавистью посмотрел в удаляющуюся спину князя Фотия, и сплюнул на каменистую и рыжую землю. Он проклял тот час, когда поддался уговорам молодого владыки княжества и согласился стать негласным командиром посланного в помощь русским войска, с правом отменить любой приказ номинального архонта князя Фотия. Вот только отменять было нечего, так как приказа не было. Да, приказа не было, но и без него ситуация стремительно скатилась в ослиное дерьмо. Всего лишь несколько слов, произнесённых не вовремя, не к месту, и с беспримерной наглостью.

Феофилакт вообще удивился выдержке русского полководца. Сам он, на его месте, приказал бы порубить зарвавшихся и потерявших разум с чувством меры наглецов, а уцелевшим привязал бы камень на шею, да отправил добывать славу и богатство в царстве Посейдона.

Но не приказал.

А вообще, Икар долетался, а феодорийский князь дотребовался… Маментий Бартош согласился на то, что союзники получал долю в добыче, втрое превышающую долю аналогичного по численности русского отряда. Но лучше бы не соглашался, потому что выставил встречные условия — полное подчинение русскому командованию, неисполнение приказа — смерть, трусость — смерть, обсуждение приказа — смерть, любые действия без приказа — смерть. Даже за питие вина или браги во внеурочное время полагалась виселица.

Фотий думал недолго. Скорее всего, он вообще ни о чём не бумагу, подписывая бумагу с договором и прикладывая к ней малую княжескую печать. И тут же получил приказ силами дружины взять продавшийся султану Афонский монастырь и покарать вероотступников огнём и мечом. Так, чтобы даже пепла от нечестивцев не осталось.

Замечательный приказ, и если бы он не касался его лично, десятник первым бы рукоплескал удачному решению, убивающему сразу несколько зайцев. Во-первых, у строптивца Фотия нет шансов взять хорошо укреплённый монастырь, значит приказ не будет выполнен. А если вдруг случится чудо, и Афон захватят, то понесут страшные потери, что тоже неплохо для наказания строптивцев. Во-вторых, грех штурма православного монастыря, пусть даже предавшего веру отцов и переметнувшегося на сторону султана, ляжет не на русское войско, а на княжество Феодоро. Ну и в третьих, после всего этого в любом случае разговор о доли в добыче теряет смысл, так как делиться станет не с кем.

Впрочем, раздумья длились недолго, и уже через полчаса Маментию доложили, что его хочет видеть временный командир феодорийцев десятник Феофилакт Крионид.

— А князь куда делся? — удивился Бартош, вовсе не расположенный о чём-то разговаривать с охамевшими и жадными союзниками.

— Да вроде как удар хватил, — пояснил дежурный.

— Апоплексический?

— Нет, обычный удар топором по голове. Говорят, будто сам на топор восемь раз падал.

— Могучее здоровье у человека… было. Но десятника ихнего к чертям собачьим посылай. То есть, к Владу Дракулу. Прежний приказ о взятии Афона отменяю, а этих сраных союзников пусть Влад в учебную дружину определит. Там и посмотрим, из какого теста колобки испечены. И давай уж сюда огузов!

Но встретиться с огузами сегодня не получилось — прибыло подкрепление, целых три стрелковых полка. Новгородский, Рязанский и Тверской полки, в каждом по девять сотен вооружённых слегка устаревшими ППШ-1 бойцов. Ещё не обстрелянные, совсем не участвовавшие в боях, но подготовленные по методикам Беловодья с прогоном каждого воина через полугодичное вздрючивание в учебной дружине. Таким воинам война за счастье и за отдых, и они готовы совершать чудеса, делая невозможное возможным, а несбыточное вполне обыденным.

А ещё им очень хотелось проявить себя с лучшей стороны, ибо полки были сформированы в последнюю очередь и пока что не имели никакой репутации. Где-то на уровне посошной рати недавнего прошлого — вроде как бы и войско, но в то же время и не вояки вовсе.

Почему так получилось? Вопрос в недоверии к тверичам, новгородцам и рязанцам. Они и к Государству Российскому присоединились как-то не по-людски, тишком и явочным порядком, без подписания каких-либо договоров и официальных клятв. Просто в один прекрасный момент как-то само собой образовалось, что в этих городах вместо собственных князей стали управлять воеводы государя-кесаря, а налоги начали уходить непосредственно в государеву казну, откуда потом и выделялись средства на содержание бывших независимых княжеств.

Но налоги налогами, а право служить в регулярном государевом войске за деньги не купишь. Эту честь ещё заработать нужно.

Каким образом? Вестимо каким — мечом или саблей на службе порубежной где-нибудь в предгорьях Кавказа, али на границе в франками, али ещё где. Мало ли мест на свете, где Скифский Союз Степи и Руси пока остановился в своём безудержном расширении? Через три года беспорочной службы можно подавать прошение о принятии в учебную дружину, и девять из десяти таких прошений обычно удовлетворялось.

И это было всяко лучше, чем бывшим жителям бывшего Великого Княжества Литовского. Поговаривали, конечно, будто государь-кесарь имеет планы на его восстановления в качестве полунезависимого государства, но слухи остаются слухами, и выходцам из тех земель огнестрельное оружие под запретом. Не только винтовальные пищали, но и вообще всякое, использующее порох. Объясняется это исключительным миролюбием Иоанна Васильевича, желающего процветания и покоя спорным когда-то землям.

— Этих тоже себе заберёшь, — тоном, не допускающим возражений, сказал Бартош. — У тебя особых боёв не предвидится, так что пусть немного пообвыкнутся в более-менее спокойных условиях. Под стрелами постоят, в живых людей постреляют, раненых турок порежут да штыками поколют…

Влад Цепеш, к которому Маментий и обращался, с удивлением вскинул брови:

— Это где ты мне такое славное местечко подыскал, друже, чтоб безопасно и спокойно было?

— Я разве не говорил? Пойдёшь османов в Дунае топить, заодно всё-таки Валахию заберёшь в вотчинное владение. Господарем можешь себя не объявлять, настаивать не буду, но как личное поместье… Все доходы с неё в твой карман, за вычетом государевой доли. Найди себе управляющего толкового, да проверяй его почаще да построже. Устраивает такое?

Влад хмыкнул и покачал головой:

— Всё же заставляешь…

— Да никто тебя не заставляет, дурья твоя башка! — вскинулся Маментий. — Подумай сам, на кого ещё может государь-кесарь положиться в важном деле контроля за нижним течением Дуная? Молдаванам отдать, что ли? А ведь это прямой путь в самое сердце сраной Европы, мать её за ногу и два раза нехорошо… Целый жирный кабан, носящий золотые яйца.

— Курица.

— Что курица? Причём здесь курица?

— Это курица несётся золотыми яйцами.

— Она несётся, а кабан носит. Я именно так и сказал. И не придирайся к словам, друже Влад. Это ведь даже не приказ государя кесаря, это его просьба.

— Прямой путь в самое сердце Европы… — с некоторой задумчивостью протянул Дракул.

— Ага, так и есть. Хоть прямо сейчас снаряжай ушкуи, да отправляйся Вену брать приступом.

— Приступом рановато, а вот купцов-разведчиков с соответствующей охраной… — Влад опять не договорил, давая закончить мысль старшему товарищу и командиру.

Тот рассмеялся:

— Так уже. Неужели ты думаешь, что такая шикарная возможность прошла мимо внимания государя-кесаря?

— А кто именно отправился?

— Кто? Да Конь в Пальто! — Маментий именно так и сказал, выделив интонацией. И усмехнулся при этом.

— Этот может, — согласился Влад. — Конь, он ведь у нас такой.

Примерно в тоже время. Где-то на Дунае.

Конев Вениамин Павлович, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения от рождества Христова, в прошлой жизни был не совсем удачливым коммерсантом. На жизнь хватало, причём дела шли достаточно ровно без критических падений, но вот подняться на большие высоты им мешали некоторые черты характера самого Вениамина Павловича. Если смотреть правде в глаза — мешали излишняя хитрожопость означенного персонажа.

Почему-то он с самого детства был уверен, что каждый человек горит желанием его обмануть, и если не пойти на превентивный обман, то весь мир в одночасье рухнет.

Вот и обманывал всех, но по мелочам. Пойманный на обмане, Веня мгновенно раскаивался, причём совершенно искренне, возмещал причинённый ущерб, и почти всегда получал прощение, что нисколько не мешало ему в следующий раз опять пытаться обмануть того же человека. Со временем это стали воспринимать невинным чудачеством, но к большим делам не подпускали. Есть у человека восемь продуктовых магазинчиков в пяти деревнях? Вот и достаточно, вот и хватит ему для прокорма.

Здесь, в средневековье, Вениамин Павлович оказался благодаря коммерческим связям, личному знакомству с Андреем Михайловичем Самариным, но скорее всего из жалости. А дело было так — взял Веня у Михалыча для дальнейшей перепродажи семьдесят тонн мороженой баранины, шесть тысяч выделанных овечьих шкур, да тридцать тонн шерсти. Вот с ним расплатился честь по чести, причём почти всю сумму отдал наличными, а дальше решил провернуть небольшую махинацию. Всего-то и сделал, что окунул каждую баранью тушку в воду и заморозил заново, получив за счёт ледяной глазури дополнительный привес. Немного. Но не сказать, что мало. Как раз достаточно, чтобы серьёзный покупатель просёк фишку и всерьёз обиделся.

Причём серьёзный человек обиделся настолько серьёзно, что господин Конев остался без баранины, без овечьих шкур и овечьей же шерсти, по стечению обстоятельств хранившихся на том же складе. И солидно присел на счётчик.

С поникшей головой пришёл к Самарину жаловаться на злую судьбу, происки недобросовестных конкурентов и на тикающий счётчик. Михалыч знал о мелких шалостях господина Конева и пообещал разобраться в ситуации. Ну и разобрался как умел — признал право потерпевшего на компенсацию, а Вениамину предложил спрятаться от счётчика в таком месте, где никто и никогда не подумает искать. Пообещал работу по профилю, но под контролем и строгой отчётностью. Веня подумал секунд десять для солидности, да и согласился.

Работа по профилю нашлась — должность главного скупщика трофеев турецко-ромейской войны. Любых трофеев, начиная от железных доспехов, их разрозненных частей и обломков пришедшего в негодность оружия, до волчьих, овечьих, сайгачьих воловьих и прочих шкур. Брал и культурные ценности — мраморные статуи по весу, древние рукописи по площади израсходованного пергамента или папируса, книги в зависимости от переплёта и обложки. Но всё равно не более своего веса в медной монете.

Вот тут-то Веня и развернулся, тем более он больше не был связан обещанием не обманывать. То есть, был, но… но обещанием не обманывать своих, а к их числу относились очень и очень немногие. Остальных сам бог велел натянуть на кукан, как когда-нибудь станут выражаться в двадцатом и двадцать первом веках от рождества Христова. Что ему какие-то турки, греки, валахи или евреи? Или вон цесарские немцы из Австрии и ближайших к ней земель, вот как сейчас.

Да, развернулся, пользуясь моментом и общей недостачей наличной монеты. Ту же самую герцогскую или графскую корону не распилишь на мелкие кусочки, чтобы заплатить наёмному отряду, а вот ежели заложить её за достойную цену… Естественно, степень достойности цены определяет сам Вениамин Павлович, исходя из срочности и тяжести положения просителя. Так что шестнадцать корон разной ценности и достоинства ушли в Москву, где заняли почётное место в коллекции Большой Государевой Казны.

Ну и по мелочи работал, не брезгуя скупкой вилл, поместий и замков. Те вообще за бесценок, мотивируя тем, что всё равно всё будет разграблено татарами или русскими. Последние даже страшнее — после них иногда даже фундаментов не остаётся.

А сюда, на Дунай, был отправлен с сугубо меркантильными задачами — обеспокоенные постоянными татарскими набегами аристократы, да и просто богатые люди, перебирались в италийские земли, кажущиеся островком спокойствия в бушующем море Европы. Да, есть ещё Франция и Испания, куда людоловы не добирались, но под крылышком Папы Римского как-то оно спокойнее и увереннее. Всего и нужно, что поделиться праведно нажитыми богатствами. Но в меру поделиться, не слишком напрягая кошелёк. Викарий Христа благостен и не отнимает последнее. А французы вроде как и не совсем католики. То есть, католики, но неправильные, не желающие признавать духовную власть Папы и платить десятину. Вот не6 сволочи ли, а? И как таким людям верить? Так вот, о целях…

Гораздо удобнее путешествовать, когда под рукой звонкая монета, а не собранный с крестьян натуральный налог. Да и поместье продать… да замок фамильный… да пару титулов попроще. Так оно на обеспеченную жизнь и хватит, да ещё внукам останется.

Так-то бы да, так-то бы армия императора с лёгкостью размазала бы мелкие татарские отряды до мокрого места, и не пришлось бы бежать без оглядки, но… Но вы пробовали охотиться на комаров с топором? Вот и это примерно то же самое — соберут несколько графов солидное войско тысяч с пять, побегают за людоловами, ан глядь, а возвращаться уже некуда. Или есть куда, но там встречают обгорелые стены и обезлюдевшие деревни. Нет, лучше уж перебраться в спокойные места.

Дунай в нижнем течении широк, и мореходные ушкуи уверенно шли под вёслами, подгоняемыми попутным ветром, раздувающим паруса на двух мачтах. Восемь грозных по этим временам кораблей, с экипажем и судовой ратью в полторы сотни человек. Огромная сила, способная завоевать любое европейское государство в короткие сроки. Удержать не удержишь, но пограбить всласть времени вполне хватит. Да так пограбить, что мышам на прокорм не останется.

Вообще-то эти страшные хищники рек и морей назывались ушкуями только по привычке, и не имели с теми ничего общего, кроме способности передвигаться по воде. Стальной набор, рулевое перо вместо обычного весла у открыто стоящего на палубе кормчего, повышенная площадь прямых и косых парусов, позволяющих с грехом пополам двигаться против ветра… И мощнейшее артиллерийское вооружение. И арисаки у судовой рати. Их, кстати, взяли из-за малого веса патронов, что позволило сделать хороший запас, достаточный для двух-трёх войн средней интенсивности.

А как иначе без военной силы, если в трюмах двенадцать тонн золота в полновесных и звонких московских рублях, да около пятидесяти тонн серебра мелкой копейкой? Ну, относительно мелкой… так-то копейка по весу равняется талеру, а по чистоте металла намного превосходит его. Потому и берут охотно, иной раз скидывая цены чуть ли не в половину только от вида монет, защищённых от подрезания и истирания. Нет, без военной силы с такими суммами путешествовать просто неприлично.

В охране или молодёжь, или люди в возрасте, и на то есть свои причины. Молодёжь в массе своей стремится к подвигам и славе, и предаёт крайне редко, если только по вбитым с детства убеждением. Но после тщательного отбора таковых в судовой рати не наблюдалось. Наоборот, глаза юнцов горели ожиданием, предвкушением и истинной верой в праведность своего дела.

С тридцатипятилетними и сорокалетними стариками ещё проще, у них семьи дожидаются кормильцев, и для многих из них этот поход будет последним перед выходом на покой или переводом на городовую государеву службу. Нет, не заложники, что вы! Но сытное будущее детей и внуков стоит того, чтобы быть верным слову и преданным государю-кесарю. Вот за такими опытными вояками и наблюдал Вениамин Павлович Конев по прозвищу Конь В Пальто, расположившийся на палубе в плетёном из лозы кресле. Тент от солнца над головой, столик с кувшином вина и фруктами, полузакрытые в лёгкой дрёме глаза, неспешный разговор двух ветеранов убаюкивает… Вечер, несомненно, удался.

— А ты знаешь, Жила Баянович, вот не лежит у меня душа к земле, хоть ты тресни, — седой вояка с короткой по беловодской моде бородкой отложил на приготовленную заранее тряпочку шомпол с промасленной ветошью. — Не лежит, и всё тут.

— Ну, Беркун Евсеич, — отозвался второй боец, — трескаться я не буду. Да и не хочу я трескаться.

— Да это так, шутейно. Я ведь с малых лет с сабли кормлюсь, и на старости как-то не хочется в земле ковыряться. Даже хозяином не хочется. Ну вот представь, найму я людишек, али с немецких земель из полона кого выкуплю, и что дальше? Будут они мне пшеницу выращивать, да рыбу в прудах разводить, да масло коровье сбивать, да сыры варить, да лён ткать… А я сам? Сидеть на жопе да брюхо наедать поперёк себя шире?

— На городовую службу иди, там нашего брата охотно берут. Не меньше чем старостой станешь.

— Нет, Баяныч, — покачал головой Беркун. — Для городовой службы у меня образование не то.

— Как это нет? Читать да писать умеешь, что же ещё надобно?

— А цифирьная грамота, арифметикой именуемая? Без неё вообще никуда, а учиться как бы и поздно уже. Есть ещё какая-то булгахтерия, но там вообще ад кромешный, — Беркун благочестиво перекрестился и трижды сплюнул через левое плечо. Потом подумал немного, и трижды сплюнул через правое.

Жила Баянович последовал его примеру, и посоветовал:

— Торговлей займись.

— Ещё смешнее. Сам хоть понимаешь, что советуешь? Где я, и где та торговля?

— Дело советую, — слегка обиделся на старого друга Жила Баянович. — Не пирогами с зайчатиной вразнос на Москве предлагаю торговать, а товаром благородным и зело державе нужным.

— Это каким же?

— Железо от свеев морем возить. Выгодно и почётно.

— Там от этих возчиков уже не протолкнуться.

— И всё равно их не хватает, особенно таких опытных, как мы с тобой. Вот скажи, Беркун, ты ночью по звёздам ушкуй от Карлскруны до Риги доведёшь?

— А что бы не-то? Не ахти какая задача.

— Вот именно! Про то и говорю! А ежели ещё на паях заводик для свинского железа поставим, так вообще на серебре да золоте трапезничать станем.

— Ага, станем, как же… У меня всех денег рублей триста соберётся, да и то ужаться в расходах придётся. Где деньги взять, Баяныч?

— Так мы же не одни.

— А ты уже со мной?

— Мы уже пятнадцать лет вместе, Беркун. Ближе родни стали.

— Ага, но детей поженили, да…

— Это другое, это родственное, а не боевое. Как говорит Светлейший Князь Андрей Михайлович — нет уз святее товарищества!

— Когда он такое говорил?

— Так в газете прописано было. Или ты газет не читаешь?

— Всё я читаю, — отмахнулся Беркун Евсеевич. — Ты про деньги лучше скажи.

— А что деньги? Не мы одни такие, у кого к земле душа не лежит. Даже на нашем ушкуе десятка три таких наберётся, и у каждого в мошне рублей по двести завалялось. Это сколько будет, ежели твоей нелюбимой арифметикой счесть?

— И без неё скажу, что шесть тысяч ровным счётом.

— Вот видишь? Это уже деньги на пару новых ушкуев, снаряжение, припасы да закупку товара на первое время. А там уже и само пойдёт!

Беркун что-то прикинул в уме, и не согласился:

— Всё равно мало, Жила Баянович. Пусть даже десять тысяч соберём, но и прибыль на пятьдесят душ делить придётся.

Конь В Пальто наконец-то преодолел сонливость с ленивостью, и вмешался в разговор:

— На троих делить будем.

— Это как это? — дружным дуэтом удивились ветераны.

Конев не торопился с ответом. Налил в серебряный стаканчик вина, с удовольствием выпил, долго выбирал самую спелую виноградину на закуску, и лишь потом сказал:

— Пятнадцать тысяч даю на такое полезное дело. В долг, разумеется. С прибылей по пять тысяч отдадите.

— Велика ли лихва?

— Две сотых пока долг висит.

— А потом?

— А что потом? Потом прибыток делить начнём.

— И зачем тогда тебе всё это? Из-за каких-то там всего лишь двух сотых долга ты будешь ждать?

— Чем же тебе не нравится две сотых, жила Баянович? Если хочешь, можешь считать одной пятидесятой. Но это в год, а не за всё время.

— Да оно мне всё нравится, только как-то мало. Подозрительно всё это.

— А зачем жадничать? — удивился Конев. — Мне и без тебя есть на ком наживаться. А то, что мало, так курочка по зёрнышку клюёт… ну, дальше ты и сам знаешь.

— Ага, весь двор в дерьме, — согласился Жила Боянович. — И много у тебя таких товарищей по прибылям?

— Вопрос неприличный, — засмеялся Вениамин Павлович. — Но хватает, да. На безбедную жизнь хватает, да ещё немного сверху остаётся. Ну, так каков ваш положительный ответ?

Ответить ему никто не успел, так как с передового ушкуя кто-то заорал во всю глотку в здоровенный жестяной рупор:

— Супротивник право по борту! К бою!

— Что за бля… — возмутился Конев.

Из-за густо поросшего лесом и кустарником острова наперерез ушкуям выходили турецкие галеры. Именно турецкие, потому что никаких других здесь и быть не могло. Небольшие, всего по десятку вёсел с каждого борта, зато сразу много. Штук двадцать-двадцать пять, если не больше.

— Ну что, други, окропим снежок красненьким? — весело рассмеялся Беркун Евсеевич.

— Так ведь лето и мы на воде? — не понял его Веня.

— Да похер! — мотнул головой ветеран. — Главное не это. Главное, чтобы чужим красненьким окропить. А чего именно, это уже дело третье.

Интерлюдия

Интерлюдия. Или просто вставка в текст для оживления сюжета. Да без разницы как оно называется.

Отец Никодим, настоятель Кулебакского монастыря Пресвятой Живоначальной Троицы, мощно отрыгнул смородиновым стоялым мёдом и потянулся к закуске. День сегодня постный, но рыбу вкушать можно, так что стол был не слишком обилен, но разнообразен. И широким жестом пригласил отца-келаря Мефодия присоединиться к трапезе.

— Не погнушайся, брат мой.

И келарь не погнушался. Опрокинул изрядную чашу мёда, предварительно перекрестившись, и взялся за ложку. Что там сегодня представляет из себя хлеб насущный?

Во-первых, сам хлеб — белейший и пышный, из донской пшеничной муки тончайшего помола, что и к государеву столу не зазорно подать. Уха рыбная на ершовом да окунёвом отваре, да с крупными кусками окской стерляди ночного улова. Душиста и жирна ушица, ажно жёлтая поверху от толстого слоя жира. Укропчиком резаным посыпана да зелёным лучком. И перца вдосталь, но в меру.

Картошечка разварная беловодская с жареными маслятами, да прошлогодними груздями солёными белыми, да груздями солёными чёрными, да рыжиками тоже солёными, и всё на постном подсолнечном масле со сладким красным луком, что иной раз из Крыма привозят. Масло тоже беловодское. То есть, родом из Беловодья, а так-то в бывшем Диком Поле вовсю выращивают.

К картошечке отдельно обжаренный в сухарях карась. Не крупный, а размером аккурат в ладошку, чтобы при готовке мелкие косточки успели разопреть и почти раствориться, и вкушать оного карася можно уже без опаски подавиться. Сметаны бы к ним, да… Но постный день!

Карпов бы парочку в локоть величиной каждый, но чего нет, того нет. Завозная рыба пока дорога, потому и осетриной с белорыбицей святые отцы себя побаловать не могут, а свои пруды ещё не готовы. Вот года через три, когда водой всё заполнится и гусей разведут, и карп в настоящую силу войдёт, тогда да, тогда и вволю и в охотку поститься можно без греха чревоугодия. А гуси-то… что копчёные, что печёные с кашей да яблоками, что на углях с перчиком и прочими пряностями…

Отец-келарь вздохнул и перекрестился, отгоняя скоромные мысли, но сделал в уме пометку отписать в Троице-Сергиев монастырь, где начали выращивать свиней в стойлах. А что, не гусем же единым… Там и людишки есть специально обученные сему делу, что в поросях используют всё, окромя их визга. И щетина уходит, и копыта, а селитряницы на свином-то навозе выспевают на два, а то и на три года раньше. При хорошем обороте — немалые деньги.

Настоятель самолично разлил мёд по чаркам, и укорил отца-келаря:

— Почто не ешь? Всё в мыслях и заботах? На тебя ведь глянуть страшно — отощал так, будто снова в осаждённом Изборске полгода просидел.

— Да ты тогда и сам не лучше был, — хмыкнул отец Мефодий.

— Так давай за боевое братство и выпьем. И за духовное тоже.

Когда-то давным-давно, года три назад, оба высокопоставленных монаха славились как крепкие бойцы под рукой князя Ивана Изборского-Еропки, занимая должности полусотника и десятника соответственно. Но время не щадит никого, и к сорокалетию решили они уйти на покой, благо мошна позволяла безбедно встретить старость. И целых полгода наслаждались этим покоем, пока не взвыли от скуки и тоски. Семьями так и не обзавелись, близкой родни давно в живых нет, а дальнюю самим знать не хочется. Так что пошли на поклон к Ивану Евграфовичу с просьбой дать дельный совет. Или, что ещё лучше, само дело дать.

Знаменитый полководец и дипломат подумал, и дал то и другое, предложив основать монастырь с уклоном в богоугодное и благородное производство железа и изделий из него. Как раз недавно были откуплены у мордовцев земли по правому берегу Оки напротив Мурома, и государь-кесарь приказал основать там несколько городков, назвав их Ворсмой, Вачей, Навашином и Кулебаками. Откуда появились те имена, никто и не задавался вопросом. Государю виднее.

Отличием тех мест были солидные месторождения железных руд, залегающих настолько близко к поверхности, что для добычи достаточно было выкопать сухие колодцы в земле, именуемые дудками, а в зимнее время вообще работать в подполе, вовсе не выходя из дома. Угля древесного в достатке закупали всё у тех же мордовцев, оставшихся на отеческих землях. Самые непримиримые откочевали южнее, в аккурат под татарские сабли императора Касима, а мирные подумали-подумали, да и согласились на твёрдый и постоянный заработок. На веру их никто не покушался, действуя лишь проповедями да личным примером, а что ещё нужно простому человеку? Сыт, обут-одет тепло и крепко, будущее прекрасно и безоблачно… А что до работы, так оно привычно. И где-то даже легче уголь выжигать, чем по лесам за тощей дичиной бегать, или в набеги ходить. В неудачные набеги, особенно в последние годы.

Дополнительно к углю мордовцы вдруг нашли ещё один источник заработка — вырубаемые леса позволили накосить новомодными косами столько сена, что хватало не только коз прокормить всю зиму, но и корову завести. Естественно, подкармливать её распаренным зерном, подешевевшим и вполне доступным. Но немного, в меру, чтобы стоимость молока не превысила стоимость содержания. А молоко, это сыр и масло, это творог и сметана для пропитания братии и трудников новых монастырей. Есть хотят все. Есть вкусно, или хотя бы сытно.

Даже в двадцать первом веке мелкие приволжские республики славились молочной и мясной продукцией, уверенно выдерживая конкуренцию с крупными производителями, и часто в этой конкурентной войне побеждали с разгромным счётом. Так что талант к животноводству у мордовцев в крови, из поколения в поколение веками передаётся, если не тысячелетиями. Но так глубоко в прошлое мы заглядывать не станем.

Лучше опять заглянем в уютную монастырскую келью, светящуюся свежей желтизной недавно рубленых стен из хорошо просушенной сосны, и послушаем разговор отца-настоятеля и отца-келаря, отдающих должное постной трапезе со стоялым смородиновым мёдом.

— Что тебя беспокоит, Ваня? — настоятель разломил постный пирожок с малиновым вареньем и протянул половинку келарю. — Вот возьми, сладкое для головы и светлости мыслей зело пользительно.

— Отец Мефодий.

— Что и кто?

— Говорю, я теперь отец Мефодий, а не Ваня. И ты уже не Симеон Дружилович. Нельзя забывать.

— А, ну да… Так чего ты морду от стола воротишь?

— Письмецо давеча получил.

— И? — отец Никодим вопросительно поднял бровь.

— Везут к нам заказ большой. Тысяч тридцать на первое время и налаживание производства, да и потом казна будет выкупать без скупости, но по низким ценам.

— На хлеб-то хватит?

— На всё хватит, даже если из Царьграда возить каждый день станут.

— А людишек нам хватит?

— Их тоже везут. Полусотня мастеров да ещё пять из немецких земель, три мастера беловодских, что станки строить станут, да в охрану восемь десятков новиков.

— Ого!

— Вот тебе и ого… Я даже не представляю, что выделывать станем, что столько народищу да огромную охрану шлют.

— Оперённые фугасно-осколочные снаряды, — улыбнулся отец-настоятель, и при виде вытянувшейся от удивления морды отца-келаря пояснил. — Что это такое, я сам не ведаю, но и письма не ты один с Москвы получаешь. Вот так-то вот, братец Ваня.

— Мефодий.

— А я как сказал? Не переживай, Ваня, и с этим делом справимся. Господь даёт только ту ношу, что человеку по плечу. Сказал государь-кесарь делать оперённые снаряды, так всех гусей с курями в округе ощиплем, а наказ сделаем. Тем более, за такие-то деньжищи!

Глава 10

Что представляет собой боевая османская, она же турецкая, галера? По сути дела, это огромное деревянное корыто, ощетинившаяся по бортам вёслами и сиротливо воздевшая к небу единственную мачту с прямым парусом. В большинстве своём плоскодонная, позволяющая заходить в реки достаточно далеко, и приткнуться к берегу при каботажном морском плавании. Артиллерии нет, но её и у во флотах других стран не густо. Разве что лёгкие фальконеты кое-где начали ставить, но далеко не везде и не все. Дорогое это удовольствие.

Вот и турки, ещё не ставшие Блистательной Портой, не могли себе позволить такую роскошь. Война на суше и без того дорого обходится, а бронза и медь нужны для ломовых орудий, что наконец-то сокрушат неприступные стены древнего Константинополя.

Таким образом галеры представляли угрозу исключительно многочисленностью экипажа. Ведь вопреки всеобщему устоявшемуся мнению на вёслах сидели не каторжники, не рабы и прочее отребье, а точно такие же боеспособные воины, что и в абордажных командах. Да и менялись они местами время от времени, давая усталым гребцам отдохнуть и набраться сил.

Посудины небольшие, по крайней мере именно здесь и сейчас, но на каждой по полторы сотни бойцов. Только какого хрена два с половиной десятка этих корыт делают в Дунае? И какого чёрта они бросились в атаку всей сворой? Довольно беспорядочной и бестолковой сворой. Вон там даже две галеры столкнулись от великого усердия, причём для одной из них итог столкновения весьма печален — не прошло и пяти минут как из воды только кончик мачты торчит.

И никто не спасся, хотя множество греческих моряков на турецкой морской службе подразумевает, что хоть кто-нибудь из них умеет плавать. Не смогли или не захотели?

***Греки вообще играют исключительную роль в формировании современной турецкой нации. Настолько они охотно шли на службу и принимали мусульманство, так прямо диву даёшься. Существует мнение, что традиция турецких бань произошла не от византийского наследия, а от регулярного вылизывания османских задниц шёлковыми греческими языками.

Ну и перемешивались, естественно с завоевателями в силу своей многочисленности. Так что натуральных турок можно теперь увидеть разве что в Ашхабаде, Урумчи или Кашгаре.***

Веня Конь В Пальто присмотрелся в цейссовский морской бинокль, привезённый из двадцать первого века, и похолодел. Даже мурашки величиной с крупную кошку по спине пробежали — прекрасная оптика позволяла увидеть выражения лиц и глаз турецкого воинства. И если лица кривились в гримасах ярости, то глаза вообще ничего не выражали. Пустые и остекленевшие глаза с расширенными зрачками. А у кого-то наоборот, зрачки практически исчезли, превратившись в крохотные и едва заметные точки.

— Они же обдолбанные все, бля… Если не героин, то всё равно что-то мощное., — процедил Конев сквозь плотно сжатые зубы.

Вот это было страшно. Ему приходилось встречаться с такими вот наркоманами в своём времени, и никакого удовольствия от встреч Веня не испытал. Маму родную зарежут мимоходом, а потом будут удивляться, что это за голова в тумбочке лежит и воняет. И ничего не боятся, в том числе и смерти. Смерть для них просто не существует, как и всё остальное. Есть только цель, подсказанная добрыми людьми, и радостное предвкушение новой дозы. И всё.

— Что говоришь, Вениамин Палыч? — Беркун Евсеевич не поворачивал головы, удерживая в прицеле ближайшую к ушкую галеру. Стрельбу пока не начинал, так как пятьсот метров солидная дистанция даже для арисаки.

— Говорю, чтобы в ближний бой не лезли, да не дай бог, к борту борт не сходились?

— А почто так?

— Опоены они дурманом. Хуже дикого зверя стали.

— Так уж и хуже? — усомнился жила, так же не выпускающий из прицела противника.

— Зверь он хоть опасность чует, а эти нет. Этим всё по херу, лишь бы до наших глоток добраться.

— Чудно как-то, Вениамин Палыч. Где же оно такое видано, чтобы под дурманом на бой выходить?

— После того, как я видел бородатую австрийскую бабу, меня уже ничего не удивляет. Чудеса, они ведь всякие бывают, в том числе вот и такие…

— Да ладно? — не поверил седой ветеран и будущих совладелец предприятия. — Точно бородатую?

— Точнее не бывает, — заверил его Веня, и вновь поднёс к глазам бинокль.

Увиденное его порадовало. Никто и не собирался вступать в сабельную свалку с турками — вот с передового ушкуя, первым вышедшего на подходящую для огненного боя дистанцию, захлопали винтовочные выстрелы. Прицельные и меткие, отчего с бортов в воду посыпались размахивающие острыми железяками оборванцы. И артиллерию применять тоже никто не торопился, справедливо опасаясь утопления хлипких посудин. Ведь галера, это не только деревянный пирожок с пока ещё живой мясной начинкой, но и богатая добыча. Даже если нет серебра в сундуках, то его можно поискать в поясах и кошелях, али ещё где. Нет монет, так тоже не беда — доброе железо завсегда хорошо ценится, а ведь есть и тряпьё, что на самих турках. Грязное, но можно разглядеть и шёлк, и парчу, и прочие дорогие ткани. Там с одной чалмы богатого бека или паши можно три рубахи пошить, да на исподние штаны ещё останется.

А картечь, она что? Она же порвёт всё в клочья, не делая различий между супостатами и доброй добычей. Её же всё равно кого и чего рвать. То ли дело пуля винтовочная, оставляющая маленькую дырочку. Её потом и заштопать не трудно, даже не видно будет. Да ежели и видно, то какая беда?

Единственный у пуль недостаток — при столь малом калибре впечатление не производит. Ну, убит человек, и убит, что в том такого? Оно всякое бывает. То ли дело картечь, отрывающая руки и ноги, взрывающая голову с расплёскиванием мозгов по сторонам, а при особо удачных попаданиях и тело пополам разорвать может. На слабых духом такая картина действует не хуже святой воды против мелкой нечисти — верещат и бегут.

Ну да и ладно, и так хорошо. Зато не спугнёшь ворога раньше времени, и не убежит он в одних подштанниках. Подштанники, между прочим, в Европах хорошо продаются, особенно если кружавчиков нашить.

Беркун Евсеевич выстрелил, и довольно оскалился:

— Первый пошёл! Жила, не отставай!

В ответ бахнула арисака старого товарища, и какой-то турок в зелёной чалме завалился навзничь с аккуратной дыркой между глаз.

— Вот как надо бить, Евсеич. Твой-то за борт свалился да утоп, а на нём шальвары чуть ли не аскамитовые были. Рубля полтора по нынешним временам.

— Да хрен с ними, с шальварами, ты начальных людишек выцеливай!

— Ага, разберёшь тут, как же… — пробормотал Жила Баянович, и выстрелил ещё раз. И опять удачно попал, отбросив убитого турка на палубу галеры.

В самом деле, в этой ревущей от ярости толпе командиров не разглядеть, да и вообще не понятно, командует там хоть кто-нибудь, или эти обожравшиеся дурманом звери вышли на охоту по собственному почину и никто им не указ. Каждый что-то орёт, потрясает оружием, и стремится как можно быстрее добраться до неверных.

Увы, течение реки решило иначе — на галерах уже побросали вёсла, готовясь к рукопашной схватке, но инерции не хватило, чтобы доплыть до ушкуев и встать с ними к борту борт. Или носом в борт, тут уж как получится. И турки медленно дрейфовали по течению, подвергаемые точному и беспощадному обстрелу. Вот уже на некоторых посудинах и кричать некому… и острым железом размахивать некому.

— Разворачиваемся и догоняем! — из радиорубки выскочил размахивающий листком бумаги священник неопределённой конфессии. То есть в аккуратной белой чалме, но с большим серебряным крестом поверх зелёного шелкового халата, расшитого золотыми китайскими драконами. — Нашему ушкую пройти вперёд и не дать никому сбежать! Приказ старшего полковника Вельяминова!

Да, миниэскадрой Вени Конева командовал целый старший полковник. Государь-кесарь Иоанн Васильевич не стал мудрить и вводить во флоте специальные звания вроде капитанов разнообразных рангов и адмиралов с приставками к званию, а оставил всё как есть у нормального сухопутного воинства. Старший полковник Фёдор Петрович Вельяминов не вмешивался в дела купеческие, но в военном деле потребовал от Коня В Пальто полного подчинения, и такое было дано высочайшим указом, с правом повесить ушлого коммерсанта в случае отказа выполнять приказы в боевых условиях. Веня и не возражал, так как в искусстве войны разбирался чуть менее, чем в балете. То есть, вообще никак, и даже с отрицательным знаком. Он и в армии в своё время не служил, откосив ввиду слабого здоровья и благодаря занесённой куда нужно толстой пачке купюр не самого мелкого номинала.

Выполняя приказ, ушкуй бодро рванул вниз по течению, выставив по бортам убранные совсем недавно вёсла и убрав уже мешающие паруса. Спустя какое-то весьма непродолжительное время он развернулся и застыл на воде, поддерживаемый редкими и неторопливыми гребками. Стрелки с винтовками заняли места и приготовились к горячей встрече.

И не только они — вот ещё два ушкуя обогнали медленно сплавляющиеся галеры и заняли позиции. Если можно так говорить про речные сражения, то позиции. Мало того, с одного из ушкуев спустили лодки, явно готовясь принимать спасающихся вплавь, если таковые найдутся.

Как рассудить по недавнему потоплению турецкой галеры, то спасаться вряд ли кто будет, но вдруг? Ведь не может быть, чтобы одурманены все целиком и полностью?

Опять застучали винтовки, встречая накатывающие галеры. То есть, их немногочисленных пассажиров, ещё копошащихся на палубах. Четырнадцать штук против трёх ушкуев, это слишком мало. Было хорошо видно как на остальных, отставших из-за неравномерного течения Дуная, уже высаживаются призовые партии. Оттуда вообще не слышно отдельных выстрелов, слившихся в сплошной непрерывный шум. Добивают оставшихся в живых.

Но артиллерию так и не применили, хотя на каждом корабле специально для таких случаев имелось по четыре гладкоствольные малокалиберные пушки, заряжаемые с казны сменными коморами и развивающие невероятную скорострельность. Не пригодилась на этот раз.

— Приказано брать галеры на саблю! — вновь выскочил из радиорубки похожий на муллу батюшка.

Сабель, конечно, на ушкуях давно нет, но терминология осталась. Традиции — это наше всё! Для абордажной работы бойцы вооружены парой пятизарядных револьверов, коротким дробовиком крупного калибра с барабаном на четыре заряда, да короткими тесаками, удобными для собачьей свалке в тесноте палуб и трюмов.

Вот с таким арсеналом и прыгнул на борт вражеской галеры Жила Баянович, теоретически числящийся личным телохранителем Вени Конева. Но почтенный купчина вроде как в полной безопасности, и сидеть подле него нет никакого смысла. Стало быть, что? А стало быть, в бой!

Его старый друг Беркун Евсеевич прыгнул следом, уже в полёте выстрелив в чьё-то оскаленное лицо. Даже в морду или в харю… да и не разобрать после того, как тяжёлая пуля снесла половину головы.

Ещё один боец перебрался на галеру. И ещё один. А вот сразу двое, прикрывая друг другу спины, крепко встали на неприятельской палубе, поводя стволами револьверов из стороны в сторону, выискивая опасность и немногочисленных супостатов.

Бабах!

Бабах!

Эта двойка работает чётко и слаженно, и ежели судить по лицам, то это братья близнецы. Понимающие друг друга без слов с самого детства. Вот это и славно! Такие люди государю-кесарю завсегда нужны.

И пусть даже они бывшие пираты с острова Готланд, которым свернуть шею трофейному курёнку гораздо сложнее, чем вспороть брюхо человеку, так что с того? Честная служба Иоанну Васильевичу и не такие грехи покрывает, делая вовсе не грехами, а детской шалостью, внимания вообще не заслуживающей.

Веня засёк по часам — ровно один час и четырнадцать минут понадобилось на полный захват и зачистку двадцати двух галер. Да, не двадцать и не двадцать пять, а всего-то двадцать три посудины, если считать вместе с утопшей при столкновении в самом начале.

Пленных удалось взять аж целых одиннадцать человек. И пятерых не совсем целых, но тоже не обкуренных, и вполне готовых к допросу с пристрастием.

К допросу и приступили не теряя времени. Пока без пристрастия, пока разгораются жаровни и греется железо в них, можно просто поговорить по душам, благо в экипажах ушкуев большинство знает по два или три языка, включая татарский, турецкий, греческую ромайку, редкий в этих местах арабский, латынь и говоры немецкого, итальянский в венецианском и генуэзском вариантах, ну и северные языки, вроде свейского или датского. Почитай, со всей Европы собрались людишки под знамёна государя-кесаря. Не так, чтобы большинство составляли, но много…

— Дыбы нет, — сокрушённо качал головой штатный кат экспедиции Тихонрав Филимонович по прозвищу Тихопердый. — Без дыбы не допрос, а беседа приватная.

Тихонрав когда-то волею судьбы прошёл полное обучение медицине в Болонском университете, и до сих пор бережно хранил учебник «Анатомия» профессора Мондино Луцци, поставив его на божнице в красном углу наравне с иконами. И продолжал заниматься науками, чему профессия палача очень способствовала. И не упускал случая блеснуть учёным словом, дабы окружающие не забывали, что имеют дело с образованным человеком.

— Всё бы тебе членовредительством заниматься, — покачал головой Веня Конев, как финансовый руководитель обязанный присутствовать на таких процедурах.

— Так я же ему не член… — кат кивнул на полностью раздетого и приготовленного к допросу грека, ненадолго задумался, а потом расплылся в довольной улыбке. — А что, и так тоже можно?

— Да я не про тот член, которым ты думаешь… про который ты подумал, — тут же поправился Вениамин Павлович. — Есть и другие способы.

— Профессор Мондино в своём труде прямо указывает на то…

— Твой профессор когда-нибудь гвозди молотком забивал? А промахивался? А по пальцам попадал?

— Про то мне неведомо.

— Вот на что и намекаю. Дай сюда железяку потяжелее. Ага, вот эта вполне подойдёт, — Веня покрутил в руке неизвестно откуда взявшийся здесь аптекарский пестик для растирания лекарственных трав, камней драгоценных и полудрагоценных, и прочих полезных минералов.

Он, не пестик, разумеется, а Вениамин Павлович, в своё время прочитал множество остросюжетных книг, и в искусстве экстренного потрошения мог считать себя экспертом. Как подозревал — лучшим в этом мире и в эту эпоху. Экспертом-теоретиком, но всё же… Ещё подозревал, что на самом деле в книгах пишут полную ерунду, не имеющую ничего общего с реальностью, но на практике свои познания пока не применял, и любое из подозрений опровергнуть не мог.

— Ты как, готов поделиться сокровенным? — спросил Веня у пленника, имеющего вполне греческую рожу. Причём грек, скорее всего, в плохом смысле этого слова. И не обрезан, то есть точно не мусульманин. — Кто-нибудь, дайте шит сюда.

По знаку старшего полковника Вельяминова принесли его личный щит беловодской выделки, стоивший в той же Франции свой вес в серебре. И это немного, так как был он очень лёгким, хотя и крепким. Его даже арбалетные болты не пробивали, а на умбоне из титанового сплава топор оставлял лишь царапины.

Вот к этому умбону негоциант из будущего и подтянул связанные за спиной руки голого грека. А что, и так сойдёт, не развязывая, ему не на пианино играть.

Бац!

Сильный удар тяжёлого пестика расплющил ноготь на указательном пальце левой руки. Ага, описанная в книгах методика очень даже работает!

Бац!

Следующий палец приведён в печальное состояние.

— Да заткните же ему пасть! — громко попросил Веня. Он ещё не готов к откровенному разговору, а у меня уже от воплей голова болит.

Уже на третьем пальце Тихонрав Филимонович начал поглядывать с нескрываемым уважением, а на пятом уважение превратилось в откровенное обожание. В хорошем смысле этого слово, как профессионал к профессионалу.

— Ты, Палыч, вообще…

— Да потому что вы форменные вредители! — объяснял свои действия Конев. — От ожогов раскалённым железом в организм всякая инфекция лезет, и клиент может ласты раньше времени склеить. А тут всё аккуратно, и даже если воспалится, то нескоро, и позволит расспросить вдумчиво и внятно. Скажи, это плохо, да?

— Хорошо, — согласился Тихопёрдый. — Но как же без дыбы?

— Далась тебе эта дыба, — пренебрежительно процедил Веня. — Традиции, оно хорошо и благостно, но прогресс не стоит на месте. Вот представь, что ты Гроб Господень пойдёшь отбивать у неверных… И где там в пустыне ты дыбу приспособишь? К пальме привяжешь, что ли? А шило, молоток и пассатижи ты завсегда с собой в кармане унесёшь. А если повезёт мультитул достать, то и вообще… Брат королю, сват министру! А ещё есть такая хрень, как коловорот со сверлом, так там вообще…

— Пассатижи? Коловорот? — задумчиво протянул штатный кат, даже не слышавший про такой палаческий инструмент. — Расскажешь и объяснишь?

— Непременно, — кивнул Конев, и попросил. — Вытаскивай кляп, Филимоныч. Вроде бы клиент готов к конструктивному диалогу.

— Точно орать не станет? — уточнил старший полковник Вельяминов. — А то у меня тоже от его воплей голова начинала побаливать.

— Фирма гарантирует! — торжественно заявил Конев. Его никто не понял, но по интонациям разобрали, что допрос можно и должно продолжать в тишине и покое. — Да вытащите же, бля, кляп у него из пасти!

Пленный раскололся до самого донышка. От макушки до ягодиц. Вдоль и поперёк. Как грецкий орех под ударом полупудовой кувалды.

Почему грецкий орех? Так по происхождению. Был он греком из весьма древнего и уважаемого рода, добровольно пошедшего под руку султана под обещание преференций, высоких должностей при повелителе правоверных, и под посул снизить налоги именно для этого рода в ущерб конкурентам. На таких условиях чего бы не пойти?

Всё оказалось до смешного просто — галеры везли груз опиума и гашиша в армию султана, воюющую с Сербией. Общепринятая практика в османских войсках, известных напором и несокрушимостью первого натиска. А вот получив отпор, они быстро скисали и приходили в общую застенчивость, граничащую с робостью. Вот для этого и нужны были наркотики — смешанные и разбавленные в нужных пропорциях, они давали воинам султана ощущение собственной непобедимости, осознание собственного бессмертия, и понимание ничтожности любого противника.

Впрочем, и в Европе со времён Крестовых походов наркоту распробовали и довольно охотно использовали. Как в частном порядке различные любители острых ощущений и глубокой релаксации, так и военном деле. А как ещё объяснить тот факт, что в одной из битв с французами страдающие жутким поносом английские войска вышли на поле боя без штанов? Да, вообще с голыми задницами, и с потоками богатого внутреннего содержимого по ногам. Без допинга нормальный человек на такой подвиг не способен.

Опиум в Европу регулярно привозили из Ближнего Леванта венецианские купцы наряду с пряностями. А что, пряность и есть… довольно своеобразная. И дорогая, кстати.

Вот цена наркоты Вене понравилась, даже оптовая. Опиума тонн десять набралось, да гашиша примерно столько же. Если пересчитать на серебро… Вполне неплохой улов даже для крупного негоцианта, каковым себя Конев считал со всем основанием. Можно даже половину в Риме продать, а половину во Франции. Для Вены немного оставить. Чистый профит!

Галеры везли этот груз поближе к Сербии, и экипажей было вполне достаточно для охраны. Но кто что охраняет, тот это и имеет! У старой шутки из двадцать первого века оказалась столь древняя история, что поначалу Веня даже не поверил. Это же шутка! Или нет?

Нет, не шутка. Одни добрые люди подсказали, что вверх по Дунаю идёт караван с богатой добычей, а другие добрые люди посоветовали употребить охраняемый продукт по назначению, добавив несколько ингредиентов, повышающих эффективность веществ в несколько раз. Что за люди? По облику вроде как венгры, по языку… говорили на турецком не хуже, чем сами турки, только проскальзывал в речах мягкий акцент, ну а по повадкам чистые греки в худшем смысле этого слова.

— Болгары, мать их за ногу и два раза об косяк, — сплюнул в жаровню с горящими углями старший полковник Вельяминов. — Как есть болгары.

— А они здесь причём? — удивился Веня.

Старший полковник немало общался со Светлейшим Князем Андреем Михайловичем Самариным, поэтому ответил всё объясняющей фразой:

— Пидарасы, сэр!

А допрос грека продолжился.

Что за дополнительные ингредиенты? Да кто же их знает? Порошок какой-то самого отвратного вида с резким запахом плесени, лесной гнили и ещё какого-то дерьма, как бы не верблюжьего — влияние алхимии во всей её красе, когда в качестве лечебного средства употреблялись крылья летучих мышей, яйца чёрного козла, жабы в живом или сушёном виде, и прочая тому подобная погань.

— Давай следующего, — Веня достал из кармана серебряный портсигар с выложенной мелкими изумрудиками монограммой, и прикурил душистую сигариллу от прутка раскалённого железа из жаровни. — Только, Филимоныч, сам уже работай, тебе за это деньги немалые платят. И насчёт болгар пораспрашивай.

— В лучшем виде сделаем, Вениамин Павлович! — заверил профессиональный кат, и уточнил. — Этого за борт?

— Да мне без разницы.

— Тогда за борт, — кивнул Тихопёрдый, и крикнул. — Следующего тащите!

Глава 11

Маментию Бартошу всё же пришлось выбрать время для организации достойной встречи с турками-огузами. Как ни крути, а это возможные и весьма вероятные союзники в войне с турками-османами. В принципе, можно и без них обойтись, но только зачем? Всегда удобнее загребать жар чужими руками. Это только в рай на чужом… хм… на чужой спине не въедешь, а в жизни такое случается повсеместно и считается нормой.

Огузы, кстати, это прекрасно понимают, но и у них от предполагаемой войны вырисовываются замечательные перспективы и не менее замечательная выгода. Во-первых, это оружие, которое можно будет купить по сносной цене, не переплачивая нескольким посредникам в лице жадных купцов. Понятное дело, что пищали огненного боя никто не продаст, но даже холодное оружие из русского железа славится своей прочностью, качеством, но гораздо дешевле индийского булата.

А доспехи? Русские доспехи славятся непревзойдённой непробиваемостью и надёжностью, их даже копьём не возьмёшь с первого раза. В лучшем случае царапина останется, а в худшем — вмятина. Ну… вообще-то расковырять можно, но если только долго долбить в одно и то же место. Только кто же позволить сделать это в бою? Если снарядить в такие доспехи хотя бы тысячу всадников, на большее не хватит ни золота, ни серебра, то эта тысяча с лёгкостью разметает хвалёную персидскую конницу, втопчет в пыль свиноподобных мамлюков, а османов вообще раздавит, не заметив сопротивления.

Но про мамлюков это так, к слову… Русы с ними и сами успешно справляются, заявившись пару лет назад в Египет силой трёх пехотных полков. Вроде бы и немного, но хватило. Как раз хватило, чтобы выдавить врагов частично в Аравию, частично в Судан, а прочих же или уничтожить, или отправить на очистку древнего Канала Фараонов. Осваивают и переваривают вкусную добычу, и уж точно не допустят посторонних к своему пиршественному столу.

Но не беда, есть и другие земли, изнывающие под тяжёлым гнётом чужеземных захватчиков, и ожидающие прихода огузов-освободителей! Тот же Багдад, например. Или Персия, погрязшая в междоусобных войнах. Вот появятся достойные доспехи и не менее достойное оружие…

Найти бы ещё, чем за всё это расплатиться! Ходят упорные слухи, что в загадочной Руси золото, серебро и драгоценные камни не являются высшей ценностью. Да, их охотно принимают к оплате за редкие и диковинные товары — за зеркала, меха, стеклянную посуду дивной красоты, и прочее, но что-то для войны за монеты уже не купишь. Разве топоры, лопаты, ножи. И всё, пожалуй.

Бартош решил не пожмотиться, и устроил для делегации возможных союзников небольшой военно-полевой пир. Ровная площадка с видом на море, прикрываемая от уже осеннего, но всё ещё жаркого солнышка высокими кипарисами. На площадке столы под белоснежными шёлковыми скатертями. Посуда преимущественно стеклянная и хрустальная, разве что ложки костяные из зуба северного зверя-моржа. Угощение самое простое и непритязательное, но ведь важен сам факт пира, а не сопутствующее ему обжорство. Хотя с точки зрения кочевников угощение более чем щедрое и изысканное, и вообще выше всяких похвал.

Маментий сел во главе стола, а справа и слева от него командиры полков, занявшие места как полагается по старине в соответствии со званиями и должностями, а не с заслугами предков. Если звания и должности одинаковые, то учитывались награды — обладатель Креста Славы садился ближе к командующему, чем награждённый Боевой Вифлеемской Звездой. Гости разбирались с местами сами, что заняло почти половину часа. Но вот расселись.

Бартош же наоборот, встал, подняв кубок с вином. Вообще-то он предпочитал мёд, но если вместо бочонка хмельного на корабль можно погрузить бочонок с порохом, то выбор очевиден.

— Возблагодарим Всевышнего, пославшего нам это вино, чтобы мы могли выпить его за здоровье государя-кесаря Иоанна Васильевича и императора Касима! Многия лета!

Выпили дружно, причём огузы сделали это очень охотно и с определённой жадностью. У кочевников всегда и вообще было хреново с соблюдением заповедей пророка, особенно в части, касающейся удовольствий.

Тут же последовал второй тост, не оставляющий времени на закуску:

— За нашу общую победу, друзья!

Вторая тоже пролетела без возражений и задержек, после чего наконец-то приступили к закускам. В основном на столах была гусятина в самом разнообразном виде — жареная, печёная, копчёная, варёная, вяленая и даже в виде редких по этим временам котлет, долмы в виноградных листьях, и голубцов. И, разумеется, как начинка многочисленных пирогов.

Откуда столько гусей? Так и козе понятно, что гуси есть важный военный ресурс, чьи перья используются при вделке стрел, и лишить турок одного из главных боеприпасов является первейшим делом. Сразу после высадки был зачитан указ государя-кесаря о запрещении гусеводства, а имеющуюся в наличии птицу предлагалось сдать для прокормления войска по твёрдым, хотя и невысоким ценам. Вот и давились уже через силу…

Гостям, однако, угощение понравилось чрезвычайно. Громко чавкали, сыто отрыгивали, вытирали жирные пальцы о собственные волосы, халаты и белоснежные скатерти. То есть, вели себя свински естественно.

А предводитель посольства как бы невзначай поинтересовался:

— Позволено ли мне будет узнать, о великий Маментий-хан, куда деваются перья этих великолепных и очень вкусных птиц?

Намекает, сучонок, на восточный обычай, когда хозяин дарит гостю понравившуюся тому и похваленную вещь. Не так, чтобы закон такой неписаный, но по правилам хорошего тона полагается подарить. Но вот тут хрен он угадал!

— Продаём грамотеям для письма, а частью отдаём бесплатно в государевы училища, — Маментий так и не запомнил витиевато-заковыристое имя предводителя огузского посольства, потому обращался неопределённо. — У нас очень много пишут.

И нисколько не покривил душой — за годы с обретения врат в Беловодье общая грамотность населения дошла чуть ли не до половины численности. В городах из десяти человек семеро свободно читали и писали, в деревнях и прочих сёлах таковыми были четверо из десятка. А в государеву военную службу неграмотных просто не брали.

— А нам продадите? — глаза огуза блеснули жадностью и тоскливым ожиданием отказа.

— Нет, не продадим, — подтвердил его догадки Маментий. Но уточнил. — А вот обменять можем. На гору Афон и её монастыри. Неразграбленные, но можно без населения.

Неравноценный обмен, и даже полудикий кочевник это прекрасно понимает:

— Как же не грабить, о великий Маментий-хан? Люди придут в ужас от попрания традиций, и будут спрашивать, за что они вообще воюют. Наши степи и пустыни настолько бедны, что…

— Жалобы на скудость могут огорчить Аллаха всемилостивейшего, — глубокомысленно заметил Маментий.

Огуз удивлённо вытаращил глаза, и сделал ритуальный жест, обозначающий омовение, что смешно выглядело при перемазанной и блестящей от гусиного жира физиономии. Но был настойчив в желании получить хоть что-нибудь:

— Если у нас будет хорошее оружие и надёжные доспехи, то всевышний простит.

— И то и другое, разумеется, русской выделки? А харя не треснет, уважаемый?

Уважаемый глава посольства нисколько не обиделся и самодовольно ухмыльнулся, восприняв риторический вопрос как комплимент. В самом деле, в степи пухлые щёки могут быть только у богатого и облечённого властью человека, не тратящего силы на всякие мелочи. А ухмыльнувшись, придвинул к себе глубокое опустевшее блюдо из-под жареной гусятины и вылил туда вино из ближайшего кувшина. Прямо в плавающие в жире шкварки. С громким хлюпаньем выпил, отрыгнул, и вытер губы рукавом.

— Вот видишь, великий Маментий-хан, лицо не может треснуть, потому что в нём уже есть ротовая дырка! А доспехи и в самом деле нужны хорошие. Разве есть на свете что-то лучше русских доспехов?

— У нас много чего есть, — кивнул Бартош. — Но могу предложить только османские доспехи и османское же оружие. В долг.

— Как это в долг? — удивился огуз.

— Как все дают в долг, так и я дам. Осмотрим товар, оценим, составим договор, а через год вернёте стоимость и две десятые части сверху. Позвать писаря с бумагой, или предпочитаешь пергамент?

Глава посольства загрустил и надолго задумался. Османская защита и вооружение не славились ни качеством, ни прочностью, а в последнее время вообще стали переходить на кожаную броню с нашитыми пластинками из конских копыт и коровьих рогов. Железо утекало скупщикам на ежегодном хлебном торге, терялось в мелких стычках и крупных битвах, уходило вместе с дезертирами в неизвестном направлении. Впрочем, у самих ещё хуже…

Да уж… причём намного хуже. Из восьмитысячного войска лишь две тысячи вооружены саблями, луками и имеют обтянутые кожей плетёные щиты, ещё четыре тысячи вооружены короткими охотничьими копьями с наконечниками из дрянного железа, а у остальных только обожжённые на огне длинные жерди, изредка украшенные заострённой костью. Драный халат такого же степного бродяги пробьют, но от серьёзного противника лучше всего сразу бежать как можно дальше и быстрее.

Есть, правда, Железная Сотня, где каждый имеет кольчугу, железный шлем, крепкое копьё, саблю, да по два десятка стел в саадаке. Но туда идут отпрыски самых богатых и уважаемых семей, а их не пошлёшь штурмовать стены афонских монастырей и многочисленные пещеры Святой Горы. И что теперь делать? Хотя выбора, в общем-то, и нет.

— Я согласен подписать договор, о благороднейший из благородных, и предпочитаю пергамент. Но сначала хотел бы осмотреть предлагаемое нам… э-э-э…

— Богатство? — с едва видимой усмешкой уточнил Маментий.

— Да, оно самое. Как насчёт завтрашнего дня?

— Хоть прямо сейчас, у нас давно всё готово.

— И гусиные перья для стрел?

— Они тоже готовы.

Глава посольства покосился на кувшины с вином, на богатую закуску, и помотал головой:

— Завтра осмотрим, о великий Маментий-хан. Аллах не простит, если мы ещё несколько раз не выпьем за здоровье государя-кесаря Иоанна Васильевича и императора Касима Чингизида.

Но завтра для посольства не наступило, так же, как и послезавтра. Да и третий день тоже. Сначала непривычные к обильным и халявным возлияниям организмы огузов категорически отказывались выходить из блаженного состояния алкогольной нирваны, а потом наступило жуткое похмелье. Такое, что многие просили их удавить без пролития крови во имя Аллаха милосердного, чтобы прекратить страдания.

Пришлось применять для оживления испытанные способы. Капустный и огуречный рассолы, слегка разбавленные вином и уксусом, сотворили чудо, и на четвёртый день кое-кто даже нашёл в себе силы встать и протолкнуть в себя немного острой, жирной и наваристой шурпы из баранины и гусиных потрохов. Не выжили всего четверо, но они и не представляли особой ценности на переговорах. Так, массовка…

Сам Маментий Бартош реанимацией не занимался, посвятив время небольшому морскому сражению. Собственно, и не сражение вовсе, а небольшое избиение младенцев, да и то немного не тех, кого следовало избивать. Дело в том, что основные силы огузов, озабоченные отсутствием известий от своего посольства, предприняли попытку переправиться на европейский берег Босфора. И их командующий не придумал ничего лучше, как сделать это на конфискованных у османов галерах. Естественно, эти кораблики тут же опознали как вражеский десант и бросили на перехват все боевые ушкуи с мощной дальнобойной артиллерией. А когда разобрались, было уже поздно, и претензии никто не предъявил, за неимением высокопоставленных предъявителей. Мелочь, выловленную экипажами ушкуев из тёплой водички пролива, можно было не принимать во внимание.

— Мой султан мне этого не простит! — искренне причитал едва оклемавшийся предводитель посольства Энвер-паша, чьё почтенное имя Маментий узнал только что. — На кол посадит! Кожу с живого сдерёт! Сварит в протухшем бараньем жире!

— Но причём здесь ты, уважаемый? Кто отдал приказ о переправе? Кто командовал войском в твоё отсутствие? Да, произошло недоразумение, но у каждого недоразумения, как и у ошибки, есть имя.

— Медельин-бек?

— Вот этого я не знаю, так как в ваших беках не разбираюсь, — покачал головой Бартош. — Решай сам, но лучше найди такого, что уже никогда не сможет оправдаться.

— Оправдаться в чём? — удивлённо спросил Энвер-паша. — Шайтан с ним, с утонувшим войском, но ведь мой султан останется без поставок вашего оружия и доспехов, а это непростительно! Ведь я же не смогу исполнить договор и силами одного только посольства взять иблисов Афон!

— Мы выловили почти четыре тысячи человек. Почему-то думается, что этого будет достаточно.

— Да, — кивнул огуз, и выдернул из бороды клок крашенных хной волос. — Выплыли самые… Мы прекрасно знаем, что не может тонуть.

— Ничем не могу помочь, разве что укажу лесок, где можно вырезать приличные дубинки для ваших воинов.

— Дубинки?

— Ну да, ведь всё остальное на дне морском.

— И как же теперь быть?

Маментий ухмыльнулся:

— Договор подписан, и твоя жизнь ему порукой. И жизнь твоей семьи. И жизнь твоего султана. Впрочем, последнее может тебя и не волновать, но…

— Разве в договоре такое есть?

— В самом конце мелкими буквами. Нужно внимательнее читать, уважаемый друг мой.

А святая гора Афон жила своей жизнью, даже не подозревая о сгущающихся над ней грозовых тучах с фатальными последствиями. Нет, понятно, что облечённые властью люди были в курсе текущих событий, благо слухи и реальные сведения из Константинополя и его окрестностей доносились до нужных ушей вовремя и с подробностями. Но остальным-то насельникам святых мест зачем забивать голову подобными мелочами? Вот потому там и царила самая благостная атмосфера. Во всех восьми монастырях, шестнадцати скитах, одиннадцати пещерных обителях, и тридцати двух уютных отдельных келий, вырубленных в скалах специально для особо благочестивых отшельников.

Вот как раз облечённые властью духовные владыки и собрались сегодня на совет, чтобы обсудить два жизненно важных извечных вопроса — кто виноват, и что делать. Они, эти вопросы, не только на Руси чрезвычайно актуальны.

Начали сразу со второго, потому что обсуждение первого грозило тут же перейти в мордобой и таскание друг друга за бороды, что несколько невместно для особо приближённых к Господу лиц. Всё же происхождение святые отцы имеют из самых благородных, знатных и древних семей Ромейской Империи, у многих даже базилевсы в предках или ближайших родственниках, а двое хоть и не ромеи, зато вполне себе царских кровей, хотя и болгарских.

Скромная келья, в которой собрались старцы, имела в длину шагов семьдесят, в ширину не больше пятидесяти, и была отделана неброским мрамором из италийской Каррары. Местный камень смотрелся бы излишне богато и вызывающе, что недопустимо в монашеской обители. Скромность и смирение, вот два главных украшения братии. Круглый стол на четырнадцать человек тоже выглядит просто и непритязательно — никакого золото или перламутра, просто обычное эбеновое дерево. Чёрное, как и подобает. Да и посуда не из драгоценных металлов, а всего лишь расписанный драконами и цветами фарфор. Тончайший и лёгкий, чтобы изнурённая постами братия могла без напряжения поднять и донести до рта чашу с освящённым хиосским вином.

Старший не по возрасту, но по влиянию и богатству настоятель не самого крупного, но древнего монастыря отец Пелагий, в миру когда-то звавшийся Алексием Ангелом, открыл собрание упрёком своему коллеге по святому бизнесу:

— Не ты ли, отец Валериан, совсем недавно утверждал, что власть султана незыблема, и любые попытки выбить их за проливы будит выглядеть жалко, и заранее обречены на неудачу? Что-то войска русского кесаря совсем не похожи на неудачников, не так ли?

Коллега промолчал, так как возразить было нечего. Но потом всё же попытался свалить вину с больной головы на здоровые:

— Я делал выводы на основании донесений послушников, в том числе и послушников из твоего монастыря, отец Пелагий. Кто же знал, что они так жестоко ошибаются. Кстати, предлагаю выяснить, не была ли та ошибка злонамеренным деянием.

— А больше ты ничего не можешь предложить?

— Предложение есть у меня, — отшельник Феофилакт, нарушивший обет молчания ради чрезвычайной ситуации, поднял руку с зажатыми в ладони чётками из крупных чёрных жемчужин. — От русских нужно откупиться, как в своё время откупились от их князя Олега. И пусть опять к воротам Константинополя что-нибудь приколотят, мы потерпим.

— Откупиться? — сильная ладонь, когда-то более привыкшая к рукояти меча, а не пасторскому посоху, сжала тонкий фарфор и на стол пролилось красное хиосское вино с осколками расписной чаши. — Ты в своём ли уме, Феофилакт? Мы даже от султана не откупались, ограничившись небольшими подарками и ежегодной данью. Тоже, кстати, небольшой.

Отшельник пожал плечами и чётки в его руке блеснули странным чёрным огнём, идущим изнутри жемчужин:

— С турками было совсем другое. Они пришли и собирались остаться насовсем, и им нет никакого смысла резать дойную корову. Или орвцу, дающую шерсть каждый год. А с русами иначе.

— Что же иначе?

— А до тебя разве не доносили, что их архистратиг Маментий собирается покарать нас показательно, в назидание другим, чтобы тем неповадно было. Или тебе, Пелагий, злато дороже жизни? Тем более чужое злато.

Пелагий побагровел. Золото Патриарха, переданное на хранение в его монастырь, он уже давно не считал чужим. Какое же оно чужое, если Патриарха уже нет среди живых, и никто точно не знает, сколько там золото вообще. Да многие и не слышали про него никогда, так как дело тайное, лишних ушей не любит, а морские гады охотно принимают на обед излишне любопытных. Море, оно легко и надёжно скрывает следы и никогда не выдаёт тайны.

— Молчишь? — удовлетворённо кивнул Феофилакт. — Но если надумаешь откупаться, то можешь рассчитывать на мои личные сбережения. Там немного, всего двенадцать тысяч, но зато это солиды времён самого Юстиниана!

Собравшаяся на совет братия дружно охнула. Они и сами происходили не из бедных семей, и двенадцать тысяч порой могли потратить за пару дней, но такая сумма именно в старой монете поражала воображение. Это указывала на древность рода лучше любых пергаментов — старые деньги, они и есть старые деньги.

— Мы тоже не нищие! — отец Никифор, в своё время изрядно погревший руки… да что руки, он много лет душой и всем телом грелся в императорской казне… Так вот, отец Никифор не числил гордыню таким уж великим грехом, о чём не замедлил заявить прямо и открыто. — Мы тоже можем предъявить кое-что! Звонкое, блестящее и древнее! Род Вардов в сравнении с вами, выскочками…

— Утихомирься, Никифор! — отец Пелагий хлопнул ладонью по столу, забрызгав пролитым вином ближайших соседей. — Ещё не хватало, чтобы вы тут друг другу в бороды вцепились. Вопрос же в другом!

— Так ты же его не задал, — хмыкнул отшельник.

— Что делать будем, братие? — нахмурился Пелагий. — Такой вопрос тебя устоит?

— Лишь бы ответ устроил, — глубокомысленно заметил отец Георгий, настоятель населённого преимущественно болгарами монастыря. — Можно венецианцев нанять для обороны, и это не так уж дорого получится. Есть у меня несколько надёжных кондотьеров на примете.

— Швейцарцы дешевле и надёжнее, — возразил Никифор.

— После них, как после саранчи, только голые камни остаются. А венецианцы половина жалования на вино спустят, причём вино будет из наших же погребов. Двойная выгода.

— А ещё девок непотребных с собой притащат.

Общий вздох стал комментарием к этому замечанию. На святой земле Афона запрещено находиться любому существу женского пола, будь то коза, корова, свинья или даже престарелая монашка, чьи прелести увяли лет пятьдесят тому как. Исключение лишь для кошек, так как мышей ловят, и птиц диких, что вообще разрешения не спрашивают. Но среди настоятелей есть ещё мужчины в силе и здравии… Эта тема тяжёлая, обсуждению не подлежит, и каждый решает её самостоятельно в меру своего разумения. И с большой осторожностью!

— Дело не в девках и не в прибылях от продажи вина, — заметил отшельник, коего в силу преклонного возраста эта проблема давно не заботила. — Я против венецианцев совсем по другой причине.

— Это какой же? — попросил уточнить отец Георгий, имеющий долю от венецианских кондотьеров.

— Венецианцы, суть наши извечные враги, уже много веков прикладывающие все силы для умаления власти императора. Или кто забыл разграбление города крестоносцами и Латинскую империю? Не венецианцы ли были в первых рядах тех грабителей? В Святой Земле не блистали ни храбростью ни воинскими умениями, а тут… И ещё у них есть скверная привычка оставаться там, куда их хоть раз позвали. Этого хотите, братия?

— Да лучше венецианцы, чем турки и русы! — воскликнул отец Георгий. — Добровольно отдаться в руки народа Гога и Магога…

— Мы говорим только об откупе! — возразил отшельник Феофилакт.

— Откупе за жизни, да, — согласился болгарин. — А что потом? Или ты думаешь, будто нас оставят в покое? Оставят в покое наши деньги? Я против откупа и за наём венецианцев! Кто согласен с моим мнением?

Интермедия

Интермедия (Автор узнал новое слово, которое ему очень понравилось)

Какое-то время спустя. Далмация.

— И что, Витторио, этот святоша предложил что-нибудь выгодное и дельное?

Командир и владелец кондотты Витторио Мелиссино по прозвищу Испанец досадливо поморщился и покачал головой. Потом всё же удосужился объяснить своему заместителю, первому помошнику и другу детства Джузеппе Марконезе:

— Чёртов схизматик предлагал поменять наши жизни на его золото.

— Так оно всегда так было, — удивился ответу Джузеппе. — Меняем жизнь, кровь и мечи на звонкую монету.

— Так, да не так, — опять покачал головой кондотьер. — Он хочет, чтобы мы взяли под защиту гору Афон и обороняли её от русского войска. Не мы одни, там тысяч восемь вместе с нами нанять предполагают.

— Огромная сила, Витторио! Да и нет нам разницы, против кого воевать, лишь бы золото вовремя платили.

— Молодой ты ещё… А мне вот пришлось поучаствовать в Крестовом походе на Русь, и я хорошо помню ледовый ад на Днепре.

— Сейчас тёплая осень, самое её начало, да и зима в ромейских землях ничуть не суровее нашей. Почему ты отказался от контракта, Витторио?

— Да потому что хочу сохранить ваши жизни, болваны! Я хорошо помню не только жуткий холод и постоянное чувство голода, но и прилетающие из ночной темноты пулы, разящие с неимоверной точностью. Я помню посаженных на необструганные колы несчастных, вся вина которых заключалась в том, что они убили старика в прибрежной деревне из-за тощей курицы. Я многое помню, Джузеппе. Поверь, никто не будет жить вечно, и смерть в бою — не самая худшая из смертей. Но в любом бою у тебя есть шанс остаться живым. В этом контракте его нет.

— Может быть, всё не так страшно, как ты думаешь, Испанец, и стоять будем против турок, а не против русов?

— Ты меня уговариваешь, или себя? Впрочем, ты можешь набрать пару десятков добровольцев из кондотты, и попытать счастья на Святой Горе. Я разрешаю, Джузеппе, и всегда буду хранить в памяти воспоминания о своём глупом и жадном заместителе, сгинувшем в цвете лет при исполнении заведомо безнадёжного контракта.

— Да как бы это… — пошёл на попятную Марконезе. — Как можно не доверять твоему мнению? Это мнение командира и опытного человека, так что… Так что подождём другого контракта, сеньор!

Неаполь. Таверна «Свинья и свисток»

— Вы мне не доверяете, сын мой?

— Во-первых, не ваш сын, а матери нашей Католической церкви. Поэтому мне и в мыслях не приходит доверять монаху-схизматику, да к тому же греку. Это, кстати, во-вторых. А в-третьих, называйте меня просто сеньором Бартоломео. Бартоломео Кавальканти!

— Я это помню.

— И впредь прошу не забывать. А вас лучше называть монашеским именем, или как и прежде, Никифором Фокой?

Брат Фома, за годы афонского сподвижничества почти позабывший своё мирское имя, досадливо поморщился:

— Как вам будет угодно, сеньор Бартоломео, так и называйте. Но раз пошёл разговор о доверии, то хочу отметить, что сам Папа Римский доверяет русскому Патриарху и скоро отправляется в Москву на свадьбу государя-кесаря Иоанна Васильевича.

— Хотите отметить, отмечайте… Но вы же говорите, что он доверяет именно русскому Патриарху, а не вам, или какому-то ещё прислужнику богомерзкого турецкого султана.

— Но там тоже православные! — воскликнул монах, но тут же поспешил сменить тему. — Тем не менее, сеньор Бартоломео, многие кондотты откликнулись на наш призыв и на предложение двойной оплаты. Контракт на два года, причём половина денег выплачивается авансом, сразу после заключения договора.

— Да, вы рассказывали сказки об отрядах Витторио Мелиссино, Гонзаго Лиорнаре, Пьетро Гальдони и Джованнни Джеванезе. Это о самых крупных, не считая десятка небольших кондотт по сто-двести мечей в каждой. Вот поэтому мне и не верится, сеньор Никифор. Неужели вы не знаете, что Гонзаго и Джиованни настолько не терпят друг друга, что каждая их встреча заканчивается кровопролитием? Шесть лет назад в Вероне результатом стычки стал на четверть выгоревший город. Так что идея собрать их в одну армию в одном месте…

— Золото примиряет, сеньор Бартоломео. А много золота вполне может сделать их лучшими друзьями, ведь его не нужно будет делить и все получат поровну.

— Вот именно! Кто же захочет, чтобы его признали равным каким-то там проходимцам, достойным лишь охранять свиные стада и гонять лигурийских ослов?

— Чтобы разрешить эти противоречия, я и предлагаю командирам и владельцам кондотт собраться на нейтральной территории, на Родосе, например, и совместными усилиями решить все вопросы по договору.

— Двадцать тысяч.

— Что?

— Двадцать тысяч дукатов лично мне, и я готов обсуждать что угодно и где угодно. Причём деньги останутся у меня при любом решении, положительном или отрицательном. Это плата за потраченное мной время.

— Безумная сумма, сеньор Бартоломео!

— Ничем не могу помочь, сеньор Никифор. Я не настаиваю, и вполне допускаю, что вы найдёте кого-то подешевле. Но не меня.

Глава 12

Царьград. Он же бывший Константинополь. Влахернский дворец.

Маментий постучал серебряной вилкой по серебряному же кубку, призывая расшумевшихся за столом друзей к тишине. Да, именно друзей, так как здесь собрался почти весь десяток, с которым когда-то вместе начинали службу в учебной дружине. Почти, это потому что отсутствовал Влад Дракул, отправленный добывать себе объединённую корону Валахии и Молдавии. Правда, сам будущих монарх этого не подозревает, но от его мнения тут не очень-то много и зависит. Государь-кесарь сказал, что устье Дуная нельзя отдавать в чужие руки, значит так и будет.

— На чём я остановился, други мои?

— Про Афон говорил.

— Ага, точно про него, — поморщился Маментий. — Так вот… уже и не знаю, какие черти ворожат этой чёртовой Святой Горе, но уже у двух соискателей почётного звания образцово-показательных палачей для предателей, произошли крупные неприятности, часто не совместимые с жизнью.

— Так святые старцы под султана легли, что с чёртом вполне сравнимо, — хмыкнул Иван Аксаков.

— И ваша задача за время моего отсутствия, — подхватил мысль Маментий, — разобраться со всеми чертями. Мы же благочестивые и богобоязненные люди, в конце концов.

Незамысловатая шутка про благочестивость вызвала дружный смех, а Иван уточнил:

— И долго ты будешь отсутствовать?

— Долго. Сам понимаешь, эта свадьба не просто свадьба, а событие эпохальное, влияющее на политику и географию половины мира.

— Не завидую.

— Я что ли себе завидую?

Да уж, завидовать там точно нечему, так как роль ближайшего родственника невесты на московской свадьбе сама по себе штука не только почётная, но ещё и тяжёлая и утомительная. Особенно если учитывать тот момент, что Маментию Бартошу предстоит быть единым в двух ипостасях! Дело в том, что недавно он передал права отцовства императору Касиму, удочерившему Софью, и стал числиться старшим братом, о чём вышел специальный указ государя-кесаря Иоанна Васильевича, заверенный патриархом всея Руси Евлогием. Однако, при этом права и обязанности отцовства сохранились, просто к ним добавились ещё и братские заботы.

Иван Аксаков с пониманием покивал головой, и вернулся к разговору о Святой Горе:

— А если нам вообще не брать боем Афон? Сделаем так, что сами помрут наглой смертью, да ещё и дополнительную славу обретут.

— Это каким же образом?

— Осадим со всех сторон, чтобы мышь не смогла проскочить, на море в круглосуточном карауле четыре-пять ушкуев пустим, а народу объявим о моровом поветрии на Святой Горе. Дескать, святые старцы в любви и заботе решили пожертвовать собой, но не допустить распространения болезни, для чего попросили оградить мир от них, а их от мира до полного исчезновения заразу.

— Хм… разумно.

— А болезнь назовём каким-нибудь бубонно-бактериальным уретритом, злонамеренно занесённым турецкими евнухами-ассасинами.

— Всех турок будут бить без исключения, не делая различия между османами, огузами и прочими сельджуками.

— Мне почему-то их не жалко.

— Мне тоже, но когда с них снимут штаны в поисках евнухов и не найдут таковых, может получиться несколько неудобно.

— Не вижу проблем, командир. Запустим слухи, а им доверяют больше, что ассасинов делают евнухами не путём кастрации, а скармливанием больших доз опиума и гашиша. Что, кстати, соответствует действительности — у поклонников дурмана елдак не стоит. А сомневающиеся могут сходить в порт и лично осмотреть корабль с грузом отравы, недавно присланный Конём В Пальто.

— И опять всё стройно и логично, — кивнул Маментий. — Но ты понимаешь, Ваня, что ответственность за исполнение плана будет лежать на тебе.

— Ещё бы не понимать, — усмехнулся Иван. — Инициатива всегда имеет инициатора.

Как и все из их десятка, Аксаков проходил обучение по ускоренной программе средней школы Беловодья, и потому в узком кругу спокойно оперировал непривычными для этого времени терминами.

— Ну а так… — Маментий сделал паузу и потёр переносицу, изображая задумчивость. — Роли и обязанности мы распределили, задачи обсудили не раз, так что успеете к моему возвращению прославиться и заработать ордена и повышения в звании, загнав выживших турок в их естественный ареал обитания — далеко за Тигр и Ефрат. Можно и дальше, но это уже на ваше усмотрение.

— Когда планируешь вернуться? — уточнил Пётр Вяземский, хотя прекрасно знал ответ.

— К маю следующего года, не раньше, да и то при благоприятной политической обстановке. Почудить без меня успеете.

Под политической обстановкой подразумевалась женитьба на одной из европейских принцесс. В последние годы Маментий Бартош стал слишком заметной фигурой, чтобы его упустили из матримониальных раскладов. Даже Папа Римский на что-то такое намекал, хотя при безусловном целибате у Гонзаго не было и не могло быть официальных дочерей. Так, племянницы от несуществующих братьев и сестёр… зато в количестве аж восьми штук.

Против женитьбы молодой полководец не имел принципиальных возражений, но выставил три условия — чтобы невеста была умна, здорова, и чтоб никаких Габсбургов! Их будущее вырождение ему показывали как пример опасности близкородственных браков. Пока это не очень заметно, но зачем рисковать?

Увы, но большинство невест не проходили по первым двум пунктам. Или одно, или второе отдельно, но очень редко вместе. Нашлось несколько кандидатур подходящего возраста, и на царской свадьбе предстояло принять окончательное решение, руководствуясь портретными изображениями, весьма далёкими от оригинала.

Хотя можно надеяться, что к тому времени вернуться разведчики с фотоаппаратами и отснятыми плёнками. А то не хотелось бы, просыпаясь по утрам, сдерживать крик ужаса при виде чудовища в собственной постели. Так-то оно да, так-то оно от невесты только приданое красивое нынче требуется, но всё же… Заодно и разузнают насчёт того самого приданого. А вдруг обещанное герцогство (на графства не размениваемся!) давным-давно входит в состав Ганзейского Улуса Чингизской Империи? Неудобно получится с казнью родственников новоиспечённой жены сразу после свадьбы. Иначе же никак, обман должен караться по всей строгости закона, а на таком уровне — и далеко за уровнем строгости.

— Почудить успеем, — согласился Вяземский. — А политика, она такая, это да. Но тебе точно в охрану и сопровождение сотни стрелков на двух ушкуях хватит? Возьми больше, солиднее выглядеть будешь. И про безопасность не забывай.

— Солидности мне и без охраны хватает, — усмехнулся Маментий. — И охрана без надобности, мы же сразу в Крым напрямки через море, а там по Дону поднимемся. До ледостава ещё времени полно, так что успеем.

— Моё дело предупредить. Про ногаев слухи нехорошие ходят, да и про кабарду с черкесами. Не хотят они под Касима, хотя пока вид делают.

— Придёт время, и разъясним мы этих ногаев со всякими там кабардой и черкесами. — Бартош улыбнулся, и добавил. — И сову эту тоже разъясним. А вы людей берегите, други. Слишком мало нас пока на такие бескрайние земли. На каждого русского по полторы-две тысячи инородцев приходится.

Если вдуматься, то соотношение вообще как бы не один с десяти тысячам — командующий привычно посчитал свою армию, но слегка подзабыл о происхождении русских воинов. А так, если внимательно посмотреть, то выяснится, что лёгкая кавалерия почти полностью состоит из кочевых когда-то татар, а тяжёлая из казанлыков, то есть казанских татар, и только малой частью из бывших русских дружинников.

Вот пехота да, пехота в основном русская наполовину. Другая половина из бывших разнообразнейших немцев, бывших шведов и швейцарцев, бывших итальянцев и прочих датчан. Есть даже испанцы, но немного. Всего сотни три, равномерно распределённые по стрелковым ротам.

Да и вообще почти со всей Европы набежали желающие обеспечить себе достойную старость после бурной молодости. Всего-то и нужно для получения русского подданства — перейти в православие или правильное чингизское мусульманство, отслужить не менее двадцати лет в армии именно в боевые частях, а не на тыловых должностях, и живи потом на собственной земле при пожизненном пенсионе. Можно и меньше отслужить, но в таком случае полагается лишь земельный надел с подъёмными, но без пенсии. Но всё равно очень выгодно и надёжно, особенно для людей семейных или задумывающихся о создании семьи и продолжении рода.

И всё же они русские, несмотря на происхождение! Что им какие-то там ногайцы?

Швеция. Охотничий домик недалеко от Стокгольма.

Удивительно, но в это же самое время разговоры о ногайцах велись не только в Царьграде, но и гораздо севернее бывшего Константинополя. Полномочный представитель императора Священной Римской Империи Германской Нации (всё именно так пафосно и с больших букв) граф Карл Фридрих Лауэнбург расписывал шведскому королю силу и ужасающую мощь ногайской орды, что в состоянии отвлечь на себя практически всю русскую армию и армию императора Касима Чингизида.

— Мы сделали ногаям предложение, от которого они не смогли отказаться.

— Выраженное в звонкой монете?

— Там не такая уж большая сумма, Ваше Величество, — с поклоном ответил граф, прячущий довольную улыбку. — Дикари не знают настоящую цену деньгам, и потому их услуги обходятся очень дёшево.

— Но эта сумма гораздо лучше бы смотрелась в моей казне. Ей бы там было уютнее.

— Про вас мы тоже помним, Ваше Величество.

— Только мои услуги не могут стоить дёшево, граф! Всё же я европейский государь, а не дикий кочевник.

— Разумеется, — кивнул фон Лауэнбург. — Давайте начистоту, Ваше Величество, сколько вы хотите за войну с Московией и татарами из бывшей Ганзы? Прошу учесть, что богатейшие прибалтийские земли, накопившие изрядный жирок за последние годы, достанутся вам. Там есть что взять, Ваше Величество.

— Есть, — кивнул король, в очередной раз осматривая заставленный немудрёными охотничьими деликатесами стол. — Там столько есть, что никогда не съесть.

Посол тоже посмотрел на стол, но так и не понял смысла королевской шутки. Или это не шутка была, а что-то иное?

А что там вообще на столе? Вроде бы ничего, что не смог бы себе позволить монарх небогатой, но вполне благополучной по европейским меркам страны. Даже фарфор тверской, что ценится наравне с китайским, превосходя по красоте и разнообразию. И хрусталь из Гуся Хрустального. Это тоже делают где-то в Московии. А ещё столовые приборы из настоящей нержавеющей стали, сваренной из шведского железа русскими мастерами, перевезённой в Бремен русскими кораблями, и проданной татарским ювелирам промышленного товарищества братьев Темирбек-Вавиловых. Уже те превратили чудо-сталь в чудо-ложки с чудо-вилками. Очень красиво и очень дорого.

Шведский король видел примерно то же самое, но с небольшими нюансами. Он видел денежный поток, безостановочно наполняющий почти всегда пустую казну. Деньги от продаж того самого железа и каких-то добавок к нему, добываемых в на шведской земле русскими промышленниками. Но шахты на паях с самим королём, и даже парламентские крысы не могут засунуть в эту кормушку свои жадные длинные носы, что вызывает жуткую зависть и скрежет зубовный. А ещё шведским кораблям, перевозящим товары в порты Руси и Бременского Улуса, кроме возможности заработать, полагается большая скидка на страховую грамоту. Оная не только защищает от многочисленных ушкуйников, но и позволяет обратиться к ним за помощью в случае трудной ситуации или учинённой флотами иных государств обиды.

Ещё король видел хлеб. Много хлеба, съедаемого вроде бы неприхотливым, но прожорливым народом. Одной рыбой сыт не будешь, и кусок трески желательно заедать куском хлеба. Или солёного, копчёного, сушёного, вяленого мяса, привезённого всё из той же Руси. А сало? А топлёное масло? А твёрдые сыры, что дешевле иных прочих, но вкуснее и дольше хранятся?

И всё это облагается пошлинами, опять же пополняющими казну.

Вот так вот взять, и за горсть серебряных талеров обгадить всё это, ожидая неочевидных прибылей от сомнительного исхода войны? Пусть не горсть, пусть талеры будут отмерены сундуками или бочонками, но оправдают ли они риск?

— Сколько ваш император намерен нам предложить, граф?

— Видите ли, Ваше Величество… такое дело, что…

— Прошу без долгих прелюдий, говорите честно прямо и открыто. Понимаю, что для дипломата это почти невозможно, ног вы постарайтесь, граф!

Карл Фридрих фон Лауэнбург едва не скривился от слегка завуалированной насмешки, но всё же сдержал лицо. Опыт дипломатической деятельности сказался.

— Миллион талеров в шведскую казну и полтора миллиона талеров лично вам, Ваше Величество. Его Императорское Величество полагает, что это хорошие условия.

— Почти хорошие, граф.

— Почти? — удивился фон Лауэнбург.

— Условия будут прекрасными, если вы удвоите сумму и выплатите её не в талерах, а в русских рублях. Знаете, их новые монеты очень недурны в исполнении, защищены от обрезания, чеканятся без излишних примесей, и вообще вызывают доверие, стремительно распространяясь по всему цивилизованному миру. Татарские рубли императора Касима меня тоже устроят, так как ничем, кроме надписей, не отличаются от русских.

Посол Священной Римской Империи охнул и выпучил глаза, и без того самой природой выпученные сверх меры. Это как это в рублях? Это что же такое творится? Это сколько же получается в талерах, майне херрен? Если учесть, что за русский или татарский рубль сейчас дают до двух талеров, а иногда и больше, то… Но нужно ещё учесть, что пять миллионов одновременно просто негде взять, кроме как в Москве. Срочность заказа на изготовление такого количества монет тоже обойдётся в хорошие деньги.

Бред какой-то… русские чеканят собственные монеты, и продают их выше номинала. Кто бы мог подумать про это ещё десять лет назад?

— Немыслимые деньги, Ваше Величество, — нашёл в себе силы пробормотать фон Лауэнбург.

— Ну почему же? Ведь война выгодна и вам тоже, не правда ли? Потерянные Священной Империей северные территории почти сразу же после возвращения принесут солидные доходы, никак не сравнимые с той жалкой суммой, что вы намерены заплатить мне. Не забывайте, что татары и русские успели разместить там новейшие производства разнообразнейших товаров.

— Там, это где?

— В тех землях, что вы не отдадите мне не при каких условиях, граф! Ведь под обещанными прибалтийскими землями подразумевается Эстляндия, Лифляндия, и Кемска волость?

— Да, но…

— Давайте без «НО», граф! Я согласен начать приготовления к войне сразу после получения денег. Полностью всей суммы в русских рублях.

— Пять миллионов?

— Да, пяти миллионов будет достаточно.

— Я передам Его Императорскому Величеству вашу… э-э-э… ваше… хм… ваши условия.

— Тогда не буду вас задерживать, граф! Поторопитесь, ибо война не терпит не только суеты, но и промедления.

Чуть позже, избавившись от надоевшего посла и сев поближе к камину, Его Величество кивнул бесшумно появившемуся слуге на хрустальный графин, содержимое которого так и не довелось испробовать графу фон Лауэнбергу. А там, между прочим, недурное красное вино с виноградников Крыма. И весьма недурное — сравнимо с испанскими и итальянскими, и всяко лучше французских. Про цену и говорить нечего, так как она чуть не вдвое ниже.

Долгий глоток, вздох облегчения, улыбка удовольствия…

Даже ради этого вина можно и нужно, как говорят русские, положить на войну большой и толстый болт. Деньги с имперцев, разумеется, взять обязательно. От них не убудет, а для бедной Швеции это как манна небесная. Количество железных рудников можно будет удвоить — Русь с превеликой охотой скупит всё, да добавки попросит. Заодно и в обиду не даст надёжного поставщика! Не тратить же серебро на армию, согласитесь?

А что армия… Пару полков человек по триста для представительских целей вполне хватит, и ещё для ловли разбойников два полка по пятьсот человек. Вполне хватит для безопасности. А война… да ну её в задницу, эту войну. И ногаев диких тоже в задницу!

Москва Кремль Теремной дворец.

Постройку и отделку дворца закончили только месяц назад, потому в палатах пахло деревом, перебивая все прочие запахи, включая приятный каждому мужчине аромат ружейного масла. Новая резиденция государя-кесаря Иоанна Васильевича вызывала восторг у жителей Москвы и жуткую зависть у иностранных послов — лишь в легендарные библейские времена древние правители могли позволить себе использовать в строительстве столько кедра, да и то для храмов, а не для собственного жилища. Там, правда, был ливанский кедр, коего в нынешние времена почти не осталось, а здесь сибирский, но кто сказал, что он хуже или менее ценен?

Тот же царь Соломон возил свои брёвна на быках, а тут привезли по небесам дирижаблями, самым окончательным образом очистив стволы в два обхвата от возможной скверны и порчи. А как же иначе, если небо ближе к богу и ангелам?

Кедр и лиственница, лиственница и кедр. И больше шестидесяти беловодских метров высоты. И огнеупорная пропитка вместе с обработкой от гниения. Дуб только в виде паркета — вырубка дубов на Руси запрещена особым указом, с расчётом на строительство флота. Или вот для таких вот случаев, для личных нужд государя-кесаря. Для его кабинета, во всяком случае.

А в кабинете, как ни странно, тоже вёлся разговор о всё тех же ногайцах, и вели его люди, от воли которых в настоящий момент зависела судьба половины Европы и изрядного куска Азии. И судьба кусочка Африки в египетской её части. Это сам государь-кесарь Иоанн Васильевич, император Чингизский Касим, Светлейший князь Беловодский Андрей Михайлович Самарин, и воспитательница Ивана Третьего боярыня Полина Дмитриевна Морозова.

Разговор вёлся на слегка повышенных тонах. Как самый старший по возрасту, Самарин мог себе это позволить. И сейчас он наседал на императора Касима, потрясая зажатыми в руке чуть желтоватыми листками местной бумаги:

— Мухаммедыч, мля, два раза тебя седлом о кобылью задницу… это же твоя епархия и зона ответственности! У тебя там людишки что, вообще мышей не ловят? Двадцать шесть случаев! Сорок один погибший! Слава богу, в полон никого не угнали, но это попросту случайность, и так не всегда будет продолжаться. И доколе такое?

Касим обиженно засопел, покраснев лицом, но не нашёлся с ответом. Да и что отвечать, если это будет выглядеть попыткой оправдаться? Но двадцать шесть нападений на мирные поселения, это и в самом деле очень много. Ногайцы, дети шелудивого осла и плешивой собаки, выходят из повиновения, не желая садиться на землю и заниматься сельским хозяйством. Им по сердцу кочевой образ жизни, тощие коровёнки с овцами на выжженных солнцем степных пастбищах, юрты с кишащими блохами войлочными кошмами, да грабительские набеги на ближайших соседей. Впрочем, и на дальних соседей тоже ходят при острой необходимости.

Ногайцы, одним словом… Так они и происхождение имеют не от благородных монголов, а шайтан знает от кого. То ли от смеси кыпчаков с одичавшими киргиз-кайсаками, то ли вообще от недобитых хазар с выродившимися хуннами. Но уж точно не татары!

Совсем ничего сказать было неприлично:

— Михалыч, у разбойников точно подсчитанные потери больше полутора тысяч человек получилось. Тысяча шестьсот восемь голов. А если учесть раненых, что ушли восвояси, да потом не выжили, то оно гораздо больше получится.

Вот такие вот мирные земледельческие хозяйства на границах империи. Там чуть ли не у каждого, считая женщин, стариков и детей, есть пусть устаревшая, но огнебойная пищаль, а мужчины из дома без сабли и двуствольного пистоля в поясной кобуре и не выходят. Одна семья, работающая в поле, способна залпом со всех стволов десяток людоловов к шайтану отправить, что чаще всего и происходило. Потери, правда, есть, тут ничего не скажешь. Но это те, кого застали врасплох.

— Мухаммедыч, не спорю, как полководец ты выше всяческих похвал, — продолжил Самарин. — Но, кавалерией об косяк и растоптанный сапог в задницу, нужно же и внутренней стражей озаботиться. Есть у тебя такая, знаю… но чем она занимается? А она за денежку малую разбойников по всей Руси вылавливает, да набеговые подорожные у деревенских старост подписывает.

— Разве это плохо?

— А сорок один погибший — это хорошо?

Император опять засопел, но быстро справился с обидой, так как упрёки были вполне справедливыми. Но обиды Касим никогда и никому не прощал! Гнусные ногаи обязательно за неё ответят, когда им зададут страшный и смертельно опасный вопрос — кому на этом свете жить, а кому умирать. Есть под небесами лишние народы, попущением аллаха и кознями шайтана до сих пор существующие. Но это продлится недолго!

— Вырезать будем только ногаев, или прочие нам тоже мешают строить светлое будущее? — и вопросительно перевёл взгляд со Светлейшего князя на государя-кесаря.

— На твоё усмотрение, — пожал плечами Иван Васильевич. — Это твои земли, тебе и решать.

Касим кивнул и о чём-то задумался. Правда, по губам можно было прочитать, что он про себя занимается подсчётом каких-то цифр и сумм. Но вот расплылся в довольной улыбке:

— У нас же работников на рытье Суэцкого канала постоянно не хватает!

Самарин пожал плечами:

— Сколько можем прокормить, столько и держим.

— Вот! — Касим поднял к небу указательный палец. — А этих можно кормить в два раза меньше.

— Так передохнут же.

— На всё воля всевышнего! — император совершил ритуальный жест омовения. — Авось и не передохнут.

Глава 13

Чёрное море. Борт ушкуя «Похмельная Стратим».

— Сокол или решка? Керчь или Евпатория? Дон или Днепр? — Маментий держал в руке пойманную рублёвую монету, но растягивал удовольствие, не торопясь раскрывать ладонь., чтобы наконец-то окончательно определиться с маршрутом.

Изначально Бартош собирался возвращаться в Москву по Днепру до Смоленска, а там пересесть на коней, но прибывший буквально вчера посыльный кораблик принёс известия о том, что начались взрывные работы по расчистке днепровских порогов, с одновременным строительством обводного канала. Канал на будущее, когда появятся суда повышенной грузоподъёмностью, для которых проход даже углублённого русла останется проблемой.

Работы могут задержать на неделю, если не больше. Но могут и не задержать, если случится перерыв. Даже не перерыв, а какая-нибудь другая часть работ, не связанная со взрывами.

Если же подниматься вверх по течению Дона, то можно воспользоваться прекрасно обустроенным волоком до Волги, и сойти на берег прямо в Москве у кремлёвских стен. Удобно, что ни говори! Волок уже несколько лет не совсем волок, так как проложенная дубово-железная дорога на воловьей тяге позволяет перевозить корабли даже без разгрузки довольно быстро.

Так что, в принципе, оба пути равноценны.

— Вот, зараза! — Маментий и сам не заметил, что в задумчивости крутит пойманную монетку между пальцев, и уже не разберёшь, как она изначально выпала. — Кидаем ещё раз! Сокол или Кремль?

На рублях нет портрета государя-кесаря или изображений каких-нибудь святых. На одной стороне — сокол Рюриковичей, а на другой — кремлёвская башня. Не какая-либо конкретно, просто башня с обозначенным на фасаде номиналом. Всяко лучше и красивее, чем пьяный гном на иохимсталерах, или помесь скомороха с Кащеем Бессмертным на золотых флоринах.

Монета закрутилась в воздухе, блеснув в лучах яркого осеннего солнца, и легла в подставленную ладонь. Кремль! Курс на Евпаторию, там небольшая стоянка с осмотром и мелким ремонтом при необходимости, и далее вверх по Днепру. Поехали!

— Семён, рули к дому! Скоро в твоей хвалёной баньке париться будем!

Ушкуем командует Семён Вторушевич Третьяковский, из смоленских купцов по происхождению, но тяги и способностей к торговле у себя не обнаруживший. А вот лихая работа, да ещё под надёжной рукой государя-кесаря, пришлась по душе. Уже пять лет бороздил Семён моря и окияны, поднявшись от простого бойца судовой рати до самого главного на корабле, а при надобности становился начальником для над десятком ушкуев, объединившихся для взятия большой, вкусной, и достаточно сильной добычи. Прибрежный город какой-нибудь на меч взять, например, или венецианский караван из тех, что регулярно пытаются пробраться из Леванта под охраной боевых галер.

Бравому капитану всего двадцать три года, и есть у него потаённая мечта — стать первым в истории Руси морским воеводой, или адмиралом, если говорить на иноземный манер. Пока вроде бы всё к этому и идёт, а старые ушкуйники лишь одобрительно улыбаются в седые бороды, пропуская молодёжь к подвигам и свершениям без всякой ревности к успехам.

А чего ревновать, если самим скоро на покой при полном государевом пенсионе, а размер того пенсиона напрямую зависит от морских успехов, пополняющих казну на изрядные суммы. Это не у сухопутных отставников, где всё определено и подсчитано заранее. Морские деньги, как и само море, штука игривая и непостоянная.

В сторону Днепра Третьяковский повернул с превеликой охотой. У него в Смоленске родительский дом, отец с матерью, ещё крепкие для своего возраста, да младшие братья с сёстрами. И ещё знаменитая баня, которую пока никто не видел, но все о ней были изрядно наслышаны. Дескать, сделана по лучшим образцам Беловодья и Рима изначального, взяв достоинство от того и того, но благополучно избавлена от каких-либо недостатков. Вроде как даже в Москве пока таких нет.

Вполне возможно, с баней всё так и есть на самом деле, во вранье Семён никогда не был замечен. Он даже морские байки не рассказывал, предпочитая отмалчиваться даже в ответ на прямые вопросы посторонних людей. Ибо сегодня ты языком треплешь из любви к досужим разговорам, а завтра сознательно врагу планы выдашь. Или несознательно, что нисколько не лучше.

Команда на ушкуе подобралась под стать командиру. Самому старшему, иероманаху Григорию, ещё недавно бывшему Равилем Хасановичем, тридцать пять, а остальные молодые, в меру наглые и борзые, без меры храбрые, жадные до подвигов и славы, и не верящие в собственную смерть. Нет, она где-то есть, как неизбежная на море случайность, но не здесь и не сейчас. То есть, её как бы и не существует.

Весть о курсе через Смоленск ушкуйники встретили дружным одобрительным рёвом. Большинство бойцов родом из тех мест, почти у всех там дома и родственники. А ещё там девки подросли, перед которыми можно гоголем пройтись, да приглядеть на будущее. Нет, никакого баловства, исключительно с самыми серьёзными целями. Почему бы не задуматься о семейной жизни, раз доходов хватает, и при каждом посещении отчего дома родители только и твердят о желании понянчить внуков? Сам государь-кесарь пример подаёт!

Почти каждого в славном городе Смоленске кто-то ждёт. Но как чуть позже оказалось, ждали их не только в Смоленске, но и гораздо ниже по течению Днепра, причём с самыми недобрыми намереньями. Но чтобы узнать это, нужно немного вернуться в совсем недалёкое прошлое.

Ретроспектива. За три недели до описываемых событий.

Никогда ранее этот остров не видел такого многолюдья. Вот уже несколько месяцев прибывали сюда людишки, кто караванами да малыми отрядами, кто одиночкой, кто пешим путём, а кто и по воде лодьями, насадами, да совсем крохотными долблёными челнами.

Кто только не заявился! С разных земель, ещё недавно с упоением резавшихся в вековой, а то и поболее, вражде. Были татары ногайские и заволжские, новгородцы и псковичи, с Верховских княжеств да с бывшей Литвы, рязанцы да тверичи, разжалованные в крестьянское сословия былые польские шляхтичи, немцы ганзейские да прочие. Было и такое, что купеческий караван вдруг менял одежды, и взору представали закованные в крепкое железо рыцари с чёрными крестами на белых коттах.

И набольшие люди… родов древних, от Рюрика и Гедимина, а то и от ранешних Аскольда и Дира происхождение ведущих. Удельные князья, радением государя-кесаря земель лишённые, княжата малые, теперь обязанные пойти в государеву городовую или военную службу, чтоб с голоду не помереть. Все те, кому при нынешней богохульной власти вышло умаление чести и порушение праотеческих привилеев.

И без монасей не обошлось. Как же без божьего пригляда и божьего же благословения?

Божьих старцев, даже не обременённых летами, особенно много. Кажется, что половина Руси была заселена монахами, и большая часть из них собралась именно здесь и сейчас. А что делать, если благочестивая старина порушена, и вместо молитвы и пастырского пригляда за холопами велено добывать хлеб свой насущный в трудах и поте лица? Обезумел князь Иван Московский, как есть обезумел…

Велением засевшего в Кремле богоотступника и его злокозненных советников отняты у обителей обширные земли, бортевые угодья, рыбные ловы да прочее, и вынуждены божьи люди руками работать, совсем как чёрный люд. Теперь на ладонях мозоли, да не от посохов, а от топоров, молотов, или иной работной справы. Не по старине такое! Пусть при князе Святославе вообще монастырей не было, но тот и был язычником, идолам поклоняющимся. Одна слава, что хазарских иудеев на меч взял.

Да, совсем оскудела верой земля русская… И дело даже не в том, что теперь в монастырях пушки льют, канаты вьют и стекло варят, нет. Всё дело в том, что явлен народу самозваный патриарх вместо митрополита, ставленого из Константинополя благословением Вселенского Патриарха. Воистину скоро наступит Судный день, и каждый миг существования московской власти его приближает всемерно.

Латинские попы, кстати, тоже присутствовали, хотя и не в соизмеримых с православными количествах. Сотен пять или шесть их всего-то и было, что совсем мало, учитывая обширность занятых Русью и татарами ганзейских и прочих земель южного берега Балтийского моря. Латыняне тоже притесняемы, особенно в деньгах. Мало того, что все без исключения строения католической церкви обложены налогом, так ещё и сбор десятины с последующей её отправкой в Рим приравнивается к государственной измене, и карается повешением всего уличённого в преступлении причта, включая мелких служек и даже звонарей.

Папские прихвостни в малом числе, но орут так, будто им хвосты с кисточкой в двери прищемили, или свиной пятачок на морде раскалённой сковородкой припекли. Да только их почти никто и не слушает. Что, спрашивается, орать, если пострадали они как бы не меньше всех? Уж всяко не сравнить с уроном всё той же Ганзе или Новгороду. Последние вообще всего лишились — посадников, веча, вечевого колокола, доходов, земель двинских, кемских, водьских и прочих, что на полуночь и на восход от Господина Великого Новагорода. Был когда-то Господин… был когда-то Великий… да всё в прошлом. Заставляют промыслами богатеть, а не торговлей, что есть дело для Золотых Поясов немыслимое и уму непостижимое.

Остров Хортица почти весь заполнен временными жилищами, начиная от собранных на скорую руку шалашей, и заканчивая тонкими срубами из местного сырого дерева. От ветра и возможных осенних холодов вполне защитит, да и от запоздавших комаров тоже надёжное укрытие. Впрочем, почему же запоздавших? Нынешние времена несравнимо теплее прапрапрадедовских, лёд на Днепре у Киева не раньше Рождества Христова встанет, а то и на Крещение, и даже на землях бывшего Ливонского ордена успешно выращивают виноград и делают вино. Кислое, зато дешёвое и своё.

Больше всего сейчас на Хортице полотняных палаток, шатров и юрт. Вот татары устроились с привычными удобствами, будто кочёвку на новое место перенесли за пару дневных переходов. Ага, скоро и отсюда перенесут, вот только все окрестные кусты окончательно загадят сами, а кони покроют землю слоем жижи до трети высоты сапога. Одна надежда на небольшие возвышенности, где те юрты стоят, да скорые дожди. Лишь бы не затяжные, а то ещё хуже станет.

Над лагерем гул голосов, сливающийся в сплошной шум, отражающийся от высокого синего неба, и возвращающийся обратно искажённый до неузнаваемости. Но внимательный слух вычленит отдельные фразы и разговоры, ведущиеся на повышенных тонах, то и дело срывающихся на крик:

— … и посылает меня в военную службу, да не воеводой передового полка, как мои пращуры ходили, а у полусотника в подручных. А тот из выслужившихся в дворяне дружинников! Чести урон под таким началом быть!

— А ты?

— А я отказался. Так он и сына моего старшего в пехотный полк простым воем хотел засунуть. Командовать, говорит, будто бы образование не позволяет, а саблей махать много ума не надо.

— А ты?

— Плюнул, да ушёл. И что ему не так с образованием? Образа у меня древние намоленные, цареградского да афонского письма, коим по три сотни лет, а которым и все четыре сотни, как у древнего рода и полагается. Всё в порядке у нас с образованием.

— … Крыжплахоцкие от самого короля Попеля, что до Пястов правил, происхождение имеют, и об этом все знают. Какие ещё жалованные грамоты могут быть? А мне говорят, что без тех грамот переписывают всех Крыжплахоцких в холопское звание, а маетки в казну отписывают. Да ещё за них плату требуют, как за незаконное владение и неправедное обогащение на чужой земле. Как же она чужая, если со времён самого короля Попеля?

— … как увидел, только и успел в воду прыгнуть, а остальных в кровавые клочья дробом железным разметало. Кто же знал, что обычный татарский купец будет от честных готландцев из пушек отстреливаться?

— Выжил-то как в холодной воде?

— Они же и выловили почти сразу. Мы по ним даже стрелы пустить не успели, так что не повесили, а двумя десятками плетей обошлись. Потом свеям на железные рудники продали.

— И как же тут оказался?

— У рода любекских Циммерманов остались связи и доброжелатели, вот и выкупили. Наш род до сих пор кое-чего может. И немало может, честно тебе скажу.

— … туда, говорят, нельзя, и сюда, говорят, нельзя. А куда за добычей ходить, если настоящий степной воин с копья да сабли живёт? Раньше даже нищие овцепасы в рваных халатах за оружие брались, чтобы серебро и славу в набеге взять, а сегодня всё иначе. Где видано, чтобы дети степи в земле ковырялись, да харамных свиней на продажу выращивали? До того докатились, что баранину стали с хлебом есть и зелёным луков вприкуску. На траву и подножий корм перешли, от этого и храбрость теряют, и в битвы не стремятся. А что ещё хуже — персидских купцов повышенной пошлиной облагают.

— Так не на всё, а лишь на то, что в Европу на перепродажу уходит. И на товары богатые, что мало кто себе позволить может. Вот на индийский булат пошлины вовсе нет, как и на перец с корой хинного дерева.

— И всё равно, пошлины с персов — харам. Пусть бы себе торговали чем хотят, и нас не забывали за то отблагодарить денежкой малой.

— Нас-то за что?

— За спокойствие торговых путей да охрану.

— Так они сейчас как раз и спокойны.

— Это сейчас, а старые времена помнишь? Ты нападал, я защищал, и у обоих серебро в кошелях звенело. Выгода сплошная.

— … и это цеховой мастер в пятом поколении, человек уважаемый, а ему плетью грозят, да холодным порубом. И всего лишь за то, что отказался учеников в обучение брать. А скажи, зачем в одном городе пятнадцать часовых мастеров? Если каждый часы делать станет, то и цены на них упадут донельзя.

— Мастера по миру пойдут подаяние просить.

— Вот и я про это самое. А за попрошайничество — те же плети, заточение на хлебе и воде, да насильное устройство свинопасом или золотарём каким, без права менять работу до самой своей кончины. Оно нам нужно?

— Нет, не нужно! А ведь у меня примерно та же самая история, только учеников я взял, но учить ничему не стал. Так и бегали на побегушках, да тюки с шерстью из порта в мастерскую носили.

— На лошади же больше увезёшь, а и быстрее бы получилось.

— Куда мне было торопиться? Экономия же хорошая получалась, так как кормил учеников за казённый счёт, а работали на мой кошель.

— Хорошее дело.

— Да, не спорю, дело хорошее, пока не вышел срок обучения, и с учеников знаний да умений не потребовали.

— И что?

— Уже ничего. Уже ни мастерской, ни лавки, ни дома — всё в казну отписали. И спина с задницей почти зажили, только к непогоде порой ноют, да новая кожа на рубцах сильно чешется.

— … по тому самому полюшку, прям по земельке, меня мордой и возил. Хвать за бороду, и тычет ею, то есть харей моей, в грязищу, ведь дождик тогда тока-тока прошёл, и лужи даже на свежей пашне стояли. Я за что, спрашивается? Всего лишь за то, что третий год подряд пшеничку там посеял. Так чтоб не сеять, ежели для пшенички самая та земелька-то? Два года подряд сам-тридцать, да сам-двадцать на круг выходило. А меня мордой в грязь за про севооборот что-то талдычит! Земля, конешна, евоная, и делает там что хочет, но какие же севообороты ещё при сам-двадцать надобны? И что это вообще такое?

— И чем же закончилось?

— Поротой жопой и закончилось. За первый год похвалили, за второй десять плетей всыпали, а за третий ещё двадцать добавили. Еле-еле жив остался, да ещё потом поле перепахивал за свой кошт на своей лошадёнке за своим плугом.

— Зачем?

— Дык клевером для севообороту засеивал половину, а другу половину викой да горохом.

— А что за севооборот-то, узнал наконец?

— Не, до сих пор не понятно. Но не по старине, это точно. И чёртово яблоко сажать заставляют, а деды наши с прадедами того не делали.

— Это картошку, что ли?

— Её самую. Посади, да потом окучивай… то ли дело репа! Оно привычнее, а по урожаю и поболее будет.

— А по мне, так говно полное эта репа. От неё брюхо полное, а жрать всё равно хочется.

— Так не жри её одну, эту репу. Добавь толокна, али ещё чего. Муки ржаной для сытности, да сала покроши в горшок, да гороху, да обратом забелить можно, если молока нету… Как деды наши с прадедами едали, так и нам заповедано. А чёртово яблоко от латынят пришло, кознями ихнего папы римского.

— Говорят, будто у латынян той картошки нет, и сроду не было. Она с Беловодья пошла, и в Святом писании о ней поминается. Будто бы она в дарах волхвов младенцу Исусу была, да жидовинские первосвященники её украли и от народа спрятали. Сейчас вот вернулась, родимая.

— Врут, как есть врут. А вот почто ты её защищаешь, человече? Уж не подсыл ли ты московский?

— Это я подсыл? Да ты сам прихвостень патриарший, я тебя у Троицы о прошлом годе видал!

— Чего-о-о? А вот в рыло тебе!

— На, сучонок…

— Хе…

— Кха-а-а…

— Ой, бля… Убили!!!

Но серьёзные разговоры, без надрыва и истерик, велись не под открытым небом. Они велись за многослойными стенами шёлковых и полотняных шатров, в уютном полумраке юрт из белого войлока, в сочащихся свежей смолой домиках, чьи стены и полы укрыты хорасанскими коврами. И обязательная стража, отгоняющая желающих засунуть любопытный нос в дела, совсем их не касающиеся. Отгоняющая вплоть до появления нескольких покойников, проявивших при жизни излишнюю назойливость.

Обсуждаемые вопросы были глобальны, в них с необычайной лёгкостью возникали и рушились государства, передвигались по необъятным просторам Европы и Азии многотысячные армии, возводились на троны владыки земные и тут же свергались, теряя головы и неправедно накопленные богатства. А с точки зрения участников таких бесед, почти все богатства мира неправедно накоплены. Если, конечно, это не их собственные богатства. Стало быть, нужно непременно отнять и поделить. Незамысловатая, но самая правильная математика!

Состав участников разговоров не делился ни по национальному, ни по религиозному признаку. Здесь ливонский рыцарь спокойно сидел за одним столом с каким-нибудь бывшим настоятелем православного монастыря и не хватался при этом за меч. Кривоногий от природы татарский мурза или даже целый подханок беседовал с персидским купцом и ломбардским ростовщиком без всякого желания тут же на месте их ограбить. Потом, как-нибудь, в более удобное время и в более подходящем месте, но не здесь и не сейчас. Разговаривали, да… И единственные критерии отбора участников — богатство, влияние и власть. Пусть не в таком порядке и не все вместе, но хоть одно должно быть в наличии.

Но вот, наконец, собрались все те, кто в самом деле мог и имел право что-то решать. За кем-то маячили огромные сундуки с потрясающими воображение суммами, кто-то имел под рукой несколько тысяч верных мечей и сабель, готовых отправиться в бой по малейшему желанию повелителя, а кто-то мог влиять на политику своих государств, направляя её в правильную сторону. Двенадцать человек. И тут же нашёлся остроумец, назвавший встречу тайной вечерей. Что же, пусть будет так…

По именам никто и никого не называл, насмешливо соблюдая как бы «тайну». Да и знали все друг друга давным-давно, кто по совместным выгодным делам, кто как злонамеренного конкурента в тех же делах, кто по встречам по разные стороны на поле боя. Чего уж теперь сотрясать воздух именами?

Вот бывший настоятель далёкого северного монастыря, промышлявшего добычей и продажей соли, скупкой пушнины у местной самояди, завозом хлеба в скудные новгородские земли, да быстрыми ссудами под изрядную лихву. Святой отец не согласился с новой политикой государя-кесаря и патриарха Евлогия, за что был насильно расстрижен и изгнан из обители. Но в отличии от многих других, мудрый монах успел прихватить верных людишек, несколько сундучков с золотом да пару бочек серебра, и как самое ценное — три больших кожаных мешка с заёмными расписками, способными держать за горло богатейших людей новгородских, псковских и иных земель.

А тут, тяжело опираясь выскобленным до синевы подбородком на стиснутые на рукояти меча кулаки, сидит последний гроссмейстер Ливонского ордена. Вообще-то он искренне надеется, что не последний, но у татар и московитов, в чьём совместном владении сейчас многострадальная Ливония, имеют на то своё мнение. Но магистр смог сохранить казну ордена, и увести в Богемию большую часть братьев-рыцарей. Много ли мало, но почти полторы тысячи мечей за собой ведёт — в той же Священной империи вполне достаточно, чтобы завоевать средних размеров княжество или герцогство, и с успехом оборонять его от нехороших поползновений обиженный соседей.

Рядом на горе шёлковых подушек чудом уцелевший чингизид, крепко держащий в кулаке ногайскую степную вольницу. Чудом уцелевший, потому что на потомков великого Темучина снизошли проклятие и моровое поветрие, заключавшееся в неожиданных выстрелах из винтовок с оптическим прицелом, растяжек у юрты, ночных миномётных обстрелах кочевого стана, и прочих неприятностях, не менее смертельных. Этот уцелел, и способен бросить в бой около тридцати тысяч сабель. Или больше, но кто же посчитает…

Вот полномочный представитель венецианских работорговцев, поставленных на родине вне закона специальной буллой Римского Папы, запрещающей торговлю христианами, предающей анафеме и отлучающий от церкви любого в ней участвующего. Колоссальные убытки заставили почтенные семейства искать помощи на стороне. И вот вроде бы её нашли, осталось только определиться с ценой. Но это не так важно — деньги есть дело наживное, и потраченное сейчас сторицей вернётся потом. Главное, не переплатить.

И ещё восемь человек при власти, деньгах и вооружённой силе. Но о них как-нибудь потом, ибо благородное собрание уже начинается, и нет времени на пустопорожние рассуждения.

Председателем единогласно избран настоятель северной обители. Расстрижение, совершённое по воле самозваного патриарха, незаконно, и он навсегда останется лицом духовным, близким к господу и ангелам небесным. Кому, как не ему вести собрание, посвящённое достижению богоугодных целей?

— Итак, мы все провели предварительные переговоры и утрясли некоторые разногласия, — начал свою речь святой отец. — Теперь всего-то и осталось, так это принять общее и устраивающее всех решение. У кого-нибудь есть возражения или особое видение проблемы? Нет, и это хорошо. И вот что я предлагаю сделать в первую очередь…

Глава 14

Остров Хортица, что на Днепре ниже порогов, вновь бурлил, напоминая то ли Вавилонское столпотворение, то ли кипящий едким варевом адский котёл. Собравшиеся здесь многие тысячи народа, причём в большинстве своём народа вооружённого и решительного, готовились исполнить единогласную волю собрания отцов-командиров, выраженное ясно и недвусмысленно — все в Крым!

А почему бы нет, если там никто не ожидает удара? А место хорошее и всех устраивающее — кому-то приглянулись степи на самом полуострове и за Перекопом, кто-то положил глаз на горные цитадели Мангупа и всего захиревшего княжества Феодоро, другим по сердцу южные склоны гор, самим Господом предназначенные для виноградников, и, само собой, прибрежные города с крепостями, уходящие в совместное владение. Крым — лакомый кусочек, который и оборонять легко, и откуда торговлю вести удобно, и даже всё море под рукой держать.

Но сначала… а сначала было решено дать народу немного заработать на оживлённом торговом пути, пока есть возможность сделать это до ледостава. И уже потом, когда осеннюю грязь скуёт морозами, но ещё не навалит снега, ударить по Крыму, по его немногочисленным защитникам. Откуда там взяться множеству воинов, если оно без надобности? На Чёрном море что у Руси, что у Чингизской империи соперников нет, внешние угрозы отсутствуют, и нет смысла держать там войска. Так, внутренняя стража для поддержания порядка, и всё…

— Если повезёт, то можно и самого Папу Римского захватить, когда он на свадьбу к Ивану Московскому мимо проплывать будет! — рисовали радужные перспективы командиры. — Представляете, сколько он будет стоить? Да там на всех и сразу серебра с золотом хватит!

— Разве так можно? — сомневались самые недоверчивые и осторожные. — Всё же Папа Римский.

— А что бы нет? Во времена войны франков с англичанами нескольких Пап в плен брали, да потом отпускали за выкуп. И ничего, небо на землю от этого не упало и реки вспять не поворотились.

— Именно так! Деньги не пахнут, как древние говорили, и они полностью правы.

И вот на простор речной волны вырвалась целая флотилия из сорока с лишним штук разномастных посудин. На каждой от пяти до пятидесяти человек, в зависимости от вместительности. Но и пять вооружённых до зубов бойцов на утлой лодчонке представляют из себя грозную силу против ничего не подозревающей добычи — лишь бы на борт попасть, а там пойдёт потеха!

Но вот на эти два ушкуя, что неторопливо машут вёслами и подгоняемы против течения попутным ветерком, придётся собраться всем. Сильный противник! Крупный куш! Лакомый кусочек!

Днепр. Борт ушкуя «Похмельная Стратим»

— Это что за херня? — удивился Маментий Бартош, когда на передовом ушкуе «Полкан Полуночник» затрубил тревожный рог, и из зарослей прибрежных камышей, из-за излучины крупного острова и из мелких речных стариц выскочил лодочно-лодейный флот, и решительно устремился наперехват с самыми недобрыми намереньями. Они, эти самые намеренья, выражались в виде размахивания оружием над головой, и громких матерных выкриках. — Командам к отражению нападения! Всем стрелкам на палубу! Пушки на железный дроб!

— Подсиживаешь? Хочешь хлеб отнять? — попрекнул командующего Семён Третьяковский. — Вон, своей охране приказывай, а в бою я тут главный!

Маментий не стал спорить, так как капитан ушкуя полностью прав. У него и опыта боёв на воде предостаточно, и принцип единоначалия никто не отменял. Бартош отдаёт глобальные команды, а уж их исполнение ложится на плечи подчинённых. Потом только проконтролировать, похвалить за удачные решения и наказать за провалы, но никак не лично руководить мелкими стычками. Или крупными, вот как сейчас.

Вообще-то Семёну напрямую подчиняется только парусно-вёсельная команда ушкуя, это три с небольшим десятка человек, да судовая рать из пятидесяти бойцов. А сотня стрелков из Нижегородского и Московского полков сопровождают Бартоша, но в данном случае и они обязаны выполнять приказы капитана, не входящие в противоречие с основной задачей.

Третьяковский вооружился здоровенным жестяным рупором, многократно усиливающим голос:

— Стрелять по ближайшим татям по мере готовности! Ближе сотни этих… мать их… метров никого не подпускать! Пушкарям приготовиться! Огонь открывать с той же сотни метров!

И тут же захлопали выстрелы. Это нижегородские и московские стрелки, как самые опытные и надёжные вооружены карабинами СКС беловодского производства. То есть прямиком из двадцать первого века, хотя произведены в двадцатом веке. Но при правильном хранении для хорошего карабина и сотня лет не срок.

А вот подключились арисаки судовых ратей. У гребцов и парусной команды уже местные ППШ-1 с меньшей дальнобойностью, и они подключатся к общему концерту чуть позже.

Град пуль обрушился на челны и лодки разбойников, нанося огромный ущерб, но не охладил наступательный порыв. Это не битва в чистом поле, где потери видны сразу и действуют на психику. Тут иначе… упал кто-то за борт на соседней лодке, да и чёрт бы с ним. И рядом, прямо под ноги свалился боец с дыркой в железном шлеме. И что? Он свалился, а ты живой, ты готов вцепиться в горло богатому и такому близкому врагу… Да и не слишком то заметны эти потери.

До ушкуев рукой подать, и по звуку сигнального рога заскрипели натягиваемые луки. Мгновение, и небо будто потемнело от тучи стрел, закрывших солнце. Стрелы падали в воду недолётами и перелётами, с громким стуком впивались в борта и поднятые щиты, с лязгом и скрежетом рикошетили от доспехов. И если бы на ушкуях все были в этих доспехах… Так нет же, и десятой части в них нет по причине спокойного плавания по давным-давно мирной реке. На дежурных только, и то не на всех.

Результаты обстрела неприятно удивили и вызвали досаду пополам с сожалением — так далеко могут бить только турецкие и монгольские луки, но искусство изготовления последних почти забыто. Нынешние же степные деревяшки с кожаными тетивами годны лишь на охоте при стрельбе почти в упор. А тут…

А тут сразу человек пятнадцать в убыль! Кто-то с руганью отползал под защиту борта, чтобы перевязаться в безопасности, а кто-то молча падал на палубу и больше не шевелился. Чуть ли не десятую часть единым залпом! Какая сука продала этим ублюдкам хорошее оружие?

Но ничего, на любой яд существует противоядие. Ладно, пусть не на любой, но на этот-то уж точно оно есть.

— Пушкари! Пали!

Одновременно грохнули все четыре гладкоствольные противоабордажные пушки. И ещё раз! И ещё!

Бах! Бабах!

Сменные коморы с железной картечью позволяли достичь невиданную скорострельность, ограниченную лишь нагревом ствола. Да и то в упор можно лупить даже из раскалённого орудия без опасений разрыва, а на близком расстоянии кучность и разброс уже не имеют никакого значения. Разве что затвор приходится открывать не одному человеку, а уже вдвоём или втроём. Ну и его замена после боя, но это задача всего-то на несколько часов. Можно пренебречь перегревом.

Железные картечины величиной с крупную вишню наконец-то правильно подействовали на нападавших. Они легко проходили сквозь кольчуги и тегиляи, увлекая за собой в раны рваное железо и клочки конского волоса, пробивали пластинчатый доспех и кирасы. Последние не всегда, но оставляли такие вмятины, что под теми не оставалось целых рёбер и неповреждённых внутренностей. Буквально в обратную сторону выгибало до самого позвоночника. Чаще всего и вместе с ним.

Лодкам тоже наносился значительный ущерб. Тонкие доски — совсем не преграда и не защита. Они пробивались насквозь вместе с телами за ними, а порой картечь выламывала целые куски обшивки даже на более крепких лодьях. Потопить не потопит, но и живого не оставит.

Вот сейчас огромные потери стали наглядными и мощно ударили по решимости татей, заставив отворачивать и спасаться бегством под градом винтовочных пуль. И вот как раз с бегством и спасением возникли проблемы, плавно переходящие в откровенную панику, уменьшавшуюся в связи со стремительным уменьшением количества выживших под губительным огнём.

Впрочем, так случилось не со всеми — около десятка крупных лодий проявили благоразумность и удивительную выучку, не прорываясь в первые ряды. Их экипажи вовремя отступили, и сейчас маневрировали на относительно безопасном расстоянии, посылая в ушкуи слаженные залпы болтов из дальнобойных арбалетов. Без особого успеха, но всё же неприятно и довольно опасно. Правда, и сами то и дело несли потери, высовываясь для выстрела из-за укрытий. Это винтовочный ствол можно просунуть в любую дырку, а с арбалетом такого не получится.

Ветер доносил лающие отрывистые команды. Немцы, мать их?

Ну а кто же ещё! Они самые и есть! Противник серьёзный, а против такого противника нужно и средство посерьёзнее картечи.

— Равиль Хасаныч, давай зажигалки! По три выстрела на орудие!

Это корабельному священнику иеромонаху Григорию, кроме духовного окормления и выполнения обязанностей радиста несущего функцию главного секретчика.

— Сейчас будут, Семён!

Иеромонах исчез, чтобы через каких-то пару минут появиться с двумя деревянными зелёными ящиками, маркированными непонятными значками чёрной краской. Ну, это посторонним непонятными, а знающий человек отличит зажигательные снаряды от осколочных, фугасных, и даже отравляющих. Те самые оперённые снаряды, изготовленные трудолюбивыми руками монахов Кулебакского монастыря Пресвятой живоначальной Троицы. Справились с заданием государя-кесаря, и даже гусей с курями ощипывать не пришлось.

Три литра зажигательной смеси, самостоятельно воспламеняющейся от контакта с воздухом. Много это, или мало? Как оказалось — очень много. Сто пятьдесят или двести метров даже для гладкоствольного орудия являются дистанцией прямой видимости, на которой невозможно промахнуться. Да и канониры за несколько лет активных действий приобрели такой опыт, что хоть в муху на лету попадут, хоть наклонившемуся языческому Нептуну в самую… хм… ну да, вот туда снаряд и вобьют.

Не подвели пушкари и на этот раз, с четырёх выстрелов устроив четыре весело потрескивающих костра. Там в общую мелодию органично вплетались крики сгорающих заживо немцев, но такая музыка ни у кого не вызывала отвращения. Немцы же, тем более из Ливонского ордена. Не просто так же кое-где мелькают белые накидки с чёрными крестами. То есть, хрен бы с ними, их сюда никто не звал!

С «Полкана Полуночного» отстрелялись чуть хуже, поразив всего лишь три цели полным залпом, но досадный промах почти сразу же компенсировался горящей на воде волной зажигательной смеси, от которой вспыхнуло сразу две лодьи. Огонь попытались сбить, поливая загоревшиеся борта водой, но лишь ухудшили ситуацию из-за разлетевшихся в разные стороны брызг. Пламя перекинулось на палубу и хорошо просмоленный такелаж… Дева Мария, помоги верным рыцарям твоим доплыть до берега в полном комплекте доспехов!

Не помогла. Скорее всего, Богородица на русской земле плохо понимает по-немецки.

Прыгающие в воду рыцари уходили ко дну сразу же, вооружённые слуги и рядовые кнехты ещё немного барахтались, но тоже довольно быстро тонули, и лишь какие-то не обременённые железом оборванцы умудрялись выплыть. К их большому огорчению — выплыть прямо в горящей на воде зажигательной смеси. Так что промах «Полкана Полуночного» был неудачей умозрительной, а на практике же стал образцом артиллерийского искусства и подтверждением мастерства.

Последняя уцелевшая лодья речных немцев-разбойников попыталась спастись бегством, но попала под прицельный винтовочный обстрел сразу с двух ушкуев, после чего сначала остановилась, а потом медленно и печально задрейфовала вниз по течению. Впрочем, она тут же была перехвачена «Полканом», оказавшимся ближе, чем «Похмельная Стратим», и на вражескую палубу спримкнутыми штыками перепрыгнули первые бойцы русской судовой рати.

— Живыми кого-нибудь возьмите! — рявкнул в жестяной рупор Семён Третьяковский. — Еремей Силыч, под твою ответственность!

Нужное и своевременное напоминание — у Еремея Силовича Голодуна люди лихие, храбрые до отчаянья и верные до смерти, но немного увлекающиеся. Если не напомнишь, то разнесут неприятеля так, что остатки можно будет веником на совочек собирать. Какой уж там допрос с пристрастием или без оного…

Но, видимо, на «Полкане Полуночном» к просьбе оставить живого пленника подошли со всей серьёзностью и даже успели слегка расспросить, так как ушкуй развернулся и решительно пошёл в сторону берега. Попытался пойти в сторону берега… Из камышей и кустов вылетели стрелы и арбалетные болты. Немного, всего-то сотни три-четыре, причём почти все не долетели и бессильно упали в воду. Лишь немногим повезло воткнуться в борта и закрывающие гребцов щиты. Но этого оказалось достаточно, чтобы Еремей Силович отказался от мысли добраться до чёртова острова.

А буквально через минуту из радиорубки выскочил иеромонах Григорий. После подноса ящиков со снарядами он как-то незаметно испарился, и вот появился вновь с криком:

— Голодун передаёт, что на Хортице огромное войско! Он отворачивает, чего и нам рекомендует!

Семён Третьяковский вопросительно посмотрел на Маментия, и тот кивнул:

— Воспользуемся советом. И пусть Еремей Силыч к нам перебирается, будем думу думать.

Спустя один день. Остров Хортица. Всё тот же шёлковый шатёр.

— Думать? Да что тут думать, немедленно уходить нужно, — последний ногайский чингизид потряс кулаком с нанизанными на пальцы перстнями. — Мы упустили ушкуи, они скоро доберутся до Киева, и вернутся оттуда с подкреплением в силах тяжких.

— Да сколько они там наберут? — ливонский гроссмейстер с сомнением покачал головой. — По нашим данным, в Киеве всего два полка по тысяче человек в каждом. Всех не заберут, потому что и для охраны города нужно будет кого-нибудь оставить, и приведут одну тысячу. Ну, пусть пятнадцать сотен. Сомнём и затопчем. Плетями разгоним.

— А вы не напомните нам, какими силами русские и татары брали ваши укреплённые города и замки в Ливонии? — вкрадчивым голосом спросил венецианец, тщательно прячущий насмешку под маской доброжелательности.

Однако, ливонец ничуть не смутился, и тоже ответил с язвительной шпилькой:

— Силы были чуть больше, чем те, что уничтожили Крестовый Поход, основу которого составляли венецианские наёмники. Или там были генуэзцы? Впрочем, не всё ли равно, если половина потраченных на поход денег поступила из вашего прекрасного города.

Накаляющуюся обстановку попытался разрядить бывший настоятель православного северного монастыря, благодаря богатству и влиянию пользовавшийся уважением как рыцаря-католика, так и хана-мусульманина:

— Не стоит заводить разговор о прошлом друзья мои, а лучше обратить взор в будущее. В паше прекрасное будущее в благодатном, сильном и независимом Крымском государстве.

— Крымском ханстве?

— В Великом герцогстве Крымском?

— Ну зачем же так? — усмехнулся монах. — Полагаю, что устройство по примеру Новгорода, когда у власти находится совет лучших людей, устроит всех без исключения.

— Res publica? — блеснул знанием латыни ногаец. — Но мне больше нравится империя, как федерация микромонархий под общим управлением совета этих самых монархов, имеющих равный с прочими голос.

— По образцу Священной Римской Империи, но без императора? Почему бы и нет? — согласился святой отче. — На землях, находящихся под вашей властью, никто не вправе вас ограничивать. Никто и ни в чём. Хоть империей назовитесь, хоть Великим Каганатом.

От последних слов ногаец задумался. Скорее всего, ему очень понравилось предложение. То есть, не предложение, а напоминание о том, что был когда-то такой титул, обладатель которого владел всеми степями и брал дань чуть ли не с четверти известного тогда мира. Правда, каган и его ближайшее окружение исповедовали иудаизм, но это было давно и неправда. Ведь главное что? Правильно, обрезание… а как там оно было на самом деле, никого не должно волновать. И вообще для таких волнующихся есть заострённые колы, обильно смазанные бараньим жиром. Пусть посидят, подумают над ошибками…

— Так когда выходим? — ливонец задал вопрос и обвёл всех хмурым взглядом. — Предлагаю не мешкать, и отправляться в путь через неделю. Раньше собраться не успеем. Наш Ноев ковчег… Каждой твари по паре, тьфу!

Венецианец хихикнул и расплылся в мерзкой улыбке:

— Только у нас не как у Ноя, у нас все мужеска звания, и к одиночному размножению не способны.

— Не богохульствуй! — одёрнул его монах. — Господь сподобит, и ты родишь! Токмо старания побольше прикладывай.

— Сеньоры, вы опять делаете всё, чтобы рассориться между собой! — вмешался в разговор представитель Флоренции. — А ссоры не способствуют ни построению нового государства, ни будущему богатству этого государства.

Чезаре Мьянетта не был изгнанником с родины. Наоборот, он пользовался расположением и определённым доверием правящего Флорентийской республикой семейства Медичи, и был послан сюда наблюдателем. Заодно прощупать почву и на месте решить, стоит ли вкладывать деньги в эту весьма сомнительную авантюру. Но в случае успеха заговорщиков и бунтовщиков впереди маячили настолько радужные перспективы, что дух захватывало. Новое государство, это всегда огромные расходы. Пока ещё придут поступления в казну от налогов, пошлин и прочих сборов, а хочется уже сейчас жить красиво, строить дворцы, да и армию на что-то содержать нужно. Одними обещаниями воинов не прокормишь.

А империя, состоящая из нескольких королевств, герцогств, княжеств и так далее, это доход, умноженный на количество этих политических недоносков. Ведь каждый карлик в мечтах мнит себя великаном, и новоявленные правители из кожи вон вылезут, лишь бы отличиться среди себе подобных хотя бы пышностью двора и роскошью увеселений. Это опять кровопускание отнюдь не бездонной казне.

И тут как раз появится семья Медичи, распахивая сундуки с золотом и серебром перед всеми желающими! Ну ладно, не перед всеми, а только перед теми, кто способен отдать долги живыми деньгами, преференциями и льготами, монополией на торговлю, или даже землями с соответствующими титулами. Тоже ходовой товар в Европе, и титулы всегда можно выгодно продать.

— Мы не ссоримся, — успокоил флорентийца последний ногайский чингизид. — Мы решаем важные вопросы, а вежливая словесная шелуха часто мешает разглядеть в них суть.

— Согласен, — кивнул ливонец. — Настоящим воинам надлежит быть грубыми и жёсткими.

— И о жёсткости… — ногаец ткнул в небо указательным пальцем. — Никто не станет возражать и не проявит неуместного человеколюбия, если моя орда сходит за ясырем? За полоном, я имею ввиду. Московиты беспечно расселились по степи и не ждут нас. Привыкли за много лет к безопасности, и нагуляли жирок. Представляете, у них каждый ест мясо три, а то и четыре раза в неделю! А белый пшеничный хлеб вообще каждый день! И масло!

— Хорошо питающийся с детских лет раб вырастает большим, сильным и крепким. Такие пользуются очень высоким спросом и стоят немало денег, — одобрил представитель Венеции. — Я готов купить у вас сразу несколько сотен голов, уважаемый Мингалей-хан.

— Нет, — покачал головой ногаец, — эти не будут продаваться. Они нам самим нужны. А вот на следующий год… Да, на следующий год готовьте золото. Вот только как вы будете вывозить рабов, сеньор Джироламо? Море под московитами, вход в Дунай и всё нижнее его течение под московитами. Разве что по воздуху перенесёте.

Венецианец развёл руками:

— Увы, но людям не дано подняться в небо. Разве что Дедал с Икаром в древние времена, но это для них весьма печально закончилось. Господа не обманешь, и он жестоко карает обманщиков.

— Так что же вы тогда собираетесь делать с рабами? Впрочем, делайте что хотите, только платите звонким серебром. Лучше, конечно, русскими рублями.

— Почему?

— Они не портят монету, подмешивая туда… Ну, вы понимаете. А насчёт рабов могу ответить — если на наших галерах будут сильные и выносливые гребцы, то мы ещё посмотрим, под чьей рукой окажутся и море и Дунай. И за низовьями Дона с Днепром сможем присматривать, собирая пошлины с торговых кораблей. Только на этом озолотимся!

— Вы правы, сеньор! — с одобрением кивнул посланец Флоренции. — Семья Медичи готова вложить в это предприятие… э-э-э… скажем так… двадцать тысяч флоринов.

— Золотом?

— Серебром.

— Ну-у-у…

— Московским серебром, пересчитанным на флорины.

— Это совсем другое дело, сеньор! Предлагаю обсудить это чуть позже, когда решим остальные вопросы.

— А что их решать? — удивился ливонец. — Уважаемый хан идёт за рабами, а мы все дружно выступаем на Крым. Ордену нужно два дня на сборы, а на третий мы выходим. Кто с нами, господа?

Удивительно, но практически все были готовы выступить в поход через три дня. Наверное, боялись опоздать и упустить самое вкусное. Ведь всем известно, что опоздавшему поросёнку достаётся титька возле задницы!

— На Крым, господа, на Крым!

Примечания

Примечания, пояснения, и прочие документы.

Табель о чинах.

15 чин. Новик в военной государевой службе. Прав не имеет.

Писец в городовой государевой службе. Прав не имеет.

14 чин. Дружинник военной государевой службы с правом начальствования над тройкой новиков.

Помощник старосты городовой государевой службы в селениях численностью до 20 дворов. Прав не имеет.

13 чин. Десятник военной государевой службы с правом начальствования над тремя дружинниками.

Товарищ старосты городовой государевой службы с правом составлять челобитные и обязанностью вести учёт податей в селениях численностью до 20 дворов.

12 чин. Старший десятник военной государевой службы с правом начальствования над полусотней.

Староста городовой государевой службы с правом собирать подати в селениях численностью до 30 дворов.

11 чин. Сотник военной государевой службы с правом начальствования над сотней пешего или конного войска, или батареей жерл огненного боя.

Земский староста городовой государевой службы с правом суда в селениях численностью от 50 до 100 дворов.

10 чин. Младший полковник военной государевой службы с правом командования тремя сотнями пешего или конного войска, и занимать должность младшего воеводы в бывших удельных княжествах.

Уездный староста городовой государевой службы с правом сбора податей и суда в городах бывших удельных княжеств.

9 чин. Полковник военной государевой службы с правом начальствования над полком до тысячи человек, и занимать должность воеводы в городах бывших удельных княжеств.

Младший наместник городовой государевой службы с правом замещать младшего воеводу в мирное и военное время.

8 чин. Старший полковник военной государевой службы с правом начальствования над тремя полками, и осаждать приграничные крепости сопредельных государств без объявления войны.

Наместник городовой государевой службы с правом суда в любых крупных городах, и правом замещать воеводу в мирное и военное время.

7 чин. Чин для особых поручений в военной и городовой службе. Права и обязанности определяются личным указом государя-кесаря. Может являться внеочередным чином.

6 чин. Полководец левой руки военной государевой службы с правом начальствования над десятью полками пешего и конного войска при орудиях огненного боя. Может вести объявленные государем-кесарем войны с захватом земель.

Советник городовой государевой службы с правом возглавлять посольства в чужие страны и принимать участие в Большом Государевом Совете.

5 чин. Полководец правой руки военной государевой службы обладает правами полководца левой руки, и имеет право на низложение государей побеждённых им стран. При необходимости командует тридцатью полками.

Старший советник городовой государевой службы имеет право заключать договоры с иноземными государями от имени государя-кесаря, и принимает участие в Малом Государевом Совете.

4 чин. Главный лекарь военной и городовой государевой службы. Для сохранения здоровья народа имеет право объявлять войну от имени государя-кесаря, смежать любые нижестоящие чины как военной, так и городовой службы, и принимает участие в Малом Государевом Совете.

3 чин. Верховный Главнокомандующий. Назначается указом государя-кесаря в военное время при необходимости из служилых пятого чина военной службы.

Глава государевой городовой службы с правом присвоения чинов по обозначенной службе и определения их обязанностей. Принимает участие в Малом Государевом Совете.

2 чин. Великий Князь Беловодский Андрей Михайлович Самарин. Права ограничиваются его совестью. Обязанности на его усмотрение. Может распускать как Большой, так и Малый Государевы Советы.

1 чин. Воспитательница государя-кесаря боярыня Полина Дмитриевна Морозова. Права и обязанности схожи с таковыми у второго чина в «Табели». Может находиться при государе-кесаре в любое время дня и ночи.'

Малый Государев Совет — по сути дела является органом быстрого реагирования на внешние и внутренние проблемы. Численный состав не ограничен, но учитывает вместимость кабинета государя-кесаря. Персоналии зависят от решаемых вопросов.

Большой Государев Совет — улучшенный вариант боярской думы, но без драк с тасканием за бороды, без шуб в летнюю жару, и без высоких горлатных шапок. Исполняет функции рекомендательного законодательного собрания. Рекомендации по законам подразумевают персональную ответственность свободой, жизнью и имуществом. Чаще всего всем вместе.

Церковные чины в «Табели» не упоминаются, и оставлены на усмотрение Патриарха.

Личное дворянство — для служилого сословия начиная с одиннадцатого чина Табели. Привилегий не даёт.

Боярские звания оставлены в качестве почётного звания за выдающиеся заслуги независимо от чина, вероисповедования и подданства.

В реальной истории в описываемое время талеры (йохимсталеры) хождения ещё не имели и даже не чеканились. Но священный авторский произвол вывел их в свет намного раньше.

Ушкуй — военный парусно-гребной корабль с деревянной обшивкой и стальным набором. Вооружён несколькими нарезными пушками (от двух до восьми), и четырьмя гладкоствольными казнозарядными орудиями. Предназначен для действий как в открытом море, так и в крупных реках. Название перешло по наследству от старых ушкуев.

Интерлюдия

— Киев, ответь командующему! Киев, мать вашу, вы там подохли все, или спите днями напролёт? Киев, чума вам в задницу!

— Командующий, здесь Киев. Выходим на связь по заранее согласованному графику.

— Пропущено два сеанса!

— Там мы это, господин полководец левой руки… так оно ведь Покров Пресвятой Богородицы, значится…

— Пьянствуете, уроды? Пасху у вогулов встречать будете, а то и у якутов! Где старший?

— Старший полковник Буйносов или наместник городовой службы Патрикей-Похабнев?

— Любого к рации зови.

— Так оне изволют в бане париться, господин командующий.

— Жопу моют перед встречей большого начальства? Пидарасы…

— Не разобрал, господин полководец левой руки. Прошу повторить последнее слово.

— Я им его потом лично скажу, когда сюда прибудут. Вытаскивай этих бляжьих детей из бани и гони пинками к рации. Срочно!

* * *

— Буслай Потапович, ну где я тебе пять сотен железных лопат найду? Их и на весь Царьград столько не наберётся.

— А мне, Ерофей Первакович, не интересно за весь Царьград, мне они для дела нужны. Я что, рвы на Перекопе мечами да саблями ковырять должен?

— Зачем же так обидно говоришь, Буслай Потапович? Перекоп наверняка так потому и назвали, что уже перекопан. Есть же там какие-нибудь рвы, да?

— Нету там ни хрена, а название из беловодских карт. Так что давай мне железные лопаты, Ерофей Первакович. Или тебя за ноги потрясти, чтобы оно само вывалилось? Думаю, что там кроме лопат ещё много чего хорошего можно будет найти.

— Две сотни, и ещё полста, Буслай Потапович. Ведь за тобой другие придут и тоже требовать начнут.

— Я думаю, торг здесь неуместен! ***

(Этому выражению несколько тысяч лет, причём искажённое древними галлами оно звучит так: ' — Горе побеждённым!'

Варвары же, чего с них взять…)

— Но как же…

— А вот так! Для других изыскивай внутренние резервы. Тебе знакомо слово резервы, Ерофей Первакович?

— Знакомо… Но меня же сожрут с потрохами!

— Подавятся! Половина ушкуев под моим начало со стороны Дона пойдёт, так что на днепровскую часть что-нибудь и найдёшь.

— Ага, как же…

— Заставь местных кузнецов работать. В этой чёртовой деревне есть настоящие кузнецы, или только одни греки живут?

— А железа хорошего где столько взять?

— А вот это, Ерофей Первакович, нас с тобой волновать не должно. Отдай приказ и проследи за его выполнением. И всё! Ну и на кол посади человек пять, что откажутся или работу затянут. Вопрос-то плёвый и решаемый.

— Ну-у-у…

— Не нукай, не запряг! Возы за лопатами будут через сорок минут, понятно?

— Да понятно, Буслай Потапович, всё мне понятно. Лопаты с черенками выдавать, али как?

— Глупости спрашиваешь! Мне делать больше нечего, как среди моря черенки насаживать?

— Понял, не дурак… Вот тут вот бумагу о получении подпиши.

— После погрузки и пересчёта.

— Ты же меня знаешь!

— Знаю, поэтому пересчитывать лично буду.

* * *

— Ваня, ты с Владом связывался?

— Минут двадцать назад говорил, а что?

— Как это что? Мы можем на него надеяться?

— Будто не знаешь — на нашего Дракула всегда можно надеяться. Он уже выдвигается, но просит прислать отравляющих и картечных снарядов в запас. Куда-нибудь поближе к его маршруту.

— Пришлём, не проблема.

— Так я уже распорядился начать погрузку трёх самых быстроходных ушкуев. Заодно и патронов подкинем, а то мало ли чего.

— Согласен. С провиантом у него как?

— Не жалуется, но от тушёнки в жестяных банках не откажется.

— Это не к нам, это в Киев. Ближайший завод там.

— Я так и сказал. А ещё связался с мурзой Бектемиром Лукояновым, и тот гонит овец к Армянскому базару.

— Это где такой?

— На беловодской карте посмотри.

— Ага, сейчас… угу, вот вижу. Их точно не перехватят?

— Не успеют, тот сброд по шесть километров в день проходит.

— Чего так мало?

— Неуправляемая толпа без общего командования. Кто последним становится на ночёвку, тому ни воды не хватает, ни деревьев или кустов на дрова.

— Задница какая-то, а не войско.

— Но всё равно примерно пятьдесят тысяч рыл. Навалятся толпой, и трындец любой обороне.

— Нужно сделать так, чтоб не навалились.

— А мы чем заняты, игрой в бирюльки, что ли?

* * *

Глава 15

Здесь, в большом новом селе на левом берегу Днепра, Фёдор Сидорович Полумесяц пользовался всеобщим уважением, слыл человеком умным и основательным, заработавшим немалые деньги на последних веяньях земледелия, доносимых до народа со страниц газеты «Нива». Там все желающие могли узнать секреты выращивания кукурузы, тыквы, подсолнечника, сахарной свёклы, картошки, и всего другого, необходимого государству и дающего хорошую прибыль производителю.

Да, могли узнать все, но немногие утруждали себя чтением после тяжёлого трудового дня. Фёдор Сидорович утруждал, о чём ни разу не пожалел на зависть всей округе. Как же не завидовать, если ту же сахарную свёклу он сдавал по твёрдой цене на ближайший сахарный заводик, а ботву пускал на откорм нескольких сотен свиней. Так сказать, и с вершков денежку получал, и с корешков. Свиней тоже сдавал на завод, но уже на другой, где делали тушёнку для армии в жестяных банках.

Ещё его дружная семья выращивала на огромном огороде невиданную доселе ягоду клубнику, очень похожую на землянику, но размером с куриное яйцо. Два старших сына-близнеца восьми лет, да две дочери-шестилетки, во главе с женой Юрико Танаковной обихаживали ту дивную ягоду, да потом варили из неё варенье на сахаре. Ценилось то варенье по весу серебра, и мгновенно раскупалось по мере готовности купцами из Богемии, Моравии и Венгрии. Торговцам из далёких стран уже и не оставалось ничего.

Но и они не остаются в обиде — в счёт выращенной пшеницы Фёдор Сидорович получает макароны восьми сортов, а они тоже хорошо расходятся по Европе. Само-то зерно запрещено продавать, это лишь государь-кесарь лично может разрешить, но вот мучные изделия продаются свободно, хотя и многократно дороже зерна или уже смолотой муки. И всё равно берут, ибо тоже не остаются внакладе.

Богато живёт семья Полумесяцев, ничего не скажешь. А ведь всего каких-то пятнадцать лет назад называли Фёдора Сидоровича Федоркой Сидоркиным, и был он рабом в казанском плену. Родом с Волги, чуть выше по течению устья впадающей Суры, Федорка был схвачен на речном льду татарским конным разъездом при проверке сетей в прорубях. Куда там убежать? Там и бежать-то некуда.

Но повезло даже в плену — крепкого пятнадцатилетнего парня выкупил сотник Ильяс Мехмедович, и определил не овец пасти да кизяки сушить, а дал вполне мужскую работу по уходу за боевыми конями. Потом и в походы стал брать, но не на Русь, а в Дикое Поле против ногаев, кабарды да прочих черкесов, что у подножия гор Кавказских живут. А с замирением великим и образованием Скифского Союза Степи и Руси получил Федорка полную волю, но так и остался на службе татарской уже за долю в добыче и денежное жалование.

На Литву ходили, на Польшу, в Ливонии славно повоевали, но вот при взятии Мекленбурга не посчастливилось что сотнику Ильясу Мехмедовичу, что самому Федорке Сидоркину — тяжело ранены были оба. Татарин без левой руки остался, а у Фёдора правая нога до сих пор с трудом сгибается. Ходить можно, но на коня взобраться не получается. Калеками стали, чего уж там…

Но калеками заслуженными, и потому получил татарский сотник от императора Касима земли на правом берегу Днепра в пользование. Жирная земля — воткнутая палка через год зацветает и урожай даёт. Естественно, и Фёдор туда же отправился, не устояв перед щедрым предложением взять в обработку четыре сотни десятин за смешные сто рублей в год. Там при должном старании можно и восемьсот рублей взять, а то и всю тысячу. Так что сто рублей — не те деньги, о которых можно жалеть.

Позже и другие арендаторы с семьями появились, взявшие от пятидесяти до семидесяти десятин, и образовалась новая деревня — Ильясовка. Скоро станет селом Ильясовым, так как уже достраивается храм Пресвятой Богородицы, и в мечети начата отделка внутренних помещений и настенная роспись. А как же иначе, если половина жителей татарского происхождения? Правда, есть в деревне и католики с германских земель, что отрабатывают свободу трудом и потом, но тем ничего строить не разрешают.

И правильно, что не разрешают. Хочешь молиться Господу, переходи в православие или муслимство, а не плоди множество ересей и вероисповеданий. Вот как жена Фёдора Сидоровича перешла, хотя изначально молилась то ли Синто какой-то, то ли Аматерасу.

Кстати, по поводу такой жены Полумесяцу многие завидуют. Вот вроде бы баба на вид так себе, тощенькая как тростиночка, росточка невысокого, волос цвета воронова крыла, глаза узкие и чуть раскосые… Зато мужа почитает и слушается аки господа-бога, и кланяется ему постоянно. А уж работящая такая, что оторопь берёт. И по дому всё успевает, и по огороду, и за детьми присмотреть, и мужа уважить. Правда, Фёдор её не обижает, и за всё время даже руку на неё не поднимал. Так, пару раз голос повысил, и того хватило для приведения в разум.

Жену себе Фёдор Сидорович ещё в Казани купил, на базаре у персидских купцов. А уж откуда её в Персию привезли, то неведомо. Откуда-то из-за моря-окияна, из-за страны Син, с островов, где земля под ногами постоянно трясётся, да горы огнедышащие в небо дым пускают. Да важно ли это? Вообще неважно, если с первого взгляда по нраву пришлась да на сердце легла. Выкупил, тут же вольную дал, да креститься в церковь потащил. Покрестилась Юрико Танаковна, став Юлией Тихоновной, но новое имя как-то не прижилось, так что зовёт её Фёдор как и прежде.

Многих до глубины души поражал и удивлял способ ведения хозяйства Полумесяца и его отношение к деньгам. Он не копил монетку к монетке, не закапывал их в погребе в чугунном горшке навашинской работы, и не отдавал их в рост бод изрядную лихву. За последнее, кстати, можно свободно живота лишиться, как нарушителю государева указа, или отправиться в ту же Персию евнухом. Но это так, к слову…

Фёдор Сидорович деньги тратил в немыслимых количествах, но, вопреки всеобщим ожиданиям, не разорялся, а богател с каждым месяцем. То плуги купит с тремя лемехами, что двумя волами сразу тянуть нужно, то сеялку, то жатку с косилкой, то молотилку. И всё дорогущее, на конном приводе, где лошадь по кругу гоняют, да меняют постоянно по мере усталости животины.

Недавно вообще завёл разговор о постройке мельницы с паровой махиной работы Коломенского казённого завода, но пока в раздумьях, так как для неё придётся завозить уголь за сто двадцать вёрст возами или санями. Окупится ли такая стройка, а если окупится, то в какие сроки?

Однако, зависть была белой и по своему доброй. Это когда не желают, чтоб у соседа корова сдохла, а хотят себе такую же, а лучше две или три. Такая вот благая зависть. Она даже тянула за собой всю деревню, старающуюся жить и работать «чтоб как у Сидоровича было». Понятное дело, сеялки с веялками далеко не каждый мог себе позволить, но несколько жаток и косилок вскладчину купили. И топоры обязательно. И пилы двуручные, продающиеся под названием «Дружба-2». Зачем пилы в степи с редкими перелесками, где печи топят привозным каменным углём и кукурузными стеблями? Так она признак и показательно достатка в семье, как зеркало или часы-ходики с кукушкой, ей всегда можно похвалиться перед родственниками, иногда приезжающими из северных земель в гости и для разведки насчёт переезда на местные чернозёмы. Пила, она завсегда вещь нужная!

А лопаты железные? Как же в семье без трёх лопат? Где вскопать, где выкопать, где закопать… Без лопат тоже в деревне нельзя!

Вот эту несложную истину насчёт лопат деревенские жители сейчас подтверждали самоотверженным трудом на строительстве укреплений вокруг Ильясовки. Собственно, это уже третья линия укреплений. Первая представляет из себя множество искусно и тщательно замаскированных волчьих ям с заострёнными кольями на дне — замечательное средство против ожидаемой ногайской конницы. А ещё между ямами колья в траве, и кое-где кованый чеснок разбросан. Меньше, чем хотелось бы, но дорого уж очень сплошняком засеивать.

Вторая линия, это окопы с навесами от стрел. Отсюда будут палить по застрявшим в ловушках ногайцам из винтовальных пищалей. Нарезное оружие в доме — тоже признак богатства и отличительная особенность свободного землепашца, да и любого свободного человека вообще. Так что любой уважающий себя хозяин без штанов останется, но купит ППШ-1 и пару сотен пулевых патронов на бездымном порохе. И то и другое лет пять как появилось в свободной продаже для подданных государя-кесаря Иоанна Васильевича, так как армия начала переходить на более совершенное оружие. А мужику что? Мужику не на войну ходить, ему было бы чем от лихих людишек отбиться, так что пехотной пищали Шакловитого вполне достаточно. Лучше, конечно, две — вторую старшему сыну. Вот и насчитывается сейчас на деревню сто шестьдесят два ствола.

Лопаты легко входят в мягкую землю — осень в этом году сухая и тёплая, а то бы дожди превратили жирный чернозём в вязкое месиво, в котором вполне можно оставить подмётки сапог, а то и сами сапоги. Землёй засыпают огромные корзины, плетёные из буйно растущего по берегам тальника, заодно углубляя ров вокруг четырёхугольной корзиночно-земляной крепостицы. Третья, она же последняя линия обороны, где соберутся все жители деревни, включая женщин, стариков и детей. Это на самый плохой случай, и живыми отсюда никто не собирается уходить. Потому-то в самой середине укрепления сложены бочонки с порохом и назначены люди, что не колеблясь ткнут факелом в запальные фитили.

— Поднажмём, робяты! — Фёдор Сидорович, неожиданно для себя, но ожидаемо для всем, ставший командиром отряда деревенской самообороны, вытер пот со лба и опять взялся за черенок лопаты. — Три дня осталось до прихода ногаев. Или четыре, если Господь соблаговолит.

— Успеем, — откликнулся отец Мефодий, настоятель строящейся церкви. — Даже припасы успеем все сюда собрать.

— Да много ли их, — отмахнулся Полумесяц. — Нонешний урожай сдали, только на прожитие собственное осталось. Семенное-то зерно всё равно только зимой привозят с государевых заказников.

— А хозяйство? А сеялки с веялками?

— Чего с ними будет? Они же грабить придут, да за полоном, а не за тяжелеными железяками, кои не враз ещё и довезешь куда-нибудь. У них же пока и везти некуда. Что поломают, то починим, что пожгут, то новое поставим.

— Хрюшек твоих жалко. Одна к одной, пятачок к пятачку, хвостик к хвостику!

Это да, этих жалко. Хрюшки у Фёдора племенные от беловодских кровей заведённые, от весны до Рождества до десяти, а то и двенадцати пудом вырастают. Но не гнать же их на полуночь под защиту собирающихся на Слобожанщине полков, как погнали коров с бычками и волами? Сожрут ведь свиней тамошние вояки, да вид сделают, будто бы и не видели ничего, и не пригоняли им никого. Коров и прочую говядину не тронут и вернут в сохранности, но со свининой никак не удержатся. Такой вот ушлый народец в тех краях живёт.

— Не тронут ногаи твоих хрюшек, Фёдор Сидорович, — вмешался в разговор Хасан-хаджи, местный мулла, получивший почётную приставку к имени после лихого рейда на ушкуе по Красному морю с неоднократными заходами в Аравию. Там был ранен, и после выздоровления временно послан на тихую и спокойную работу. — Порубят их саблями да копьями поколют, да так и бросят. А ты потом засолишь и закоптишь. Не забудь только на снятие пробы со свежего окорока позвать.

— Точно не угонят и не сожрут?

— Мы бы съели, а эти сыновья шакала и ослицы арабской ереси привержены, и свинина для них харам. Дикие люди, дети степей…

Тут к Хасану-хаджи подбежал маленький татарчонок, сын местного гончара и стеклодува, и что-то зашептал на ухо.

— Вслух при командире говори, иблисова отрыжка! — одёрнул посыльного мулла, и вздохнул. — Никакого понятия о венных порядках.

— Так это самое… — татарчонок поклонился всем поочерёдно, получил отеческое благословение батюшки Мефодия, и продолжил. — Там от княжича Луцкого четыре воза с проволокой прибыло. Разгрузить срочно просют, а то им сегодня ещё одну ходку нужно успеть. И завтрева ишшо несколько раз привезут.

— С колючей проволокой? — уточнил Фёдор Сидорович.

— Ага, с ней самой.

— Это хорошо. Это даже больше чем хорошо!

Княжить Луцкой не владел теми землями, коими управлял, а действовал под рукой и волей отца, дослужившегося в государевой военной службе до звания старшего полковника и ушедшего на покой. Сам Луцкой-младший в армии не служил из-за детского ещё увечья, в результате которого его левая нога стала на полтора вершка короче правой, но проявил неожиданный талант в земледелии и животноводстве. Старики из близких родственников ворчали, что, дескать, невместно Гедиминовичу быкам хвосты крутить, но отец с сыном посмеивались в фамильные пышные усы, и пересчитывали прибыли, полноводной рекой текущие в широко открытую мошну.

Невместно им, ага… Это с голой жопой потомку древнего рода ходить невместно, а зарабатывать хорошие деньги очень даже замечательно. Старший Луцкой обменял свои истощённые болотистые земли в бывшем Великом Княжестве Литовском на приднепровский чернозём, отказался от княжеского титула за дополнительные пятьсот десятин, но выговорил для сына право именоваться княжичем. Обменял, и нисколько об этом не пожалел. Сам жил в Москве, вкладывая средства в тамошнюю промышленность, а сын управлял имением, причём более чем успешно.

Луцкой-младший выращивал бычков на вольном выпасе, прикармливая их закупаемыми в Ильясовке кукурузой и ячменём, да поставил заводик по производству колючей проволоки для собственных нужд, и на продажу таким же бычководам. Тоже, кстати, доход немалый с той проволоки — огородишь глупую животину от искушений, и не беспокоишься, что придётся платить за потраву чужих полей. Так что туда десяток катушек колючки, сюда два десятка, а там и ещё просят… копейка к копейке, да несколько сотен в год и набегает.

А ещё обязательные поставки на государевы нужды засчитываются как служба, и это позволяет надеяться, что отцовский надел по правде и по закону перейдёт к сыну. Иначе только выкупать землю, сразу оставаясь без штанов и средств к существованию. Как же по-другому? Тут или стране да государю служи, или на хер пошёл!

Сюда привезли остатки. Нынешней тёплой осенью колючая проволока пользовалась большим спросом, и очень многие озаботились её покупкой и огораживанием пастбищ, так что осталось немного. Немного, зато бесплатно для общего дела! И ещё заводик уже неделю как заработал с повышенной нагрузкой, стараясь восполнить запасы так нужного для обороны средства. Её ведь на коне не перепрыгнешь, и саблей не враз порубишь. Обязательно застрянешь под убийственным огнём пищалей.

Ильясовка защищает имение Луцких с юга, с самого опасного направления, и не помочь деревне — грех великий! У самих отбиться не получится, полтора десятка конных пастухов со своими бабами, да десяток наёмных работников проволочного заводика сила невеликая, но в нужное время тоже прибудут, чтобы встать плечом к плечу. Обещают восемь ППШ и четырнадцать фитильных допотопных пищалей. Подмога, чего уж… Хотя как ещё посмотреть — пули с железным колпачком, выпущенные из этих древностей, делают в незащищённом доспехе противнике дыры, куда пролезает кулак. В доспехе даже страшнее, потому что они и железо в тело вбивают. Пули эти почти не оставляют раненых, за что в народе прозваны «добрыми самаритянками».

— Колючая проволока, это просто замечательно, — повторил Фёдор Сидорович, и отправился руководить разгрузкой, и последующей установкой проволочного заграждения.

Верховой, что неделю назад примчался с предупреждением о грядущем набеге, как раз привёз с собой листы бумаги, где подробно расписывалось устройство этого заграждения. Во сколько ниток тянуть, сколько кольев на версту, где нитки должны быть пущены в перекрестье для прочности…

Дадут ногайцы хотя бы три на подготовку? Лучше, конечно, четыре дня.

Нет, не дали ни четыре дня, ни три, ни даже два. Уже следующим утром в Ильясовку на взмыленном коне слетел почтенный Буранбай, гончар и стеклодув, ныне командующий дальними дозорами, и крикнул ещё издалека:

— Фёдор, поднимай людей, орда идёт!

Полумесяц махнул рукой наблюдателю на недостроенной колокольне, и над деревней поплыл набат, созывая защитников занять заранее оговорённые места.

— Много их? Где они сейчас?

Буранбай сдвинул шапку и почесал взмокший от пота затылок:

— Говорю же, орда! Между Жёлтой балкой и Вертихвосткой идут.

Теперь настала очередь Фёдора чесать затылок. Между глубоким оврагом и речкой, получившей название из-за чрезвычайно извилистого русла, орда не поместится. Сотен шесть… ну восемь сотен, если постараться. Какая, к чертям собачьим, орда?

— Ты точно посчитал?

— Сам не видел и не считал, но дозор доложил, а уж они врать не станут.

— Не видел он… Чего же тогда орёшь на всю округу, сполох поднимаешь? Воевода, мля…

Дело в том, что Буранбай не служил ни в татарском войске, ни в русском, а командовать дозорами назначен из уважения к возрасту и положению. Особо ничего делать не нужно, только доклады принимай и передавай дальше, а почёт великий. Чего бы не сделать приятное хорошему человеку?

Опять послышался топот копыт, и через несколько мгновений спешившийся дозорный доложил:

— От Жёлтой балки четыре сотни идёт, Фёдор Сидорович. Пять-шесть часов, и здесь будут.

В Ильясовке имели представление об измерении времени часами и минутами, а на всю деревню имелось аж четверо часов-ходиков с цепочками, гирями и кукушкой.

— Пять-шесть, говоришь…

— Ага, никак не раньше. Кони у них переходом заморённые, да и без подкорма на одной траве шибко ослаблены.

— И всего четыре сотни?

— Четыре сотенных бунчука насчитали, а больше нет никого.

Вот это похоже на правду, а то орда, орда… Рассыпалась сейчас та орда на мелкие отряды, а потом и ещё больше разделится — людоловам сподручнее десятком или двумя орудовать, так как охват получается шире. Вот в случае сопротивления могут опять объединиться, но не везде и не всегда. Иногда проще оставить в покое огрызающуюся добычу, и найти цель полегче.

Эти пока не разделились на десятки. Некуда делиться, потому что удобная дорога на Ильясовку и далее на север стиснута многочисленными балками и множеством мелких речек с заболоченными берегами. Вот позже, когда разгромят и сожгут деревню, выйдут на степной простор, там уже начнут орудовать десятками.

Ногаи бросились на захват Ильясовки без всякой разведки и каких-либо приготовлений — увидели большую и беззащитную деревню, достали сабли, и с ломанулись, подбадривая себя и конец громкими воплями и душераздирающим визгом.

Зрелище атакующей конницы производит сильное впечатление даже на видавшего виды человека, а у безусой молодёжи, не нюхавшей пороха толком, и не евших с ножа в походах, вызывает дрожь в коленках и непроизвольный стук зубов. Или это не коленки дрожат, а земля от топота нескольких сотен копыт?

— Куда, твою мать? — Фёдор оглянулся на крик и увидел, как кто-то из односельчан загоняет пинками и подзатыльниками обратнов окоп совсем зелёного юнца, со страху бросившего пехотную пищаль и ударившегося было в бега. — На место встань, ублюдок!

И ведь не один такой. Человек пять намыливались сделать ноги! Фёдор сделал в памяти пометку устроить трусам райскую жизнь. Потом, если останутся живы.

До ногаев пятьсот шагов… Четыреста… Полумесяц плотнее прижал приклад пищали к плечу и крикнул:

— Стрелять только после меня! Только по команде, сукины дети!

Сто шагов.

С коня, да на полном скаку, да горящими от предвкушения богатой добычи глазами, вообще видно плохо. И совсем не видны укрытые тонкими ветками ямы, чуть припорошенные сеном и соломой. И в упор не видно. А когда конь вдруг проваливается куда-то передними ногами и кувыркается через голову, разглядывать что-то уже поздно.

Визг боли. Ужас неожиданности. Ржание умирающих и переломавших ноги коней. Крики напирающих сзади степняков, ещё не понявших, что там творится в первых рядах. Всё смешалось в кучу, наконец-то остановилось, и совсем было отпрянуло назад…

Фёдор потянул спусковой крючок, отдача привычно толкнула в плечо, и он с удовольствием разглядел, как выцеливаемый ногаец в богатом доспехе взмахнул руками будто бы в попытке придержать разлетевшуюся в дребезги голову, и свалился на землю.

— Стреляй, робяты!

Команда даже чуть запоздала — первого выстрела ждали все, и вслед за ним дружно и гулко бухнули винтовальные пищали. Древние фитильные чудовища вообще выпустили свои здоровенные пули с оглушающим грохотом. Ещё залп! И ещё! При стрельбе в плотную толпу невозможно промахнуться, а на таком расстоянии пуля пробивает насквозь и коня и человека, поражая следующие цели.

Только как ни старались, но примерно половине ногаев удалось отойти. Меньшей половине — стреляли в спины убегающим, и многие выстрелы были сделаны не зря. Но около полутора сотен степняков уцелело, и сейчас они остановились за пределами прицельного огня, и о чём-то совещались.

— Переговорщиков пришлют, — решил Хасан-хаджи.

— Почему так думаешь?

— Да им деваться некуда, — пояснил свою мысль мулла. — Если отступят, то хан велит каждого десятого из простых воинов удавить, а уцелевших сотников и десятников так поголовно всех. Будут денег сулить за проход через деревню, а как пропустим, так тут же в спину ударят. Мы в Аравии так же Медину брали… Ой, я этого не говорил!

— Да я и не слышал ничего, — усмехнулся Фёдор. — Так говоришь, переговоры предложат.

— Сам погляди, выехали уже. Знатная птица с крашеным бунчуком, как бы не родственник самого хана.

— Да хоть чёрту сват, нам от этого… Зови отца Мефодия, втроём поговорить поедем.

Глава 16

Дипломатия и дипломатическая неприкосновенность, гарантии безопасности для послов, парламентёров и прочих переговорщиков… Это всё выдумано в Европе авторами куртуазных рыцарских романов, а на самом деле безопасность гарантирует только имеющаяся за спиной военная сила, да и то не всегда. На переговорах и короли охотно друг друга резали, и русские князья братоубийственные бойни устраивали, а уж что говорить про азиатов… Один лишь Чингисхан строго наказывал за убийство своих послов, выдвигающих заведомо неприемлемые и оскорбительные требования, но сам то отравит кого-нибудь, то прикажет завернуть в ковёр и пятки к затылку притянуть, ломая хребет. Тот ещё затейник был.

Всего этого Фёдор Сидорович Полумесяц не знал, и действовал так, как подсказывала ему совесть и память предков.

— Паша.

— Да? — деревенский кузнец отвлёкся от чистки пищали и поднял голову.

— Паша, возьми три десятка человек, и обойди ногаев справа и сзади. Савватей ещё с тремя десятками слева засядет. Головой отвечаете оба, чтобы ни одна степная сволочь не ушла.

Савва, главный кукурузовод хозяйства Полумесяцев, степенно кивнул:

— Это мы запросто. Но тут кто останется?

— Здесь мы втроём, да проволока колючая, да юнцов всех оставьте. Справимся с божьей помощью, да и не думаю, что вперёд полезут. По зубам до кровавой юшки получили, так что не посмеют вперёд пойти, немного подумал, и пожал плечами. — А может и посмеют. Головы у них пустые и тёмные, и что там творится, даже ихний шайтан не разберёт.

— Шайтана нам с Мефодием оставь, — ухмыльнулся мулла. — Это по нашей части. Кстати, вам сабли с каменьями принести, или своё что найдётся?

Тоже важная сторона любых переговоров — переговорщик может быть в драном халате и грязных штанах, а большинство степняков так и одеты, разве что обноски отличаются ценой и качеством ткани, но оружие должно быть вызывающе богатым. Обычный ногайский десятник не станет разговаривать с человеком без сабли, сотнику подавай собеседника с оружием с хотя бы золотой чеканкой, а выше без драгоценных каменьев никак не обойтись. Здесь не по одёжке встречают и не по уму провожают, здесь всё иначе. Гроссе политик, как говорит заведующей коптильней Ганс Фелькенбрюкен из Бранденбурга, в Ильясовке после принятия православия ставший Иваном Брюквиным. Она самая, политик, мать её за ногу!

— Найдётся, — почти одновременно кивнули Фёдор и отец Мефодий.

Так-то в повседневной жизни батюшка оружие не носит, лишь нож из индийского булата на поясе. Зато тот нож не снимает даже во время богослужений. Награду от князя Изборского негоже прятать, ибо по заслугам дадена!

Ещё следует сказать, что патриарх Евлогий особым указом отменил глупый запрет на пролитие крови белым духовенством. Если при защите государства и государя от врагов внешних и внутренних, то не только можно, но и нужно её проливать. И, конечно же, не свою! И епитимия потом не назначается, ибо дело богоугодное, важнее поста или молитвы.

— Тишенька, сынок, — окликнул Полумесяц старшего сына, крутившегося неподалёку в стайке таких же любопытных мальцов, — принеси мне из красного сундука шпагу, что я давеча показывал.

Тишка надулся от важности и аж задохнулся от восторга. То есть наоборот, сначала задохнулся, а после уже заважничал. Теперь все мальчишки будут ему завидовать, даже старшие! Это ведь не просто шпага, это… это… это гораздо больше, чем шпага!

Да, было одно славное дело в своё время… Собственно, поначалу-то это был обыкновенный набег за ясырем на земли Брабанта — очень уж хотелось наместнику Бременского улуса завести у себя производство кружевов, подобных тем, которые с недавних пор начали делать в Вологде. Вот и понадобились мастера, способные это устроить. А что, товар дорогой и в европейских государствах востребованный на самом высшем уровне. Да что высший уровень, если даже захудалый шевалье, идальго, сквайр или риттер считает своим долгом иметь хоть один кружевной воротник. А их жёнам и дочерям по три, а то и по четыре требуется. Деньги рекой в казну улуса потекут!

Пошли тремя отрядами по три сотни в каждом, и е несчастью Фёдора их сотня попала под командование мурзы Темирбека, человека отчаянной храбрости, сказочной глупости, и чудовищного самомнения. Потом-то его повесили по приговору наместника, но это потом, а тогда… тогда в какой-то момент показалось, что не жилец более на свете Фёдор Полумесяц.

Вроде бы сила могучая — три сотни тяжёлой конницы. Любого стопчут, порвут и разметают клочки по закоулочкам. Так бы оно да… так оно и было до тех пор, пока нос к носу не столкнулись с полутысячным отрядом жандармов короля франков, посланных на подмогу местному герцогу-дюку. Вот этот дюк и вёл рыцарей. А Темирбек не придумал ничего лучше, как принять вызов и бросить своих воинов в лобовую копейную атаку.

Мудак, бля… как говорят на Руси в таких случаях.

А что в таких случаях говорит Устав военной службы, обязательный к исполнению как в русском, так и татарском войске? А Устав настоятельно рекомендует спешиться, занять укрытия при их наличии или окопаться, и встречать супротивника огненным боем, поражая на расстоянии и не вступая в ближний бой. Ну тут ладно, тут времени спешиться не было, не только позиции оборудовать, но на двести шагов и с коней стрелять можно. Можно, но мурзе Темирбеку не нужно.

Ударили так, что щепки в разные стороны полетели. И в самом деле стоптали всю полутысячу! Копья чуть длиннее, доспех чуть крепче… Аж девяносто два человека выжило после той славной победы и трёх татарских сотен, включая самого мурзу, почему-то задержавшегося в задних рядах.

Фёдор атаковал в переднем, и потому лично всадил гранёный наконечник копья в забрало брабантского дюка. Или то был Бургундский дюк? Неважно… важно то, что снял тогда Полумесяц с поверженного супротивника тяжёлую шпагу с золочёными рукоятью и гардой, да огромным зелёным самоцветом в навершии. И цепь снял золотую с фигуркой золотого барашка на ней. Оная цепь теперь ножны обвивает, а барашек у самого устья ножен намертво закреплён. Ведь не дело же, когда болтается. Вдруг потеряется?

Никто не возразил против единоличного владения добычей, хотя поначалу мурза потребовал сложить её в общую кучу, дабы потом торжественно преподнести подарком наместнику Бременского улуса. Явно хотел откупиться от обвинения в неоправданных потерях. Хотел, да… но прочитал в глазах выживших воинов обещание поднять на копья, и замолчал. Так и ни одного слова не произнёс целый месяц до самого возвращения из набега. Трудно что-то произнести связанному, и с кляпом из собственной портянки во рту.

Хасан-хаджи сам сходил домой за парадной саблей, а отцу Мефодию принёс оружие пономарь, он же дьячок и звонарь по совместительству. Здоровенный детина с волчьим взглядом опытного душегуба с поклоном передал батюшке скромный клевец совсем лишённый украшений. За исключением одного — на обушке алела Вифлеемская звезда, в которую вписаны золотом серп и молот, напоминая о том, что Господь заповедовал добывать хлеб свой в поте лица своего.

Как бы не работы самого Сковородихина из Беловодья или кого-то из его учеников. Знатное и дорогое оружие, если для понимающего человека!

Следом привели коней, не пешком же на переговоры ходят, и Фёдор с удовольствием погладил умную морду Ветерка, ткнувшуюся в железо кирасы в поисках подсоленной горбушки хлеба. Не нашёл, мотнул головой, и посмотрел с такой укоризной, что Полумесяцу стало стыдно. Вот нельзя так обижать верного товарища! За этим конём, кстати, пришлось лично ездить на Любимовскую ярмарку, что на Клязьме. Жеребец и четыре кобылы обошлись в пятьсот рублей, и все считали, что для будённовской породы из Беловодья это не так уж и дорого.

— Ну что, святые отцы, поехали?

— Поехали, благослови нас аллах и сын его Христос.

Там же. Чуть позже и южнее.

— Кто такие, и почто пришли войной на наши земли? — В голосе Полумесяца чудились раскаты грома.

Ногайцы если и удивились такому приветствию, то вида не подали, хотя и невозмутимостью там не пахло. Они были поражены и изумлены. Наверное, пребывали в уверенности, что им противостоят сиволапые земледельцы, по странному недоразумению как-то завладевшие огненным боем. А тут же…

А тут на переговоры выехали три воина, воружённые и защищённые на зависть самому хану. У того вряд ли найдётся полный доспех от московских мастеров! Во-первых, дорого очень, а во-вторых, продают эти брони неохотно, да и то только казанско-крымскому хану Касиму, объявившему себя единственным истинным чингизидом. И вот сразу трое в обыкновенном селении, преградившем дорогу к вожделенной добыче. Трое, да…

Первый, что по центру, на огромном гнедом жеребце, и сам огромный. На ножнах длинного прямого меча золотая цепь из прорезных пластин с синими каменьями, шлем, кираса, оплечья с поножами из того железа, что сами московиты зовут сталью. Воевода русов, не иначе. Руки в латных перчатках делают движения, будто душат кого-то, или шею ломает.

Ногайский бей или мурза, кто их там разберёт, зябко поёжился и перевёл взгляд на всадника справа. Этот попроще, хотя и его конь стоит табуна из нескольких сотен степных лошадок. Поверх доспеха чёрная епанча, обозначающая принадлежность к служителям Христа. Ну да, вот и крест на цепочке блеснул из-под плотного сукна.

Третий из всадников точно мулла с намотанной на шлем зелёной чалмой хаджи. Он тоже сурово нахмурился и повторил вопрос воеводы:

— Так кто же вы такие, дети ослицы и плешивого шайтана, который мочится по утрам вам же в уши? Какого хрена делаете на землях Великого Императора Касима, отходящих приданым за его дочерью Софией благоверному государю-кесарю Иоанну Васильевичу?

Бей прижал руку к сердцу и наконец-то ответил:

— Мы как раз к ним идём наниматься на службу, муаллим. Досадное недоразумение слегка убавила наше количество, но мы полны решимости продолжить путь и предложить свои мечи величайшим правителям мира. Я лично буду очень благодарен, если вы пропустите нас через деревню. Благодарность выразится в пятидесяти рублях московской и касимовской чеканки. Ещё мы готовы закупить еды и зерна в дорогу, и тоже заплатить полновесным серебром.

Мулла засмеялся и сказал главному из русских переговорщиков:

— Я тебе, Фёдор, сразу сказал, что деньги начнут предлагать. Только мало дают.

— Семьдесят рублей, — поднял цену почувствовавший слабину бей.

Всадник, названный Фёдором, покачал головой:

— Я думаю, торг здесь неуместен.

— Ты согласен на пятьдесят рублей? — обрадовался ногаец.

— Каждому! А ещё вы отдадите оружие, коней, всю одежду, и отправитесь строить канал фараонов. Лет через десять, если кто жив останется, сможет вернуться домой.

— Какой-какой канал?

— Хороший канал, тебе понравится. Там, говорят, и кормить будут хорошо, и одёжку какую-нибудь дадут. Там тепло, одёжки много не надо.

— Да я…

— Слушать больше ничего не хочу! — отмахнулся Фёдор. — Хотели послужить государю-кесарю и императору? Вот и послужите.

— Да я тебя сейчас… — рассердился ногаец и потянул саблю из ножен.

Больше он ничего сделать не успел — тяжёлая боевая шпага сверкнула чуть раньше кривого клинка, и ткнулась в грудь, с лёгкостью пробив украшенное затейливой чеканкой зерцало и кольчугу под ней. Бей захрипел, выпустив несколько капель крови из уголка рта, и молча повалился с коня. Рядом чекан батюшки Мефодия пришпилил шлем к голове второго ногайского переговорщика, а булатный тальвар Хасана-хаджи рассёк грудь третьего, попутно отрубив кисть вскинутой в защите руки. И опять всё очень быстро закончилось!

Но нет, продолжается — захлопали выстрелы шести десятков пищалей. Бьют вразнобой, тщательно прицеливаясь, так как за каждого упущенного Фёдор Сидорович обещал лично намылить холку. Зачем же испытывать судьбу и промахиваться? С немыленной холкой оно поспокойнее будет, а захочется помыться, так на этот случай баня есть, где жена всего целиком мочалкой разотрёт и веником обработает. Нет, Полумесяц в этом деле лишний!

Стрельба скоро закончилась, лишь крики раненых доносились. Впрочем, они тоже быстро прекратились — к бедолагам проявили милосердие и дорезали, избавив от предсмертных мучений.

— Всех переняли, Фёдор Сидорович, ни одна сволочь не ушла! — крикнул издалека появившийся на дороге кузнец. — Добычу начали собирать.

— Хрен с ней, с добычей… потери есть?

— Погибших нет, а вот Ивашка Брюквин стрелу сракой вскользь поймал. Рана длинная, кровища хлещет, а зашивать не даёт.

— Скажи ему, что я могу гвоздями заколотить, ежели иголка с шёлковой ниткой не устраивает.

— Понял, передам, — кивнул кузнец Паша и заспешил обратно. Обещание Полумесяца на бывшего немца обязательно подействует, потому что у Фёдора слова не расходятся с делом. — Ивашка, где ты там, колбасник копчёный? Давай лечиться!

А Фёдор Сидорович снял шлем, достал чистый платочек из особого кармашка на поясе, и вытер потную голову:

— Вот и отбились, други мои.

— Ага, — согласился отец Мефодий, осеняя себя крестным знамением. — А так пугали, так пугали…

— Не пугали, а напоминали об осторожности, — помотал головой Хасан-хаджи. — Потом проявили эту осторожность, и победили, за что предлагаю немедленно выпить!

Звякнула о доспехи серебряная фляжка, и таким же непонятным образом появились три серебряные же стопочки.

— Коньяк? — с подозрением спросил батюшка, слышавший о сём напитке, но не пробовавшие его.

— Бери выше! Сорокатравчатая тройной очистки, что не пьянит, а лишь душу греет да веселит, и для здоровья весьма пользительна. В Троице-Сергиевом монастыре в дубовых бочках настаивается, и самим Патриархом благословлена.

— Дорогая, небось.

— Сорок два рубля за ведро.

— Ого!

— Но видит аллах, она того стоит!

Неделю спустя. Ещё южнее деревни Ильясовка.

Ногайский хан Файзулло Каплан нервничал, очень сильно нервничал. До дёрганья глаз и непроизвольной дрожи мокрых от пота рук. Закончилась неделя, отведённая на набег россыпью десятков и более мелких отрядов, и наступала пора возвращаться. То есть, не возвращаться в родные степи, а отправляться в Крым, сыто отрыгивая духом наваристой бараньей похлёбки, и лениво подгоняя плетями длинные вязанки сильных дорогих рабов, и молодых прекрасных рабынь. Те ещё дороже!

Крым ждёт! Но он же не терпит опозданий — уже болят старые раны и сросшиеся в молодости кости, предвещая скорую непогоду. А дожди — это плохо. Именно здесь и сейчас — больше чем плохо.

Развезёт грязь, из-за чего скорость передвижения упадёт втрое, а невольники простынут, заболеют, и начнут умирать. Их не жалко, жалко денег, которые венецианцы готовы выложить хоть прямо завтра. Пусть не завтра, пусть сразу после возвращения, но готовы!

Только никак не возвращаются отправленные в разные стороны тысячи и полутысячи. Бей Каплан, Хуюк нойон, мирза Бельмеш, мурза Кидим, нойоны братья Кара-Мураз… Неужели взяли столько, что добыча отягощает и задерживает? Хорошо бы так — с добычи любого воина хану полагается пятая часть, да десятая сотнику, да десятая тысячнику, да десятая на нужды рода. Никто не остаётся обиженным и обделённым. А если дело не в добыче?

О, шайтан… кто это нахлёстывает шатающегося от усталости коня и не обращает внимания на предупреждающие окрики ханской охраны? Гонец с дурными вестями? Обычно хорошие новости передаёт кто-то из приближённых, очень надеясь на награду, а дурные вести добираются вот так, вместе с тем, кто её привёз и кто ответит головой.

Посылают простых воинов, кого не жалко потерять, и кого в противоположном случае можно заставить поделиться большей частью награды.

— Пропустить! — крикнул хан.

Нукеры охраны чуть отступили, и гонец остановился только перед ногайским повелителем. Что-то хотел сказать, но не смог — прохрипел нечто невнятное и упал с седла на землю. Следом повалился его конь, загнанный до смерти.

Нойон Кобыз, командующий верной охранной тысячей, склонился над неподвижным телом, а потом выпрямился с удивлением на лице:

— Он не дышит!

— Как это не дышит? Он только что живой был!

Нойон ногой перевернул мёртвого гонца лицом вниз, и указал на окровавленную спину, и на две дырки в халате:

— Он был убит ещё раньше, но только долг перед великим ханом заставлял его держаться в седле!

— Понятно, — кивнул Файзулло Каплан и подошёл поближе. — Какого он рода? Из чьей тысячи?

— Неизвестно, — мой повелитель, — развёл руками главный телохранитель. — Но если прикажешь…

— Да уже и неважно, — отмахнулся хан, присев на корточки перед мёртвым гонцом. Сунул палец в одну из ран на спине и зачем-то поковырялся там. — Это чем же его убило?

— Русская пищаль, — мой повелитель.

— Не похоже, — усомнился Файзулло Каплан. — Она бы насквозь пробила, а тут раны только с одной стороны. Мне же показывали как стреляют московские пищали.

— Половина пищалей делается не в Москве, а где-то на Урале у вотяков и вогулов.

— Да какая разница? Всё равно на раны от пищали не похоже.

— Пули попали уже на излёте, — пояснил нойон. — Стреляли в спину, вдогонку, с большого расстояния. А это значит…

— Ну и что это значит?

— Это значит, мой господин, что за его спиной оставались только враги, а наших воинов уже разбили или ещё добивали. Судя по тому, что это единственный, кому удалось вырваться, то живых там не осталось, и ждать больше некого.

— Как же некого? Что ты говоришь, нечестивец? — возмутился хан. — Двадцать тысяч сабель ушло к урусам за добычей… двадцать, ты понимаешь?

— Понимаю, — мой повелитель, — кивнул Кобыз. — И предлагаю подождать их возвращения ещё три дня, после чего срочно уходить в Крым.

— Без ясыря и добычи?

— И то и другое будет потом, но только в том случае, если мы останемся живыми.

Хан Файзулло Каплан упрямо помотал головой:

— Такого не может быть, чтобы урусы не только разгромили, но и полностью уничтожили моих доблестных воинов. Мы же посылали туда не пастухов, а закалённых в боях степных львов, равных которым нет во всей вселенной!

Главный телохранитель если и был не согласен с излишне лестной оценкой ногайских воинов, то промолчал. Изобразил искреннее внимание, ожидая новых откровений повелителя. И они не замедлили последовать.

— Мы будем ждать их ещё десять дней, но не просто ждать, а вышлем навстречу оставшихся здесь воинов. Неужели верная тысяча откажется покрыть себя славой и набить серебром седельные мешки? Урусы десять лет жили в мире и спокойствии, так что их богатства хватит на всех! Но больше всего достанется тому, кто отважен и верен. Я понятно говорю, Кобыз-нойон?

Нойон мысленно застонал, но вовремя одёрнул себя — стоны недостойны мужчины и воина. Поэтому со стонов он перешёл к мысленной ругани. Сколько сейчас сабель в лагере? Тысяч десять, если считать с охраной самого Файзулло Каплана. Вообще-то только охрану и можно считать, потому что остальные вовсе не воины, а простые пастухи, сбежавшиеся со всей степи на запах богатой добычи. У многих даже сабель-то нет, да что сабель, даже копий с железными наконечниками нет, а вместо них обожжённые на костре палки. Или те же палки, но с привязанной к ней сколотой острой костью. Для охоты на сусликов — самое действенное оружие! Но урусы и союзные им казанлыки вовсе не суслики, и оружие у них внушает не только почтение, но и страх. Одна надежда на то, что придётся не воевать, а жечь беззащитные деревни и вязать разленившихся за годы мирной жизни рабов. Правда, надеяться на это — последнее дело. Воин всегда должен быть готов к битве, если он воин, конечно, а не пастух.

— Мне всё понятно, о повелитель! — низко поклонился главный телохранитель. — И если ты не возражаешь, солнцеподобный хан, то я лично поведу своих нукеров к славе и богатству.

— Остальных тоже возьмёшь под свою руку.

— Твои слова — закон!

И опять поклонился, чтобы скрыть кипящую внутри ярость, отблески которой можно было прочитать по сверканию глаз на преувеличенно невозмутимом лице.

Спустя неделю никаких вестей от ушедших в набег тысяч так и не появилось. Хуже того, уже на третий день перестали появляться гонцы от нойона Кобыза, возглавившего вторую волну набега. Да за это время они могли до Москвы дойти и обратно вернуться! Ну ладно, пусть не до Москвы, но уж южные окраины московских земель должны были обшарить основательно и со всем тщанием. Но вот ни слуху, ни духу…

Тревожно, очень тревожно… Нет, ногайский хан Файзулло Каплан не считал себя трусом и не был склонен к излишней осторожности, но очень уж неуютно он чувствовал себя под охраной всего лишь трёх тысяч оборванцев, которых воинами назвать язык не поворачивался. Их даже Кобыз с собой не взял! Побрезговал, наверное.

И где теперь этот нойон Кобыз, сын шайтана и плешивой ослицы? Бросил своего повелителя, мерзавец! И вообще он слишком о себе возомнил и наверняка считает, что достоин большего, чем командование верной тысячей. Да, точно так и есть, возомнил! И когда-нибудь это ему припомнится! Только добраться бы до Крыма…

Глава 17

Посольство Святого Престола, направляющееся в Москву на свадьбу государя-кесаря Иоанна Васильевича, возглавлял сам понтифик Иоанн Гонзаго Павел. Викарий Христа не рискнул в преддверии зимних штормов отдаться на волю волн и пуститься в путешествие морским путём, а выбрал сухопутную дорогу через Священную Римскую империю германской нации, и далее через Венгрию и бывшую Польшу прямиком на Смоленск. Памятный город для нынешнего Папы Римского… злой город.

Но так получилось, что в Вене посольство пересеклось с экспедицией Вениамина Павловича Конева, известного под прозвищем Конь В Пальто. Веня почти закончил свои дела, распродал товары, официально купил Вюртемберг, Гольштейн, Шлезвиг, Рейнский Пфальц и Мейсен за совсем небольшие деньги в московских серебряных рублях, и уже собирался возвращаться домой. Осталось только пристроить большую партию захваченной у дунайских речных пиратов наркоты, но и здесь вроде бы намечалась вполне выгодная сделка с крупным торговцем из Нарбонны.

Сей негоциант именовал себя испанцем, имел характерный акцент, вислый нос и традиционную печаль в глазах, но обещал расплатиться каким-то огромным железным столбом, сделанным из метеоритного железа. Его, то есть столб, а не торговца, несколькими кусками везли кораблями из Индии, и со дня на день ожидали прибытия в порт Венеции.

Недостающую стоимость этот предполагаемый испанец доплатит брусками булата из всё той же Индии. Да, вроде бы в самом деле выгодно.

Вот в Вене и предложил Вениамин Павлович воспользоваться оказией и прокатиться до Москвы на ушкуях его флотилии. Причём гарантировал удобства, немыслимые на любом другом флоте любой другой страны. Во всяком случае, Его Святейшеству при посещении сортира не придётся выставлять за борт голую задницу, подставляя её лютующим пока ещё комарам, ветру, и холодным брызгам, неизбежным на большой скорости. Иоанн Гонзаго Павел немного подумал, и с благодарностью согласился добираться до русской столицы с комфортом и в безопасности.

Флотилия отправилась домой вниз по Дунаю через неделю, когда радиограмма из Венеции подтвердила прибытие груза, а два голубя с записками продублировали эту информацию. Можно и в путь, помолясь…

Путешествие ожидаемо проходило без происшествий и задержек — попутное течение увеличивало скорость и позволяло экономить силы. Погода благоприятствовала вечерним посиделкам на палубе за столом с хорошим ужином и прекрасным вином из путевых запасов Папы Римского. Викарий Христа не будет пить всякую дрянь, позволительную кардиналам и епископам, а возьмёт с собой самое лучшее.

Правда, бокалы были из Гуся Хрустального, так как муранское стекло давно не дотягивало до его уровня ни по тонкости работы, ни по красоте, ни по качеству.

Вот в один из таких тёплых вечеров Вениамину Павловичу пришла радиограмма, заставившая знаменитого в определённых кругах негоцианта глубоко задуматься.

— Случилось что-то, сеньор Вениамин? — спросил Папа на вполне сносном русском языке. — Могу ли я чем-то помочь вам?

— Если только не мешать, — усмехнулся Веня. — Проблемы не у нас, а в Крыму, куда в самом скором времени собирается вторгнуться огромная толпа мятежников, собранная чуть ли не со всей Европы. Там и ливонские рыцари, и ногайцы, и наёмники из нижне-германских земель, и наши ублюдки-предатели, и вообще каждой твари по паре. Да не по одной паре — в общей сложности около пятидесяти тысяч человек.

— Действительно, тут лучше не мешать, — согласился Папа. — И чем же в этом деле я могу не помешать вам, сеньор Вениамин?

Конь В Пальто задумчиво промолчал, разглядывая садящееся солнце через бокал с превосходным кьянти, и лишь после минутного молчания ответил:

— В Москве знают о вашем присутствии на ушкуях моей эскадры, Ваше Святейшество. Поэтому для вашей же безопасности мне предписано не заходить в устье Днепра, а следовать в Азовское море, называемое так же Меотийским болотом, и подниматься по дону до волжской волоковой железной дороги. Там в Волгу, и уже без препятствий и задержек в Москву. Вот как-то так.

— Но я вижу, что вы недовольны этим, сеньор Вениамин.

— С чего бы мне быть довольным, Ваше Святейшество? Судовая рать с наших ушкуев и пушки с них же были бы неплохим подспорьем для разгрома разбойного сброда на Перекопе, то есть в самом узком месте, где Крым соединяется со степями Таврии. Но увы…

Гонзаго кивнул, и тоже погрузился в мысли. С одной стороны, его радовало, что не придётся подниматься вверх по Днепру, где сами берега этой страшной реки напомнят о злосчастном Крестовом Походе, в руководстве которого будущий Папа Римский занимал не последнее место. Сколько тогда славных воинов насмерть замёрзло на льду, сколько умерло от ран и голода, сколькие нашли свою смерть на заострённых колах, будучи пойманными во время грабежей и убийства мирных жителей? Много, и лучше о них не вспоминать даже в молитвах, иначе тени мёртвых начнут приходить во сне и наяву, пока не сведут с ума.

Вот с другой стороны… Сейчас, когда противостояние между Православной Ортодоксальной и Римской Католической церквями практически отсутствует, две сотни арбалетов и сотня алебард швейцарской охраны понтифика станут очередным проявлением доброй воли и показателем стремления к миру с братской конфессией. И целых три десятка огнестрельных аркебуз! Правда, они фитильные и делают один выстрел за пять минут, и не идут ни в какое сравнение с пищалями московского производства, но наверняка у мятежников и таких нет. Стоит ли этим пренебрегать из-за какой-то там эфемерной безопасности? Господь и без дополнительных мер предосторожности сумеет защитить своего наместника в этом лучшем из миров.

И обязательно отлучить от церкви тех мерзавцев католического вероисповедания, что посмели восстать против законной власти государя-кесаря Иоанна Васильевича и императора Касима Чингизида. И не важно, что первый православный а второй мусульманин истинно правильного казанского толка — любая власть, она от Бога! Интердикт можно срочно передать в Рим радиограммой через русское постоянное представительство, и они же распечатают бумаги и распространят их по всей Европе. За бумагу и за услуги потом придётся заплатить, но скорость, с которой всё будет сделано, многократно окупит все расходы.

— Нет, уважаемый сеньор Вениамин, я не согласен.

— С чем вы не согласны? — удивился Веня.

— И с чем, и с кем, — улыбнулся понтифик. — Я не согласен с тем, чтобы трусливо обойти стороной очередную битву с исчадиями ада, по наущению врага рода человеческого поднявшими мятеж против законного правителя, и не согласен теми, кто предлагает мне так поступить. Это нарушение христианских заповедей, сеньор Вениамин!

Конь В Пальто не стал уточнять, какие именно заповеди были нарушены, так как неожиданно для самого себя вдруг захотел прибавить к заработанной коммерческой славе хотя бы небольшой кусочек славы военной. Хорошо бы ещё орден получить или медаль, чтобы бравые вояки не смотрели на сугубого шпака с жалостью и лёгким пренебрежением. Такую славу не приобретёшь регулярными ограблениями иностранных купцов, ибо это дело житейское и насквозь привычное. Этим любой торговый человек похвастать может. Если захочет, конечно.

Так что Веня раздумывал очень недолго:

— Вообще-то из Москвы передали рекомендацию, а не приказ, так что мы вольны поступать так, как нам захочется.

— Поступать так, как нам велит совесть и советует Господь, — поправил негоцианта Папа Римский. — Велите править туда, сеньор Вениамин, где мы сможем встретить негодяев и дать им достойный отпор.

— С условием, Ваше Святейшество, что вы лично не пойдёте в битву.

— Разумеется, так и будет, — кивнул Папа. — Я слишком стар, чтобы хвататься за меч, поэтому буду искренне молиться за победу нашего оружия с безопасного расстояния. Вы это хотите услышать, сеньор Вениамин?

— Да, именно это.

— Обещаю!

— В таком случае мы всё равно подойдём к Крыму через Азовское море. Есть там у меня одна заначка…

— Что такое заначка? Извините, но я ещё недостаточно хорошо знаю русский язык.

— Вы прекрасно говорите на нём, Ваше Святейшество, — слегка поклонился Конев. — А в заначке и меня припрятаны четыре десятка бронзовых пушек. Старьё, конечно, несусветное, но по два-три выстрела каждая пушка сделать сможет. Что вы смотрите так удивлённо? Да, бронза это тоже товар, и как у всякого торговца у меня может быть склад, где этот товар вылёживается в ожидании лучшей цены.

— А порох, сеньор Вениамин?

— Порох тоже есть, как и чугунная картечь. Заначка, она ведь такая…

Несколько дней спустя. Всё те же действующие лица, плюс пушки из заначки.

Сорок бронзовых пушек для средины пятнадцатого века, это много или мало? Да ещё по две пушки с каждого из восьми ушкуев сняли, переставив на заботливо припасённые в трюмах лафеты. Но эти шестнадцать орудий казнозарядные со сменными коморами, поэтому считается наособицу. Сейчас речь о тех, что почтенный негоциант по прозвищу Конь В Пальто считает безнадёжно устаревшим хламом.

А вот тут как посмотреть… Может быть, с точки зрения русских или татарских артиллеристов они и хлам, но дело в том, что в нынешних европейских армиях и этого нет. Кое-кто таскает за собой по пять-шесть штук изрыгающих огонь и смрадный дым бомбард, но это скорее дань моде, чем насущная необходимость. И применяют их при осадах, стараясь обрушить стены или проломить ворота огромными тёсаными из камня ядрами. Чем крупнее калибр, тем почётнее!

Выставлять же смердящие серой трубы на поле боя нет смысла — стреляя один раз в час ядрами никуда и ни в кого не попадёшь, каменный дроб летит не дальше арбалетных болтов, а железная, чугунная или свинцовая картечь являются проявлениями безумного и бессмысленного расточительства. Ведь эти металлы всегда можно продать русским купцам!

У Вениамина Павловича этих пушек сорок штук! И не сварные из железных полос, а литые из бронзы, что обеспечивает прочность, единообразие калибра и точность выстрела. И уже упоминавшиеся корабельные орудия в количестве шестнадцати штук. То есть, не совсем у Вениамина Павловича, так как боевыми действиями будет руководить специалист, старший полковник Пётр Фёдорович Вельяминов, человек деятельный, опытный, направленный в торговую эскадру личным приказом государя-кесаря.

Ну и как-то само собой получилось, что он принял командование всей обороной перешейка, так как оказался самым старшим по чину воинским начальником. Старший полковник, это не просто так, это соответствует генерал-майору в армии двадцать первого века. Далее идут полководец левой руки, он же генерал-лейтенант, и полководец правой руки — генерал-полковник. Маршалов и фельдмаршалов в войске Государства Русского нет, и не предвидится. Может быть, когда-нибудь потом.

Полководцев правой руки всего двое — причём один из них возглавляет одновременно внутреннюю и внешнюю разведку, и о его истинном звании знают только сам государь-кесарь, светлейший князь Андрей Михайлович Самарин, и боярыня Полина Дмитриевна Морозова. Остальным это знание без надобности, а если кто и догадывается, то молчит.

Второй полководец правой руки официальный, всем известный, всеми любимый и всенародно прославленный. Это князь Иван Ефстафьевич Изборский по прозвищу Еропка, пока что оставивший военную службу в пользу дипломатии. Хорошей такой и правильной дипломатии, с выкручиванием рук, жёсткими ультиматумами, с пушками и многочисленными полками за спиной.

Полководцев левой руки больше, аж целых четыре человека. Один из них, Маментий Бартош, и должен возглавить оборону Крыма, но задерживается в пути. Да там много кто задерживается. Да и пусть, всё же Вельяминов в качестве командующего будет не самым худшим вариантом. Он в торговую экспедицию попал вместо отпуска по ранению, иначе не видать бы Коню В Пальто целого генерала на восемь ушкуев. Сам попросился, не захотел прохлаждаться в специальном санатории для высших чинов, утверждая, будто воздух странствий для него более целебен, чем воздух ближнего Подмосковья.

Отряду торговой экспедиции и присоединившейся к нему папской охране достался для обороны километр фронта прямо по центру узкого перешейка, отделяющего полуостров от причерноморских степей. Скорее всего, это Вельяминов постарался, поставив на возможном пути главного удара знакомых ему бойцов. Наличие огромного количества пушек тоже сыграло не последнюю роль, хотя по восемь устаревших медных орудий отдали соседям, тем самым ещё и обезопасив собственные фланги.

Потом достали лопаты, и принялись вгрызаться в землю, обустраивая стрелковые позиции и размещая многочисленные ловушки перед ними.

— Вот скажи мне, Беркун Евсеевич, — поседевший в походах боец проверил заточку инструмента на ногте, покачал головой, и достал из походного мешка точильный камень. — Вот скажи, почему на картах написано Перекоп, а копать мы начали только сегодня? И карты вроде старые, ошибки быть не может.

— Да там её и нет, этой ошибки, — ответил старому товарищу Беркун Евсеевич. — Карты беловодские, от светлейшего князя Самарина, так что в древности тут всё так и называлось. Мало ли какие народы жили, от других отгораживаясь да окапываясь? Настолько древние времена, что рвы затянулись, а валы до основания развеялись.

— Слышал, да… Вроде как скифы жили, что эллинов научили гончарным кругом пользоваться, якоря для кораблей придумали, и письменность ввели, которую потом испохабили и назвали греческой.

— Греки, они всё испохабят, — согласился Беркун. — Но ты, Жила Баянович, на греков не отвлекайся, а копай быстрее.

— А я что делаю?

— А ты лопату точишь, да меня отвлекаешь. Вводишь во искушение сесть и передохнуть.

— Так и передохни, кто же запрещает?

— Жить мне охота, вот это желание и запрещает бездельничать. Ты вот свою часть окопа только до пояса вырыл, так?

— Успею ещё.

— А ну как ворог прямо сейчас вот и подступит? То, что в окопе, то и останется, а остальное отшибут к мудям собачьим.

— С чего это отшибут? У меня вот и винтовка есть, и гранат четыре штуки, и пушки за спиной.

— Вот, кстати! — Беркун Евсеевич воздел к небу указательный палец. — Нам ещё под них валы насыпать.

— Да и так сойдёт.

— Для дальнобойности нужно.

— Пушкари пусть сами и насыпают.

Беркун тяжело вздохнул и покачал головой:

— У тебя греков в родне нет, Жила Баянович? Проскальзывает в тебе этакое… греческое! Причём в плохом смысле этого слова.

— Да я… да я… Я разве отказываюсь копать? И насчёт пушкарей шутейно сказал. Как же не помочь-то хорошим людям? Поможем обязательно!

Так, за работой и разговорами, не заметили наступление вечера. Только умопомрачительный запах из подъехавших полевых кухонь отвлёк людей от обустройства позиций. Вениамин Павлович, как гостеприимный и хлебосольный хозяин, предложил Папе Римскому отведать и оценить скромный ужин в походных условиях. Его Святейшество и раньше слышал о чудесах русского военно-полевого питания, но вживую видеть всё это не довелось. Ну как тут упустить случай и не попробовать то, что господь послал?

Господь сегодня вечером был традиционно щедр, и послал опекаемому православному воинству гороховую кашу с копчёной свининой, пшеничный и ржаной хлеб в количествах по аппетиту и желанию каждого, а ещё сладкий отвар из смеси сушёных фруктов, к которому полагалось три больших бублика с маком. Вооружённые огромными половниками повара в белых передниках и белых колпаках охотно раздавали добавку самым ненасытным, и по секрету рассказывали, что утром на завтрак будут какие-то макароны по-флотски. Новость вызвала всеобщее одобрение, и Его Святейшество клятвенно пообещал себе не отказываться от утренней трапезы.

Вот чего не было, так это вина. На удивлённый вопрос Папы стало ответом ответное удивление господина Конева:

— Какое вино? Оно всё уходит на разбавление питьевой воды, а государева боевая чарка выдаётся перед сном. Но и там крепкая настойка на травах, а не вино. Так и для здоровья полезнее, и времени на поиск добавки не остаётся.

После этих слов понтифик покосился на своих наёмников и ватиканских гвардейцев, из которых половина уже была изрядно навеселе, а вторая половина стремительно доходила до кондиции. Где они взяли вино в ровной как столешница степи? Вот где чудо из чудес, сравнимое с манной небесной.

Войско Папы Римского расположилось отдельно, чуть поодаль, стараясь не только не перемешиваться с русскими воями, но и близко к ним не подходить. А то не далее как вчера произошёл случай, когда задиристый италийский дворянин решил затеять ссору с десятником судовой рати и вызвать его на дуэль. Поссорился, для чего наступил на ногу, толкнул, и обругал грязными словами. На дуэль тоже вызвал, но поединка не получилось — русский десятник вытащил из поясной кобуры многозарядный пистоль и всадил обидчику пулю в лоб. А на возмущённые крики только пожал плечами и ответил:

— Кто первый начал, тот и виноват.

И вообще в армии государя-кесаря Иоанна Васильевича многое не как у людей, то есть, не как в привычных европейских армиях, но есть очень многое, чему стоит поучиться. Одни только вот эти полевые кухни на колёсах чего стоят! Дорого стоят, причём сразу в нескольких смыслах, как в финансовом, так и в плане удобства.

И знаки различия в виде золотых или серебряных звёздочек на правом оплечье. Глянешь, и сразу виден чин собеседника. Тоже удобство, что ни говори.

Так же немалую роль играет однообразие оружия. Вроде бы мелочь, на которую никто и не обращает внимания, но… Но если приучен действовать пехотной пищалью с примкнутым штыком, то в случае поломки или утери в бою получаешь точно такую же, не отличающуюся от других ни весом, ни внешним видом. Не нужно переучиваться или заново привыкать, как если бы вместо алебарды бойцу вручили глефу или копьё. Там и работать ими нужно чуть иначе, и длина может быть разной, а вес так тем более…

Но это всё мечты… даже грёзы, причём никогда и ни при каких обстоятельствах не осуществимые.

Утро началось с ранней побудки, обещанных макарон по-флотски с неизменным фруктовым отваром, и с сигнала тревоги, прозвучавшего сразу после сытного завтрака. Неприятель заявился на запах вкусностей, осталось только его угостить, напоить, да под дерновое одеяльце уложить.

Во главе вражеского войска шла тяжёлая кавалерия — ливонские орденские рыцари, польская и литвинская шляхта, сборная солянка из остатков русских княжеских дружин, и немного венгров, которых отнесли к тяжёлой коннице из-за добротных доспехов, где железо преобладало над вываренной кожей.

За ними аж до самого горизонта протянулись многотысячные вооружённые пешие толпы. Именно толпы, потому что ни о каком построении и речи не шло.

— Нет, ну ты глянь на них, Беркун Евсеевич, — Жила Баянович пренебрежительно скривился. — Ни тебе дозора передового, ни бокового охранения. Как по собственному огороду в нужный чулан идут — ничего не боятся.

— У них нет нужных чуланов, не делают их там. А что не боятся, тут согласен, — кивнул старый товарищ. — Хотя чего им бояться таким-то числом? Любого стопчут.

— Ну, мы как раз не любые.

— А они об этом знают?

Жила Баянович задумчиво почесал затылок, сдвинув в сторону крашеный зелёный шлем и стёганый подшлемник, и кивнул:

— Вообще-то да, нас же совсем не видно. Кроме нас нынче никто в землю не закапывается. Хотя могли бы и привыкнуть за столько-то лет.

— Мы же для них дикари татарские, зачем к нам привыкать, — Беркун Евсеевич поправил чахлую веточку на бруствере окопа и потянулся, чтобы подтянуть шнурок маскировочной сети. — Но ничо, щас как дадим из винтарей патронов по двадцать, так сразу и начнут привыкать.

— Ага, только поздно будет.

— Ну а я про что?

Только старый вояка не угадал, и первыми начали пушкари, расположившиеся позади окопов на заботливо насыпанных валах. Невысоких валах, всего метра по три, но этого достаточно, чтобы палить над головами своих стрелков без опасения задеть их. Послышались команды, и к орудиям подтащили деревянные ящики с ядрами, почему-то окрашенными в ярко-красный цвет.

— Отравляющие, — со знанием дела заметил Беркун Евсеевич. — Ну щас супостат точно пердеть смешается.

Жила Баянович с опаской оглянулся:

— А нас они не того самого?

— Не, не накроет. Ядро по меньше мере на две версты летит, да ветерок небольшой аккурат нам в спину дует. Да ты сам должен помнить, как мы на Оловянных островах ихние аббатства брали. Десяток ядер, и уже никто ни с кем не воюет.

— Там вся отрава за стенами оставалась.

— Значит здесь побольше постреляют, а там ветром сдует. Потом мы добивать да пленных вязать пойдём.

— Твои бы слова, да богу в уши, Беркун Евсеевич.

— Услышит нас боженька, Жила Баянович, обязательно услышит.

И тут сзади послышался громкий и возмущённый голос командира пушкарей:

— Какая сука притащила шрапнель вместо «Черёмухи»? Было же ясно сказано — отравляющими заряжать! «Черёмухой», мать вашу за ногу и об стену башкой, два раза через лафет и банником в дупло! Поменяйте ящики этим полудуркам!

Глава 18

Окрашенные в красный цвет ядра со спецвеществами отличались от обычных ещё и тем, что в полёте издавали душераздирающий вой, переходящий в низкий рык на самой грани слышимости. Может и за гранью, тут никто из пушкарей не мог сказать точно, потому что находились они с правильной стороны траектории. А там, на той стороне, этот рык заставлял противника пачкать штаны в самом буквальном смысле слова. Бац, и в сапогах захлюпало! А то и сердце от испуга остановилось.

И вместе с начинкой всё это оставляло незабываемые впечатления!

Бух! Бух! Бух!

Ядра улетели, чтобы взорваться белыми облачками точно над ничего не подозревающей конницей.

Бух! Бух! Бух!

К орудиям судовой рати коммерческой экспедиции присоединились пушки соседей. Ядра красного цвета и только они. Казнозарядная артиллерия со сменными коморами заряжена картечью и пока молчит — это на крайний случай, если обезумевшие кони понесут своих седоков прямо на окопы со стрелками.

Бух! Бух! Бух!

Кавалерию противника затягивает белесым туманом, потихоньку сдвигающимся в сторону пехотной толпы под действием лёгкого ветерка. В этот полупрозрачный туман летят новые ядра, благо бездымный порох не мешает собственной стрельбе.

Ещё не родившийся поэт когда-нибудь напишет про смешавшихся в кучу коней и людей. Или он никогда не родится и не напишет эти строчки. Но в протяжный вой в его поэме слились залпы тысячи орудий, а не дикое ржание внезапно ослепших и взбесившихся коней. Реагировали одинаково — что огромные, откормленные овсом и ячменём рыцарские дестрие, что сухощавые и легконогие венгерские скакуны, что похожие на лохматых собак-переростков татарские животинки. Так же сбрасывали с себя седоков, катались по земле, подминая под себя, калеча и убивая ударами копыт не успевших или не сумевших спрыгнуть с седла наездников, и ржали, ржали, ржали…

Седокам выпала участь ничуть не лучшая. Может быть, даже худшая, потому что человек мыслящий имеет воображение, услужливо рисующее самые мрачные варианты. Страшная резь в глазах, такая, что невозможно их открыть, а слёзы стекают по лицу уже ручьями? Это глаза лопнули и вытекают… Кашель разрывает грудь, внутри всё горит, нет сил и возможности сделать следующий вдох? Это пришла смерть от удушья, как у висельника… потом вывалится синий язык, которым с удовольствием позавтракают или пообедают пернатые падальщики.

— Они все умрут? — потрясённо спросил Римский Папа, не отходивший ни на шаг от господина Конева.

Вениамин Павлович кивнул:

— Умрут обязательно. Кто-то сегодня, кто-то чуть позже, а кто-то вообще лет через десять. Но это вряд ли, на строительстве Суэцкого канала столько не проживут.

— Вы хотите сказать, что…

— Что это не отрава? Разумеется, не отрава, если ядро прямо над головой не взорвётся. Зачем же убивать дармовую рабочую силу, которая сама к нам пришла?

— Слава тебе, Господи! — Его Святейшество перекрестился на православный манер, спохватился, вздрогнул, сплюнул, и перекрестился уже по-католически.

Белесый туман накрыл далеко не всех и не всё. Самое большее — тысячи полторы-две из передового отряда тяжёлой кавалерии, которой на первый взгляд было вообще немеряно. От горизонта и до горизонта! Не меньше пяти тысяч! Но и той отравы, что досталась неудачникам, хватило для безудержной паники и стремительного бегства тех, кого ещё не накрыло. А как не бежать, если непонятная и ужасающая мгла надвигается неотвратимо, движимая лёгким встречным ветерком? В иное время тот освежающий и дающий прохладу ветерок посчитали бы за благо, но не сейчас… Очень даже не сейчас!

Сейчас только бежать! Бежать от ужаса и опасности, с которыми невозможно биться лицом к лицу, которые не возьмёшь ни мечом и ни копьём. Только бежать, бежать и бежать!

Мешают задние ряды, подталкивая в спину? Тем хуже для них, там и кони поплоше, и народец пожиже. Стоптать, наплевать, и забыть!

Правда, сделать это не так-то просто, потому что в вопящей и мечущейся в панике толпе, где то и дело валятся на землю хватанувшие отравы кони, и не развернуться толком. Никому нет дела до знатности и титулов, никто и никому не собирается уступать дорогу к спасению. Свою бы шкуру спасти… мечом или саблей прорубиться туда, где свежий воздух, где нет смертельно опасного тумана. Туда, где жизнь!

И вот уже зазвенело оружие и пролилась кровь тех, кто ещё несколько минут назад шёл в едином войске с единой целью. Единство куда-то испарилось, и осталось озверение, напрямую завязанное на желание выжить. Кровь, если она не своя, это всего лишь кровь — на живом человеке сама подсохнет и отвалится без всякого ущерба. Она же чужая!

А кто там дальше, пешие воины? Господи, да кто вообще обращает внимание на двуногое быдло, если это не знаменитые испанские терции или печально известные швейцарские наёмники? Их тоже всех стоптать, перемешать с землёй и… и вырваться отсюда!

С каждым прилетевшим и взорвавшимся ядром количество желающих сбежать с поля боя, вдруг ставшего полем смерти, всё увеличивалось и увеличивалось. Со стороны и издалека это казалось волной, что образуется при оползне подмытого водой речного берега, только здесь волна не уменьшалась на расстоянии, а стремительно увеличивалась. Паника, она такая. Эта внезапная болезнь заразнее чумы, действует мгновенно, и распространяется стремительно.

Пехота под воздействием сразу двух опасностей отреагировала так, как и полагается хорошо обученным и опытным воинам, прошагавшим всю Европу в поисках славы, звонкого серебра, продажных девок, и возможности безопасно и безнаказанно пограбить всласть. А другие сюда и не пришли, ибо не место впервые взявшим в руки мечи соплякам в благодатном Крыму, поместье в котором ещё и заработать нужно, в том числе и прошлыми заслугами. Поместья с виноградниками, садами, пастбищами, пашнями… И обязательно с сильными и послушными рабами.

Да, мечты об обеспеченной старости придают дополнительные силы. От них крепнет рука, сжимающее оружие, движения становятся чёткими и размеренными, и даже доспехи кажутся надёжнее, чем есть на самом деле.

Поэтому то здесь, то там отдельные отряды сбивались в плотный строй, ощетинившись во все стороны алебардами и длинными списами, с одинаковым успехом наматывающими на себя конские или человеческие потроха. Плотный строй как раз хорош против конницы, чужой или своей, вот как сейчас. Ведь отравленное марево где-то там вдалеке, а кавалерия в безудержном бегстве уже топчет неудачников. Вот пусть кавалерия и умирает! Пусть она умрёт первой, а пехота… А вдруг пехота и не умрёт?

И опять пролилась кровь, пропитывая сухую землю. Землю, за многие тысячи лет уже привыкшую к чужой крови.

— И вот скажи, зачем мы тут копали? — Жила Боянович достал пару пшеничных сухарей из поясной сумки, и один из них протянул товарищу. — Только силы и время потратили, а могли бы отдохнуть после плавания. У меня до сих пор плечи от вёсел болят.

— Ежели что-то болит, значит ты живой, — ответил Беркун Евсеевич. — Сухарик с солью?

— С солью и на подсолнечном масле чуток прожарен. Ну так прав я насчёт окопов, или неправ?

— Полностью неправ.

— Это почему же? Нам даже пострелять не пришлось. Всё пушки решили, а мы ни единого выстрела не сделали.

— Ещё не вечер, настреляемся ужо досыта, ажно морды от пороховой гари почернеют, — обнадёжил Беркун Евсеевич. — Уж поверь, дружище, я такие вещи загодя чувствую.

— Или знаешь чего такое, о чём я не слышал?

— Ага, есть в военной науке тактика, про которую ты не ведаешь.

— Чего это не ведаю, очень даже ведаю. Даже про стратегию краем уха…

— Вот, и она тоже! И обе эти науки прямо указывают нам… — Беркун Евсеевич прервался, напряжённо вглядываясь вдаль. — Да вот тебе и подтверждение!

Только сейчас Жила Баяновия расслышал гул пушек, идущий с севера, а потом и разглядел плотные массы пехоты, передвигающейся с сумасшедшей скоростью. Так не ходят по полю боя, так бегут от сокрушительного удара, спасая свою жизнь.

— Окружили со всех сторон, стало быть.

— Да кто же их теперь выпустит отсюда? Этого окружения и надо было ожидать.

— На нас гонят.

— А мы на них. И нет тут разницы, где молот и где наковальня — бей сильнее, и так оно самое правильное.

— Умеешь ты правильные слова подобрать, Беркун Евсеевич. Вот кто бы мне ещё так просто смог всё самое сложное растолковать?

— Ну так… А ещё я запасливый, — на бруствер брякнулся довольно объёмистый кожаный мешок. — Четыре сотни патронов к нашим арисакам.

— И у меня сотня.

— Про то и говорю, что поделюсь, ежели не хватит. Потом отдашь.

— Где я тебе столько потом найду?

— А ты прицеливайся лучше, чтобы без промаха бить, вот оно и бережение выйдет.

— Разве что так.

— И никак иначе, Жила Боянович, на том всегда и стоим. И это… верёвку кусками нарежь.

— Зачем?

— Нам же потом этих вязать. Или собираешься всех перестрелять? Не получится даже при всём желании — начнут сдаваться раньше, чем закончатся. Им же тоже жить хочется.

Патронов хватило, и даже не пришлось развязывать кожаный мешок с заначкой от Беркуна Евсеевича. Вражеская пехота накатилась, толкая перед собой немногочисленную оставшуюся в живых кавалерию, потолкалась, используя всадников и их коней как живой щит, и откатилась обратно. Но в самом скором времени опять получила по зубам на севере, и привалила вновь, размазывая по мордам кровавые сопли. И так несколько раз обернулись на крохотном пятачке окружения, размером не более пяти километров в поперечнике. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда… Каждый раз всё меньше и меньше желающих лезть с мечами на окопы полного профиля, огрызающиеся метким огнём нарезного казнозарядного оружия. Это всё равно, что с голой пяткой да на вострую саблю, как показывают в смешных кукольных представлениях в ярмарочных вертепах. Но там куклы, а здесь пока ещё живые люди.

То ли после четвёртой, то ли после пятой волны, когда от конников никого и ничего не осталось, да и пешие ряды изрядно поредели, неприятель начал бросать на землю оружие.

— Вот тупые! — прокомментировал это действие Вениамин Павлович Конев, обращаясь к Папе Римскому. — Другие давно бы поняли, что бесполезно даже пытаться вырваться. Глядишь, побольше бы их уцелело.

— Самоубийцы, — покачал головой Папа. — Или сродни самоубийцам, что всё равно влечёт за собой запрет на отпевание и христианское погребение. У вас есть с собой бумага, сеньор Вениамин? Хочу надиктовать соответствующую буллу.

— У меня всё есть, — кивнул Конь В Пальто и откинул клапан висящей на боку кожаной полевой сумки, точной реплики образца Великой Отечественной. — И даже разноцветные фломастеры для выделения особо важных мыслей есть. И сургуч для печати найдётся. Вам белый, красный, зелёный или коричневый?

— Сургуч очень дорог!

— Не дороже денег. И вообще считайте это подарком, Ваше Святейшество.

— Спасибо, сеньор Вениамин, — поблагодарил понтифик и кивнул секретарю. — Прими бумагу и принадлежности для письма, брат Витторио.

Тем временем русские войска покинули окопы для окончательного решения вопроса. Тяжёлых раненых милосердно добивали штыками, лёгких заставляли перетянуть свои раны и терпеть до оказания помощи лекарями, а прочих избавляли от доспеха, оружия и обуви, вязали руки за спиной, и отправляли в так называемые особые отделы, где грехи каждого пленника будут взвешены, оценены, и по результатам сих действий определится наказание. Командирам и прочему начальному люду больше, простым воям меньше, но никто не уйдёт обделённым.

То здесь, то там возникали мелкие конфликты, сразу же пресекавшиеся с максимальной жёсткостью:

— Я барон Иероним Герхард Фридрих фон Фелькерзам, и требую соответствующего моему титулу и происхождению обращения! Сообщите обо мне своему командиру!

Сильный удар в печень заставляет барона упасть на колени и долго блевать желчью, не имея возможности хотя бы утереться из-за связанных рук. Коренастый бородач с маленькой серебряной звёздочкой на правом наплечнике полюбовался на свою работу и пренебрежительно сплюнул:

— Много вас таких проходимцев… Эй, робяты, тащите этого хера к особистам, тут человеку двадцать пять лет на строительстве канала во весь рост светит.

— Вроде бы обещали быстрее построить, Фёдор Епифаныч, а?

— А ты думаешь, государю-кесарю токмо один канал нужен? Ошибаешься, друже, этих каналов копать не перекопать! На десять жизней хватит.

Так, с мордобоем, шутками да прибаутками, к темноте закончили вязать. Понятное дело, что полностью отделить агнцев от козлищ, а зёрна от плевел не успели, да особо и не старались. Наступит утро, которое всегда мудренее вечера, и можно будет продолжить работу со всей тщательностью, записывая краткие выжимки из допросов и вынесенные приговоры в особые книги. Без записей в книги никак нельзя, ибо светлейший князь неоднократно говорил — самодержавная власть государя-кесаря, это учёт и контроль! Андрей Михайлович Самарин дурного не скажет.

А потом ждёт незваных гостей дорога дальняя за несколько морей в земли библейские, в те самые места, где фараоны бедолагу Моисея примучивали, где вместо винограда папирус да пальмы… И ещё там ждёт тачка об одном колесе, деревянная лопата, да тяжкий труд при трёхразовом питании. Вот чего-чего, а питание там будет доброе, постное, но обильное. Как ближе к морю канал прокопают, так и рыба в котлах появится. Ещё ракушки там всякие, каракатицы, прочие водные гады. Кушай и радуйся!

Все условия, только трудись! Ещё древние говорили, что труд на свежем воздухе облагораживает, а безопасный труд облагораживает вдвойне. Русская армия, представленная в Египте знаменитым Нижегородским пехотным полком и многочисленными ушкуйниками, базирующимися на дельту Нила, эту безопасность предоставляет. Никакая сарацинская сволочь не посмеет отвлечь людей от богоугодного дела по капанию канала!

Неделей спустя. Волго-Донской железнодорожный волок.

— Как же у вас на Руси холодно, — пожаловался Папа Римский, протягивая ладони к пышущей жаром чугунной печке. — Мы точно успеем прибыть в Москву до ледостава, сеньор Вениамин?

— Успеем, — Веня Конев немного поёрзал, поудобнее устраиваясь в мягком кресле так называемого «царского вагона» поезда от Дона до Волги. — Лёд дай бог к Рождеству встанет, а то и позже. Бывают тёплые зимы, когда большие реки вообще не замерзают.

— Тёплые зимы?

— Что, непривычно звучит? Да и сейчас не холодно, просто не нужно было четвёртую порцию мороженого в буфете брать.

— Так вкусно же, сеньор Вениамин! Скажите, сколько будет стоить наём мастера по изготовлению этого мороженого, и возьмёт ли он подмастерьев для обучения?

— Если с переездом в Рим, то очень дорого.

— Это почему? Нет, я понимаю, что хороший мастер стоит больших денег, но почему дорого из-за переезда? — удивился Иоанн Гонзаго Павел.

— Разница в качестве жизни и в её безопасности, — пояснил Конев. — Ну разве можно сравнивать? У нас на улицах скорее белого медведя встретишь, чем разбойника, а у вас среди бела дня могут зарезать и ограбить. Или наоборот, сначала ограбить, а потом зарезать. Скажете, что это не так?

— Всё так, — согласился Папа Римский. — Но городская стража бдит, и всегда готова прийти на помощь в трудную минуту.

— У нас сделали так, что трудных минут не бывает.

— Хорошо, и с этим согласен. Но что там про качество жизни? В Риме человек с деньгами может позволить себе всё, а человек с большими деньгами — чуть больше, чем всё.

— Даже унитаз, ванну, и душ с горячей водой круглосуточно?

Его Святейшество вздохнул. Он был наслышан о московских новшествах в части удобств, и мог бы себе позволить оплатить подобное, если бы не одно «НО». Купить мог, привезти в Рим мог, а вот сделать так, чтобы всё это работало… Это как с попавшей в руки италийских оружейников русской пехотной пищалью — всё просто, всё понятно, но любой из оружейников просит два года на изготовление одной такой пищали, и вовсе не гарантирует, что та будет стрелять так, стреляет настоящая московской выделки. Да что там, вообще не уверены, что будет стрелять, потому что секрет патронов неизвестен, и все попытки вызнать его заканчивались печально.

— Нет, круглосуточного душа у нас не найти, если только в общественных термах. Правда, по ночам вино дешевле, чем горячая вода, но сам факт! Зато всегда можно заставить слуг нагреть воды и наполнить ванну! У нас прекрасные мраморные ванны делают ещё с античных времён.

— Вполне возможно, что в те времена Рим был лучшим городом во всей вселенной, но сейчас он проигрывает Москве по всем показателям. Да что Москве, вот будем в Нижнем Новгороде, и вы сможете лично оценить тамошние чудеса вроде конки, фуникулёра или стальных мостов через Оку и Волгу. Да и по дороге, во время плавания, смотрите и сравнивайте.

Посмотреть по дороге было на что, как и сделать выводы. Личные впечатления в корне отличались от рассказов очевидцев, чаще всего принадлежащих к немногочисленной группе обиженных русской таможней и государственной монополией иностранных купцов. Вот в их злословии были и развесистые клюквы, и медведи на улицах, и самоистязание голыми прутьями в жарко натопленных избах…

Если самому смотреть, то всё совсем не так. Медведей, во всяком случае, не видно, а клюква встречается в горячем медовом сбитне, киселях, да в квашеной по рецепту императора Диоклетиана капусте. Сей рецепт, как и многие другие, найден при разборе библиотеки в Константинополе, и в подлиннике указано, что в Рим это кушанье пришло от скифов, к тем от киммерийцев, киммерийцам от сколотов, а уж сколотам дано непосредственно архангелом Михаилом, предводителем небесного воинства. Оттого квашеная капуста входит в обязательный рацион русской и татарской армии, а уж во флоте тем более. Болезни, говорят, отгоняет.

Люди, кстати, здесь здоровые и сытые, и вполне может быть, что от сытости здоровье и происходит. На пристанях, куда ушкуи причаливали на отдых или ночлег, в буфетах кормили просто, но сытно, вкусно, и чрезвычайно дёшево. И это не особые цены для дорогих и важных гостей — любой мог сюда прийти и пообедать в приятной обстановке за очень небольшие деньги. Разумеется, с местной точки зрения небольшие, а в той же Богемии, Флоренции или Бургундии это довольно крупные суммы в серебре. Если брать мороженое с орехами или шоколадной крошкой, то и в золоте.

— Сеньор Вениамин, из чего делается шоколад? Столько лет живу на свете, и только здесь впервые его увидел и попробовал, — полюбопытствовал Папа.

— Его делают из бобов какао, масла какао, и чего-то там ещё, точно не могу сказать. Продукт заморский, поэтому никак не может быть дешёвым, — ответил Конев.

И ещё он не стал упоминать, что уже два года между Ригой и Южной Еропкой, известной в другом мире как Южная Америка, регулярно ходят четыре трёхмачтовых шхуны с цельнометаллическими корпусами. Туда они везут стеклянную посуду, зеркала, железные инструменты, а оттуда доставляют застывший сок гевеи, упомянутое какао, кое-какое ценное дерево вроде бальсы, платину, серебро, и немного золота. Последнее в небольших количествах и осторожно, чтобы не повторить печальную историю Испании будущих времён. В основном это разнообразные золотые поделки ацтеков, майя и прочих инков, имеющие исторически-художественную ценность, и пользующиеся хорошим спросом у коллекционеров двадцать первого века.

Так-то Америка, то есть Еропка, официально ещё не открыта, и князю Изборскому только предстоит совершить путешествие к далёким берегам, но торговля вовсю идёт. С официальностью потом, когда ушкуйный морской флот усилится до такой степени, что утопит любого конкурента, в том числе и потенциального. Сейчас не до этого.

— Богато здесь люди живут, сеньор Вениамин, — как-то заметил Его Святейшество, рассматривая в бинокль прибрежную деревню. — В окнах целиковые стёкла, а на людях сапоги и разноцветная одежда.

— Работают много, вот и зарабатывают достойно. Пшеница, кукуруза, овёс, ячмень и прочие зерновые дают неплохую прибыль, но не ими едиными тут живут. Есть пруды с водоплавающей птицей и рыбой, бычков и свиней для армейских закупок откармливают, маслобойки и сыроварни на паях содержат, и для зимы — обязательный товарный промысел.

— А это что такое?

— Небольшое производство, обеспечивающее работой в зимнее время. Не на печи же лежать? Кто ближе к степи, тот из овечьей шерсти валенки катает или сукно валяет. Кто в низовьях у моря, тот из камыша бумагу делает, кто у солёных озёр живёт, те соляным извозом промышляют, по всей Руси доставляя. Да много чего делают, начиная от иголок и заканчивая паровыми машинами.

— Даже машины?

Вениамин Павлович пожал плечами:

— Самые простейшие, что для привода станков применяют. На корабли, понятное дело, такие не ставим, для тех в Коломне казённый завод есть, а для мелких предприятий самое то. Если время будет, то заглянем в село Соромово, что у Нижнего Новгорода чуть выше по течению Волги, и убедитесь сами.

Его Святейшество подумал, и помотал головой:

— Нет, сеньор Вениамин, сначала свадьба государя-кесаря, а уже потом всё остальное. Кстати, вы не знаете, кто из государей уже прибыл в Москву?

— Знаю, — кивнул Веня. — На сегодняшний день явились король шведский, шах персидский, герцоги Луки, Модены, Феррары и король неаполитанский, ещё король арагонский и вроде бы король наваррский. Кто-то на подъезде и будет со дня на день, а некоторые только выезжают. Но впереди два месяца, так что успеют. Народу будет не протолкнуться! Плюнуть нельзя, чтобы в величество или светлость не попасть.

— Плеваться вообще нехорошо, — согласился Папа Римский.

— Да, нехорошо, — согласился Веня, и предложил невпопад. — По этому поводу необходимо выпить чего-нибудь покрепче.

— Мы не сопьёмся по дороге, сеньор Вениамин?

— Согревающее в лечебных целях, Ваше Святейшество. Да и плыть-то осталось всего ничего, авось и не сопьёмся.

Эпилог

Москва. Кремль. Теремной дворец государя-кесаря Иоанна Васильевича.

— Свиньи это, а не иновременные партнёры, — светлейший князь Самарин погрозил кулаком кому-то невидимому и устало упал в кресло. — Их как нормальных людей на твою свадьбу приглашали, а они… Хоть бы какую скотину для приличия прислали!

— Зато подарок шикарный заблаговременно прислали, — хмыкнул Иван Васильевич. — Если есть выбор между двадцатью тысячами тонн металлопроката и визитом иномирного президента, то я однозначно выбираю металл. Всяко приятней и полезней. А ты как думаешь, мама Поля?

Присутствующая при разговоре боярыня Морозова поправила шаль и ответила:

— Я сейчас не думаю, я сейчас почему-то беспокоюсь.

— По какому поводу?

— Сама не знаю, но что-то тревожно и маятно на душе. Предчувствие нехорошее.

Государыня Софья (уже две недели как государыня) кивнула:

— И у меня что-то такое есть.

— Плющит и колбасит, как говорит школота в двадцать первом веке, — хмыкнул Андрей Михайлович. — Мнительные вы какие! Готов спорить на сто рублей против десяти копеек, что это у вас усталость проходит после всех свадебных мероприятий. Оно навалилось-навалилось-навалилось, а теперь вот отвалилось, и какой-то дискомфорт на душе. Синдром достижения цели.

— Вот не умничал бы ты, Андрюша, — проворчала Полина Дмитриевна. — Вот сейчас как…

Она не договорила, потому что послышался стук в дверь, и следом за ним, не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл дежурный стольник в чине младшего полковника военной службы:

— Государь, срочная радиограмма из Любимовки!

— Что там случилось? — Иван протянул руку за листком бумаги с записанным сообщением.

Три дня спустя. Деревня Любимовка на Клязьме.

Портал в двадцать первый век отсутствовал. То есть, его вообще не было. Вот ворота, до этого невидимые, те были. Распахнутые настежь покосившиеся створки, и всё… Забора тоже нет. За воротами глубокий котлован в виде прямоугольника чётко совпадающий размерами с когда-то расположенным здесь земельным участком. За котлованом растёт сосново-берёзовый лес уже этого мира. Лес пятнадцатого века от Рождества Христова.

— Задница… — единственное приличное слово, которое смог произнести вслух Андрей Михайлович.

— И что будем делать? — стоявший рядом Вадим Кукушкин с любопытством разглядывал котлован. — Да, а из наших там кто остался?

— Вроде нет, все на свадьбу да на рождественские каникулы приехали. — Ответил Самарин. — И ты вовремя Маринку с детьми сюда выдернул.

— Как же она могла царскую свадьбу пропустить? Эпохальное событие, разговоров на пять лет, и впечатлений на всю жизнь.

— У меня сейчас тоже этих впечатлений… Кстати, из башкирских степей передают, что там примерно то же самое. Тоже все исчезли-испарились во времени и пространстве. Козлы, мать их…

— Как будто среди политиков другие встречаются.

— Это точно. Но делать-то что будем?

Кукушкин пожал плечами:

— Предлагаю начать строить галактическую империю.

— Шутки у тебя дурацкие, — фыркнул Андрей Михайлович. — Хотя…

— Что?

— А почему бы и нет, Вадик? Кто нам может помешать?

— Ага, и отвлекать больше никто не будет. Значит, строим?

— Империю!

— Галактическую?

— Всенепременно!

Content

Сергей Шкенёв
Отшельник Книга 3

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Интерлюдия

Глава 10

Глава 11

Интермедия

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания

Интерлюдия

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог