Александр Николаевич Терентьев

Субмарина меняет курс

© Терентьев А.Н., 2010

© ООО «Издательский дом «Вече», 2010

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Субмарина меняет курс

1

Начало 1944 года. Восточная Пруссия

…Волк призрачной тенью проскользнул в тени густого кустарника, осторожно ступая мягкими лапами, поднялся на вершину небольшой горушки, настороженно потянул чуткими ноздрями воздух и затем неторопливо улегся, привычно устроив угловатую голову на вытянутые передние лапы. Желтые умные глаза равнодушно смотрели на знакомые места, где еще не так давно волк был единовластным хозяином. Несколько лет назад, осенью, здесь, в глуши мазурских болот и лесов, появились люди, много людей. Ревела моторами громоздкая техника, рабочие рыли землю, вгрызаясь все глубже и глубже, – похоже, строили огромное логово для неведомого зверя невероятных размеров… Потом стройка закончилась, бетонные бункеры и бараки тщательно замаскировали, обнесли многими рядами колючей проволоки, а все подступы застелили минными полями. Неподалеку расположились два аэродрома, где приземлялись и взлетали самолеты с белыми крестами на крыльях и угловато-паучьей свастикой на хвостовых оперениях – приносили гостей к хозяину логова, а затем вновь уносили их прочь. Наверное, туда, где на востоке глухо погромыхивала канонада, где, по-видимому, шла большая драка между двумя огромными стаями, вожак одной из которых и скрывался здесь, в темной бетонной норе… Волк вряд ли смог бы объяснить, почему он уже заранее уверен, что та, далекая, стая победит эту – может быть, оттого, что чисто звериным шестым чувством ощущал нервозность и какую-то неуловимую, необъяснимую обреченность, невидимым облаком накрывшую логово нового хозяина этих мест… Старый вожак знал: стая людей сильнее волков и воевать с ними не стоит, глупо – пули сильнее и быстрее клыков. Нужно просто подождать, когда одни двуногие хищники перебьют других, и тогда этот лес, это озеро и болота вновь станут принадлежать волкам – так было всегда и так будет… А ждать и терпеть старый волк умел… Если бы серый умел еще и улыбаться, то непременно ухмыльнулся бы, узнав, что загадочное железобетонное логово носит название «Wolfschanze» – «Волчье логово» – по прихоти верховного главнокомандующего германскими войсками Адольфа Гитлера, устроившего здесь одну из своих ставок…

Вильгельм Кейтель, начальник ОКВ (Oberkommandovermacht) – верховного командования вермахта, заканчивал свой доклад фюреру, старательно придавая своему лицу выражение непоколебимой уверенности в успехе германской армии; однако реальные факты говорили о том, что для «великого оптимизма» особых оснований нет, и фюрер это прекрасно осознавал…

– Как вы знаете, мой фюрер, положение на восточном фронте складывается довольно серьезное, хотя и не катастрофическое… После отстранения в декабре 42-го фельдмаршала фон Лееба, командующим группой армий «Север» был назначен Георг фон Кюхлер – он блокировал Петербург более двух лет, но в январе русские все-таки прорвали блокаду, а наши войска вынуждены были отойти на уровень линии «Пантера»… На южном и западном участках наши войска также ведут тяжелые бои, – Кейтель добавил в голосе немного озабоченности. – Русские, не считаясь с огромными потерями, стремятся освободить Украину, Белоруссию и выйти к бывшим границам своей страны…

– Достаточно, фельдмаршал… – Гитлер устало шевельнул рукой и окинул присутствующих на совещании офицеров своим знаменитым тяжелым взглядом, почти неизменно вызывавшим в собеседнике легкий трепет и оцепенение. – Я помню и о трудностях на Востоке, и о том, что американцы еще в июле сорок третьего высадились на Сицилии, а теперь грозят отобрать у нас Италию! Я не забыл, что в мае того же сорок третьего наш экспедиционный корпус вынужден был убраться из Африки и теперь мой славный Роммель удерживает для нас Италию… Для нас, а уж никак не для этого болтуна и неудачника Муссолини! Поражения и трудности, бесконечные трудности! Видимо, настает время, когда мы сможем убедиться, достоин ли меня немецкий народ, или же он годится лишь на то, чтобы бесславно погибнуть под ударами наших врагов…

– Мой фюрер, до сих пор провидение помогало вам вести нас к победе и мы все уверены, что оно не оставит вас и впредь – Великая Германия сокрушит всех своих врагов, как бы сильны они ни были! – не замедлил вставить Йодль, начальник оперативного отдела – второй человек в ОКВ.

– Мой Йодль, сейчас не время для красивых фраз, – фюрер слегка поморщился и отыскал взглядом Эриха Шумана, заменявшего на совещании министра вооружения Альберта фон Шпеера. – Профессор, я хочу услышать, что там у нас с давно обещанным вашими учеными «Wunderwaffe» – чудо-оружием? Как продвигается работа, можем ли мы надеяться на успех? Или с атомным проектом произойдет то же самое, что и с хвалеными «Фау», – ваши умники вбухали огромные средства в никуда не годные «шипучки», жалкое подобие русских «катюш»?!

Шуман, профессор Берлинского университета, начальник исследовательского отдела в Управлении по вооружению, непосредственно курировавший работы по созданию атомной бомбы, встал, оперся кончиками пальцев о дубовую столешницу, солидно откашлялся и начал хорошо поставленным преподавательским голосом:

– Мой фюрер, прежде всего, осмелюсь уточнить, что работа над «Фау-2» продвигается более чем успешно, и в ближайшее время мы сможем обстреливать Англию! Далее… Полагаю, вы помните, что деление атомного ядра урана открыто Ганном и Штрассманом еще в декабре 1938 года. Это были результаты чисто научных исследований, и они не имели никакого практического применения – учитывая технические возможности, доступные тогда в рейхе, в тот момент не могло быть и речи о создании атомной бомбы! Мы могли лишь вести работы по созданию «атомного реактора-двигателя», для чего были необходимы уран и запасы тяжелой воды. Кстати, завод в Норвегии, где мы производили тяжелую воду, был дважды выведен из строя – сначала партизанами, потом авиацией англичан – и вновь начал работу лишь в конце сорок третьего года… Одновременно во Фрейбурге мы проводили эксперименты по усовершенствованию метода, не требующего тяжелой воды и основанного на увеличении концентрации редкого изотопа урана – урана-235…

– Мой дорогой Шуман, – голос Гитлера прозвучал достаточно мягко, но и профессор, и присутствующие все же отчетливо уловили нотки раздражения, – при всем моем уважении к людям науки, позволю себе напомнить вам, что здесь собрались не физики, а солдаты! Мои генералы мыслят предметно и оперируют конкретными вещами: армиями, корпусами, дивизиями. Танками, подводными лодками и самолетами! Снарядами, торпедами и бомбами, наконец!! Меня не интересует бомба, которую вы сможете создать к пятидесятому году!!! Я хочу услышать ясный и недвусмысленный ответ на простейший вопрос: что ваши люди могут предложить мне сегодня?! Слышите меня, Шуман, – сегодня!!

Профессор, слегка обескураженный и напуганный гневной тирадой фюрера, приписал раздражение вождя извечному недоверию и высокомерному презрению невежественного солдафона к «высоколобым умникам и снобам от науки» и был весьма недалек от истины, хотя существовала еще одна довольно-таки любопытная причина, из-за которой у Гитлера при слове «профессор» портилось настроение… Лет сорок назад профессора Венской академии художеств указали на дверь юному Адольфу Шикльгруберу, мотивируя отказ «отсутствием выраженного таланта» и «слабостью техники рисунка». Если бы преподаватели академии, среди которых было немало евреев, – что художник-неудачник отметил и накрепко запомнил! – могли заглянуть в будущее и узнать, кем станет этот угрюмый, лупоглазый паренек и во что это выльется для всего мира и для «избранного народа» в частности, то, думается, они силой затащили бы мальчишку в «храм искусств» и выставили ему высшие оценки по всем дисциплинам…

– Да, мой фюрер, я понимаю вас… – Шуман мгновенно сориентировался и твердо заявил: – Вы правы, готовую бомбу невероятной разрушительной силы мы пока еще не можем вам предложить, но кое-что мы в силах сделать уже сегодня!..

Уловив в глазах Гитлера проблеск заинтересованности, профессор живо извлек из кожаной папки несколько фотографий и веером разложил их на столе перед фюрером. Тот с помощью сильной лупы долго рассматривал жутковатые изображения лысых, изможденных, обезображенных неведомой болезнью людей, затем задумчиво кивнул, брезгливо поморщился и передал фотографии участникам совещания. Среди многое повидавших военачальников прошелестел одобрительный шумок, и профессор продолжил с еще большей уверенностью:

– Это результаты воздействия так называемого побочного эффекта атомных исследований – радиации. Эксперименты проводились учеными в лабораториях СС при концлагерях. Побочный эффект оказывается очень даже эффективным, – позволил себе пошутить Шуман. – Это будет пострашнее бубонной чумы, в средние века опустошавшей целые провинции! Радиация не имеет ни цвета, ни запаха, ни вкуса, но несет верную медленную гибель в страшных мучениях. Это сама смерть, мой фюрер…

– То есть, вы хотите сказать, мой дорогой герр Шуман, что обычные бомбы, попросту набитые этим самым обогащенным ураном, сброшенные в глубоком тылу противника, пусть и не разнесут могучими взрывами города, но они посеют в них…

– Да, мой фюрер! – лицо профессора чуть озарилось мрачноватой улыбкой, и он, хорошо зная любовь всех присутствующих к красивой и порой даже чересчур напыщенной фразе, с присущей моменту торжественностью кивнул: – Они посеют смерть!

– Хорошо. – Гитлер пожевал губами, словно пробуя идею на вкус, затем обратился к Кейтелю: – Фельдмаршал, каким путем мы могли бы реализовать этот заманчивый проект? И куда, по-вашему, стоит подбросить наши маленькие подарки?

– Полагаю, мой фюрер, что применение этих бомб было бы уместно в густонаселенных промышленных районах России, Америки или Англии… Стратегической авиацией наши «Люфтваффе» не располагают, подводники Деница могут разве что обстрелять торпедами побережья – нерационально! Очень заманчиво было бы засыпать ракетами спесивых британцев, но наши «Фау-2» еще не совсем готовы… Восточный фронт? Там пока слишком нестабильная обстановка: порой мы вынуждены отводить войска на двадцать-тридцать километров за день. Пожалуй, риск слишком уж велик – ведь наши «снаряды» могут попасть в руки русских! Можем ли мы себе это позволить?…

Кейтель был вынужден прерваться на полуслове, поскольку дверь кабинета неслышно приоткрылась и на пороге возник один из адъютантов фюрера – обергруппенфюрер СС Фегеляйн. Не обращая ни малейшего внимания на высокопоставленных гостей хозяина ставки, он подошел к Гитлеру, склоняясь к самому уху, прошептал тому несколько слов и положил на стол лист с текстом радиограммы, только что отпечатанной на машинке со специальным крупным шрифтом – фюрер был очень близорук, но очками пользовался крайне редко.

Гитлер внимательно прочел радиограмму, на мгновение просветлел лицом и, жестом отпуская адъютанта, бывшего «по совместительству» и «свояком» фюрера (поскольку Фегеляйн был женат на сестре Евы Браун, возлюбленной вождя рейха), вновь обратился к начальнику ОКВ:

– Прервитесь на минуту, мой Вильгельм! Только что я получил приятное известие: в один из наших портов благополучно прибыла подводная лодка наших друзей из императорской Японии! Они проделали нелегкий путь в десятки тысяч морских миль через Индийский океан и Атлантику… Само провидение подсказывает нам решение!..

2

…Ночное зябко-сыроватое небо над военным аэродромом в окрестностях Дувра, подсвеченное редкими приглушенными огоньками, дрожало и сотрясалось от гула сотен прогреваемых могучих моторов.

…«Боже, храни Британию, короля Георга и самую малость меня и наш “крейсер”! А черти пусть заберут в преисподнюю поганых нацистов и самую малость потреплют старого дурака Грея, который запихнул меня в эту железяку!» – Капитан королевских ВВС Джим Грей никогда не был особенно верующим или суеверным человеком, но в «доброй старой Англии» традиции прежде всего, это – святое! Если сказано знающими людьми, что перед полетом нужно непременно поплевать на колесо шасси и, уже сидя за штурвалом, прочесть молитву – любую, пусть даже «самодельную», то будь добр исполнять.

– Башня, я – полста шестой, прошу разрешения на взлет! – Ларингофон переговорного устройства еще не согрелся и неприятно холодил щеку. Грей привычно пробежал взглядом по приборам – вроде бы все в порядке: стрелки тахометров дрожат там, где и положено, датчики давления, топлива показывают «норма». Ну, это дело бортинженера…

– Полста шестой, я – Башня… – отозвался дежурный офицер из контрольно-диспетчерского пункта. – Сова, взлет разрешаю! Ветер вам в спину, ребятки!

– Пошел к черту, старый пень… – Капитан потянул рычаг управления дросселями на себя, плавно увеличивая обороты четырех мощных «мерлинов», и шестнадцатитонный «ланкастер» неожиданно легко для такой громадины взял разбег, оторвался от бетонной ленты взлетной полосы и начал быстро набирать высоту, ложась на курс, старательно вычерченный штурманом: северо-восток, потом восток и, в конце пути, юго-восток, где и предстояла работа. Бомбардировщик капитана Грея возглавлял звено из трех самолетов, а всего на работу шли около тридцати звеньев под завязку загруженных «бомбовозов». Конечной целью армады «ланкастеров» была база подводных лодок нацистов на острове Рюген, что прятался в серой мгле Балтики где-то близ Ростока…

Диспетчер назвал капитана Грея «Совой» не случайно – на борту «ланкастера» красовалась мастерски изображенная серая сова, известная ночная охотница. Когда-то в детстве Грей, запоем читавший книжки про индейцев, узнал, что был в Канаде такой писатель Серая Сова – настоящий индеец Грей Оул, или Вэша Куоннезин по-индейски. «Тот, кто охотится ночью»… Джим Грей, Грей Оул… почему бы нет? Так же не случайно в своей «молитве» капитан помянул своего деда: когда в сентябре тридцать девятого немцы торпедировали мирный лайнер «Атению» и Британия вступила в войну, старый Грей сердито отшвырнул утреннюю газету, которую неизменно просматривал во время завтрака, и, многозначительно посматривая на внука, объявил: «Эти твари всадили несколько торпед в гражданское судно, а потом еще и расстреливали тонущих людей из пулеметов… Я всегда говорил, что мы еще наплачемся с этим шустрым парнем с челкой! Наши умники все заигрывали с ним, в надежде, что все обойдется… Теперь он показывает зубы и не остановится, пока ему эти волчьи клыки не выбьют! Джим, я бы на твоем месте записался добровольцем в наши славные королевские ВВС – не зря же ты учился в разных колледжах и в летной школе. Пора всыпать этим паршивым нацистам!..» Самое интересное оказалось в том, что дед, месивший грязь в королевской пехоте во время Первой мировой войны, встречался с тем самым Серой Совой, который в составе канадского корпуса тоже воевал на западном фронте – снайпером! Так что, благодаря именно деду, обожавшему в своей жизни только две вещи – бывшую королеву Викторию и свою прокуренную трубку, Грей сидел сейчас за штурвалом «ланкастера», а на борту «бомбовоза» красовалась серая сова…

– Командир, прошли Бельгию, ложимся на боевой курс! Под нами Балтика. Расчетное время – час двадцать пять… – раздался в наушниках голос штурмана.

Грей глянул вниз – ни черта не видно, кроме грязно-серой мглы. Где-то там, внизу, волнуются тоскливо-мрачные воды холодной Балтики, в которых господствуют небритые ребята «папаши Деница» из Кригсмарине – «волчьи стаи» подводных лодок, которые действуют под девизом: «Топи их всех!». Это они, твари, во время «битвы за Атлантику» потопили две трети британского флота, не особенно разбираясь, где военное, а где торгово-грузовое судно. Это, можно сказать, из-за них Англия оказалась чуть ли не в экономической блокаде и в стране были введены карточки на основные виды продуктов и прочую фигню! Но ничего, ребята, мы вам несем не один десяток тонн милых игрушек – от наших гостинцев у вас, гадов, здорово поиспортится настроение!..

Объемистую тушу «ланкастера» неожиданно ощутимо тряхнуло, и тут же Грей увидел чуть в стороне светлые облачка снарядных разрывов, подсвеченных откуда-то снизу голубоватым светом прожекторов, резво шаривших среди ночной мглы, пытаясь выцелить-высветить пролетающие бомбардировщики.

– Сэр, под нами немецкий конвой! Или патруль – черт их разберет! – в уши ударил встревоженный штурманский басок. – Кажется, малый крейсер и пара эсминцев… Вот же лупят, черти их порви!!

– Понял вас, штурман… – капитан мягко начал класть «ланкастер» в разворот с одновременным набором высоты. – Стрелки, полная готовность! Не щелкайте там клювом – где-нибудь тут и «мессершмитты» их крутятся!

Словно в ответ на слова командира слева по курсу протянулись стремительно-дымные пунктиры пулевых трасс, и тут же заработали все четыре пулемета в хвостовой турели – ага, сзади, значит, зашли! Внизу погромыхивали и высверкивали огненными всполохами корабельные орудия, то справа, то слева рвались снаряды, а где-то совсем рядом злобными невидимками с мерзким воем проносились на форсаже немецкие истребители. Ну, не такие уж они и невидимки – одного кто-то все-таки «перечеркнул» доброй очередью из «браунингов»! «Мессершмитт» густо задымил и, волоча за собой огненно-дымный шлейф, ушел, пикируя, куда-то в темноту. Второму «мессеру» повезло еще меньше: этот, заходя на атаку, словно намеренно напоролся на плотную стену заградительного огня «ланкастеров», и буквально развалился в воздухе, как-то нелепо кувыркаясь и теряя плоскости, помеченные белыми крестами… Когда Грей увидел третий «мессершмитт», то на мгновение почувствовал то же самое, что, вероятно, должен испытывать человек, которому за шиворот высыпали пригоршню льда – затылок стремительно обдало нестерпимым холодом и, казалось, волосы на голове взъерошились, как у волка на загривке… Этот пилот был или асом, или безмозглым новичком, страстно мечтающим заработать крест из рук жирного Геринга: шел чуть снизу по восходящей, практически в лоб, поливая из всех своих пушек и пулеметов! Если ему удастся его сумасшедший маневр и он расшибет фонарь кабины пилотов, то и «ланкастеру», и всей семерке экипажа крышка!.. Не удалось, слава богу, – стрелок из передней турели не зря ест свой усиленный паек: дымные нити трассеров вспороли брюхо истребителя и тот, окутываясь огненной вспышкой, на долю секунды завис в серой мгле и свалился в пике… Неплохо, подумал капитан, с трудом переводя дух, – деду бы наверняка понравилось!

Стычка закончилась так же неожиданно, как и началась – морским лоханкам до самолета все-таки далековато, а истребители тоже не дураки – получили по зубам и смылись…

– Сэр, расчетное время – двадцать минут! – доложил штурман.

– Всем боевая готовность! – объявил всему экипажу Грей. – Старки, что у тебя?

– Бомбардир готов, сэр! – откликнулся стрелок передней башни, он же и «главный бомбометатель».

В рассветной сероватой мути уже отчетливо угадывались очертания береговой линии Рюгена… Вот, кажется, и главная цель вырисовывается – длинные пирсы и доки, прикрытые бетонными колпаками, в которых «спят» длинные обтекаемые тела «морских волков». Теперь стоит опасаться береговой зенитной артиллерии: там тоже не наивные мальчишки несут боевое дежурство – наверняка уже засекли «гостей»…

– Сэр, срочное радио из Дувра! – в голосе радиста отчетливо слышалось недоумение. – Они нам приказывают отменить налет на базу Рюгена!

– Какого черта?! Они что там – шотландского нахлебались?!! Мы уже практически над целью! Запроси подтверждение…

Еще через пару минут радист подтвердил приказ командования: базу подводных лодок ни в коем случае не бомбить! А чтобы «рейс» не получился «холостым» и «гостинцы» не пропали, командование передало координаты новой цели: какой-то чертов Засниц – это на окраине Рюгена в полусотне миль на север от «нашей» базы…

Тяжелые «ланкастеры» вновь набрали высоту и легли на новый курс – приказы не обсуждаются… Грей недовольно пожал плечами и тут же ухмыльнулся, в очередной раз вспомнив деда: тот любит в подобных случаях говорить: «Если ты чем-то недоволен, парень, то можешь смело шевелить большим пальцем на левой ноге! Но не более того…» Да, ребятам с базы подлодок сегодня здорово повезло, а вот неведомому Засницу – совсем наоборот…

3

Этот неприметный особнячок в одном из пригородов Берлина ничем не отличался бы от десятков подобных домиков на тихой Линденштрассе, если бы не одна любопытная подробность: никто из соседей так толком и не знал, кто же является хозяином аккуратного двухэтажного здания, обнесенного красивой чугунной решеткой, но самые любопытные не раз и не два замечали, как в ворота дома под старыми липами въезжали и выезжали легковые автомобили самых разных марок – от скромных «опелей» до вальяжно-заносчивых «хорьхов». Люди понимающие подмечали и стремление прибывающих в особняк гостей лишний раз не «светиться» перед соседями, и номера автомобилей, по которым любой дорожный полицейский мгновенно вычислял принадлежность машины к всесильной службе СД. Соответственно, многие догадывались, что и особнячок, вероятно, напрямую связан с этим ведомством, но дальше неясных догадок любопытство жителей Линденштрассе не простиралось и вслух о своих соображениях никто не говорил, поскольку любопытство в рейхе – вещь весьма вредная и наказуемая, а кроме того, аббревиатура СД прочно ассоциировалась с другой, не менее серьезной «конторой» – гестапо…

Сегодня в роли хозяина особняка выступал сорокачетырехлетний мужчина с заурядной внешностью, из-за которой его легко можно было бы принять за скучноватого школьного учителя, если бы не одно весьма важное обстоятельство: на «учителе» красовался светло-серый мундир рейхсфюрера СС. Под стать рейхсфюреру был и главный гость – гроссадмирал Карл Дениц. Еще двое гостей были рангом поскромнее: один в морской форме с погонами корветенкапитана, другой – в черном мундире СС с кубиками-звездочками штурмбаннфюрера в левой петлице. Оба звания соответствовали рангу пехотного майора.

В небольшом уютном кабинете, обставленном скромной, без излишеств, мебелью, царил полумрак – лампа под стеклянным абажуром освещала лишь стол, за которым расположилась четверка военных. Дверь неслышно отворилась, и в кабинет вошел один из адъютантов-телохранителей Гиммлера с подносом, на котором теснились горячий кофейник с чашками и бутылка коньяка в компании крохотных рюмочек. Телохранитель с ловкостью профессионального официанта расставил все принесенное на столе и, после одобрительного кивка рейхсфюрера, бесшумно удалился.

Рейхсфюрер, исполняя роль радушного хозяина, собственноручно разлил кофе по чашечкам, плеснул в четыре рюмашки коньяка и, сделав приглашающий жест, продолжил свою речь, прерванную появлением адъютанта.

– На чем я остановился, господа? Ах, да, – совещание в «Вольфшанце»… Так вот, мой дорогой Карл, наши ученые, оказывается, способны не только клянчить деньги и дорогостоящие материалы на свои псевдонаучные исследования и нести заумный бред – иногда в их головах появляются и светлые идеи! Вы, господа, – Гиммлер блеснул стеклышками пенсне в сторону младших офицеров, – вероятно, не раз слышали разговоры о «чудо-оружии»… Так вот, похоже, наступил момент, когда мы от слов можем перейти к реальным делам! Фюрер настроен весьма решительно – давно пора показать нашим противникам, что их временные успехи не более чем случайное стечение обстоятельств, а великий рейх могуч как никогда! Как вы знаете, гроссадмирал, в доках вашей базы на острове Рюген сейчас находится подводная лодка наших японских друзей…

– Да, рейхсфюрер, – настороженно кивнул Дениц, долгое время командовавший подводным флотом Германии, а после отставки Редера в сорок третьем возглавивший весь Кригсмарине – военно-морской флот рейха, хотя подводники так и остались его любимцами. – После трудного океанского похода они весьма нуждаются в отдыхе. Кроме того, кое-какой мелкий ремонт… Только вот, простите, я не очень улавливаю, какая же связь между «чудо-оружием» и японской субмариной?

– Самая прямая, Дениц! С японским командованием уже достигнута предварительная договоренность… Сегодня мы располагаем большими запасами обогащенного урана – не упомню уж, какие там цифры… – а наши друзья-самураи славятся своими мужественными летчиками! Проект весьма перспективный и одобрен самим фюрером, – Гиммлер на секунду повернул голову в сторону портрета Гитлера, красовавшегося на стене. – До сих пор наше союзничество с Японией напоминало вялотекущий роман, так что настала пора придать ему живости! Мы погрузим на их субмарину груз урана, он прибудет в империю Хирохито… Там они под нашим наблюдением набьют десяток-другой самолетов взрывчаткой и ураном, и отважные пилоты атакуют врага! Даже если их самолеты и собьют еще на подлете к целям – это ничего не изменит: уран, рассеянный на территории противника, вызовет десятки тысяч смертей… Японцы давно уже носятся с идеей создания специальных ударных отрядов летчиков-смертников. Как же они их называют… а, камикадзе! Кажется, «камикадзе» переводится как «божественный ветер»? Так вот, этот «ветер» принесет ничего не подозревающим врагам гибель…

– Если планируется использовать японских летчиков-смертников, то цель, как я понимаю, американские базы на Тихом океане? – Гроссадмирал пытливо посмотрел на Гиммлера.

– Нет, уважаемый гроссадмирал… Русские!

– Полагаете, японцы на это пойдут? – с сомнением покачал головой Дениц и тут же пренебрежительно усмехнулся. – Союзнички… Макаронники Муссолини мастерски умеют лишь сдаваться в плен – их не бил только ленивый! А насчет Японии… Позволю себе напомнить вам, уважаемый господин рейхсфюрер, что нашему фюреру, несмотря на все усилия, так и не удалось уговорить их открыть второй фронт против Советов на Дальнем Востоке – они заключили в апреле сорок первого пакт о ненападении с Россией и так за все эти годы и не нарушили его. Вместо этого они ввязались в идиотскую войну со Штатами на Тихом океане! Вот если бы вместо Перл-Харбора был русский Владивосток… Сдается мне, что на наши интересы им решительно наплевать – японцам гораздо дороже свои амбиции в Азии! И вообще, черт возьми, они вечно улыбаются, кланяются, а что у них на уме – никто не знает…

– Дорогой Карл, вы не так уж и далеки от истины, – улыбнулся Гиммлер. – Скажу вам по секрету, господа, наш фюрер около года назад весьма раздраженно заявил, что «верить тому, что японцы говорят, нельзя ни на грош – они могут наврать с три короба и все, что они сообщают, потом оказывается обманом!» Да, наши «верные союзники» предпочли больше не связываться с Советами после того, как те хорошенько потрепали их на Хасане и Халхин-Голе… Но сегодня ситуация несколько иная! В Китае есть множество мест, пригодных для полевых аэродромов – бескрайние степи, практически незаселенные… Я имею в виду Внутреннюю Монголию, не оккупированную японцами и не контролируемую Гоминданом: это, по сути, нейтральные территории. Создание аэродрома не потребует практически никаких затрат: достаточно передвижного КДП, нескольких топливозаправщиков и ветки узкоколейки… Японцы согласились выделить нам десяток-другой самолетов с пилотами-камикадзе… – рейхсфюрер достал из бокового ящика карту, разложил ее на столе и ткнул карандашом в несколько точек: – Радиус действия этих самолетов достаточен, чтобы нанести удары по промышленным центрам русского Дальнего Востока и парализовать их работу. Системы ПВО у русских там слабые, удара они явно не ждут! На самолетах будут опознавательные знаки «люфтваффе», а ответственность за удары мы сразу же возьмем на себя, чем прикроем союзников от гнева Сталина. Кроме того, японцы наверняка сумеют ловко обвинить во всем Чан Кайши – Советы и коммунистический Китай считают его ренегатом и изменником… Японцам наш удар выгоден в любом случае: рано или поздно русские вместе с красным Китаем выступят против них и тогда может случиться так, что «могучая» Квантунская армия полетит вверх тормашками! Извините, господа, за столь длинную «лекцию» – я заканчиваю… Итак, на сегодня самое важное – доставить груз в один из китайских портов, контролируемых нашими японскими друзьями! Все остальное будет не так уж и сложно… А теперь прошу высказываться! Я знаю, что на флоте есть обычай выслушивать в первую очередь младших офицеров, чтобы на их мнение не оказывали преждевременного и нежелательного давления слова и авторитет старших. Поскольку ваши звания в принципе одинаковы, то, полагаю, слово мы предоставим штурмбаннфюреру – он чуточку моложе нашего флотского майора… Прошу вас, Кремер! Кстати, напомните мне, пожалуйста, за что вы награждены этим крестом?

Рейхсфюрер СС с нескрываемой симпатией окинул взглядом штурмбаннфюрера: чуть выше среднего роста, крепкого телосложения, светло-русые волосы, аккуратно зачесанные назад, в серых внимательных глазах – «айскальт унд фанатиш», «ледяной холод и здоровый фанатизм» – непременные качества, свойственные, по определению фюрера, истинному арийцу. Несомненно, умен. Лицо немного портят разве что тонкие губы и небольшой шрам на левой щеке – почти точно такой же, как и у любимца Гитлера Отто Скорцени… Только вот «первый диверсант рейха» свой шрам заработал в юношеской глупой дуэли, а этот – в настоящем бою… На лице Гиммлера проскользнула тонкая улыбка – штурмбаннфюрера Вальтера Кремера рекомендовал для выполнения задания «особой важности» именно Скорцени, рейхсфюрер уже подробно ознакомился с досье майора СС и прекрасно знал, за какие заслуги тот награжден Железным крестом первого класса, который красуется на левом кармане черного мундира с ромбиком «СД» на рукаве, однако не мог отказать себе в удовольствии лишний раз напомнить этим «морским волкам», что ребята из «Ваффен СС» тоже кое на что способны…

– Это за операцию по освобождению дуче в июле прошлого года, господин рейхсфюрер! Я тогда был послан нашей службой в его подразделения особого назначения на стажировку и таким образом… Это – тоже оттуда, – Кремер, стоявший перед высоким начальством навытяжку, с чуть смущенной улыбкой тронул пальцами шрам. – Муссолини мы освободили почти без единого выстрела. Почти… Теперь по поводу наших друзей: простите, господин рейхсфюрер, но я настроен несколько скептически… Нет-нет, я нисколько не сомневаюсь в действенности великолепной идеи фюрера, но я никак не могу полностью доверять… скажем так, не арийцам… Я понимаю, что они наши союзники и все такое, но… извините, не верю!

– Хорошо, Кремер, садитесь, – Гиммлер кивнул и приглашающе взглянул на «майора морского»: плотного мужчину лет на пять постарше штурмбаннфюрера, с тяжелым, настороженным взглядом темных глаз. – Корветенкапитан?

– Корветенкапитан Георг Хейтц! – капитан третьего ранга учтиво кивнул и слегка прищелкнул каблуками. – С планом я согласен полностью, господин рейхсфюрер! Да, возможно, его будет непросто осуществить, но игра, по-моему, стоит свеч: в случае удачи мы здорово потреплем Советы… Несомненно, риск существует, но ведь смогли же японцы провести свою посудину из Нагасаки до Рюгена – почему бы и не проделать то же самое в обратную сторону? Извините за банальность, но кто не рискует, тот не пьет шампанского, господа! И, думаю, господин гроссадмирал не рассердится на меня, если я скажу, что Кригсмарине готовы оказать им всяческую поддержку и помощь… Я – за, господа!

Дениц покосился на карту, в задумчивости побарабанил пальцами по краю стола и с сомнением покачал головой – уж ему как никому другому были известны трудности и опасности столь долгого перехода через всю Атлантику, откуда его подводникам не так давно все-таки пришлось уносить ноги после нескольких лет почти безраздельного господства.

– Путь слишком долог, друзья, и, боюсь, вы не очень ясно представляете себе, что такое длительное автономное плавание… Может случиться все что угодно. В северной Атлантике их могут запросто потопить англичане… Другие пути, как я понимаю, не рассматривались?

– Фюреру этот вариант доставки показался оптимальным, – немного нажал голосом Гиммлер, не преминув отметить для себя, что гроссадмирал, пожалуй, перебирает с осторожностью и не сказал, по сути, ни «да» ни «нет». – Теперь по поводу ваших сомнений, Кремер… В чем-то вы, безусловно, правы, но в данном случае следует быть выше расовой неприязни – дело стоит того! Скажу больше: для того чтобы насолить русским, я готов заключить договор с кем угодно – даже с черномазыми любого цвета и оттенка! Теперь о деле, господа… Мы намерены, естественно, контролировать всю операцию. И контролировать ее будете вы, корветенкапитан, и вы, штурмбаннфюрер! На вас, Хейтц, ложится задача присмотреть за проводкой субмарины до японских вод, а вы, Кремер, будете отвечать за доставку груза во Внутреннюю Монголию и прочее… Кроме того… С вами в плавание отправится еще один человек – у него будет своя, отдельная задача. Завтра же вам надлежит отправиться на Рюген! Вопросы, господа? Что ж, прекрасно! Да поможет вам Бог, или, как там говорите вы, моряки… семь футов под килем?

4

Москва, Кремль, Ставка Верховного главнокомандующего

…В кабинете повисла тягостная тишина. Почему-то про такие моменты внезапного затишья в оживленной беседе принято говорить: «ангел пролетел…». Вот только сообщения-доклады руководителей различных отделов военной разведки Верховному трудно было бы назвать «оживленной беседой», и ангелы в этом просторном кабинете вряд ли летали…

Сталин, не обращая ни малейшего внимания на притихших в почтительном ожидании генералов и полковников, с намеренно замедленной тщательностью набивал трубку: доставал из черно-зеленой пачки «Герцеговины флор» папиросы, привычно ломал их, разрывая тонкую прозрачную бумагу, и крошил духовитый табак в чубук, старательно приминая его сухими, чуть желтоватыми пальцами… Затем в густой тишине шикнула спичка, Верховный несколько раз пыхнул дымком, «растягивая» трубку, и наконец не поднимая глаз, спросил:

– Что сообщают ваши люди о последних контактах немцев с японцами?

Начальник разведуправления Генштаба РККА, в ведении которого была советская агентура, внедренная практически во все институты рейха и почти во все подразделения вермахта, Люфтваффе и Кригсмарине, мельком заглянул в разложенные на столе бумаги и негромко доложил:

– На сегодняшний день нам точно известно, что в доках на острове Рюген отстаивается японская океаническая подводная лодка. До сорок первого года немцы поставляли Японии военную технику: двигатели для самолетов, прицелы для бомбометания, торпеды и прочее… Японцы взамен давали стратегическое сырье: вольфрам, олово, каучук, опиум для фармацевтических заводов Германии. После сорок первого немцы пытались маскировать свои караваны флагами и маркировкой нейтралов, но к началу текущего года они потеряли больше половины своих транспортных судов, поэтому пытаются использовать подводный флот, но много ли на подлодке увезешь… Наш человек сообщает, что якобы на самом верху было какое-то совещание и речь на нем опять шла о «чудо-оружии» – этим термином немцы называют свои разработки по производству ракет «Фау» и попытки ученых создать атомную бомбу, но нам точно известно, что с ракетами у них дела идут пока неважно, а о скором создании бомбы даже и речи быть не может… Тем не менее «вундерваффе» наш источник упоминает именно в связи с японской лодкой!

– Меня мало интересует опиум, товарищ Ильичев, – недовольным тоном проворчал Сталин. – А вот о непонятной возне вокруг японской лодки хотелось бы услышать что-нибудь поконкретнее!

– Мы подключили все наши каналы, товарищ Сталин! Люди работают и, надеюсь, в ближайшие дни все прояснится…

– То, что ваши люди работают, – это хорошо… – Верховный пыхнул трубкой, и голубоватое облачко ароматного дыма поплыло в сторону наркома НКВД, до сих пор молча сидевшего за столом. – Плохо, что, по-видимому, не только ваши! Вот товарищ Берия сообщил мне, что на днях англичане собирались бомбить базу на этом острове… Сотня бомбардировщиков подошла к Рюгену, а затем резко поменяла направление и вместо базы ушла бомбить Засниц! Почему? Почему англичане в последний момент поменяли объект атаки? В Заснице стояли несколько сторожевиков, торпедных катеров и старый ржавый эсминец… И ради этой кучи хлама стоило поднимать сотню бомбардировщиков?! Из пушки – по воробьям? Нерационально, а ведь, как мы хорошо знаем, господа капиталисты умеют считать каждую копейку… Значит, была какая-то веская причина… Какая?

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – осторожно пожал плечами Берия, – у нас пока нет более точной информации на этот счет…

– А надо, товарищ Берия, чтобы была! Англичан запрашивать, понятное дело, бесполезно: у них свои интересы и игры свои – Черчилль только пыхтит да отмалчивается… Запросите вашего человека еще раз: пусть объяснит, если сможет, поточнее и поподробнее – что там задумали немцы? Сейчас, когда наши войска выходят к западным границам и всему миру становится ясно, что фашистской Германии так или иначе в недалеком будущем конец, немцы будут хвататься за любую соломинку и будут готовы на все, лишь бы оттянуть свой неминуемый крах… Японцы завязли в драке с американцами и вряд ли посмеют сунуться к нашим границам, но мы должны предусмотреть все, даже самые невозможные варианты… Этот… что передал шифровку о лодке, – вы ему верите, товарищ Берия?

Берия нахмурился и бросил на Верховного недоуменный взгляд, стекла пенсне недовольно блеснули – зачем Коба именно так ставит вопрос? Почему «вы», а не просто «ему можно верить?». И причем здесь товарищ Берия, если вообще-то это человек Ильичева? Ох, как не любил нарком такие вот простенькие вопросы, хотя и сам любил задавать их подчиненным, ставя человека буквально на лезвие ножа… Скажешь «верю», а человечек-то и скурвится, продаст или расколется под пытками – с кого тогда спрос? «А почему вы, товарищ, поручились за врага?! Вы не умеете подбирать людей, или тут кое-что похуже – пособничество и укрывательство?» Разве сегодня умный человек станет за кого бы то ни было ручаться? Где в наших кремлевских кабинетах найдешь таких простых и доверчивых? Всех «простых и доверчивых» хозяин убрал руками Ежова еще в конце тридцатых, а потом Лаврентию пришлось кончать и с пьяным уродом Колей – «мавр сделал свое дело…». Или все гораздо проще: Коба играет в строгость, хочет показать этим далеко не глупым генералам, прекрасно осведомленным о наших давних дружеских отношениях, что для него во время работы нет друзей и никому поблажек и послаблений не будет – интересы дела прежде всего, а провинившимся и не справившимся головы будут снимать невзирая на чины, ранги и, тем более, былое приятельство… А уж что-что, а виноватых хозяин всегда умел отыскивать как никто другой! Чего одна расправа над командующим западным округом Павловым и прочими генералами в сорок первом стоила, на которых Сталин и Мехлис «повесили» ответственность за то, что Гитлер как мальчишку обманул хозяина и за пару месяцев допер почти до Москвы! Тогда, в июне, Сталин напоминал ошеломленного, растерянного цыгана, у которого наглые мужики из-под носа украли лошадь… Сегодня Коба другой… Недаром русские говорят, что «за одного битого двух небитых дают»: научились и обороняться, и бить врага, и разведка наша ни прославленной английской, ни немецкой не уступит… А Сталин теперь напоминает не глупого цыгана, а скорее матерого желтоглазого тигра – чуть потрепанного, но невероятно коварного и опасного… И, пожалуй, главная заслуга Сталина и состоит в том, что он сумел тогда взять себя в руки, сумел мобилизовать всю страну и создал-таки мощную машину, которая скоро раздавит Германию как гнилой грецкий орех!..

На аккуратно-округлом лице товарища Берия застыло обычное выражение деловитости и почтительного внимания, а в глазах, устремленных на Хозяина, промелькнула странная смесь обожания, недоумения и – где-то на самом донышке – страха… «Да он гений! – вдруг совсем не к месту подумалось всесильному наркому. – Сколько раз “товарищи по партии” обзывали его недоучкой и серой посредственностью? Троцкий, так тот и вовсе Кобу за человека не считал! И где теперь наш блестящий оратор “товагищ Тгоцкий”?! Где Бухарин, Рыков, Зиновьев с Каменевым, где все остальные “кировы-косиоры” и прочие “большевики-ленинцы”? Где Фрунзе, Дзержинский, Крупская? Где Тухачевский, Егоров, Корк, Блюхер?! Никого нет… Нет! Кого-то по велению Хозяина убрали, кто-то сам “вовремя” умер…Тигр сумел сожрать всех и восседает на Олимпе один! Настоящий Тимур – великий Хромой… Вот тебе и “серая посредственность”! А что, в истории всегда так: новый правитель в первую очередь уничтожает всех потенциальных претендентов на корону! Какой-то король родного брата в бочке с вином утопил – наверное, хорошее вино испортил, сволочь… Наш князек Святополк после смерти папаши сразу же братьев начал резать, но что-то там у него не сложилось и пришлось дураку бежать… к венграм, что ли, – там где-то и сгинул, а в народной памяти так и остался Окаянным… А этот – мудрец, Макиавелли обзавидовался бы! Хотя… С маршалами он все же маху дал – не стоило их к стенке ставить. Да и остальные сорок тысяч уничтоженных красных командиров нам в сорок первом ох как пригодились бы! Так опять же – вывернулся! Кого-то вовремя из лагерей выдернул, кого-то вознес из ванек взводных и вот вам, пожалуйста, Жуков, Василевский, Рокоссовский – полячок наш дорогой… Молодец Коба… Сам пашет по двадцать часов в сутки и всю страну так работать заставил! Да и страну ведь он создал! Через кровь, через народное “не могу-не хочу” создал державу именно такую, какая виделась и была нужна именно Ему… Сталинский СССР… Нет, все-таки он гений…»

– На мой взгляд, товарищ Сталин, в таких ситуациях трудно говорить о полном доверии… Как говорят в народе: «Доверяй, но проверяй!» Это человек из ведомства Ильичева – полагаю, генерал все-таки лучше знает свою резидентуру… Он заверяет, что источник надежный, но я лично считаю, что любую информацию следует проверять и перепроверять, от кого бы она ни исходила… – осторожно «перевел стрелки» на начальника разведуправления Берия.

– Проверяйте, перепроверяйте, подключайте все службы, но информация в ближайшие дни должна лежать у меня на столе!.. – внушительным тоном подытожил Сталин и, в очередной раз начиная «священнодействие» со своей трубкой, негромко сказал: – Вы свободны, товарищи. Работайте…

5

Светло-коричневый «BMW» мягко притормозил перед полосатым шлагбаумом контрольно-пропускного пункта военно-морской базы, стекло водительской двери медленно поползло вниз, и шофер протянул бумаги дежурному унтер-офицеру береговой охраны в обычной форме вермахта, но с якорем на рукаве шинели. Тот внимательно просмотрел пропуск, предписание, наклонился и заглянул в салон «BMW», профессионально-цепким взглядом «ощупал» сидевших сзади двух офицеров в военно-морской и эсэсовской форме, терпеливо ожидавших конца проверки, удовлетворенно кивнул, вернул шоферу бумаги, затем небрежно козырнул и махнул ладонью солдату – шлагбаум тут же взметнулся в положение «подвысь», и машина медленно двинулась на территорию базы…

Склады, мастерские, казармы, каналы, пирсы и доки – все здесь строилось по принципу необходимого минимума плюс наивозможной незаметности и неуязвимости с воздуха. Отсюда лодки прославленных подводников «папаши Карла» уходили на боевое дежурство в Атлантику, на Балтику, добирались до союзных конвоев в холодном Баренцевом море и сюда же возвращались, израсходовав запас торпед – с пустыми емкостями для горючего и порой весьма и весьма потрепанные авиацией и всякого рода морскими охотниками русских и союзников. К началу сорок четвертого немецкие подводные лодки уже никак не могли похвастаться тем, что они безраздельно господствуют «на морях-океанах» – эпоха безнаказанной охоты за транспортами практически по всей Атлантике и европейским морям закончилась… Это в первой половине сорок второго бравые ребята Деница довольно лихо обстреливали побережье Америки и топили все подряд корабли, не особенно всматриваясь через перископы в цвета флагов и не делая различия между военными судами и всякими там «торгашами-сухогрузами и пассажирскими корытами». Взметая в ярко-голубое небо густые облака черного вонючего дыма, горели нефтеперерабатывающие заводы и танкеры, и пронзительно-страшно кричали прощальные сиплые гудки расстрелянных торпедами транспортов, уходивших в стыло-мрачную глубину океана. Тогда слова президента Рузвельта, сказанные еще задолго до бойни в Перл-Харборе, еще до вступления США в войну, о том, что «пусть никто из американцев не думает, что Америка избежит войны, что она найдет пощаду, что на западное побережье не нападут…», полностью оправдались… Безнаказанность для «стай морских волков» была вещью весьма приятной, но на этом свете все когда-нибудь кончается: если в сорок втором подводники Деница могли утопить пару сотен кораблей, потеряв всего лишь десяток лодок, то к началу сорок четвертого картина здорово изменилась – союзники подводные лодки немцев научились топить и теперь счет шел почти один к одному! Судоверфи рейха клепали лодку за лодкой, а их топили одну за другой. К концу войны из 820 немецких подлодок, участвовавших в «битве за Атлантику», 781 погибла. Из 39 тысяч немецких подводников уцелело к маю сорок пятого только семь тысяч: при всей своей заботе о «морских героях рейха», гроссадмирал Дениц не очень-то их жалел: «На войне как на войне», «Deutschland uber alles!» – Германия превыше всего!..

– М-да, дружище Хейтц, веселенькое местечко… – Кремер выбрался из машины, устало потянулся и скептически окинул взглядом серые постройки, стылую грязно-серую воду, неприветливо шумевшую в акватории бухты, продуваемой промозглым сырым балтийским ветром, и мглистые рваные облака, сквозь которые тщетно пытались пробиться бледно-желтые лучи вечернего усталого солнца. – Вообще-то по мне лучше уж сгореть в танке во время веселой заварушки на суше, чем утонуть как крысе в запаянной жестяной банке в этой грязной луже, которую вы, моряки, гордо именуете «морем»!

– С вашего позволения – корветенкапитан Хейтц, штурмбаннфюрер… – суховато поправил товарища Хейтц, судя по всему, почувствовавший себя дома – корветенкапитан с удовольствием вдохнул полной грудью свежего соленого ветра и привычно поднял воротник шинели. – Кажется, мы с вами на брудершафт еще не пили…

– Так в чем проблема! – штурмбаннфюрер многозначительно покачнул объемистым портфелем и язвительно поинтересовался: – А скажите, уважаемый корветенкапитан, вы испытываете такую неприкрытую неприязнь лично ко мне, или вам малосимпатично само учреждение, которое я в данный момент представляю? А вообще-то напрасно вы все это – так или иначе, мы будем какое-то время работать вместе и будем неразлучны, как пара рельсов, у которых одна лишь задача – довести состав до пункта назначения…

– Насколько я знаю, рельсы так никогда и не пересекаются, несмотря на свою задачу. А если я вам скажу, что недолюбливаю ребят с «мертвой головой» на фуражках, тогда что? – Взгляд Хейтца выражал едкую иронию и любопытство одновременно. – Заломаете мне руки и сдадите гестапо?

– Да нет, не сдам. Пока… А что скажу… Скажу, что вы или, извиняюсь, не очень умный человек, или довольно рискованный и отважный. Время покажет – посмотрим… Кажется, нас наконец-то встречают… Не пойму только, кто он по званию – совершенно не разбираюсь в ваших морских штучках?

– Это оберфенрих цур зее – выпускник военно-морского училища, уже исполняющий обязанности офицера, но звание ему еще не присвоили. Нечто вроде «почти лейтенанта». Со временем разберетесь, штурмбаннфюрер! – Хейтц козырнул в ответ на приветствие «почти лейтенанта», бодро отрапортовавшего, что он «уполномочен встретить и проводить уважаемых гостей на японскую субмарину». – Ну что ж, провожайте…

Кремер, не преминув с дружелюбной усмешкой поправить корветенкапитана, что к нему вообще-то следует обращаться «господин штурмбаннфюрер», молча двинулся за моряками куда-то в глубь базы, где, по-видимому, и пряталась от любопытствующих глаз вражеских летчиков могучая океаническая посудина «союзников по оси – тройственному союзу Германии, Италии и Японии»…

Японская субмарина, укрытая невероятных размеров маскировочной сетью, лениво шевелившей под ветерком нашитыми на ней лоскутками, действительно впечатляла своими размерами – чуть более ста двадцати метров, почти вдвое длиннее обычной лодки германского флота серии «U». Офицеры в сопровождении немецкого оберфенриха цур зее поднялись по шатким мосткам на борт лодки, где «почти лейтенант» и сдал гостей на руки хозяев субмарины в лице, естественно, узкоглазого и невысокого лейтенанта японского. Тот четко отдал офицерам дружественного рейха честь, скороговоркой пробормотал что-то вроде «мы рады приветствовать на суверенной японской территории доблестных офицеров германского фюрера» и широким жестом указал на высокую рубку, где виднелась откинутая большая крышка люка, ведущего в объемистые недра лодки. Кремер обреченно вздохнул, подобрал длинные полы черного кожаного плаща и шагнул вслед за корветенкапитаном и «поводырем» на ступени лесенки, поднимавшейся наверх, не преминув по пути отметить большую группу японцев, суетившихся вокруг открытого грузового люка и загружавших на борт с помощью крана-лебедки какие-то странные ящики, обшитые серыми свинцовыми листами, – погрузка как погрузка, разве что обращались потомки самураев с ящиками с осторожностью невероятной, словно под тонким слоем свинца таились изящные изделия из тончайшего стекла или прозрачно-нежного фарфора…

Капитан лодки полковник Накамура – странно, но у японцев на флоте звания оказались, как пояснил Хейтц, такими же, как и в сухопутных силах, и на петлицах капитана поблескивали три звезды при трех красных просветах – ничуть не напоминал растиражированный карикатуристами образ японца: ни очков, ни громадного размера выступающих зубов, ни маленьких кривых ножек. Накамура был строен, сухощав, лицом тверд и хмур, властный взгляд прикрытых тяжелыми веками глаз был умен и жесток – штурмбаннфюрер сразу же про себя окрестил его «настоящим Самураем». Капитан выслушал рапорт прибывших офицеров, деловито кивнул и пригласил «чувствовать себя как дома», а на дежурный вопрос: «Как господину Накамура понравилась наша Балтика?», чуть скривив губы в улыбке, ответил: «Очень красивые, суровые края! Здесь хорошо воевать и умирать, но жить – плохо! Жить нужно в Японии, где красивые сосновые леса, голубое небо, теплое море и великая священная гора Фудзи…» На этом «высочайшая аудиенция» закончилась, и лейтенант повел гостей обустраиваться в отведенной им каморке с гордым наименованием «гостевая каюта», причем на всем протяжении долгого пути по узким коридорам и закоулкам лодки Кремер все никак не мог решить для себя: капитан шутил, или просто издевался над европейцами? Один дьявол знает, когда и что эти азиаты имеют в виду… Вроде бы улыбается, собака, а на самом деле собирается пырнуть тебя… мечом самурайским…

Каюта оказалась невелика: две узкие койки, столик, шкафчик для одежды и непременная гравюра с видом Фудзиямы, морских волн и кривых разлапистых сосен. Кремер скептически оглядел «номер», аккуратно повесил плащ в шкафчик, выложил в крохотную тумбочку несессер и туалетные принадлежности, затем из таинственных недр портфеля была извлечена бутылка желтовато-золотистой жидкости, сверток с бутербродами, после чего штурмбаннфюрер широким жестом указал на столик:

– Прошу вас, господин корветенкапитан! Думаю, нам стоит выпить по рюмке этого чудесного напитка за успешное плавание и за непременные семь футов под килем! Не сомневайтесь, это айнциан – знаменитая баварская водка на травах, любимый напиток нашего уважаемого группенфюрера Мюллера, с которым я работаю, так сказать, в смежных конторах…

– Я не очень люблю водку, – Хейтц виновато пожал плечами, но на сверток с закуской посмотрел с интересом.

– Ах, вот как… Что же вы предпочитаете? Французский коньяк, рейнские вина, английский джин или шотландское виски с дымком? Не бойтесь, я не обвиню вас в измене только лишь потому, что вы любите американскую самогонку вместо нашего яблочного шнапса! Кстати, бригаденфюрер СС Шелленберг курит исключительно американские «Кэмел», но даже старина Мюллер не спешит упрекать его в отсутствии патриотизма… Итак?

– Я вообще-то пиво люблю – нормальное баварское пиво… Но ради такого случая с радостью выпью и вашего айнциана… герр штурмбаннфюрер!

– Вот и славно, господин корветенкапитан, а то мы что-то неправильно ведем себя, а нам еще до-олго работать вместе… – Кремер ловко разлил золотистую водку по сверкающим чистотой стопочкам, хозяйственно разложил на салфетке бутерброды с ветчиной, красной рыбкой и сыром и торжественно провозгласил: – За боевое братство СС и Кригсмарине! Прозит…

Хейтц, несмотря на любовь к баварскому пиву, баварскую водку тоже «признал» и еще более охотно закусил рыбкой и ветчиной, хотя от штурмбаннфюрера не укрылась легкая гримаса, пробежавшая по лицу моряка при словах тоста «за СС».

– Все-таки вы нас не любите, дружище… А вообще-то, за что, а?

– Хотите, чтобы я ответил честно? – Хейтц вопросительно прищурился.

– Естественно, как и подобает между порядочными офицерами…

– А как, по-вашему, должен относиться потомственный военный моряк к ребятам из айнзатцгрупп, которые воюют с бабами и ребятишками, живьем сжигая их из огнеметов?

– Смело… – после некоторого молчания усмехнулся Кремер. – В чем-то даже безрассудно – я бы на вашем месте так, пожалуй, не смог… Хорошо, я отвечу! Во-первых, я уважаю смелых людей с позицией и даю вам слово офицера, что ни словом не упомяну об этом разговоре в рапорте о нашей работе. Во-вторых, я никогда не воевал с бабами и сопливыми детенышами, хотя действия наших айнзатцгрупп всегда были лишь ответными карательными мерами – если жители русской, польской или черт знает какой деревни убивали немецкого солдата или укрывали солдат вражеских. Или в ответ на бесчинства партизан. Причем партизаны отлично знали, что за их действия ответят мирные жители и все равно вредили немецкой армии! Кроме того… Война – это не марши и парады после небольшой потасовки! Война – это кровь, грязь и смерть! В мирное время мы за убийство сажаем в тюрьму, на войне – убийц награждаем орденами, нет? Подождите, я еще не все сказал! По-вашему, СС – звери… А английские летчики, убивающие своими бомбами немецких детей, миротворцы с цветочками в руках?! А вы, доблестные волки Деница, всаживающие в брюхо мирного круизного лайнера торпеду с тремя сотнями килограммов тротила, «честные солдаты»?! А вы, дружище, слышали, как страшно кричат «чужие» дети, тонущие в океане вместе с этими кораблями?…

Летчик «просто» открывает бомболюк, вы, подводники, «просто» жмете кнопку пуска торпеды и гордитесь, что руки у вас «чистые»! Только вот ведь какая штука получается: и наши летчики очень любят поразвлечься и пострелять из пулеметов по обезумевшим от ужаса, мечущимся по дорогам мирным беженцам; и подводники «героически» расстреливают пытающихся спастись беззащитных пассажиров с торпедированных ими судов; а парни Гудериана просто обожали утюжить гусеницами своих танков полевые госпиталя русских вместе с ранеными! И после этого вы, герр Хейтц, смеете морщить нос и говорить мне, что у «парней из СС руки в крови по локоть»?! Я бы очень не советовал вам, дружище, выяснять, на чьем мундире больше кровавых пятен – результат может здорово вас огорчить… Так что, не будем считаться, кто же из нас худший, кто из нас более «грязный» убийца! Извините за цинизм, дружище Георг, но мы с вами в одной лодке, одно дело делаем… Мы, немцы, все служим Великой Германии и фюреру! Я, вступая в ряды «черных» СС, клялся быть верным солдатом Адольфа Гитлера, и если он прикажет – я без малейших раздумий буду убивать… Вот так, дружище… Еще раз позволю себе напомнить вам: все это – война!

– Да, в одной лодке – каламбур получается, – в голосе корветенкапитана слышалась скорее грусть, чем неприязнь. На этом неприятный разговор и завершился, потому что в дверь каюты деликатно постучался японский унтер-офицер и пригласил «уважаемых господ офицеров» к капитану…

По дороге к хозяину субмарины Хейтц размышлял о том, что эсэсовец излагал, в принципе, все верно, разве что только самую малость лукавил: не то намеренно, не то по забывчивости штурмбаннфюрер не упомянул миллионы евреев, расстрелянных, удушенных в газовых камерах и сожженных в печах концлагерей… Не сказал Кремер и о тысячах и тысячах русских, поляков и многих других, угробленных в тех же концлагерях. Сюда же можно причислить и десятки тысяч немцев – коммунистов, обычных граждан, просто несогласных с режимом, наконец, калек и душевнобольных, которых тоже «убрали в целях очищения нации от человеческого гнилого хлама»! О подвалах гестапо в мрачном здании на Принц-Альбрехтштрассе моряку даже и вспоминать не хотелось… И все это – СС, «верные черные овчарки фюрера»… В сравнении с делами СС тонущие корабли, страшные бомбежки и летчики союзников, которых согласно приказу Геринга расстреливали на месте наряду с диверсантами-парашютистами, уже не казались корветенкапитану такими уж преступлениями – что поделаешь, действительно война…

На этот раз Накамура пригласил офицеров в штурманскую рубку, где хозяин субмарины сразу же затеял лишь одним им понятный разговор-совещание с корветенкапитаном, и штурмбаннфюрер мгновенно заскучал, вынужденный выслушивать все эти «мили, кабельтовы, фарватеры» и прочие морские термины, которыми сыпали «морские волки», шустро вышагивая блестящим циркулем по картам морских и океанических коммуникаций.

– Так… Через Кильский канал мы выходим в Северное море, а там… Нам главное благополучно миновать Па-де-Кале… Ла-Манш, затем Бискайский залив – там масса неприятных сюрпризов в виде минных заграждений, противолодочных сетей, не говоря уже о шастающих там морских охотниках англичан… Потом мы обогнем южную оконечность Африки и дальше вот сюда – так получается на тысчонку миль больше, зато безопаснее…

Будем держаться чуть в стороне от основных «дорог» – вполне вероятно, что о нашем походе могут разнюхать союзники и тогда они сделают все, чтобы попытаться заставить всплыть и далее захватить лодку вместе с грузом! Или утопить, в конце концов…

– Господа офицеры, – решительно прервал беседу капитанов эсэсовец, мгновенно навостривший уши при последних словах Накамуры, – прошу прощения, что вторгаюсь в ваш увлекательный разговор, но вынужден вам сообщить, что мной получен строжайший приказ рейхсфюрера: ни в коем случае не допустить захвата подводной лодки противником! При любой реальной опасности корабль должен быть уничтожен вместе с грузом и, естественно, экипажем!

– Уважаемый господин штурмбаннфюрер… – после некоторого молчания, во время которого японец недоуменно переглянулся с Хейтцем, начал Накамура на хорошем немецком, произнося слова своей речи чуть замедленно и преувеличенно внятно, словно втолковывал всем известные и понятные вещи недоумку. При этом в суженных глазах «самурая» плескались явно нешуточные жесткость и угроза: – Весьма сожалею, что вынужден говорить вам эти, любому моряку известные, вещи, что на любом судне есть только один хозяин – капитан! Он – первый после Бога. И только он может принимать решения и казнить и миловать! Повторяю – только капитан! А все остальные беспрекословно выполняют его приказы, не смея и думать о какой-либо самодеятельности!! Надеюсь, мы поняли друг друга, господин представитель уважаемого рейхсфюрера… Кроме того, мы отнюдь не собираемся становиться легкой добычей для врагов – гроссадмирал Дениц, понимающий в военно-морском деле все же немножечко больше господина Гиммлера, придумал замечательный план, который позволит нам слегка одурачить противника…

– Герр Кремер, неужели вы думаете, что мы стремимся поскорее попасть в лапы союзников и сдаться? – насмешливо улыбаясь, примирительным тоном сказал корветенкапитан. – Уж поверьте, герр штурмбаннфюрер, мы хотим успешно провести субмарину в порт назначения ничуть не меньше вас… и не меньше герра рейхсфюрера!

– И мы ее проведем! – суровея и так далеко не ласковым лицом, подытожил Накамура, невольно подтверждая факт создания некоей «коалиции» моряков против выскочек из СД, сующих свои длинные носы куда надо и куда не следовало бы… – В этом вам ручаюсь я – полковник Накамура, капитан императорского флота Японии!..

Хлопотливо стучали-лопотали мощные компрессоры, нагнетая в огромные баллоны японской подлодки сжатый воздух, наполнялись пресной водой цистерны, а через черные масляные шланги в объемистые танки вливались последние литры солярного топлива…

…Корветенкапитан вместе с эсэсовцем небрежно облокотились на леерные ограждения высоко поднимавшейся над корпусом лодки рубки и неторопливо докуривали «прощальные» сигареты, наблюдая, как четко и слаженно, без ненужной суеты, работает команда Накамуры, готовя лодку к отплытию, или – как машинально поправил Кремера Хейтц – к выходу в море, поскольку корабли не «плавают», а именно «ходят». Штурмбаннфюрер добросовестно пытался запомнить, что на подлодке потолок именуется «подволок», что вообще на любых судах нет «повара», «туалета», «веревки» и «ограждений», а есть кок, гальюн, конец и леера, но быстро запутался и на все свои попытки «перековаться в морского волка» попросту со смехом махнул рукой. Особенно развеселило эсэсовца сообщение, что на флоте нет команды «отдать концы!» – есть «отдать швартовы!», а концы, как оказалось, «держат, вяжут, принимают и бросают»! После этого курса «морского ликбеза» Кремер окончательно признал, что в капитаны он не годится, и добавил, что отсутствие команды «отдать концы» его решительно успокоило, и он теперь всецело доверяет «настоящим морякам» – капитану Накамура и корветенкапитану Хейтцу…

Мглистое солнце на несколько минут проглянуло сквозь рваные низкие облака, мутно-серым одеялом затянувшие небо над Балтикой, и с интересом рассматривало длиннющую подводную лодку, медленно вытягивающую под мерный рокот дизелей свою обтекаемую тушу из-под маскировочной сети – словно сама покровительница Японии, богиня Аматерасу, благословляла подлодку «Сен-Току» на нелегкое плавание в мрачноватых глубинах океана…

Прозвучали последние команды, с глухим стуком, смягченным толстыми резиновыми уплотнителями, захлопнулись последние люки, и подлодка, безропотно подчиняясь капитанскому приказу «срочное погружение!», приняла в свои цистерны балласт, повернула горизонтальные рули-плавники и, влекомая шестнадцатью тысячами лошадиных сил, упрятанных в двух могучих дизелях, медленно ушла под воду… Ни шумного, сверкающего медью оркестра, выдувающего бравурные марши, ни прощальной тревожно-пронзительной сирены корабельного ревуна – ничего этого не было. Загадочная дама по имени «Тайна» не терпит лишнего шума, ведь от него бывают только неприятности…

Кроме странного груза в свинцовых ящиках и двух немецких офицеров «Сен-Току» уносила в глубину еще одного непонятного гостя: средних лет крепкий мужчина в чуть мешковатом гражданском костюме, большую часть времени проводивший в своей отдельной «каморке-каюте» и в разговоры ни с корветенкапитаном, ни с эсэсовцем не вступавший, – мужчина вежливо раскланивался, учтиво улыбался, но знакомиться с товарищами по путешествию не спешил. Единственное, что все-таки удалось выяснить, так это то, что незнакомец прекрасно говорит по-немецки и является представителем самого рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Узнав о существовании непонятного «конкурента», штурмбаннфюрер явно почувствовал себя уязвленным и пробормотал что-то вроде: «СД ему мало, прислал еще какого-то бандита…»

После короткого совещания по поводу внешности незнакомца, моряк и эсэсовец сошлись во мнении, что мужчина явно не японец, но, безусловно, тоже восточных, монголоидных кровей, на что Кремер тут же язвительно пошутил: «Да хоть черномазый из Алабамы, лишь бы он не оказался арабским убийцей-ассасином или индусом из секты душителей!»

Обтекаемая туша «Сен-Току» ходко шла в морских глубинах, распугивая серебристые рыбные стаи, а в ее теплом, тускловато освещенном нутре пассажиры укладывались спать.

– Кстати, герр корветенкапитан, вы не храпите? – настроенный благодушно после парочки рюмашек доброго айнциана, поинтересовался у соседа по каюте Кремер. – Нет? Ну и замечательно, а то я сплю очень уж чутко, а выспаться хочется чертовски… Да, и вот еще что… Надеюсь, мы отныне если и не закадычные друзья, то уж не враги точно! А если я все-таки немножечко ошибаюсь, то хочу заранее вас предупредить: если вдруг вам захочется меня придушить ночью, то имейте в виду – я переломаю вам руки еще до того, как они коснутся моего нежного горла… – Эсэсовец сладостно потянулся, протяжно зевнул и, уже засыпая, проворчал: – нет, в танке все-таки лучше, черт меня подери…

«…Вот и все, ребятки… Люки задраены, лодка на глубине, и никуда ты, милок, отсюда не денешься! Как говаривали товарищи в теплой Испании: “Патриа о муэртэ! Но пассаран!” – “Родина или смерть! Они не пройдут!” Там “они” все-таки прошли, собаки фашистские… Там целые интербригады бились на нашей стороне, а вот здесь я – один. И просто сдохнуть я не имею никакого права: я должен доказать, что и один в поле – воин! Как Ильюшка Муромец – вышел в поле, махнул молодецкой рученькой и побил рать неисчислимую… Рать в поле мне, конечно, не побить, но задание я выполню… Только воевать придется по завету товарища Суворова – не числом, а уменьем! Это невероятно трудно и опасно, но я буду воевать, и в этой войне для меня есть только два слова: “наступление” и “победа”… Другие, вроде “не могу больше, братцы!” и “все пропало, нам конец!” – я просто забуду… Иначе нельзя, никак нельзя…» – засыпая, думал советский разведчик…

6

Блетчли-Парк, пригород Лондона. Станция дешифровки королевских ВМС

…С тех самых пор, как человечество изобрело письменность, появилась и необходимость в тайнописи, поскольку людям из торговых, дипломатических и уж тем более из военных кругов всегда найдется, что скрывать от любопытных глаз. Так появились различной сложности шифры и всякого рода «симпатические» тайные чернила, простейшим образцом которых является самое обычное молоко, с помощью которого Владимир Ульянов-Ленин и писал в узилище свои «воззвания и указания товарищам на воле». А поскольку одним из самых распространенных пороков во все времена являлось любопытство, особенно свойственное дипломатам и военным, всегда утверждавшим, что «миром владеет именно тот, кто владеет информацией», то сразу же за возникновением шифровок появились люди и даже целые службы, разгадыванием этих шифров и занимавшиеся. Называют людей этой загадочно-секретной профессии криптологами, что на обычном языке будет означать «шифровальщики» и «дешифровальщики»…

В рейхе штат криптологов содержала каждая из уважавших себя служб, причем самые сильные специалисты работали в «Люфтваффе» Геринга, в абвере и в разведке Кригсмарине. В Главном имперском управлении безопасности – РСХА подобная служба была, вопреки ожиданиям и самой логике, самой малочисленной и слабой, из-за чего работники в черной эсэсовской форме частенько вынуждены были испрашивать разрешения у Кальтенбруннера, сменившего в сорок втором Гейдриха, и обращаться к «более богатым» соседям…

О значении перехвата и расшифровки радиообмена противника между командованием и частями свидетельствует уже послевоенное признание начальника оперативного отдела ОКВ А. Йодля: «Основную массу разведданных о ходе войны – около девяноста процентов – составляли материалы радиоразведки и опросы военнопленных. Радиоразведка – как активный перехват, так и дешифрование – играла особую роль в самом начале войны, но и до последнего времени не теряла своего значения…»

Первого ноября 1940 года немецкий рейдер «Атлантис» атаковал и захватил английский пароход «Отомедон», после чего немцам достались гора сов. секретных документов, в том числе и кодовая книга для чтения шифров британского флота. В груде бумаг обнаружились и оперативные планы англичан на случай войны с Японией, которые немцы не замедлили переслать в Токио, после чего благодарный император Хирохито торжественно наградил командира «Атлантиса» самурайским мечом – такой великой чести удостоились еще всего лишь два немца: рейхсмаршал Геринг и фельдмаршал Роммель – «Лис пустыни»…

Поскольку разработка новых кодов требовала серьезных времени и средств, то корабли британцев, например, даже зная, что немцы «читают» их переговоры, использовали старые коды, что привело к потере сотен кораблей с грузами и гибели около 30 тысяч английских моряков.

В Кригсмарине перехватывали информацию, расшифровывали и на основе полученных данных разрабатывали операции, наподобие мартовской сорок третьего года, когда «волки Деница» силами сорока подлодок практически уничтожили два союзных конвоя НХ-229 и SC-122, причем союзники потеряли двадцать одно судно, а на базу не вернулась всего лишь одна подводная лодка…

Шифры совершенствовались и невероятно усложнялись, изобретались универсальные шифровальные машинки вроде прославленной «Энигмы», но всегда почему-то получалось так, что «враг не дремлет» и на любой «яд» почти сразу же находилось «противоядие». На фоне этих «противостояний разведок» весьма показателен опыт американцев, отыскавших гениальный по простоте и надежности ход: во время драки с японцами, что развернулась на Тихоокеанских просторах, ушлые американцы посадили в радиорубки радистов, которые все до единого были индейцами из племени навахо и «шпарили в эфире по-своему» – практически открытым текстом, но язык навахо оказался мудрым японцам не по зубам…

Английские специалисты тоже не ели свой военный паек даром: ими была проведена серьезная операция по дешифровке немецкого шифратора «Энигма», что позволило криптологам вскрыть военно-морские коды нацистов, а полученная таким образом возможность «читать» радиообмен немецких кораблей и подводных лодок здорово помогла союзникам во время «битвы за Атлантику», хотя гораздо уместнее было бы назвать ее бойней, поскольку в период с сентября 39-го года до лета 41-го немцы фактически хозяйничали на всех морских дорогах и отправили на дно большую часть английского торгового флота…

Майор Уильям Скотт, раздраженно шурша листами бумаги, просматривал дешифровки перехваченного радиообмена немецких кораблей и подлодок со своими базами и штабами. Все не то! Вот сообщают о выходе пяти подлодок на перехват каких-то транспортов, вот рапорт о результатах налета английских ВВС на какие-то склады в Тронхейме… А это явно интенданты болтали: какая-то шестая база просит подвезти продовольствие и специальные утепленные комбинезоны для подводников – на северные коммуникации, к русским в Баренцево собрались?… Так-так… Ага, а вот это уже на что-то похоже!.. Одиночная субмарина вышла с базы – это не рейдер и отправилась она уж точно не на охоту за конвоями! На «охоту» они выходят только стаями – тактика папаши Деница известна. Она?… Похоже на то… И ушла-то субмарина с острова Рюген, который наши ребята тогда запретили «ланкастерам» бомбить! Одиночная субмарина с острова Рюген… Точно она, собака!

– Вот эта лодка… – майор ткнул листок бумаги чуть ли не в лицо дежурному дешифровщику. – Откуда она выходила на связь в последний раз?

– Та-ак… Вот отсюда, – немолодой мужчина с погонами лейтенанта, явно призванный в королевские вооруженные силы из запаса, ткнул пальцем в точку на карте. – Северное море, миль шестьдесят от побережья Нидерландов…

– Отлично, лейтенант! Я хочу, чтобы вы слушали ее днем и ночью, не отвлекаясь ни на минуту! Фильтруйте эфир и слушайте, слушайте! Мне нужна эта лодка!

Майор подошел к столу, заваленному картонными папками с распечатками перехваченных переговоров противника, пробормотал что-то вроде «развели тут бардак…» и начал накручивать рукоятку телефона. Когда на той стороне провода отозвался деловито-сухой голос телефонистки, дежурившей на коммутаторе штаба королевских ВМС, майор назвал пароль на текущий день, свой личный номер и попросил соединить его с заместителем начальника штаба. «Мисс» деловито сообщила, что «соединяет», и через пару секунд майор уже кричал в черный микрофон трубки:

– Рад вас приветствовать, сэр! Кажется, наши ребята ее нащупали, господин капитан второго ранга… Да, перехватили… В Северном море… И у ваших что-то есть?! Да? И акустики утверждают, что, судя по шуму винтов, это подлодка намного крупнее обычных? Океаническая субмарина… Это точно? Сэр, клянусь Тауэром, черт нас всех подери, это она! Все сходится! Вы же знаете, какая шумиха вокруг этой проклятой подводной лодки поднялась у нас в МI-5! Думаю, в ближайшее время наши боссы договорятся, свяжутся с летчиками и все силы будут брошены на поиски этой лоханки… Нет-нет, только не топить, что вы, сэр, – как раз эта лодка нужна нам целехонькой! Как-как… Да так – найдут и заставят всплыть, а уж после этого и в плен возьмут… Ну, это уже их забота – пусть придумывают способы! Все, конец связи, сэр…

7

Юго-западный район Северного моря

– Уж не на свидание ли с милой фройляйн? – Кремер, небрежно раскинувшийся на своей узенькой койке, заложил руки за голову и несмешливо посматривал на корветенкапитана, с истинно немецкой дотошностью приводившего в порядок свой мундир.

– Увы, герр штурмбаннфюрер… – Хейтц прицепил к поясу кортик, надел фуражку с белым верхом и сухо добавил: – Во время похода самое страшное после глубинных бомб – это безделье. У меня – вахта. Буду помогать нашим японским друзьям.

– Черт побери, как это я запамятовал: вы же на службу ходите… А без вас они, конечно, пропадут! Бедняги: им ведь из самого Нагасаки пришлось шлепать по морям-океанам до нашего Рюгена – и все это они вынуждены были проделать без вас, уважаемый герр Хейтц! Ужас! И как это они уцелели… ума не приложу…

– Вы совершено напрасно ерничаете и пытаетесь меня задеть – ваши подковырки меня не трогают, – хладнокровно заявил корветенкапитан. – Японцы без меня, конечно, прекрасно обойдутся – они хорошие моряки, но я неплохо знаю лоции европейских прибрежных вод и кое в чем все же могу быть им полезен… А почему бы и вам не найти себе какое-либо занятие, а? Изучить азы морской навигации, например? Или хотя бы просто хорошенько ознакомиться с устройством субмарины, посмотреть, как моряки несут службу…

– Службу они, канальи узкоглазые, несут замечательно! – ухмыльнулся Кремер. – Я тут, между прочим, попытался было поболтать с нашим загадочным Чингисханом, что все время прячется в отдельной каюте, но он этак вежливенько улыбнулся и – шасть в свою каморку! И замочком щелкнул. Тоже мне, «железная маска»… Тогда я решил пройтись по отсекам, полюбопытствовать, как охраняется наш «свинцовый» груз. Замечательно охраняется! Я думал, часовой меня пристрелит, обезьяна поганая! Глазки сузил, автоматом затряс да как зашипит что-то по-своему, сволочь желтая… Так что, я туда больше не ходок, тем более, насколько я понял, господину Накамура не очень-то нравится, когда я «шастаю» по его владениям… А знаете что? Возьмите меня с собой на эту… на вашу вахту! Поскольку я ничего не умею и не понимаю, я буду бить вам склянки… Видите, сколько «морских» слов я уже выучил! Я уже почти готов сдавать экзамен на «морского волка», но одна вещь постоянно, ежеминутно портит мне настроение – в этой проклятой бочке нельзя курить!

– Хорошо, герр Кремер, приглашаю вас разделить со мной вахту. Кроме того, сегодня ночью мы всплывем и какое-то время пойдем в надводном положении – нужно подзарядить аккумуляторы и провентилировать отсеки. Так что, вы, герр штурмбаннфюрер, сможете накуриться до одурения, – понимающе улыбнулся Хейтц. – Хотя, скажу вам по секрету, наши подводники иногда позволяют себе сигаретку-другую и в морских глубинах, если есть лишний патрон регенерации воздуха или когда они знают, что в любую минуту могут всплыть без опасений быть атакованными врагом…

Одним из неудобств во время передвижения внутри подводной лодки являются довольно-таки узкие проходы и люки между отсеками, в которые приходится нырять, сгибаясь чуть ли не в три погибели, постоянно рискуя расшибить себе лоб. Подводники, знающие «в лицо» каждую заклепку своей субмарины и набегавшие по ее отсеками не один десяток морских миль, передвигаются быстро, ловко и порой даже с элегантной небрежностью. Но человеку «сухопутному» на первых порах приходится трудновато – тут уж не обойтись без парочки-другой ссадин и шишек…

Приняв мужественное решение «превращаться в морского волка», Кремер по пути в штурманскую рубку засыпал корветенкапитана вопросами, которые у моряка неизменно вызывали снисходительную улыбку, но Хейтц тут же вспоминал, что имеет дело с классической «сухопутной крысой», которая даже не в курсе, что морская миля составляет 1853 метра – то есть длиннее обычной на двести сорок четыре метра, а кабельтов есть одна десятая от морской мили… Вспоминал, прятал улыбку и начинал объяснять простейшие вещи, например: подводная лодка погружается за счет того, что принимает в специальные цистерны забортную воду – балласт, а всплывает после того, как с помощью сжатого воздуха выдавливает из этих цистерн балласт. Направление движения лодки регулируется вертикальными и горизонтальными рулями, которые работают по тому же принципу, что и рули обычного самолета – суть стихий-то родственна. Движется субмарина с помощью двух дизелей, или идет на электродвигателях – это гораздо бесшумнее, но приходится постоянно всплывать на подзарядку батарей, электролит которых к тому же отнюдь не делает воздух в отсеках чище… Затем корветенкапитан в двух словах попробовал объяснить, как подлодка ориентируется в глубинах морей-океанов, но штурмбаннфюрер, до сих пор еще что-то понимавший, мгновенно запутался в «гирокопмасах, течениях и магнитных склонениях» и, переставая изображать прилежного ученика, решительно послал «штурманскую науку» ко всем чертям! Когда же Хейтц начал рассказывать, что лодку может угробить столкновение с подводной скалой, глубинная бомба с вражеского эсминца, бомба или торпеда, сброшенная с самолета, подводная магнитная мина, мина якорная, которую моряки зовут «рогатой смертью», Кремер шутливо вскинул руки, сдаваясь, и категорически заявил: «Стоп машина, герр корветенкапитан! Как любят поговаривать попы, “излишние знания несут много печали!”. Мне совсем не интересно, какой бомбой англичане могут разнести мою бедную голову! И я не хочу в ужасе прислушиваться по ночам, не скрежещет ли по борту ваша “рогатая смерть”! Давайте лучше опять что-нибудь про надводное положение, подзарядку батарей при луне и про курение на свежем воздухе…»

Капитан Накамура встретил офицеров довольно приветливо: ему явно импонировало стремление корветенкапитана «не отлынивать от службы», а оказать экипажу лодки какую-то посильную помощь, а штурмбаннфюрера японец с истинно восточной мудростью воспринимал как крысу на торговом корабле – вещь малоприятная, но, увы, неизбежная…

– Вы прибыли минута в минуту, – Накамура благосклонно кивнул, мельком взглянув на морской хронометр. – Мне глубоко симпатична пунктуальность моих немецких друзей! Герр корветенкапитан, сегодня вы будете исполнять обязанности помощника штурмана. А вы, господин Кремер, можете быть… почетным гостем. Присматривайтесь к морской жизни и службе, но ни в коем случае ничего не трогайте руками! Кстати, через час девятнадцать минут у нас сеанс связи – у вас есть что-либо для вашего командования?

– Нет, господин капитан, все как обычно – на ваше усмотрение!

Капитан Накамура выслушал сообщение акустиков, что «в пределах слышимости посторонних судов не наблюдается», затем отдал команду на подвсплытие на перископную глубину и, прильнув к перископу, некоторое время ощупывал взглядом горизонт. Затем посмотрел на присевшего в уголке скучающего эсэсовца, неожиданно улыбнулся и сделал приглашающий жест:

– Подойдите, герр штурмбаннфюрер, полюбуйтесь! Вряд ли вам еще раз представится возможность увидеть такое море и с такой необычной точки… Помощник, объявите трехминутную готовность – всплываем! Там все чисто…

Чернильно-черная, лениво вздымавшаяся поверхность Северного моря была залита мертвенно-голубоватым холодным сиянием луны, проглянувшей среди темно-серых длинных облаков. Зрелище оказалось действительно завораживающим – было в нем что-то нереальное, невероятно далекое от грохочущей где-то войны, да и вообще от всего земного… Подобное чувство возникает у нас, когда мы глухой зимней ночью долго всматриваемся в загадочный призрачно-серебристый диск полной луны: неведомо откуда вдруг приходит щемящее чувство жутковатого одиночества и собственной малости…

Некоторое время черную воду разрезала странная черная труба, двигавшаяся стоймя и оставлявшая после себя две разбегавшиеся в стороны небольшие светлые волны… Затем труба, оказавшаяся перископом, начала расти в высоту, и вот уже на поверхности моря показалась огромная рубка, а за ней «вытянулась», подобно исполинских размеров киту, и туша самой подводной лодки, омываясь стремительными струями стекавшей с рубки и мощной «спины» соленой воды и делая первый глоток свежего ночного воздуха. Субмарина ходко рассекала холодные воды, трудолюбиво стучали дизеля, сообщая подлодке средний ход и вращая роторы генераторов, «кормивших» проголодавшиеся аккумуляторные батареи…

Все члены команды лодки, соблюдая строгую очередность, выскакивали на несколько минут хватить свежего воздуха и вновь ныряли в тускло освещенное нутро субмарины. Сразу же после всплытия радист-маркони с невероятной скоростью отработал на ключе радиостанции сеанс связи, и в эфир стремительно унеслись зашифрованные радиограммы, после чего лодка вновь вернулась к соблюдению строгого радиомолчания…

Капитан Накамура облокотился на еще мокрые леерные ограждения рубки и неторопливо покуривал немецкую сигарету – парочкой хорошей «Аттики» его угостил штурмбаннфюрер, наконец-то дождавшийся вожделенного перекура на свежем воздухе. Накамура еще разок затянулся, огонек сигареты чуть высветил его жесткое лицо, затем капитан швырнул окурок в пробегавшую мимо волну и неожиданно замер, к чему-то настороженно прислушиваясь, словно волк, почуявший неподалеку запах овчарни… Или же опасный запашок охотничьих ружей… Корветенкапитан одновременно с эсэсовцем одновременно повернули головы в сторону предполагаемой суши – именно оттуда появился и нарастал невнятный гул моторов.

– Самолеты? – неуверенно предположил Хейтц, и почти одновременно над субмариной с ревом пронесся неведомый самолет довольно приличных размеров. Корветенкапитан еще не договорил свое «самолеты», а Накамура уже подал резкую команду:

– Всем вниз!!! Срочное погружение! Это «Каталина», дьявол ее разорви!

Непонятно откуда вывернувшаяся «Каталина» деловито ушла на разворот, затем вернулась и, скользя почти у самой поверхности моря, сыпанула серию бомб, стараясь угодить в точку, где, казалось, еще кружатся светящиеся завихрения воды, вызванные стремительным нырком субмарины…

…Переборки «Сен-Току» вздрогнули раз-другой, тревожно замигали лампочки освещения, матросы рассыпались по боевым постам, а Накамура по внутренней связи раздавал четкие отрывистые команды офицерам, рулевым и мотористам, от расторопности и мастерства которых сейчас зависела жизнь подлодки. Сейчас самое главное – как можно быстрее уйти из точки обнаружения, сманеврировать и обмануть «Каталину», пока та крутится над морем в надежде угадать предположительное местонахождение субмарины и подкинуть ей под бочок еще бомбу-другую… На несколько секунд в отсеках повисла напряженная тишина, а затем новый мощный взрыв где-то неподалеку сотряс огромную тушу удиравшей субмарины. Кто-то завизжал неподалеку истошным голосом, полным боли и ужаса; в командирской рубке отчетливо запахло дымком, куда-то в сторону машинного отделения пробежал, размахивая плоским чемоданчиком с красным крестом на кожаном боку, врач-коротышка…

Штурмбаннфюрер Кремер, чувствуя свою бесполезность в эти минуты, благоразумно прижался в уголке рубки, чтобы никому не мешать, и мрачно посматривал на капитана, искренне надеясь, что умение, знания и хладнокровие Накамуры помогут выпутаться из этой дурацкой свалки-бомбежки… Новый толчок, грохот, желтоватый свет ярко мигнул и погас, и в обрушившейся темноте кто-то в стороне тревожно закричал что-то по-японски. Кремер языка, естественно, не знал, но за несколько дней плавания все же смог заучить, как по-японски звучит «вода»…

8

Москва. Кунцевская дача Сталина

…Да, весна… Деревья голые, снег в лесу еще лежит вполне по-зимнему, порой подмораживает по утрам, а все равно – весна! Веет в воздухе что-то такое… особенно по вечерам, когда в лилово-зеленоватом небе загораются звезды и слабый ветерок приносит особые, только ранней весне присущие, горьковатые и неясно тревожащие душу запахи… Солнца, просыпающейся земли? Или оттаявших деревьев, жадно тянущих свои иззябшие за долгую зиму ветви к первому теплому солнцу… Наверное, все вместе…

Сталин неторопливо прохаживался по выметенной аллее, порой останавливался и, заложив руки за спину, подолгу рассматривал какое-нибудь старое дерево… Вождь почти все окружающие дачу деревья знал «в лицо» и время от времени велел охране спилить то или иное – причину же никогда не указывал. Никаких «оно старое», «некрасивое», «опасно нависает над дорожкой» – спилить и все!..

«Да, весна… – думал Сталин, посматривая на деревья, под ноги и удовлетворенно отмечая, что нигде не мелькает даже тени охранников – он не терпел, когда за спиной или даже в стороне кто-то навязчиво маячил. – Жуков со своим 1-м Украинским с 4 по 31 марта взял Винницу, Каменец-Подольский, Черновицы… 2-й Украинский к границе Румынии вышел. Конев, Малиновский жмут, молодцы. Не промахнулся я тогда с Жуковым… И Рокоссовского вовремя от пули спас! Кадры решают все! Но еще важнее подобрать и расставить эти кадры на только им предназначенные места… А Гитлеру-то скоро конец – еще полгодика, ну, от силы год. Как-то там нас встретят “народы Европы”?… – Вождь вдруг вспомнил недавно прочитанную газетную “агитку”, в которой автор клеймил “грязного убийцу Гитлера” и высказывал недоумение по поводу того, что “как же так получилось, что народ, давший миру таких гениев и светочей, как Гете, Шиллер, Бетховен, Кант, позволил обмануть себя бесноватому выскочке-параноику и отдал ему власть?!”. – Дурак! Получается, что любой выскочка может “взять власть”… А ты, умный такой, “выскочи”, и пусть тебя народ изберет в канцлеры! Нет, Гитлер далеко не дурак… был. Никого он не обманывал! Просто он пришел и сказал немцам именно то, что они давно жаждали услышать об “избранности великой немецкой нации”, и пообещал порядок и работу. Как говорил Ильич в семнадцатом о сроках революции: “Вчера было еще рано, а завтра будет уже поздно…” Так вот, Гитлер появился “вовремя” для немцев. А что они его почти единогласно избрали своим вождем… Гитлера избирали не Кант с Шиллером – никогда не надо смешивать гениев-одиночек и серую толпу – примитивное быдло, которое и составляет подавляющее большинство любого народа. Народ Германии хотел хлеба, территорий и зрелищ наподобие факельцугов – Гитлер ему все это дал! Только вот чувство меры его подвело – разинул пасть на СССР… Вот этим куском он и подавится! Страну мы ему не отдадим…»

Сталин чуть повернул голову и прислушался – так и есть, машина… Лаврентий должен был подъехать – наверное, он. Пора идти, да и озяб немного – самое время чаю горячего выпить…

…Хозяин пригласил гостя немного перекусить, потом подали хорошо заваренный душистый чай с лимоном. Сталин погрел ладони о горячий бочок блестящего подстаканника, осторожно отхлебнул и, время от времени одобрительно кивая, выслушал доклад наркома о текущих делах, затем набил и раскурил трубку и, привычно расхаживая по кабинету, начал говорить… Речь шла о том, что наши войска в скором будущем освободят западные районы Украины и Белоруссии и придется там заново налаживать жизнь и утверждать советскую власть. Регионы сложные: считай, три года немецкой оккупации, а мы и перед войной еще не успели там толком порядок навести и приучить народы, что советская власть – это надолго, навсегда… Теперь там для НКВД работы непочатый край: всех, кто замарал себя сотрудничеством с немцами, всех бандеровцев и прочих националистов – всех необходимо вычистить, убрать… Необдуманной жестокости, массовых расстрелов и повальных арестов следует, конечно, избежать, но и миндальничать нельзя – действовать нужно по-чекистски оперативно, справедливо и жестко…

Берия внимательно слушал, деловито кивал, иногда делал пометки в аккуратном блокноте – он умел «правильно» слушать вождя: уважительно-почтительно, но без угодливого подобострастия и фальшиво-преувеличенного восхищения в глазах. Фальшь Сталин чувствовал мгновенно и дешевую угодливость прощал разве что тем своим «друзьям и соратникам», которых не ставил ни в грош – например, «первому красному маршалу» Ворошилову, в толковости и воинских талантах которого вождь уже давно и бесповоротно разочаровался. Убрать? А с кем останешься? Клим хоть и не великого ума, а предан – а верность порой подороже ума будет…

– Что там с человеком Ильичева? Что он сообщает о японской лодке? – неожиданно меняя тему, спросил Сталин.

– Насколько я знаю, связь с ним потеряна. В последней радиограмме он сообщил о грузе урана… Точно известно, что подлодка вышла в море, но каким курсом и где она сейчас – мы можем только предполагать. Так же и о немецко-японских планах пока нет ничего нового… Люди работают, – Берия закончил сообщение привычной фразой и тут же, не удержавшись, добавил: – Вообще-то, Ильичев не очень-то спешит делиться своей информацией…

– И правильно делает, – хмыкнул вождь и насмешливо глянул на друга. – А ты, Лаврентий, что хотел? Чтобы он тебе все свои секреты и наработки отдал? У него своя контора – ему ведь и самому хочется об успехе доложить, орден, звезду на погоны получить… Думаю, тебе и своей работы хватает с избытком, товарищ генеральный комиссар госбезопасности… Что там у англичан? Слушай, а может, уже и нет никакой лодки – утопили ее союзники?

– Все может быть, конечно, – пожал плечами Берия, – но вряд ли… Потому что в Северном море, как раз в предполагаемом районе нахождения японской лодки, замечена повышенная активность англичан: радиоразведка, самолеты кружат, эсминцы шастают… Сдается мне, Коба, что не просто так они суетятся…

– А не кажется ли тебе, батоно Лаврентий, что «ланкастеры» потому и не стали бомбить базу на Рюгене, что им нужна эта лодка? Потому, что им нужен этот груз? – Сталин сердито пыхнул трубкой и, не то предполагая, не то утверждая, закончил: – Они с базы этот уран не могли, конечно, взять… Значит, они могут попытаться отследить подводную лодку японцев, каким-то образом принудить ее к всплытию и захватить в плен! А зачем англичанам вдруг понадобился обогащенный уран, а? Думай, Лаврентий… Мне бы, например, очень не хотелось, чтобы сырье для изготовления атомной бомбы попало в руки кого попало. Сегодня хитрый Черчилль наш союзник, а завтра? Буржуй всегда буржуем и останется! С «красными» им не по пути: я ведь помню, как они еще в восемнадцатом кричали, что Советскую Россию необходимо удушить, а «красную заразу уничтожить»!.. Что думаешь?

– Думаю, что ты кругом прав, Коба… Все верно, батоно, мамой клянусь – не иначе, все дело в этой заразе, из которой бомбу делают…

Берия прекрасно помнил, что еще в феврале сорок третьего Государственный комитет обороны принял решение о разработке программы по созданию советской атомной бомбы. Новый проект должен был курировать Молотов. Но в условиях тяжелейшей войны до проекта попросту «не дошли руки»… Лаврентий Павлович Берия пока еще не знал, что в декабре сорок четвертого будет создана лаборатория Курчатова и новым куратором, новым «отцом советской ядерной бомбы» станет именно он, нарком внутренних дел Берия…

9

Северное море, юго-западный район

Экипаж «альбатроса-Каталины», столь удачно наткнувшийся при патрулировании на вражескую подлодку и забросавший ее бомбами, по возвращении на базу тут же доложил о происшедшем кому положено и сейчас в полном составе отдыхал на гауптвахте, вполне искренне не понимая, за что же их «сунули в этот поганый крысятник», если они все сделали, как и положено боевым летчикам: врага обнаружили и, естественно, попытались его уничтожить… Но с начальством, которое порой само не знает, чего оно хочет, не поспоришь, и летчики раз за разом писали все более подробные объяснительные под присмотром молчаливых парней из контрразведки, с которыми спорить хотелось еще меньше, чем с начальством…

А окрестности района обнаружения и бомбежки «Сен-Току» старательно прочесывали, просматривали и прослушивали стайки быстрых эсминцев, незаметных подлодок и трудолюбиво нарезавших над морем круги самолетов. Акустики до боли в ушах вслушивались в шумы морских глубин, радиотехники и специалисты по перехвату неотрывно слушали эфир и следили за показаниями радаров и пеленгаторов всех сортов и мастей. Сейчас корабли, зигзагами рыскавшие в слегка штормивших водах, пока еще не напоминали свору азартных гончих псов, идущую по горячему следу, – это будет позже, в случае, если от «слухачей моря и эфира» поступит сигнал: «Есть, ребята, мы их нашли!» А пока эсминцы, постоянно меняющие галсы, больше всего напоминали задумчивых грибников, неторопливо заглядывающих под каждую травинку-листочек, не пропускающих ни одного кустика…

Наконец легкомысленной даме по имени Удача надоело, по-видимому, водить англичан за нос и она решила улыбнуться во все свои тридцать два и подкинуть приунывшим поисковикам приз: пеленгаторы засекли выход японской подлодки в эфир! Время выхода, коды, шифры, почерк радиста – все говорило о том, что скучноватая стадия напряженных поисков, к всеобщей радости, закончилась и начинается другая, гораздо более азартная и интересная – охота! Практически одновременно с докладом радистов из службы перехвата поступили сигналы от самолетов, оборудованных новейшими радарами типа «хафф-дафф», которые еще не научились отслеживать нацисты, и сообщения акустиков с подводных лодок, шаривших в мутной глубине, – все единодушно утверждали, что «обнаружена крупная подводная лодка, по всем параметрам вполне соответствующая разыскиваемой королевскими ВВС и ВМФ японской субмарине… Возможно, это и есть “Сен-Току” с острова Рюген…»

Корабли, самолеты, подлодки союзников, не сговариваясь, сделали «поворот все вдруг» и устремились в квадрат обнаружения заветной цели. Приказ, спущенный сверху, из самого «большого кабинета», был однозначен: найти, преследовать, заставить всплыть и захватить! Но ни в коем случае не топить, не повреждать – ни одна пуля, ни один снаряд не должны ударить в борт японского подводного монстра…

Майор Уильям Скотт, примостившийся рядом со штурманом «Каталины», облетавшей уже, наверное, в двадцатый раз этот район Северного моря, где в глубине деловито молотила винтами огромная «японка», неторопливо, без всякой суеты удаляясь все дальше на север, никак не мог отделаться от ощущения, что как-то все идет «неправильно»… Почему японцы не торопятся? Ведь наверняка их акустики засекли и шум надводных кораблей, и винты наших подлодок, идущих по их «следам»… Или после той бомбежки, герои которой пишут сейчас «мемуары» на гауптвахте, у них повреждена аппаратура? Почему они не удирают от нас со всех ног, а тащатся, словно ленивые китобои на промысел? Почему они не торопятся, черт их возьми?!. Сколько уже мы за ними волочимся? Майор отыскал на приборном щитке часы – уже пять часов! Пять часов… даже язык не поворачивается назвать это «погоней»! Легкомысленная велосипедная прогулка, вечерний моцион-променад по бульвару – все, что угодно, только не погоня!! Штаб на все запросы бубнит одно: «Преследуйте, ждите – должны же они когда-нибудь всплыть для подзарядки батарей и чтобы свежего воздуха схватить!» Да ничего они нам не должны! А если у них запас «автономки» еще на сутки, двое, трое, дьявол их разорви и утопи в этой серой холодной луже!!! А вдруг… там и нет никого? Что-нибудь вроде подводного «Летучего голландца» тащится потихоньку – в морях-океанах много всякой необъяснимой бесовщины… Сам Скотт, естественно, никогда и никаких «Голландцев» не видел, но его дед, старый моряк, клялся «всеми святыми, якорем и бутылкой шотландского», что «видел этот потрепанный парусник Ван Страатена, продавшего душу дьяволу, вот как тебя! Летит над волнами бесшумно и такой жутью тебя обдает! Горе тому кораблю, которому он перебежит дорожку! Жуть, уж поверь старому моряку…» Обычно Уильям снисходительно подтрунивал над горячившимся дедом, намекая, что после той самой бутылки из клятвы не так уж и трудно узреть в зыбком тумане и «Летучего голландца», и сладкоголосых русалок, и даже «морского монаха», но сейчас майор смотрел на «морские побасенки» уже не так скептически… Шестой час! Пора всему этому положить конец…

…Эсминцы заложили красивый вираж и «выложили» по сторонам и поперек курса подлодки «коридор» из глубинных бомб. Субмарина перешла на «самый малый», но все так же упорно ползла на север. Еще один вираж, еще серия и, наконец-то, в эфире прозвучал ликующий голос одного из акустиков: «Сэр, она всплывает! Точно всплывает!!!»

…Серая вода на поверхности моря взбурлила, вздулась пузырем и, стряхивая с огромной рубки струи холодной воды, из глубины вынырнула длинная субмарина с красным кругом японского солнца на мокром полотнище флага. Скотт жадно вглядывался в силуэт и округлые обводы лодки и… майор прямо-таки физически чувствовал, как его наполняют разочарование, злоба и стыд.

– Это же… Штурман, что это?! Это же не она!!! Да будь я проклят, если это «Сен-Току»…

– М-да, сэр, – штурман «Каталины», великолепный знаток почти всех силуэтов самых известных военных кораблей мира, сочувственно покивал, – похоже, мы вместо тигра гоняли грязную крашеную кошку… Извиняюсь, сэр, но надули нас япошки. Это уж точно не «Сен-Току»! Это, скорее… да, сэр, это французский «Сюркуф» – немцы их у лягушатников в сороковом отобрали, когда положили в карман всю Францию… А по габаритам, вообще-то, похожа! У французов, сэр, еще были и подлодки серии «Дафна» – тоже гробы ого-го! Так что, надули нас, сэр, ох и надули!

– Штурман!!

– Здесь, сэр!

– Я прошу вас, я приказываю – заткнитесь, ради всех святых…

– Есть заткнуться, сэр!..

…Медленно открылась тяжелая крышка люка, из рубки без малейшей суетливости выбрался совсем молодой лейтенант цур зее. Словно и не замечая покачивавшиеся на волнах вражеские корабли, со вкусом закурил, выпустил клуб голубоватого дыма, затем все-таки окинул взглядом английские эсминцы, удовлетворенно и в то же время уважительно кивнул и на неплохом английском громко крикнул:

– Я лейтенант цур зее Рейнеке, капитан этой посудины! Кто у вас тут главный? Мы сдаемся…

К борту немецкой подлодки, легко перескакивая с волны на волну, лихо подскочил катер со штурмовой группой с майором Скоттом во главе, хотя уже через несколько минут выяснилось, что «штурмовать» тут совершенно нечего: на субмарине не нашлось ни одной торпеды в аппаратах, ни одного снаряда в пушках и ни одного пулеметного патрона, поскольку и самих пулеметов на борту на было. Единственным оружием небольшого, явно некомплектного экипажа, составленного преимущественно из вчерашних курсантов школы подводников, был «парабеллум» капитана субмарины, носившего слишком скромные для командира такого судна погоны лейтенанта. Да и среди экипажа, дисциплинированно выстроившегося на палубе вдоль борта, «настоящими» моряками можно было бы назвать разве что двух механиков-дизелистов, штурмана и радиста – эти были явно постарше мальчишек-курсантов.

При первом же допросе выяснилось, что «Сюркуф», наспех укомплектованный сборной командой, имел задачу четкую и простую: следовать строго определенным курсом, в точно означенное время выходить в эфир – причем радисту преподали парочку «уроков», максимально подгоняя его «почерк» под почерк Маркони с японской субмарины. Приказ, якобы поступивший командованию базы от самого гроссадмирала Деница, обязывал экипаж «Сюркуфа» в бой ни в коем случае не вступать – даже боезапаса не выдали, до определенной точки в Северном море следовать за японской подлодкой, затем сменить курс и, время от времени выходя в эфир, привлечь к себе внимание максимально больших сил британцев. Затем, по замыслу немцев, «Сюркуф» должен был, старательно изображая из себя «японку», увести английские силы преследования как можно дальше на север. Особое значение в приказе придавалось пункту, где командование высказывало пожелание, чтобы «погоня» заняла как можно больше времени!..

– Акустики утверждали, что шум винтов принадлежит явно большой подводной лодке. Служба радиоперехвата сообщала, что почерк радиста и коды полностью соответствуют радиограммам японской «Сен-Току»… – Майор Скотт, наконец-то вернувшийся из «полетов и плаваний», обжигаясь, пил жидковатый чай в кабинете капитана, представлявшего на местной базе королевских ВМС военно-морскую разведку, и, несмотря на все неудачи, радовался тому, что под ногами крепкий, надежный пол, а не шаткая и мокрая палуба эсминца, что надежные стены прикрывают от сырого пронзительного ветра, а на столе уютно дымится горячий чайник и отливает благородным янтарем бутылка виски. – Как же нас провели… И Дениц, сволочь, ведь даже вполне «рабочую» боевую лодку не пожалел, экипажем пожертвовал, лишь бы этих поганых япошек прикрыть, увести от удара! И пока мы этого «Летучего голландца» обхаживали да обкладывали, японцы успели, пожалуй… Капитан, как вы думаете, насколько они от нас оторвались, а?

– Это смотря куда они рванули, сэр… – Капитан задумчиво пожал плечами. – Около восьми часов хода… это много, сэр.

– Где же ты теперь, сволочь японская, а? – Скотт тоскливым взглядом обвел разложенную на столе карту с массой пометок, стрелок и флажков, затем налил в стакан виски пальца на три, выпил и преувеличенно аккуратно поставил стакан на край стола, хотя… очень хотелось с проклятьями шваркнуть его об стенку – чтобы звон и мелкие осколки по всему кабинету…

10

…Винты японской субмарины неутомимо резали черную стылую воду, чутко повинуясь размеренному вращению гребных валов, и гнали металлическую тушу все дальше на север, исполняя вместе с ней короткую команду капитана Накамура: «Вперед! Самый полный!»

…Штурмбаннфюрер Кремер расслабленно разлегся на своем узеньком ложе, заложив, по уже сложившейся привычке, руки за голову и задумчиво рассматривал «подволок», иногда бросая оценивающий взгляд на разметавшегося на соседней койке корветенкапитана. Во время бомбежки «Сен-Току» с «Каталины» Хейтц каким-то образом умудрился хорошенько стукнуться головой о какую-то «корабельную» железяку, да еще и под струю горячего пара их поврежденного паропровода угодил! Доктор намазал корветенкапитана какой-то пахучей дрянью, перебинтовал обожженную грудь, потом пробормотал что-то про «сотрясение мозга и полный покой», всадил бедолаге Хейтцу несколько уколов, и моряка уложили в койку на неопределенный срок. Во взгляде эсэсовца вряд ли можно было прочесть настоящее сочувствие – скорее недовольство и, самую чуточку, любопытство. Недовольство объяснялось прежде всего тем, что Кремер лишился пусть и не особенно доброжелательного, но все же товарища и собеседника, а приобрел в крохотной каюте бесчувственного больного, что вряд ли кому бы то ни было улучшило бы настроение…

«Сотрясение мозга у него… – Кремер мрачно покосился на раненого. – Да был бы у тебя мозг, ты бы не полез, куда не следует – есть команда подлодки, вот япошки пусть и бегали бы! Тоже мне, герой рейха… А вот Накамура молоде-ец – быстренько вывел лодку из-под бомбежки, никакой бестолковщины и паники! Только кто-то заорал, что в одном из отсеков течь, сразу же четко сработала аварийная команда, “наложила пластырь”… или “подвела под пробоину” – как там это у них говорится? Короче, неисправности ликвидировали в похвальном темпе, раненым морякам врач оказал экстренную помощь и героическая “Сен-Току” поплелась дальше, в сторону Бискайского залива, где поговаривают, почти всегда свирепствуют шторма… В общем, все воюют-работают, только один штурмбаннфюрер СС Кремер валяется целыми днями на койке, поплевывает в потолок и толку от него никакого – так, балласт, одно слово…

Кто бы мог подумать, что мечта рейхсфюрера все-таки слегка осуществится и я окажусь на этой чертовой подлодке – “суверенной территории великой императорской Японии”, – продолжил свои размышления штурмбаннфюрер. – Ведь Скорцени рассказывал мне, когда я стажировался в его частях особого назначения, что “Гиммлер весьма интересуется Японией и довольно хорошо знает ее историю”. А еще до начала войны с Советским Союзом рейхсфюрер якобы приказал, чтобы часть курсантов офицерского училища СС в Бад-Тельце изучала японский язык. Гиммлер собирался полсотни из них послать на стажировку в японскую армию, с тем, чтобы японцы, в свою очередь, тоже прислали своих офицеров в Германию. Мол, была у рейхсфюрера какая-то хитрая задумка насчет Дальнего Востока, но, по-видимому, что-то не срослось… Скорцени тогда еще посмеялся над тем, что у курсантов все познания в японском так и ограничились словами “аригото”, “банзай”, “гейша” и “сакэ”, а затем уже вполне серьезно намекнул, что вся идея, скорее всего, “разбилась о скалу расовой теории”. Как доказательство этого предположения “первый диверсант рейха и любимец фюрера” рассказал забавную историю о том, как сотрудник японского посольства решил жениться на немецкой девушке. Вот это был переполох! С одной стороны – друзья и союзники, но с другой ведь – желторожие азиаты! Гиммлер был против, Гитлер, понятное дело, тоже, а Риббентроп, наш милый шеф МИД, был решительно “за!”. В общем, “битва за невесту” длилась несколько месяцев, пока Риббентроп не уломал-таки всех и в расовой теории отыскали лазейку. Счастливый японец заполучил в свою койку дочь великой Германии, а Гиммлера после этого “позорного брака” долгое время мучила изжога и вскоре у него отчего-то пропал всякий интерес к сотрудничеству с “друзьями из Страны восходящего солнца”… Да нет, – подумал Кремер, – ради дела рейхсфюрер, пожалуй, и с изжогой, и с чем угодно смирился бы… Там, конечно, были причины посерьезнее, чем простая неприязнь к азиатам. Скорее всего, “любовь к желтым мандаринам” резко пошла на убыль после того, как японцы вместо нападения на Советский Союз в сорок первом ввязались в “свою личную” войну с америкашками на Тихом океане…»

Размышления штурмбаннфюрера прервал короткий болезненный стон – на своей койке слегка шевельнулся корветенкапитан… вновь тихо застонал, затем, не открывая глаз, быстро и невнятно что-то заговорил… Кремер мгновенно повернул голову в сторону раненого и, напрягая слух, вскочил кошачьим бесшумным рывком и тихо склонился над Хейтцем. Тот продолжал что-то говорить, но слова штурмбаннфюрер, несмотря на все усилия, разбирал с трудом… Бесспорно было одно – корветенкапитан разговаривал в бреду явно не по-немецки! «Та-ак, дружище… – Во взгляде холодных глаз эсэсовца плескалось насмешливое любопытство. – Это на каком же языке вы соизволите болтать, а? Я, конечно, не специалист-полиглот, но, по-моему, это английский… А что, собственно, тут такого необычного? Он вообще-то моряк, а все моряки довольно сносно лопочут на языке Шекспира… Да и кто знает, что делается в мозгах человека, когда он лежит в беспамятстве… Тем более, корветенкапитан геройски шмякнулся башкой о железку! Или… Помнится, умники, преподававшие курс техники дознания и допроса, что-то там говорили о том, что, находясь в “отключке”, человек бредит именно на том языке, на котором думает, а думает он именно на родном, на языке своей матери! Так, так, герр Хейтц… И кто же была у нас мама, а? Ты чьих будешь, мальчик? Ладно, посмотрим… А пока, пожалуй, стоит нанести визит уважаемому господину капитану…»

Накамура нашелся в штурманской рубке, где, разложив на столе карты, справочники и лоции, капитан и штурман что-то выверяли с помощью циркуля и логарифмической линейки. При появлении Кремера капитан, даже не пытаясь скрыть своего недовольства появлением в рубке постороннего, демонстративно прикрыл вычерченный на карте курс большим листом бумаги, что, однако, не помешало даже совершенно не сведущему в морском деле штурмбаннфюреру заметить, что ломаная линия на карте «двигалась» отнюдь не в сторону Ла-Манша и далее через Бискай в испано-португальские воды! Судя по карте, Накамура вел свою «Сен-Току» на север, намереваясь обогнуть Британию и уже затем идти в южные воды Атлантики.

– Виноват, господин капитан, – почти по-японски учтиво поклонился Кремер «первому после Бога», – но могу ли я поинтересоваться, почему вы решили идти на север? Еще раз простите, но я ненароком увидел линию курса… Ведь она ведет на север, верно?

– Да, герр штурмбаннфюрер, у вас острый и быстрый глаз, – голос Накамура был сух, а в жестком взгляде можно было прочесть разве что деловитость и традиционное высокомерное презрение моряка к «сухопутной крысе». – Да, мы действительно решили обогнуть Британию с севера. Союзники носятся сломя голову и пытаются разыскать нас где-то здесь, – японец небрежно провел ладонью над картой, – а мы обманем их и пойдем туда, где нас никто не ждет и искать не станет! Мы обманем их даже не один раз… Судя по времени, думаю, что одну «настоящую Сен-Току» бравые англичане уже «поймали»! И вообще, этот путь пусть и намного длиннее, но он настолько же и безопаснее – там практически нет противолодочных заграждений и минных полей… В морской навигации, герр Кремер, прямая редко бывает самым коротким и правильным путем между двумя точками! Еще вопросы? Да, кстати, как там чувствует себя ваш товарищ? Ему не стало лучше?

– Спасибо, господин Накамура, но он, к сожалению, пока еще без сознания… А вопрос у меня имеется! Поскольку мой товарищ, корветенкапитан Хейтц, болен и не может выходить на связь с руководством из разведки Кригсмарине, то, полагаю, мне необходимо связаться с рейхсфюрером СС господином Гиммлером и доложить о создавшейся обстановке!

– Мне импонирует ваше служебное рвение, герр штурмбаннфюрер, но, к великому моему сожалению, вынужден вас огорчить, – Накамура чуть скривил губы в усмешке. – Согласно строжайшей инструкции и договоренности со штабом ваших ВМС и с самим господином Гиммлером, только двое имеют право доступа к связи: корветенкапитан Хейтц и господин из девятой каюты…

– Но этот многоуважаемый господин даже носа не высовывает из своей «девятой»! Тоже мне, «господин Икс»! А у меня инструкции…

– Я не знаю, да и знать не хочу, какие инструкции вы получили в своей СД, но хочу заметить, что, несмотря на все ваши «очень серьезные полномочия», полномочия «господина Икс», как вы остроумно соизволили выразиться, видимо, будут посерьезнее ваших, поскольку именно он, а не вы, является личным посланцем рейхсфюрера СС! Кроме того, насколько я помню, ваша работа начнется лишь тогда, когда груз прибудет в пункт назначения! Поэтому давайте договоримся, уважаемый герр Кремер: я веду мою субмарину, вы – терпеливо ждете окончания плавания и ни во что не вмешиваетесь!.. А по поводу некоторой нелюдимости и замкнутости господина из «девятой» – это его сугубо личное дело…

– Господин Накамура… господин полковник, я все же хотел бы…

– Не смею больше вас задерживать, герр штурмбаннфюрер, вы свободны! Читайте, отдыхайте, поухаживайте за вашим раненым товарищем. – Накамура улыбнулся. – А если вам что-то очень уж не нравится, то мы, в конце концов, можем пойти вам навстречу… Мы высадим вас на небольшой надувной плот, и вы сможете вернуться в рейх, а там уж можете жаловаться рейхсфюреру СС, рейхсмаршалу Герингу и даже рейхсминистру пропаганды господину Геббельсу! Да, воды, немножко еды и весло мы обязательно вам дадим!.. Надеюсь, мы поняли друг друга?

– Так точно, господин полковник! Разрешите идти?

– Идите, герр штурмбаннфюрер…

«Ах ты, обезьяна с кортиком! Как он меня на место быстренько поставил… – негодовал, минуя отсек за отсеком по пути в свою каюту, Кремер. – Ловок, гад! “…Не желаете ли на плоту покататься?!” И сам рейхсфюрер для него, похоже, никто! Ну ладно, кэп, посмотрим… будет и в нашей юрте сабантуй, как говорят в тех местах, куда мы ящички везем…»

…Закрыв за собой коротко громыхнувшую металлическую дверцу каюты, штурмбаннфюрер направился было к шкафчику, намереваясь снять и повесить на плечики мундир, но тут едва слышно шевельнулся на своем ложе Хейтц, и Кремер, мельком глянув на подавшего признаки жизни раненого, вдруг неожиданно для себя натолкнулся на вполне осмысленный, чуть настороженный взгляд корветенкапитана…

– Ну наконец-то! – улыбаясь, вполне дружелюбно проворчал эсэсовец. – А то я скоро с ума свихнусь с этими самураями – и поругаться со вкусом не с кем!

– Я… давно тут?

– Да пару дней. Вы, дружище, крепко стукнулись головой, да еще и паром обжечься умудрились! То ли доктор вас какой заразой наколол, то ли вы без сознания были – уж не знаю…

– Я так все время и спал? И все?

– Ну, в общем, да. Разве что пару раз вы немножечко разговаривали во сне… – Кремер, не переставая улыбаться, буквально вцепился взглядом в корветенкапитана.

– Разве? Вы это серьезно?! – Показалось, или в самом деле в глазах морячка метнулся затаенный страх? – Вообще-то, я никогда не разговариваю во сне…

– Так то во сне! А вы ведь были без сознания, в полной отключке! И, знаете ли, дружище Хейтц, скажу вам по секрету: вы довольно лихо болтали на английском…

11

…Степные просторы только на первый взгляд кажутся унылыми, безжизненными и напрочь лишенными того, что люди называют «красотами живой природы». Тот, кто видел, как быстротечной весной изумрудно-зеленые просторы вдруг начинают пламенеть от миллионов цветущих тюльпанов, никогда не назовет степь «серой и скучной»! В степях, где под вольными ветрами волнуется серебристый ковыль, есть все! Есть реки, во время весеннего половодья подобные шумно-веселым, неукротимым табунам диких лошадей, и сонно-величавые жарким сухим летом. Есть чистейшие озера, дремлющие в густых зарослях зеленого беспокойного камыша, скрывающего неисчислимые стаи шустрых уток и ленивых серых гусей. Есть острова-оазисы густых тополиных рощ. Есть великое множество разнообразной живности – мелкие пичуги и высокомерные коршуны, юркие любопытные суслики, незаметные лисы, стаи безжалостных волков и стада скотинки покрупнее… В степи есть все. И у степи нет хозяина! Время от времени здесь появляются люди и говорят: это наша степь! Смешные… Эти ковыли видели многих «хозяев». Они видели много разных непоседливых племен кочевников, в том числе и непобедимые тумены Чингисхана и Батыя – и все эти «хозяева», все до единого, ушли, и жадные пески засыпали их могилы! У этих мест есть только один настоящий владыка – вольный степной ветер…

Сухой ветерок трепал бледно-зеленые стенки армейских палаток, недавно раскинутых в этом безлюдном районе пришлыми людьми в полевой форме японской императорской армии…

Сначала над степью долго кружил самолет, потом приехали два джипа с офицерами и большой грузовик с солдатами. Солдаты быстро натянули палатки, обустроили полевой лагерь и под руководством офицеров начали производить какие-то бесконечные замеры местности, размахивая длинными полосатыми рейками и перетягивая с места на место какие-то хитрые приборы на треногах… А еще чуть позже рядом с лагерем приземлился небольшой транспортный самолет, из которого по приставной лесенке степенно спустились несколько явно высокопоставленных военных и сразу же скрылись в самой большой палатке…

По сторонам наглухо закрытой, несмотря на довольно жаркий день, брезентовой двери командирской палатки с истинно восточной сонной скукой в узких щелочках глаз незаметно переминались с ноги на ногу двое часовых с винтовками, приставленными «к ноге». Оба часовые – рядовой 1-го класса и рядовой 2-го – зорко посматривали по сторонам отнюдь не в поисках каких-либо «врагов императора», замышляющих покушение на генералов и полковников, совещавшихся в полумраке палатки, – для них намного страшнее было ненароком провиниться перед самим господином капралом, разводящим караула. В «имперских сухопутных силах – тэйкоку рикугун» нет начальника более грозного, чем капрал или сержант! Что там генерал – он-то простого солдата и не замечает, они для него – серая пыль, ничтожная тля. А вот сержант – это бог, царь, судья и палач… И гнев его страшен, как тайфун или цунами у милых японских берегов… К обрывкам разговоров, временами долетавшим из-за зыбких брезентовых стенок, часовые даже и не пытались прислушиваться – разве может простой солдат понять высокую беседу мудрых людей в генеральских мундирах…

– Наша инженерная разведка и топографы обследовали несколько районов Внутренней Монголии. В принципе, в любом из них можно развернуть полевой аэродром! Наши легкие самолеты «Накадзима», ведомые камикадзе, при дальности полета 2000 километров могут без труда нанести удары по Хабаровску, Комсомольску, Чите и Владивостоку. Обратно им лететь, естественно, не придется… Место, где мы находимся сейчас, – худенький полковник обвел указкой кружок на карте, – кажется мне, господа, наиболее подходящим. Степь – ровная как стол, хороший крепкий грунт, да и для службы полевого водоснабжения не будет особых трудностей: неподалеку есть озеро с чистой пресной водой. Так что, в кратчайшие сроки мы можем пригнать сюда топливозаправщики и прочее. Самолеты, думаю, разумнее перегонять буквально за день-два до часа «икс»… У меня все, господин генерал-майор!

– Благодарю вас, полковник… – полноватый генерал с должной тщательностью и солидностью провел чистым платком по высоким залысинам и крепкой багровой шее, под почтительное молчание подчиненных еще раз задумчиво просмотрел карту, затем поднял взгляд на офицеров и многозначительно произнес: – Господа офицеры! Армия великой императорской Японии всегда была верна высоким традициям… Мы проповедуем честь и верность – непреходящие добродетели настоящего самурая. Сегодня мы являемся союзниками германского рейха, и мы верны союзническому долгу, отвлекая на себя огромные силы наших общих врагов американцев! Сейчас наши доблестные вооруженные силы испытывают довольно серьезные трудности на Тихом океане, в Бирме и еще во многих местах… Германский фюрер господин Гитлер требует, чтобы мы, используя немецкие боеприпасы с радиоактивным ураном, нанесли удары по русским городам. Он дает гарантии в том, что русские не заподозрят нас в этих акциях, проведенных с «неподконтрольной японским оккупационным войскам территории»… Якобы можно все это «свалить на Чан Кайши». Напомню, что с апреля сорок первого года у нас с русскими пакт о нейтралитете. Вопрос вот в чем: можем ли мы верить зыбким гарантиям господина Гитлера? И можем ли мы надеяться, что русские окажутся настолько глупы и поверят сказкам про неуправляемого «злодея Чан Кайши»? Стоит ли нам уподобляться глупой обезьяне, таскающей для жадных умников жареные каштаны из обжигающего огня? Сегодня Сталин рвется в Европу, чтобы «разгромить агрессора и добить фашистского зверя в его логове». И, весьма похоже на то, что старому русскому тигру это удастся… Так стоит ли нам злить кровожадного и опасного зверя, дергая его за усы, только потому, что кому-то захотелось позабавиться… перед смертью. Все мы знаем, что тигр никому не прощает обид – он очень злопамятен! Я хочу предоставить слово уважаемому господину подполковнику главного разведуправления генерального штаба… Прошу вас, подполковник…

– Благодарю, господин генерал-майор! Господа, то, что я уполномочен сообщить вам, является строго секретной информацией… – Подполковник на несколько секунд прервался, давая офицерам возможность прочувствовать серьезность момента. – Генеральный штаб всесторонне изучил план действий, предложенный германским фюрером, взвесил все «про и контра» и… на самом высоком уровне принято решение… Мы не будем проводить операцию «Schwarze Nebel – Черный туман»!

– Прошу господина подполковника великодушно извинить меня, но тогда напрашивается вопрос: зачем в таком случае вся эта возня с инженерной разведкой, подготовкой аэродрома и прочими приготовлениями? Для чего мы разъезжаем по этим степям и жжем столь необходимое армии дорогостоящее горючее?! – недоуменно развел руками главный специалист по военной топографии – лысый немолодой полковник в круглых очках.

– Пока наша подводная лодка с грузом урана находится в пути, все останется по-прежнему! Мы будем и дальше проводить все запланированные и согласованные с немцами мероприятия – в Берлине не должно возникнуть никаких подозрений! А уж потом, когда груз будет в наших руках… Мы реалисты, господа, и должны понимать, что Советы и их союзники вполне могут в скором времени прикончить «великий рейх». Куда обратятся острия их копий после победы в Европе?! – Разведчик сделал еще одну значительную паузу. – Если в наших руках будет некоторое количество смертоносного урана, то мы сможем торговаться с нашими врагами на более приемлемых для нас условиях!

– То есть, в Генеральном штабе уже готовятся к поражению?! – нахмурился «топограф».

– Уважаемый господин полковник, умный человек всегда сможет выпутаться из неприятной ситуации, мудрый – никогда в такую ситуацию не попадет! Для всех нас интересы великой императорской Японии превыше всего! Мы обязаны предусмотреть все варианты развития событий на всех театрах военных действий. Мы должны проявить мудрость и не соваться в придуманные «чужими стратегами» авантюры… Бессмысленно помогать смертельно больному… А немного позже, используя уже «наш» уран, мы при случае поможем себе!

– Идея неплохая, но есть одно крохотное «но»… – Генерал щелкнул крышкой портсигара, закурил и, окутываясь ароматным дымом, напомнил: – Немцы пришлют человека с самыми широкими полномочиями, полученными от Гиммлера и даже от самого фюрера… Не думаю, что Гитлер обрадуется, если узнает, что мы решили его, извините, «надуть» и вряд ли немцы вот так запросто откажутся от «особо ценного груза»… Могут возникнуть серьезные осложнения…

– Мы думаем об этом, – широко улыбнулся представитель разведки. – До «великого германского рейха» очень далеко… Откуда им знать: а вдруг подлодку утопили союзники и она погибла вместе с грузом – покоится где-нибудь на дне океана? Погибла! И все погибли…

…Ветер доносил из степи горьковатый аромат полыни, а в ярко-голубом небе, изредка взмахивая крыльями, парил коршун, с безопасной высоты разглядывая людей в военной форме. Военных коршун любил: где солдаты, там всегда большая драка, там всегда много сладкой падали… Если бы коршун был провидцем и мог говорить, он, вероятно, шепнул бы японским генералам, обсуждавшим возможность использования «грязной атомной бомбы», что до 9-го августа 1945 года осталось всего 479 дней…

12

Служба в военно-морском флоте во все времена была окружена неким ореолом романтики: суровые сильные мужчины поднимали белоснежные паруса своих каравелл, галеонов, корветов и бригантин и уходили за горизонт, где их ждали неведомые земли, моря-океаны, дымно-огненные морские сражения и грозные, неукротимые шторма… Якоря, пушки, бескозырки-капитанки, тельняшки и кортики. «Отдать швартовы! Полный вперед! Курс норд-норд-вест…» Но, как только шхуна отваливала от длинного пирса, оркестр складывал свои сверкающие трубы и уходил в трактир пить водку, дамочки, утирая неудержимо бегущие слезы, расходились по домам – им предстояла невероятно трудная работа – ждать, а на шхуне… А на шхунах-корветах начиналась самая обычная служба, где романтики было чуть больше, чем «ноль целых, ноль десятых», а вот рутинной скучноватой работы – хоть отбавляй или торгуй на вес! Воинская служба, подобно лукавой красотке, заманивает блестящими парадами, красивой формой и вкрадчивыми речами про «строгую мужскую жизнь, честь, долг и служение Отечеству», но когда доверчивый мужчинка уже «очарован-окольцован», вдруг выясняется, что в армии, как и в семейной жизни, парады и праздники вещь ну очень редкая… Служба – это прежде всего обычная работа, «пахота»! А во время войны эта пахота становится еще во сто крат тяжелее и приносит очень мало блестящих орденов, но очень много потерь, ужаса, боли, крови и смертей…

Жизнь на подводной лодке во время длительной «автономки» весьма напоминает будни больничной палаты или тюремной камеры: подъем-отбой, завтрак-обед-ужин, дни плетутся друг за другом как бесконечный строй унылых близнецов в сереньких рабочих робах. Всплытие-погружение, вахта-отдых-вахта – «пахота»…

После неприятной бомбежки, когда британская «Каталина» чуть не отправила «Сен-Току» на «вечный отдых» в темные морские глубины, миновало около двух недель, в течение которых японская субмарина благополучно прокралась-обогнула Британские острова, тихо проскользнула экватор, вдоль западных берегов Африки спустилась на юг, оставила за кормой мыс Доброй Надежды и вырвалась в голубые просторы Индийского океана…

– Вот, Хейтц, послушайте-ка… «Мир принадлежит тому, кто храбрее и сильнее. Мы не спрашиваем, когда хотим взять чью-либо жизнь и имущество. Мы с колыбели обрекли свою жизнь войне. Мы не верим ни во что, кроме силы нашего оружия и нашей храбрости. Среди детей фиордов боги любят только воинов. Боги ждут в Валгалле тех, кто умирает в битвах. Вотан – отец богов и людей фиордов. Для них он открыл Валгаллу и только их ждет в ней! Люди фиордов – племя богов! Все другие рождены волей низких богов, их кровь черна, они – ничто! Только гордые дети Вотана повелевают сушей, они владеют морем, они управляют низкими племенами. Драккары – драконоголовые корабли викингов несут на своих могучих спинах ярлов – королей моря и фиордов… Люди всегда делились на племена отважных волков и презренных трусливых овец! Викинги – волки среди волков, им покоряется весь мир… Так поют скальды, слагая саги о великих героях…» – Кремер, заложив страницу пальцем, прикрыл книгу и насмешливо посмотрел на корветенкапитана. – А веселые это были ребята! Я о викингах… До чего же все в нашей жизни забавно устроено: сотни лет пронеслись, а ничегошеньки не изменилось! А почему? А потому, дружище, что как был человек скотиной, так и остался! Значит, Вотан, Тор, Бальдур, валькирии, Создатель и вся прочая рать изначально замыслили этот мир как поле драки между волками и овцами, нет?

– «И нет ничего нового под солнцем…» – Хейтц, уже почти забывший о своих ранах и болячках, без особого интереса выслушал цитаты из книжки про «благородных пенителей морей» и комментарии штурмбаннфюрера и подвел «свой» итог. Потом немного помолчал и добавил: – «Весло ли галеры средь мрака и льдин, иль винт рассекает море, – у Волн, у Времени голос один: “Горе слабейшему, горе!”». Это – Киплинг, английский поэт…

– А про «под солнцем» – тоже Киплинг? – эсэсовец явно забавлялся. – А по-моему, это вроде бы какой-то еврей довольно метко подметил… Ну, неважно! Вы, дорогой герр капитан, мне лучше скажите вот что: откуда такое великолепное знание английского языка? Мне даже кажется, что он вам чуть ли не больше родной, чем хохдойч, нет?

– Все шпионов ловите, герр штурмбаннфюрер? – корветенкапитан недобро усмехнулся и презрительно покосился на товарища по каюте. – Я ведь уже рассказывал вам, что мой отец – потомственный моряк, всю жизнь ходил на торговых судах, а какой же «торгаш» не знает английского? Что, все моряки мира виноваты в том, что у нас сейчас с британцами война? Ведь это просто смешно, Кремер! Кроме того, моя милая матушка, несмотря на чистейшую немецкую кровь, просто обожала аристократический образ жизни в английском стиле и у нас дома разговаривали одновременно на двух языках… Наконец, вы можете навести справки в штабе Кригсмарине – там подтвердят, что я «истинный ариец» и прошел все надлежащие проверки, дадут, если СД затребует, выписку из послужного списка! Он у меня, смею вас заверить, безупречен! Так что, боюсь, вас ждет глубокое разочарование… Я никогда не был и не буду ни английским, ни шведским, ни, черт вас побери, русским шпионом!

– Ну, нет, так нет… Как писали в старинных романах: «Что же вы, право, так разгорячились, голубчик?!» Да черт с ним, со всем этим «шпионством»… Меня сейчас волнует другое: скоро ночное всплытие и можно будет, наконец-то, хлебнуть свежего морского бриза и выкурить парочку сигарет! А знаете, капитан Хейтц, в морских путешествиях все-таки есть и приятные стороны… если не бомбят, конечно! Хотя я по-прежнему заявляю, что нестись в грохочущем пыльном танке по хорошей грунтовке все-таки лучше, чем играть в капитана Немо… И еще признаюсь вам, дружище: страшно хочется настоящего айсбана! Эта корабельная преснятина уже поперек горла… Вы знаете, как готовится настоящий баварский айсбан? О! Это поэма тушеной душистой капусты и скворчащих румяно-поджаристых свиных ножек! Тут самое важное – выбрать хорошее мясо и капусту! Ну и потом, естественно, не испортить замечательные продукты. Сначала мы отвариваем со специями ножки…

– Остановитесь, герр Кремер, заклинаю вас! – корветенкапитан шутливо «возвел очи горе» и воздел, сдаваясь, руки. – Иначе мы рискуем захлебнуться слюной. А у нас с вами впереди еще много дел… Мне – вахты стоять, а вам – забавляться ловлей шпионов… А может быть, вы-то и есть коварный резидент, а?

– Ну, наконец-то догадались! Я пашу на разведку Ватикана… Неужели не заметили, как я во время каждого всплытия и перекура бросаю в океан бутылки с шифровками, а по ночам в религиозном экстазе бормочу «Ave, Domine»? Ладно, герр корветенкапитан, будем считать, что между нами, как говорят помешанные на спорте англосаксы, благородная ничья…

Темная гладь дремлющего океана негромко взбурлила, и на поверхность медленно вынырнула черная рубка, а вслед за ней уж вытянулась и длинная округлая туша субмарины. Некоторое время в ночной темноте не раздавалось ни звука, кроме слабого журчания стекавшей с рубки забортной соленой воды, затем глухо лязгнула крышка центрального люка, и на свежий воздух цепочкой начали выходить люди и спускаться по боковой лесенке-трапу на плоскую длинную палубу. Кто-то торопился закурить – там и тут вспыхивали яркие вспышки спичек, сменившиеся редким роем рубиново рдевших кончиков сигарет, над которым клубился светлый дымок. Кто-то пытался делать некое подобие энергичной зарядки, вознаграждая себя за долгие часы неподвижного сидения на боевых постах – вроде акустического или радиопоста прослушивания эфира. Кто-то просто прохаживался и дышал – после многочасового заточения в замкнутом металлическом мешке дышится под черным южным небом, усеянным крупными и невероятно яркими звездами, ничуть не хуже, чем погожим весенним днем в чистеньком берлинском парке, или под сенью цветущей сакуры где-нибудь в пригороде шумного Токио…

– Уважаемый герр Хейтц, обратите внимание вон на того ну очень серьезного и загадочного мужчину, что гуляет в сторонке от всех, – указывая кончиком горящей сигареты на маячивший невдалеке темный силуэт, ядовито усмехнулся Кремер. – Не сойти мне с этого места, это наш таинственный «Чингисхан»… По-немецки чешет лучше нас с вами, но явно не ариец. Глазки узкие, скулы высокие, нос плоский – но явно не японец и не кореец… Русский бурят или калмык? Тогда вряд ли рейхсфюрер СС назначил бы его своим особым представителем… Кстати, герр корветенкапитан, а меня ведь к связи и близко не подпустили, пока вы там в стране обольстительных гурий витали-обитали! Герр Накамура открыто пригрозил мне, что «спишет с лодки на берег», если я начну настаивать! Мол, связь – только для корветенкапитана и для вон того «Чингизида»… Или все-таки подойти к нему и переброситься парочкой фраз на русском? А вдруг он поймет, собака таинственная… Да нет, вряд ли! А если и поймет, то ведь наверняка отмолчится, сфинкс чертов…

– Вы, штурмбаннфюрер, и в самом деле… говорите по-русски? – слегка опешил Хейтц.

– Я так понимаю, – хохотнул эсэсовец, – что ловлей коварных шпионов теперь вы решили заняться? Ну уж нет, дружище, не отнимайте у меня хлеб! А про русский… Да, я неплохо знаю язык Пушкина и русских мужичков! А что в этом есть удивительного или странного? Я, между прочим, несколько лет прожил в сталинской России – мои родители строили там какой-то химический комбинат. Это ведь не означает, что я обязательно должен работать на НКВД! И если уж продолжать аналогии, то напомню вам, что наш уважаемый министр восточных территорий Розенберг родился в Прибалтике и долгое время учился и жил в России; рейхсмаршал Геринг в двадцатых учил в Липецке летать русских летчиков; наш «танковый бог» Гудериан учился водить танки в русско-татарской Казани и, наконец, сам фельдмаршал Кейтель бывал в России, но, надеюсь, никому и в голову не придет заподозрить в этих славных господах, верных сыновьях великого рейха, агентов Сталина! Или вы все-таки думаете иначе?

– Нет, конечно, – заметно смешался корветенкапитан и тут же улыбнулся, – не ловите меня на мелких глупостях, герр штурмбаннфюрер. Для меня гораздо важнее, чтобы в агенты НКВД вы не записали меня…

– Вот уж нет! Не беспокойтесь, дружище: я точно знаю, что к русской разведке вы не имеете никакого отношения… Насчет других – столь категорично утверждать не стану…

– И на том спасибо, уважаемый герр Кремер! К «другим» я тоже никаким боком, поверьте!

– Всем вниз! Прогулка закончена! – подал одну из самых нелюбимых для подводников команд боцман, дежуривший на палубе во время прогулки…

Через несколько минут палуба опустела, «Сен-Току» поднырнула под размеренно дышавшую океаническую волну и дальше пошла на перископной глубине.

Штурмбаннфюрер Кремер знал, что говорил, утверждая, что ему прекрасно известно, что корветенкапитан Хейтц не является «агентом Сталина». Знал именно потому, что русским разведчиком, находившимся сейчас в душных недрах японской субмарины, несущей в своем грузовом отсеке смертельно опасный груз радиоактивного урана, был именно он – штурмбаннфюрер СС Вальтер Кремер, внедренный в СД советской разведкой генерального штаба…

13

…После войны советский адмирал Головко написал в своей книге воспоминаний: «Ни у кого из нас нет оснований сомневаться в храбрости, стойкости и неустрашимости моряков английских кораблей… Но личные качества британских моряков и политика английского правительства – вещи разные…» Да, уважаемые господа, политика – эта грязная, подлая и насквозь лживая девка, которой никогда не были ведомы такие понятия, как стыд, честь и совесть, на удивление ловко умела вертеть даже такими мудрыми, «железобетонными» и непреклонными мужчинами, как товарищ Сталин и сэр Уинстон Черчилль!

Сразу после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз Великобритания и США объявили о своей поддержке борьбы русских с агрессором. С августа сорок первого в СССР пошли морские конвои с поставками по ленд-лизу, но союзники, несмотря на декларируемые «поддержку и понимание братьев по оружию», никогда не забывали «о своем интересе», старательно перекладывая главную тяжесть борьбы с Гитлером на «Советы», да и ленд-лизовские поставки оружия, продовольствия, медикаментов и стратегического сырья отнюдь не были «безвозмездной помощью» – русские платили за них полновесным золотом…

В июне сорок первого вторжение Гитлера в Россию американцы называли «удачей, ниспосланной провидением», а англичане – «настоящим божьим даром». «Искренне верующим» господам и в голову не пришло назвать новую кровавую бойню «подарком дьявола»… «Для многих англичан война за одну ночь 22 июня сразу отодвинулась куда-то очень далеко. Бомбардировки английских городов прекратились. В это лето Лондон, заполненный английскими и колониальными войсками, веселился почти беззаботно, отдыхая после напряжения прошедшей зимы. Это было потому, что теперь Россия приняла на себя основной удар…» – это цитата не из «сталинских газет», это слова английского историка.

Позиция союзников была предельно проста: «пусть русские и немцы как можно больше колотят и обескровливают друг друга, а уж потом мы добьем тех, кто уцелеет…». Сегодня наши «историки» любят повторять, что «если бы не было Сталина – не было бы и Гитлера!». Однако не стоит забывать, что создавать Гитлеру его «великогерманский рейх» «помогали», в первую очередь, Англия и Франция с их политикой «умиротворения»: именно с их трусливого согласия Германия «положила в карман» Австрию, Чехословакию и далее – всю Европу!..

В феврале 42-го англичане сделали вид, что не заметили, как корабли германского флота «прорвались» из французского Бреста и через Па-де-Кале ушли в Северное море и далее в гавани Норвегии, откуда Кригсмарине начали проводить операции против русских на северных коммуникациях. Уход «пиратских флотов Редера и Деница» здорово облегчил положение Великобритании и значительно осложнил обстановку в русских водах, где советским морякам пришлось выдержать не одну жестокую драку с немцами, вовсю трепавшими союзные конвои…

Когда немцы подступили под стены Сталинграда, русское правительство впрямую предложило союзникам поскорее открыть второй фронт в Европе, что оттянуло бы часть немецких войск с Восточного фронта и помогло бы ослабить натиск гитлеровской военной машины на СССР. Англичане посовещались с американцами и, хотя Гопкинс и Эйзенхауэр предлагали проводить операцию «Оверлорд» – высадку во Франции, сэр Уинстон Черчилль настоял на операции «Факел», которая предусматривала начало «активных боевых действий против нацистов» в Северной Африке! До этого «боевые действия» там в большинстве случаев выливались в вялую беготню от танков Роммеля, победоносно пыливших по африканским пескам и гонявших спесивых британцев как пугливых тараканов по жаркой кухне… И хотя в итоге англо-американским союзникам и удалось к лету 43-го вытеснить нацистов из Африки, хотя и были заняты Сицилия и юг Италии, все эти «битвы» подозрительно напоминали «ленивый пинг-понг»…

Черчилль, в молодости успевший неплохо проявить себя в англо-бурской войне и в нескольких других военных заварушках, несомненно, был мужественным и умным человеком, но к Советской России со дня ее возникновения на карте мира относился как к «империи зла» и еще в 1918-м призывал «удавить большевизм в колыбели». Признавая в письме Сталину, датированном осенью сорок четвертого, что «именно Красная Армия выпустила кишки из гитлеровской военной машины», сэр Уинстон двумя годами позже уже призывал в американском Фултоне «весь цивилизованный мир к крестовому походу против большевиков». Кстати, справедливости ради, все-таки стоит отметить, что в конце тридцатых Черчилль, будучи в то время «не у дел», резко критиковал кабинет тогдашнего премьера Чемберлена за политику «умиротворения Гитлера». Сэр Уинстон, смолоду блестяще владевший пером, открыто заявил в Палате общин по поводу Мюнхенского сговора: «У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, а теперь получите и войну!»…

Второй фронт в Европе союзники все-таки открыли – 6 июня 44-го, когда уже со всей очевидностью стало ясно, что русские и без посторонней помощи сломают Гитлеру хребет… Но «верные друзья по антигитлеровской коалиции» рвались к Берлину с запада отнюдь не с целью помочь Красной Армии добить гитлеровскую Германию, а для того, чтобы «не позволить большевикам подмять под себя всю Европу»! Американцы и англичане никак не могли допустить, чтобы Сталин – «дядюшка Джо» слопал жирный европейский пирог в одиночку! Кстати, «пирог» этот, подобно «шкуре еще недобитого медведя», практичные «буржуины» начали делить со Сталиным уже в ноябре сорок третьего, в Тегеране…

«Deutschland uber alles! – Германия превыше всего!» – на «партайтагах» орал с трибун Гитлер… Господин премьер-министр У.Черчилль так же всегда помнил, что «Британия – превыше всего». Товарищ Сталин в тридцать девятом, соблюдая интересы своей страны – как он их понимал – расплевался с англичанами и французами и заключил пакт с Гитлером… Так что если «ночью все кошки серы», то и «все большие политики примерно одного цвета»: «Пусть моя страна не права, но это моя страна!.. Mein Vaterland – превыше всего!»

…Сразу после объявления войны между Германией и Великобританией Черчилль получил пост Первого лорда адмиралтейства, который некогда уже занимал – в 1911–1915 годах. Флот облетела новость: «Уинстон вернулся!» А весной сорокового другая новость облетела уже всю Британию: король Георг VI выгнал Чемберлена и премьер-министром становится сэр Уинстон Черчилль! На правах премьера Черчилль сразу же учредил пост министра обороны, который сам и занял. Отныне он становился главнокомандующим всех королевских вооруженных сил – сухопутных, военно-морских и военно-воздушных. Намерения нового министра обороны были предельно просты: вести войну до победного конца!

…Черчилль грузно шевельнулся, поудобнее устраиваясь в глубоком кресле, неторопливо отхлебнул виски из объемистого стакана, сверкнувшего голубоватой хрустальной искрой, сердито пыхнул своей знаменитой «гаваной» и, устало смежив припухшие веки, спросил вроде бы и в пространство, но начальник военно-морской разведки точно знал, что вопрос адресован именно ему:

– Адмирал, что там слышно от вашего Скотта? Вот адмирал Паунд докладывает мне, что немцы обвели нашу славную разведку вокруг пальца, так? Разведка и все службы слежения, перехвата и наведения сработали «блестяще» – навели наши корабли и самолеты на дутый пузырь, который долго водил вас за нос, а потом всплыл, лопнул и обрызгал всех вас немецким дерьмом! Сокрушительная победа в труднейшем сражении…

– Майор Скотт курировал операцию по захвату предполагаемой японской подлодки со стороны контрразведки МI-5… Военно-морская разведка в свою очередь…

– Глубокоуважаемый сэр, мне, если честно, глубоко наплевать на ваши межведомственные согласования и прочий «волейбол»! Мне не интересно, кто и как это сделает, мне нужен результат! И результат должен выглядеть так: японская субмарина смирненько стоит в нашем доке, на нашей базе, желательно невредимая, но если даже ее и утопят, то и черт с ней – мне нужен груз! Вы хорошо меня слышите? Груз!! Где подлодка сейчас?

– После истории с «Сюркуфом» мы ее потеряли, сэр, – стараясь придать голосу побольше уверенности и оптимизма, ответил адмирал Дадли Паунд, первый морской лорд, что соответствовало русскому начальнику Главного военно-морского штаба. Несмотря на все усилия, и с уверенностью, и с оптимизмом получалось неважно. – Но это решительно ничего не значит! Путь у них один и рано или поздно мы ее все равно перехватим и задачу, поставленную вами, сэр, выполним!

– Где? Где вы ее «перехватите»?! – премьер-министр и министр обороны вновь решительно атаковал стакан с виски, неодобрительно покосился на обнажившееся донышко, брюзгливо почмокал губами, оживляя едва тлевшую сигару, и выпустил нежно-голубое облачко ароматного дыма. – Мы отменили бомбардировку Рюгена – кстати, ведь едва успели предупредить этих балбесов из дальней авиации… С базы груз взять было, конечно, нереально. Вы заверили меня, что в открытом море все будет просто. Субмарина ушла в открытое море, и что? Вы поймали «Сюркуф»! Просто?! «Сэр, вы не успеете выкурить парочку сигар, а лодка уже будет у нас в руках!» И пусть после этого еще кто-нибудь посмеет при мне посмеяться над «типично русскими разгильдяйством, бестолковостью и безалаберностью»… Вы, господа, хотя бы представляете себе, какие последствия могут быть для русских, если немцы и японцы приведут свой дьявольский план в исполнение?! Это будет мертвая земля на тысячи миль вокруг!! Сегодня немецкий уран – это «грязнейшее» оружие и оно в руках этих мерзавцев! Мне плевать на русских, господа… Но поймите вы наконец, что этот груз, этот уран нужен Британии! Это сырье для производства оружия – самого страшного и совершенного, и оно должно принадлежать нам! Завтра миром будет править тот, у кого в руках окажется атомная бомба… И я не могу допустить, чтобы она оказалась в руках немцев, японцев, Советов, или у этих веселых недоумков янки!.. У наших ученых есть кое-какие наработки в этой области… Резерфорд и его шайка что-то там пытаются «сварить». Но кашу без крупы не сваришь… Господа, мне нужен этот уран!

– Сэр, у нас есть запасной план, – негромко заявил начальник военно-морской разведки. – Еще далеко не все возможности исчерпаны…

– Мы можем вычислить и перехватить «японку» и в других местах, – важно кивнул адмирал Паунд, про которого весь британский флот знал, что он самый обыкновенный «трус и лентяй», в кресле своем держится только стараниями его старого друга Уинни Черчилля, а главным жизненным правилом адмирала было: «Как бы чего не вышло…» За это-то правило моряки и прозвали сэра Паунда – «Не делай этого, Дадли!». Но Дадли все-таки кое-что «делал» и одним из «подвигов» адмирала стал приказ об отходе кораблей охраны ленд-лизовского каравана PQ-17 летом сорок второго… Немцы практически безнаказанно расстреляли и отправили на дно две трети беззащитных сухогрузов и танкеров, и до Мурманска добрались лишь одиннадцать кораблей-счастливцев. Сэр Уинстон Черчилль прекрасно знал о «проделке» своего друга Дадли, но, вопреки надеждам самих же английских моряков, и не подумал «вздернуть мерзавца на рею», а всячески прикрывал «великого флотоводца». «Ларчик просто открывался»: Черчилль сам сознательно отдал конвой на растерзание волкам из Кригсмарине, чтобы «доказать Сталину», что северные конвои с ленд-лизом проводить «невозможно»! Очень уж не хотелось господину Черчиллю помогать Советам… А значительно позднее, уже после войны, сэр Уинстон с помощью обычного вранья скрыл подробности этой подлости такой дымовой завесой, что и историки, и даже уцелевшие очевидцы трагедии только руками развели…

– Где? – приподнял бровь премьер-министр и пренебрежительно фыркнул. – В японских территориальных водах? Там нас давно заждались гостеприимные хозяева с бутылкой сакэ в одной руке и самурайским мечом в другой… Да там японских крейсеров больше, чем селедки в норвежских водах! Не смешите меня, Дадли…

«Мне без малого семьдесят лет, я давно уже усталый старик… мне бы сейчас сидеть у жаркого уютного камина в нашем семейном гнездышке, сладко подремывать под теплым пледом и потягивать виски… или тот замечательный армянский коньяк, что присылает мне дядюшка Джо… – на минуту-другую для сэра Уинстона исчезли все звуки вокруг и перед глазами мелькнула зеленая лужайка перед дворцом герцогов Мальборо, залитая июльским солнцем, и маленький мальчик в белом костюмчике, степенно прогуливающийся по дорожкам огромного парка под присмотром няни. – Какой очаровательный бутуз… Сколько же мне тогда было? Года четыре, может пять… Моя милая, добрая няня! Моя миссис Элизабет. Как же ее полностью-то звали… Да, Элизабет Энн Эверест – единственная женщина на свете, которая любила меня по-настоящему… Отец пропадал в своем поганом парламенте, мать была слишком увлечена светской жизнью, а до меня никому и никогда не было никакого дела! Впрочем, для английских семей это вполне обычное явление – там никогда не баловали детей излишней заботой и любовью, всякое сюсюканье считалось неприличным! Бедные ребятишки: чуть подрос – сразу в закрытую школу, для девочек – пансион. Воспитание и порядки похлеще, чем в армейской казарме! “Настоящий джентльмен – это жесткость, ум, сдержанность и спортивный характер!” Папенька отдал меня в Сент-Джордж, где меня пороли чуть ли не каждый божий день! Моя милая миссис Энн пришла в ужас, когда навестила меня в том гадюшнике – черт возьми, я был весь синий от побоев! Тогда она настояла, чтобы меня перевели в школу сестер Томсон, в которой я был самым неуспешным учеником, ха-ха… Зато потом, через несколько лет, в Хэрроу, я здорово “поумнел” и даже стал… кажется, в 92-м году, чемпионом заведения по фехтованию… Да, я был строен, силен и ловок! М-да, давненько это все… Солнце, лужайка, милая миссис Элизабет, которую я иногда дразнил “тетка Килиманджаро”… Дурак, я тогда и выговорить все это толком еще не мог… Черт побери, надо бы выпить за здоровье моей милой, доброй нянюшки! Хотя, какое “здоровье” – за упокой, конечно… Господи, упокой ее святую душу! Какое сердце!.. Да что там все бормочет этот дурак Дадли?! Как же вы мне все надоели, безмозглые бездари и тупицы… Мне семьдесят, а все держится только на моих плечах! Что вы все без меня?! Ничто! Плюнуть бы на все да к камину под плед… Не могу. Как же я страну оставлю в такое время? На кого?! Нет, мы еще покурим, мы еще хлебнем шотландского с дымком… Боже, храни меня, короля и мою милую Британию… Британия превыше всего!..»

– Достаточно, Дадли, – я понял вас… – Черчилль шумно выдохнул и, сосредоточенно посапывая, принялся колдовать над новой сигарой. – А теперь я хочу услышать соображения нашей разведки… Что, кроме пустой болтовни, мы можем сделать?

– Сэр, не все так плохо и безнадежно, – несколько загадочно начал разведчик. – У нас есть реальный шанс заполучить в свои руки и субмарину, и груз…

14

Штурмбаннфюрер Кремер раздраженно захлопнул уже порядком осточертевшую книгу о похождениях «славных викингов», бросил томик на маленький столик рядом с койкой, покосился на соседний пустой «матросский гамак» – Хейтц в последнее время предпочитал околачиваться в капитанской рубке «Сен-Току», привычно забросил руки за голову и невидящим взглядом уставился в низкий потолок…

Валька Седых отчетливо помнил, как однажды в мрачноватом коридоре их детского дома для детей-сирот комсостава РККА его окликнула директриса, затем взяла сухими жесткими пальцами за подбородок, повернула Валькину голову вправо-влево и с усмешкой покачала головой: «Ну надо же, как похож…» Пальцы директрисы, неизменно облаченной в заношенную гимнастерку с чуть потускневшим орденом Красного Знамени, остро пахли табаком, и Валька так и не смог понять, на кого же он так «похож», пока не встретился в ее кабинете с немногословным седоватым мужчиной в подобной же гимнастерке с накладными карманами – разве что «рубаха-френч» незнакомца была поновее, да в петлицах рубиново поблескивали две «шпалы»…

– Та-ак… Валентин Седых, четырнадцатого года рождения… мать умерла при родах, отец… отец погиб в Туркестане в двадцать пятом, на границе, в стычке с прорвавшейся из-за кордона бандой басмачей… С двадцать пятого и по сей день – спец. детдом… Отличник… почти, комсомолец, характеризуется положительно… Ну что, Валентин Матвеевич, все верно? Я нигде не наврал? – Мужчина смотрел вполне доброжелательно, но была в его взгляде какая-то не очень приятная… цепкость. – Валентином-то в честь мамы отец назвал?

– Так… точно, товарищ…

– Можешь называть меня Петром Сергеевичем. Кем стать-то собираешься, боец? Небось летчиком? Я тут смотрю, с вышки прыгаешь, кроссы бегаешь! «Ворошиловский стрелок» опять же…

– Я на границу пойду служить.

– Как отец, значит… Понимаю, это ты молодец! Только ведь на границу ты можешь и не попасть – это уж куда военкомат, куда Родина пошлет… Да и с врагами нашими можно ведь не только на границе драться… Вот тут написано, что ты немецким владеешь – и не просто «гутен морген, Карл Иванович!», а отлично «шпрехаешь»! Так, нет?

– На «отлично», может быть, и не потяну, но говорю вроде бы прилично…

– Так ты у нас еще и скромный… – хмыкнул мужчина и подвел итог: – Значит так, Валентин Матвеевич! Я думаю, мы с тобой еще встретимся. Когда и где – тебе скажет ваша директриса. Да, товарищ Седых, а девушка-то у тебя есть?

– Ну… есть тут одна девчонка…

– Все-таки есть, значит… Это плохо…

– Что «плохо»? – слегка опешил Валька.

– Да нет, это я про свои дела – не обращай внимания. Ну что, товарищ Седых, до встречи?…

– Разрешите вопрос, Петр Сергеевич? – Валентин дождался разрешающего кивка седого и продолжил: – Тут директриса сказала… А на кого я похож-то?

– Сказала, говоришь? – военный едва заметно нахмурился и тут же обаятельно, как-то очень хорошо улыбнулся. – Да так, на мальчишку одного… Все – потом. Ну, беги, беги, боец…

Выходя из директорского кабинета, Валька невольно оглянулся и натолкнулся на внимательный и задумчивый, приценивающийся взгляд «Петра Сергеевича»…

В разведке случайных людей не бывает. Нельзя взять первого попавшегося человека с улицы и «сделать» из него квалифицированного «диверсанта или шпиона»… Во-первых, люди из спецслужб, как правило, точно знают, каким приблизительно требованиям должен соответствовать нужный им человек, поскольку для диверсионно-разведывательной работы необходимы одни качества, для аналитической – другие, для внедрения «во вражескую среду» – третьи, для «чего-то еще» – четвертые, пятые и шестые… Во-вторых, серьезные и немногословные ребята всегда точно знают, где можно найти подходящего кандидата. Для войскового спецназа, где жилистые парни шастают по тылам противника и собирают разведданные, режут «кого положено» или взрывают «важные объекты», можно подобрать спортивных мальчишек покрепче из нового призыва и за полгода-год подготовить из них более-менее приличных «головорезов». Командира подобной группы нетрудно отыскать среди выпускников соответствующего военного училища… С подготовкой «нашего человека для работы в самом логове врага» дело обстоит гораздо сложнее… Какими качествами, например, должен обладать разведчик, внедренный в святая святых гитлеровских спецслужб – в РСХА, Главное управление имперской безопасности? Приличное образование, ум, крепкие нервы, безукоризненное владение языком и соответствующая легенда без сучка и задоринки – само собой, это даже не обсуждается. Найти подходящего кандидата, отлично знающего язык, «поставить» ему «берлинское произношение», обучить тонкостям разведки и конспирации, сочинить правдоподобную легенду – все это вполне возможно. Нетрудно также объяснить, что «немцы не пьют водку стаканами, не разминают сигареты перед прикуриванием и даже считают иначе, чем русские: не загибают пальцы, начиная с мизинца, а отгибают, начиная с большого…» Все это требует немалого времени, но и оно будет потрачено впустую и «шпион засыплется», если человек не поменяет менталитет, образ жизни и мышления целиком – тут уж не система Станиславского, а кое-что посерьезнее…

Скверного актера могут выгнать из театра за «профнепригодность», могут освистать и забросать гнилыми помидорами, а неудачливого разведчика в случае провала ждут вещи пострашнее несвежих овощей – в подвалах гестапо его попросту порежут на кусочки, но предварительно выбьют и с истинно немецкой деловитостью запишут все, что он знает, знал и даже то, о чем просто слегка догадывался… И еще одна и, пожалуй, главная вещь: нельзя этак запросто зайти в здание СД, предъявить чистенькие документы «настоящего штандартенфюрера» и попросить «приличную должность» – не дадут ведь, сразу в подвал отправят… До приличной должности в любом ведомстве нужно, господа… дослужиться! А значит, разведчик просто обречен начинать с самых что ни на есть низов: например, после всех тщательнейших проверок «на чистоту крови и помыслов» поступить в офицерское училище войск СС, закончить его, некоторое время «потянуть лямку в войсках», а уж затем, ступенька за ступенькой, «делать карьеру», поскольку «послужной список офицера» – вещь, легко проверяемая, и тут уж не может быть никакой «липы»…

Таким образом, для того чтобы «наш человек» слал в центр толковые шифровки с серьезной информацией, нужно потратить годы, и все эти годы он будет обречен на жутковатое одиночество и ежеминутный риск, подобно канатоходцу, вышагивающему под куполом цирка по тоненькому канату. Только вот канатоходец пользуется страховочной лонжей и в любую секунду может закончить свое выступление и отправиться за кулисы пить чай с друзьями… У разведчика нет лонжи, а страшный канат, кажется, не имеет конца и с него нельзя спрыгнуть посередине пути и очень часто нет рядом друга, которому можно пожаловаться, что ты устал, что нервы уже ни к черту, что, как оказалось, труднее всего напрочь забыть самый обычный русский мат и не выдать тираду этажей в пять, когда преследуют неудачи и колючей петлей захлестывают отчаяние и страстное желание послать все и вся к чертям, и оказаться дома, на берегу тихой речки, затянутой розоватым утренним туманом, среди нежно-зеленых веселых березок… Костер, птички, удочка, солнышко вот-вот встанет… Так вот, если ты не можешь запросто «кинуть в костер» или «упрятать в крепкий сундук» и контролировать свои переживания, сомнения, страхи и прочую ностальгию «по березкам», – в разведке тебе делать нечего.

…Их детский дом был особым. И не только потому, что попадали туда оставшиеся без родителей «проверенные комсоставские» дети. В этих стенах воспитанники получали очень качественное общешкольное образование – даже чуть «выше среднего», прекрасную физическую подготовку, плюс более чем «углубленное» изучение немецкого языка. Не того «дойча», который тупо зубрили в обычных школах мальчишки и девчонки и в итоге лишь единицы могли с чудовищным «рязанским» акцентом ляпнуть что-то вроде «Их хайсэ Вася!», а настоящего «хохдойч», на котором разговаривали далекие берлинцы. О грамотной политико-воспитательной работе даже и упоминать не стоит – каждый воспитанник готов был без малейших колебаний отдать жизнь «за Родину, партию, дело Ленина-Сталина»… Здесь не задерживались всякие «очкарики», «хрупкие кандидаты в скрипачи» и прочие «дохлятики»: «хлюпиков не от мира сего» безжалостно отсеивали и переводили в детдома попроще… А особым этот дом был, прежде всего, потому, что курировали его люди из разведотдела Генерального штаба РККА.

…Потом была учеба. Уже далеко не детская, не школьная – в закрытом центре разведуправления… Общевойсковая, общефизическая, стрелковая, политическая подготовка, подрывное дело, радиодело и криптография, спецдисциплины вроде ведения и ухода от слежки и… много-много еще чего, включая актерское мастерство и этикет. И еще Валька учился… думать. Думать только по-немецки…

А еще чуть позже было знакомство с «родителями» – милой немецкой парой, уже несколько лет работавших в Союзе по контракту. Курт и Генриетта Кремер помогали нашим химикам строить какой-то там химкомбинат… В крохотную конспиративную квартиру его привезли ночью. По дороге Петр Сергеевич в нескольких словах обрисовал довольно невеселую картину: люди очень хорошие, искренне сочувствуют Советскому строю, а недавно у них трагически погиб сын – утонул во время самого обычного купания в речке. «Возможно, ты поедешь с ними… туда. Вместо него. Похожи вы очень, понимаешь?… Ты как – не передумал? Еще не поздно вернуться…» – «Я готов, Петр Сергеевич».

…Тихая печальная женщина медленно подошла к неведомо от чего вдруг оробевшему Валентину, долго всматривалась в его глаза, несмело провела ладонью по гладкой щеке, затем как-то очень осторожно обняла и со слезами в голосе прошептала: «Вальтер, мальчик мой…» Так Валька Седых «нашел» новую семью и получил новое имя – Вальтер Кремер…

Потом был шумный вокзал, экспресс «Москва – Варшава – Берлин», прощальный гудок не по-русски чистенького паровоза и новая жизнь в «великогерманском рейхе»… Однако перед отъездом Вальке пришлось сдать еще два серьезных экзамена, вспоминать о которых он очень не любил…

Входная дверь каюты негромко лязгнула – вернулся с вахты карветенкапитан.

– Дорогой Хейтц, не могли бы вы мне открыть по дружбе великую тайну? – Кремер, не двигаясь с места, лежа, попытался изобразить нечто вроде японского поклона. – Мы в каких водах сейчас болтаемся, а? Мне жутко интересно, когда же закончатся наши «20 тысяч лье под водой»? Скажу вам по секрету, у меня, кажется, уже прорастают жабры…

– Мы в Аравийском море, штурмбаннфюрер, – сухо сообщил Хейтц. – Накамура решил держаться неподалеку от береговой линии: во-первых, так безопаснее – здесь практически не бывает вражеских кораблей, во-вторых, его беспокоит вновь открывшаяся течь в отсеке, поврежденном попаданием бомбы с «Каталины» – мы не можем в случае опасности нырять на максимальную глубину… Завтра мы будем идти почти у самого побережья Южного Ирана…

– Ну да, капитану, конечно, виднее… Знаете, Хейтц, а мне все больше нравится наш командир лодки: толковый, умный, жесткий – настоящий самурай! Я бы почел за честь служить под его началом – если бы был, как вы, моряком! А вот загадочный «Чингисхан», эта узкоглазая обезьяна, меня беспокоит все больше! В рапорте на имя рейхсфюрера СС я обязательно укажу на более чем подозрительное поведение этого узкоглазого мерзавца…

Корветенкапитан, несколько озадаченный словами Кремера, вчера еще крывшего капитана «Сен-Току» на все лады, неопределенно пожал плечами и начал готовиться ко сну. Откуда было моряку знать, что штурмбаннфюрер совершенно неожиданно для себя обнаружил в каюте тщательно замаскированный микрофон – кто-то «слушал» все их разговоры. Кто? Накамура, или, что казалось Кремеру более вероятным, «Чингисхан»? Ну что ж, если это один из них, то стоит немножко похвалить одного и чуточку позлить другого… Хейтцу сообщать о находке штурмбаннфюрер пока не торопился…

– Ладно, дружище, черт с ними обоими! Меня сейчас гораздо больше интересует другое: вы не забыли, что завтра у нас 20 апреля – день рождения фюрера! Как вы думаете, Накамура разрешит нам устроить крохотный торжественный прием?

– Я думаю, что он не станет портить нам настроение в столь знаменательный для великой Германии день – все-таки мы союзники, – дипломатично ответил корветенкапитан и уже через несколько минут провалился в сон и негромко засопел…

«Ну что, пан Кремер… Похоже, наступает “момент истины” – более подходящего случая не будет! Опять же Иран – это неплохо… Когда-то Сергеич предупреждал меня, что в моей жизни может наступить именно такой момент – когда именно я должен принять решение… Если этим тварям удастся доставить уран в китайский порт, а потом “обработать” урановыми бомбами наши города на Дальнем Востоке – это будет катастрофа… Значит, нужно сделать так, чтобы груз не дошел до “пункта назначения”. И как я это сделаю – никого не интересует и не волнует… Мне никто не может сейчас отдать приказ, и я могу сделать вид, что все отлично и плыть дальше, а потом… потом спокойно наблюдать, как взлетают самолеты с бомбами? Нет, парень, этот приказ есть кому отдать… Ты и отдашь… Ты сам! И нечего прикидываться неопытной девицей, обмирающей от страха и старательно убеждающей себя, что “а может, еще ничего и не будет…”. Нет уж, милая, ты замуж вышла – все будет! Думай, размышляй, прикидывай, а подлодку нужно топить! М-да, век учись, а помрешь все равно дураком: всему научили, а вот как подводные лодки топить – понятия не имею… Ладно, товарищ штурмбаннфюрер Седых, слушай боевой приказ: “Подводная лодка ни в коем случае не должна достичь берегов Японии! “Сен-Току” должна быть уничтожена любой ценой! Даже ценой твоей дурацкой жизни… Приказ ясен? Выполняйте!..” Да ясен, чего уж там… А вот когда на тот свет попаду, обязательно попрошу апостола Петра записать меня в отряд юных моряков… Или Павла – кто у них там за моря-океаны отвечает… М-да, и тут ты, брат, темный и неграмотный… “Герои умирают в битвах, возносятся в Валгаллу и становятся вровень с богами!” Так что, я хуже каких-то чумазых викингов?! А вообще-то, помирать неохота… Ладно, Матвеич, все, спи давай – подождет твоя Валгалла, никуда не денется…» – впервые за долгое время Валька Седых позволил себе думать по-русски. Какая теперь разница: «завтра»-то уже наступило…

Полковник Накамура был немного удивлен, когда на пороге штурманской рубки появился штурмбаннфюрер в тщательно отутюженной форме со всеми скромненько сверкающими крестами-регалиями на груди и почтительно-торжественным тоном попросил разрешения «обратиться к господину капитану» – после недавнего неприятного разговора, окончившегося требованием японца «не совать нос не в свои дела» и неприкрытой угрозой «отправить в рейх на спасательном плотике», эсэсовец предпочитал в командирской рубке без особой нужды не появляться.

– Господин полковник! Сегодня 20 апреля – великая дата для каждого настоящего немца! Сегодня день рождения нашего великого фюрера! Мы с господином Хейтцем хотели бы устроить по этому поводу небольшой «походный» праздник… Могу ли я надеяться, что господин Накамура великодушно согласится разделить с нами скромное застолье – в знак уважения к нашему великому имениннику, а также как наш сегодняшний непосредственный командир и конечно же верный союзник… – Кремер прекрасно сознавал, что от такого предложения капитан не сможет отказаться – он, конечно, «первый после бога», но открыто наплевать на «великого фюрера и союзников» не посмеет.

– Я от души поздравляю вас, господа, но сейчас я никак не могу оставить пост…

– Господин Накамура, – укоризненно наклонил голову Кремер, – мы ведь и не призываем вас нарушать привычный ход вещей! Если вы позволите, через минуту шампанское, баварский айнциан и великолепное сакэ будут здесь! Буквально по капельке?

«Да что ты как девка красная ломаешься… Соглашайся, сволочуга!»

– Аригато. Хорошо, штурмбаннфюрер, несите ваши «капельки»…

Кремер живо вернулся в свою каюту, подхватил небольшой, расписанный аистами и соснами поднос с бутылкой шампанского, фарфоровой колбочкой сакэ, баварской водкой и открытыми баночками сардинок и сосисок, и направился к выходу. Однако прежде чем браться за выпивку-закуску, штурмбаннфюрер вынул из кобуры, примостившейся слева от начищенной пряжки офицерского ремня, парабеллум, выщелкнул обойму, проверил, с сухим щелчком вогнал обратно, дослал патрон в ствол и сунул пистолет в кобуру. Ставить парабеллум на предохранитель Кремер не счел нужным…

15

Индия. Бомбей. Военно-морская база Британии

…Ленивый ветерок, тянувший с океана, вяло шевелил мохнатые листья приземистых пальм, гонял по длинному бетонному пирсу обрывки бумаги, клочки соломы и закручивал маленькие торнадо вихрившейся облачками пыли. Зимняя жара спадала, заканчивался сухой сезон, и побуревшая от безводья земля древней Индии с нетерпением ждала весеннего муссона, несущего живительные тропические дожди…

На рейде военно-морской базы колониальных сил Великобритании выстроились несколько эсминцев, пара легких крейсеров, два-три явно военных транспорта, не поддающихся никакой классификации – скорее всего, обычные «торгаши», переделанные в десантные баржи, далее в стороне, прикованные якорными цепями и причальными канатами, дремали торпедные катера и подводные лодки. Весь этот «могучий флот», неухоженный, с грязно-ржавыми потеками на бортах и облупившейся краской на орудийных башнях, никак не вызывал почтительного трепета и уважения к славным традициям британского королевского военно-морского флота – эскадра вызывала ассоциации скорее с неумытым цыганским табором, чем с боевой флотилией, задорно бьющей склянки сверкающими рындами. Хотя, если вспомнить, что шумно-цветастое племя любителей лошадей, скрипок и вольного ветра прибрели в Европейские земли именно из жаркой пыльной Индии, то сразу все становилось на свои места…

Шумел прибоем серо-голубой океан, над кораблями трепыхался слегка выцветший британский «Юнион Джек» и, казалось, что война бушует где-то невообразимо далеко от этих мест – в тысячах и тысячах морских миль…

Однако впечатление тихого спокойного захолустья было обманчивым – «волки Деница» успевали «пошалить» не только на просторах Атлантики, не только у берегов обеих Америк, но порой добирались и до коммуникаций союзников в Индийском океане. Немецкие подводники не только топили военные корабли и грузовые транспорта, но однажды умудрились обстрелять торпедами и гавани Мадраса, подобно тому, как в начале войны расстреляли нефтеперегонные заводы американцев. Тогда Рузвельт распорядился о соблюдении светомаскировки на побережьях, что вызвало бурное негодование нежившихся на пляжах Флориды отдыхающих – из-за каких-то пары немецких торпед им испортили отдых! Не особенно-то позволяли расслабиться союзникам и японские подводники, не только «щекотавшие» американцев в Тихом океане, но и активно «гулявшие» по водам Индийского.

Более того: в сентябре сорок второго японская подводная лодка океанического класса потихоньку подошла к берегам Северной Америки, моряки вытащили из темноты транспортного отсека гидросамолет, путешествовавший в разобранном виде, без особого шума и суеты собрали его и самолет взлетел, унося на борту две зажигательные бомбы по семьдесят шесть килограммов каждая… Самолет сбросил свой груз на леса Орегона – японцы надеялись вызвать огромные лесные пожары и хорошенько потрепать «америкашкам» нервы, но, к великому неудовольствию «воинов императора», хлынул дождь и начавшие было набирать силу пожары погасил… Инцидент не стоил бы и выеденного яйца, если бы не вошел в историю как «единственный случай бомбежки США за годы Второй мировой»…

В дверь затененного бамбуковыми жалюзи кабинета командира базы почтительно постучали, вошел дежурный офицер пункта связи, молодцевато отдал честь и положил на стол контр-адмирала расшифрованную радиограмму из штаба Адмиралтейства метрополии. Адмирал пробежал глазами по строчкам, тяжко вздохнул, долго вытирал потное красное лицо клетчатым платком, лишь затем снял трубку телефона и потребовал связать его с командирами судов, дремавших на рейде.

– Господа, этот… умник Дадли подкинул нам работенку… Так что, всем – боевая тревога!

Служитель-смотритель маяка, англичанин, состарившийся вместе с неряшливо побеленной высокой башней с мощным прожектором наверху, с презрительной усмешкой наблюдал, как на рейде бегали и суетились матросы, трубили горны и что-то выкрикивали командиры. Затем густо задымили трубы эсминцев и крейсеров, загрохотали ржавые якорные цепи и корабли, взбивая за кормой белые буруны, один за другим тяжело отваливали от пирса и дружной стаей устремились куда-то на океанский простор, держа курс на «зюйд»…

– Не иначе как охота на лис намечается… Охотнички… – старик, по давней привычке разговаривая сам с собой, посмотрел вслед дымившим крейсерам, пыхнул старой трубкой, набитой крепчайшим черным «кэпстеном», поскреб седую щетину на сухом подбородке и презрительно сплюнул. – Да будь я проклят, если эти грязные галоши способны кого-то перехватить и утопить! Разве что тухлую китайскую джонку с моторчиком от мотоцикла… Эх, не тот уже флот, не тот! Вот при покойной королеве – упокой, господи, ее светлую благородную душу, царство ей небесное… Какие были клипера! «Фермопилы», «Катти Сарк» – ветер, а не корабли, добрая английская баллада о парусах, штормах и славных гонках… Да-а… А эти – тьфу, вонючки…

16

– …На правах командира и как сторона, «принимающая высоких гостей» в столь знаменательный для великой Германии и ее народа день, я хочу поднять этот бокал за здоровье именинника – фюрера великогерманского рейха Адольфа Гитлера! – Капитан Накамура был сдержанно-торжествен, ради «высокого политеса», дабы уважить немецких офицеров, великодушно пренебрег любимым напитком настоящего самурая – сакэ и держал в руке бокал с шампанским – «женской кислятиной для изнеженной Европы». – Как бы ни складывались обстоятельства на театрах военных действий, императорская Япония была, есть и будет верным другом и союзником великого немецкого народа! Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – моряк и эсэсовец синхронно опрокинули свои бокалы, дружно вскинули правые руки в нацистском приветствии и, в «едином патриотическом порыве», несколько раз взревели на весь отсек: – Зиг хайль!! Хох, Хох, Хох!!!

– В свою очередь позвольте, глубокоуважаемый господин капитан… господин полковник Накамура, высказать вам мое самое искреннее восхищение, – начал ответную речь Кремер, не забыв вновь наполнить «посуду», – на этот раз в маленькие, изящные фарфоровые чашечки была налита саке. – Теперь я точно знаю, как выглядят настоящие морские волки! А свой тост я хочу посвятить великому императору великого народа – его величеству Хирохито! Да продлят боги дни его жизни и сохранят великую Страну восходящего солнца! Пусть дружба наших народов будет столь же вечной, как и прекрасный символ прекраснейшей в мире страны – священная гора Фудзи! И пусть все боги – и наши, и ваши, и все, какие только есть, – даруют нам победу над большевистским красным зверем и всеми его союзниками!! Зиг хайль!!!

– Благодарю вас, господа… – Глаза Накамура лукаво блеснули. – Я смотрю, герр штурмбаннфюрер, еще немного и вы сможете сочинять вполне достойные хокку или танка… Никак не ожидал услышать от сурового солдата гвардии фюрера столько романтических и возвышенных слов!

– Поэт из меня, может быть, и получится, но хороший моряк – вряд ли, – рассмеялся Кремер, показывая на рулевого, сосредоточенно двигавшего какие-то рычаги, рычажки и периодически посматривавшего на картушку гирокомпаса. – Единственное, что мне удалось освоить за все время нашего похода – это мастерское умение смотреть в перископ, ха-ха-ха! А кстати, где мы сейчас? Может быть, вы побалуете меня красивым видом, господин Накамура? Я до сих пор под впечатлением той мрачной лунной ночи, что довелось мне увидеть в Северном море – ей-богу, это было нечто жуткое и торжественное, как иллюстрация к «Песням о Нибелунгах»!

– Сейчас мы идем как раз на Иран, штурмбаннфюрер. По левому борту у нас Оман, а впереди и чуть вправо – Пакистан. Скоро мы немного изменим курс: впереди довольно опасная гряда коралловых рифов… А знаете что, герр Кремер?! Я ведь могу вас порадовать красивым видом еще разок! Вдруг это всерьез вдохновит вас и вы напишете нечто вроде вашей знаменитой «Песне о Лорелее»?! Как там… «Ich weis nicht, was soll es bedeuten, das Ich so traurig bin…»[1] Скалы, прибой и белокурая валькирия… Прошу вас, штурмбаннфюрер, идемте к перископу… Думаю, вы оцените…

Сначала в глаза ударило красно-золотое закатное солнце, а уже потом Кремер увидел зеленовато-голубое небо, перламутрово-зеленые волны и мощные белые всплески прибоя вдалеке… Картинка была настолько красивой и завораживающей, что, казалось, вот-вот над волнами пролетит белая громада парусов какого-нибудь schrecklicher «Fligender Hollender» – ужасного «Летучего Голландца»… Хотя, по легенде, у голландца паруса вроде были сплошь рваные… Значит, скалы там, говоришь… «Прощайте, скалистые горы… или, что вернее, здрасьте к вам…», и как там еще… «Ты правишь в открытое море, где с бурей не справиться нам! В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам… И волны бушуют у скал…» Вот они-то мне и нужны – «скалы вострые да опасные и волны шальные»…

Так… руку правую непринужденно-незаметненько на кобуру, застежечку освобождаем…

– Господин полковник! – в рубку вбежал встревоженный матрос, четко отдал честь и что-то зачастил по-японски.

– Господа, извините, я вынужден вас на минутку покинуть, – спокойно, с улыбочкой, заявил Накамура и пояснил: – Вновь открылась небольшая течь в обшивке, поврежденной бомбой с той проклятой «Каталины»… Я недолго. Рулевой! Через три минуты кладите четыре румба вправо, еще через пять – еще четыре румба на Ост!

– Есть, четыре-четыре румба на Ост, господин полковник!

…Дверь выпустила капитана, закрылась, теперь спрыгиваем со стульчика у перископа, мягко уходим в угол, чтобы вся рубка и все присутствующие были передо мной… Крышку кобуры цепляем большим пальцем, ладонь ныряет внутрь, выскальзываем уже вместе с парабеллумом… На уровень глаз… Ага, помощник капитана засек! Шустрый какой мальчонка. О, какие у него, оказывается, глаза огромные! Плавно на спусковую скобу, очень плавно… Выстрел!!! Как же все-таки громко в таком маленьком помещении… Выстрел, прыжок затвора, лязг золотистой гильзы, снова выстрел… Помощник, рулевой, корветенкапитан… вот и отспорили мы с тобой, дружище… А, черт, как же жалко, что «Чингисхан», собака, «банкет» почему-то проигнорировал! Да ладно уж, Накамура вон тоже слинял… Как порохом-то погано воняет… Так, быстро к двери!! Захлопываем наглухо, закручиваем покрепче это колесо… или штурвал? Что-то там еще про «кремальеру» болтали – но мне-то уже все равно… Главное, покрепче, чтоб ни одна падла не ворвалась… А если они дверь гранатой? Да нет – гранатами побоятся…

Валентин рванулся к рулевому управлению, споткнулся по дороге о труп Хейтца, поморщился, затем зашарил руками по рычажкам и прочим премудростям. Так, курс он поменять не успел, это точно… Значит, надо только одно: «Полный вперед! На скалы, ребята!» Валентин передвинул рычаг на «полный вперед», правда, не очень уверенный, что мотористы его «приказ капитана» выполнят – возможно, уже объявлена тревога, вон, в дверь-то уже колотят и орут там что-то! Звиняйтэ, хлопцы, я по-вашему нэ розумию! Ну что, Валентин Матвеевич, похоже, ты все-таки успел… «…Все по местам! Последний парад наступа-ает! Врагу не сдается наш гордый “Варяг”, пощады никто не жела-ает… Есть упоение в бою и мрачной бездны на краю!» Да уж, блин, – того и гляди, сердце сейчас лопнет… Что тут у них… Вроде тахометр – дублирующий, для капитана. Молодцы, механики, хорошо идем, дьявол всех нас побери!!! Главное – курс, курс!! Что-то еще… Ах, да! Вот оно, стеклышко, прикрывающее кнопку! Иероглифы непонятные, но выглядят очень грозно: наверное, что-нибудь вроде «не тронь, собака, иначе сразу сто лет расстрела!» Хейтц, помнится, что-то объяснял, что это радиостанция для крайнего случая – если лодка гибнет, то капитан может с ее помощью подать «SOS». Ну, извини, дядя Накамура, стеклышко я бью и кнопку нажимаю – авось кто и услышит «SOS» наш… Если что не так, то хоть лодку вашу поганую засвечу!.. Ну, вот теперь вроде и все… Все, Сергеич, вот я и сыграл все то, что ты хотел! Может, и не армию, но хоть кого-то от этой заразы спасу – а значит, уже не за так сдохну! Полюшка… ты уж прости меня… как-нибудь. Эх, эту бы «Сен-Току» боком бы об скалы – как об колено, тогда бы точно полный кирдык! У них вроде бы торпеды есть и в носовых отсеках и в кормовых… Значит, если хорошенько «ткнемся», то торпеды сработают, сдетонируют – вот тогда точно амба! Сколько там времени-то уже прошло?! А если мимо?!! Ну, давайте, ребята, ходу, хо…

На какую-то долю секунды показалось, что по субмарине кто-то с маху ударил громадной кувалдой, сбивая людей с ног, а все предметы со своих мест; в аккумуляторных ямах треснули эбонитовые баки и выплеснулся электролит, задымляя едкой вонью отсек; тяжело дрогнули и, снося все на своем пути, сорвались с фундаментов оба дизеля; по всем отсекам пронесся страшный треск удара, звуки разрываемой стальной обшивки, истошно-визгливый вопль ужаса, рванувшийся из сотен глоток… и сразу же вслед за ними – жуткий плеск хлынувшей в пробоину воды, словно разом ударили десяток брандспойтов…

…Валька Седых, наглухо закрытый в капитанской рубке, ничего этого уже не слышал и не видел – при столкновении в первое же мгновение его со всего маху ударило лицом о стальную переборку… Не было даже долисекундной боли, не было вспышки, и перед глазами почему-то «не пронеслась вся жизнь»… Ничего не было. Просто темнота…

17

Москва. Отдел шифровки и дешифровки разведуправления Генштаба РККА

– …Ну, он ей и квартиру на пять комнат, и автомобиль персональный, и рестораны, и цацки разные – денег-то море! Сам товарищ Сталин с ним, можно сказать, за ручку чуть не каждый день! Он на фронт уедет, а оттуда стихи ей посылает… про любовь, понял! А она? А она хвостом круть-верть, да еще и водку, говорят, похлеще любого мужика трескает! А он, понимаешь, страдает и все равно ей, вертихвостке, все прощает! Вот так-то, брат… во какая любовь-то бывает!

– Да-а… У меня тоже вот сосед без ноги домой вернулся – с орденом, с медалями, все как положено, а она тут без него с одним снабженцем спуталась, зараза! Так он ее…

– Товарищи офицеры, – за спиной вовсю дымивших «Нордом» и оживленно беседовавших спецов по радиоперехвату и дешифровке неожиданно раздался вкрадчивый голос начальника отдела, явно решившего не дожидаться окончания интереснейшей истории «про безногого героя и его жену-заразу», – мне, вероятно, следует вас сегодня вечерком в ресторан пригласить, как вы думаете, а?

– В рест… Виноват, товарищ полковник, а по какому поводу? – недоумевающее переглянулись капитан со старшим лейтенантом, после чего капитан на секунду задумался и несмело предположил: – Или вам генерала досрочно… дали?

– Объясняю для людей с высшим образованием… В ресторан вас придется вести потому, что только там вы говорите о работе, – ласковая вкрадчивость испарялась из голоса полковника с невероятной быстротой и на ее место заступал, наливаясь гневом и мрачностью, «командирский металл». – А на службе вы постоянно болтаете о бабах и о водке! Как те же бабы базарные!! «Генерала досрочно»… Да с вашей работой с меня и эти звезды скоро снимут… вместе с головой! Где последние сводки о «японке»?!!

– Товарищ полковник, – капитан был полон смущения, раскаяния и служебного рвения, а старший лейтенант вообще предпочел спрятаться за субординацию: предоставил старшему по званию полное право отдуваться за все прегрешения, сам же благоразумно помалкивал в уголочке у стола, заваленного бумагами, – виноваты, больше такого не повторится! А по японской подлодке по-прежнему – тихо все. Вот разве что…

– Что? Что ты мнешься как гимназистка… Докладывай! Я сколько раз повторять должен: любая мелочь важна, любой самый крохотный след в эфире! Любой!! Говори…

– Получена шифровка от нашего резидента в Иране. Правда, странная какая-то… В общем, он сообщает о совсем коротком выходе в эфир. Передача велась открытым текстом вроде бы на японском языке, но велась недолго – как-то резко оборвалась. Наш человек японским, понятное дело, не владеет, но даже и без знания языка вроде было понятно, что там катастрофа какая-то и слово «SOS» он точно разобрал – это он и без всякой дешифровки понял… Указывает приблизительные координаты. Где-то у побережья провинции… как же ее… Белуджистан! Там еще порт большой есть… Чахбехар, вот. Это в сотне верст от границы с Пакистаном… Может, «деза», товарищ полковник?

– С этим и без тебя разберутся, капитан… – Полковник покрутил ручку армейского полевого телефона, назвал пароль, номер вызываемого абонента и, дождавшись, когда ловкая ручка неведомой девицы в военной форме воткнет штекер в нужное гнездо, заговорил с невидимым начальством: – Здравия желаю, товарищ четвертый… Кажется, мы их нашли. Да, «шаманку»! Позвонил «дядюшка» с юга… Да-да, именно оттуда! Они вышли в эфир открытым текстом! То ли катастрофа какая, то ли еще что… Думаю, надо вовсю трясти «дядюшку», чтобы землю рыл, но добыл полную информацию! Да… Вы правы! Да, если это она, да еще и гробанулась наша «шаманочка» не случайно, то надо всех на уши ставить! Уже? Сам?! А-а, ну точно – он же про англичан толковал… Ясно, товарищ четвертый… Конечно, «днем и ночью»! Есть! Есть… До свидания…

Полковник довольно хмыкнул, лихо прикурил «казбечину», врастяжечку выпустил клуб голубого дыма и неожиданно подмигнул старлею.

– Если «японку-шаманку» найдем и там все будет тип-топ, то, вполне возможно, и звездочка кое-кому обломится, и в ресторан кто-то может попасть! Тьфу-тьфу-тьфу… – полковник торопливо постучал по краю стола, заметил, как капитан изо всех сил пытается спрятать улыбку, хмыкнул и погрозил офицерам кулаком. – Хоть одну запятую в эфире мимо ушей пропустите – в штрафбат вместо ресторана загремите! И проветрите вы эту богадельню к чертовой матери! Накурили как тунгусы в чуме, понимаешь…

Когда дверь за полковником захлопнулась, капитан засмолил новую папиросу и вдумчиво подытожил:

– Кому, значит, звезду генеральскую, а кому и штрафбат… Как ты думаешь, старлей: он сначала нас в кабак отведет, а уж потом в штрафники, или «замочку» зажмет и сразу нас под немецкие пулеметы загонит, а?

– Вы, товарищ капитан, зря так… Если нас под пулеметы, то кто тогда эфир слушать и над шифровками мудрить будет? Мы – штучный товар! Давайте работать, а кабак мы и сами себе устроим – без ихних «звездочек»…

– Ты, «штучный», знаешь, что один о-очень большой человек сказал? «У нас, товарищи, незаменимых нет!» Вот так-то, родимый – не-ет…

– Товарищ капитан, Иран – это Тегеран, да? Это где прошлой осенью конференция товарища Сталина с Рузвельтом и Черчиллем была, да? Там же, наши ребята из контрразведки говорили, немецкой агентуры видимо-невидимо! Они даже покушение на товарища Сталина вроде готовили, сволочи…

– Вот потому-то мы туда еще в сорок первом войска ввели, ну и англичане тоже. А то их шах никак не хотел немецких «специалистов» из страны высылать – собирался, гад, на стороне Гитлера с нами воевать, понял?! Ну, шаха скинули, его сыночка на престол посадили и войска ввели… Там же железные дороги для наших грузов, порты, а самое главное – нефть! Разве ж можно было все это Гитлеру отдать… А шпионов немецких там тьма, это верно! Один настоящий баварец, гад, даже муллой в тамошней мечети служил и призывал к джихаду – «священной войне против неверных»! Это против нас, значит, и против англичан. Там и английская разведка шустрит дай боже… А один из наших резидентов работает, говорят, знаешь кем? – капитан понизил голос до шепота. – На армянском кладбище сторожем, о как! Англичане, брат, еще до Первой мировой на Иран зарились, как кот на сметану! Да чего это я… Раньше! Еще царская Россия с англичанами в начале девятнадцатого века тогдашнюю Персию «по-братски» поделили! Там же и нашего Грибоедова, поэта, убили местные басмачи-фанатики. «Горе от ума» его читал в школе небось? А Грибоедов-то там послом от России был! Так шах перепугался и чтобы русский царь не шибко разозлился и посла ему «простил», знаменитый алмаз «Шах» в Петербург прислал в качестве «отступного»… Нефть, старлей, нефть! Простым рабочим английским на этот Иран, конечно, наплевать – они и не знают, где он находится, а если что и слышали, то все равно с Ираком путают, а вот капиталисты – те зна-ают, где денежками пахнет! Да и военные тоже в курсе. Тем еще и выгодное стратегическое положение подавай… Думаешь, чего они в Афганистане все угнездиться хотели? Да потому что! Тот, кто владеет Афганистаном, держит в кулаке, так сказать, весь тамошний Восток!

– А вы, товарищ капитан, откуда все это знаете? На политзанятиях вроде нам такого не объясняли…

– Плох тот солдат, который не мечтает стать маршалом, понял? Я в академию после войны поступать хочу… Вот и готовлюсь помаленьку. Ну все, давай работать, а то точно вместо академии и кабака в штрафную загремим!..

В отличие от многих своих соотечественников, сэр Уинстон Черчилль неплохо знал географию и никогда не путал Ирак с Ираном, а Багдад с Тегераном. Наряду с премьером географию ближневосточного региона очень неплохо знали и британские военные, как точно подметил капитан. «Королева морей» во все времена умела сунуть свой длинный нос во все точки земного шара, где пахло выгодой: будь то военно-стратегическая, будь то экономическая – что частенько, впрочем, означает одно и то же. Интересы русских и англичан не раз пересекались и на просторах Черного моря, и на Каспийском побережье, и в Афганистане, и еще в добром десятке мест… В 1823 году русские братья Дубинины, а лет на тридцать позднее и американец Силлиман выяснили, что из нефти можно «сделать» керосин. Есть керосин – появилась в 1853 году и лампа… Это было начало. Черного, жирного, масляного джинна нефти выпустили из кувшина-скважины… Еще никто не знал, что совсем немного времени осталось до изобретения двигателя внутреннего сгорания, который, бодро постукивая и пованивая выхлопным газом, перевернет весь мир! И если раньше страны воевали ради территорий, пушнины, золота, рабов и славы, то теперь надвигалась эпоха войн за «нефтяной колодец»… Если раньше воины носились на боевых колесницах, давили врагов слонами и рубили друг друга мечами-саблями, а чуть позднее – решетили супостата из мушкетов-пулеметов, то теперь и жизнь, и война переходили в новое качество… В небо взлетали бомбардировщики, по полям с жутким грохотом пылили и лязгали траками гусениц танки, а на морях густо дымили дредноуты и крейсера… Вот к крейсерам и нефти господин Черчилль имел самое прямое отношение, поскольку в 1911–1915 годах, будучи Первым лордом Адмиралтейства, настоял на переводе флота с традиционного угля на производные нефти, что автоматически сделало районы Ближнего Востока «сферами интересов Великобритании». В Русской империи англичане всеми силами хотели «застолбить» нефтеносные районы азербайджанского Каспия. «Столбили», пока еще совсем юная советская власть не намекнула, что «гостям домой бы пора, а нефть нам и самим сгодится… понаехали тут!».

Советский Союз, в свою очередь, имел и свои стратегические интересы, и свои аппетиты, и свои виды на ближневосточные регионы… Затяжное многолетнее соперничество вдруг вылилось в годы Второй мировой в совместную оккупацию Ирана, поскольку в сорок первом действительно существовала вполне реальная угроза его вхождения в гитлеровский блок… В начале сорок первого англичане вместе с союзными французскими частями заняли Ирак, Сирию и Ливан, а уж в августе-сентябре была осуществлена англо-советская операция: англичане заняли южный Иран, русские – северный. Цель была проста: защита южного транспортного «коридора» для ленд-лизовских поставок и – главное! – не допустить нацистов к «нефтяному колодцу»… «Нефть, старлей, нефть!»…

18

Вряд ли соответствует истине сложенная в незапамятные времена легенда, что души погибших моряков вселяются в белоснежных чаек… Моряки, конечно, народ разный и встречаются среди них, как и среди всех прочих, личности не самые «белопушистые» и приятные, но в большинстве своем это мужественные и честные ребята и, думается, им не очень-то нравится сравнение с крикливыми, жадными и прожорливыми разбойниками. Так что, если когда и вселялись в чаек души каких-то «мореманов», то, скорее всего, это были души пиратов – грязных злобных оборванцев, носившихся на своих шхунах-баркентинах с черным «Веселым Роджером» на мачтах по морям-океанам в погоне за серебряными пиастрами и золотыми дублонами и топивших всех подряд, и погубивших немало христианских и еще бог весть каких душенек…

Прибой монотонно раз за разом ударял в отполированные черные бока выступавшей над зеленовато-голубыми волнами скалистой гряды, взбивая огромные подушки белой пены и разбрызгивая целые фонтаны крупных соленых брызг. Но даже шум прибоя не мог перекрыть тоскливых причитаний многочисленных чаек, мельтешивших над острыми выступами притопленных приливом коралловых рифов. Вода в заливе обычно была довольно-таки чистой и прозрачной – в дни, когда море было относительно спокойным, в часы отлива можно было без труда разглядеть песчаное дно, но сегодня у скал разливалось огромное радужное солярное пятно, плавали какие-то обломки и среди всей этой дряни вздымались на волнах несколько трупов в морской японской форме, поддерживаемые на плаву ярко-оранжевыми спасательными жилетами, которые, впрочем, похоже, никого так и не спасли… Одна из чаек шустро спикировала на грудь одного из «оранжевых», плававшего у самого подножия скалы, одним из уступов полого уходившей под воду, но тут на этом самом уступе вдруг шевельнулся и глухо застонал еще один человек в черной мокрой форме. «Черный» вспугнул чайку, та враждебно зыркнула бусинкой наглого глаза, что-то недовольно крикнула и, легко взмахнув крыльями, упорхнула искать другую добычу…

«Черный», лежавший ничком, вновь застонал, на этот раз громче, и неуклюже повернулся сначала набок, потом, после парочки безуспешных попыток, ему все-таки удалось сесть, опираясь спиной о мокрый камень скалы.

– Та-ак, ребята, водяной крысой я, похоже, уже побывал, а теперь придется начинать завидную карьеру Робинзона… – Валентин Седых мрачно усмехнулся, поморщился от боли, провел ладонью по лицу – ладонь оказалась в крови, но уже подсохшей.

Как ни пытался Валентин, но так и не смог ни вспомнить, ни понять, как же ему удалось не только выбраться из разбившейся субмарины, но и доплыть до этой скалы, да еще и вскарабкаться на узкую спасительную площадку. Выстрелы свои помнил, как про «Варяга» пел, помнил, а дальше – сплошная темнота… Болело и ломило все тело, но переломов вроде бы не было, да и глаза, слава богу, целы…

– Ты смотри, какой я аккуратный – даже парабеллум в кобуру успел засунуть! Когда?… Что ж теперь делать-то, а… Ну что ж, если штурмбаннфюрер Кремер остался жив, собака, то все возвращаем на круги своя: извини, Валентин Матвеевич, но придется тебе потесниться… можешь пару-тройку разочков завернуть «рассейским трехэтажным» и переходим на «хохдойч». Похоже, я еще не всю работу сделал… Бл…, как же башка раскалывается, а! Закурить бы счас… Так, что же делать-то…

Кремер тяжело поднялся, некоторое время просто постоял, немного пошатываясь, потом уже более уверенно подошел к краю площадки, зацепил колыхавшегося на волне японца и, сцепив зубы, потянул непослушное тело на скалу. Затем, преодолевая брезгливость, развязал тесемки спасательного жилета и кое-как стянул его с мертвого матроса.

– Извини капитана, но мне он теперь нужнее, а тебе вроде и ни к чему… Ты уже у своей богини Аматерасу саке, наверное, пьешь и на судьбинушку да на меня жалуешься… А может, и у самого Будды – кто там вас разберет… Ну что, надо плыть… Вон берег виднеется и деревушка вроде какая-то… или кишлак, аул – как это у них? С полкилометра будет – с жилетом небось не потону… – Кремер с трудом натянул на плечи явно маловатый жилет, рассчитанный, очевидно, на среднего некрупного японца, и не очень уверенно сполз в ощутимо припахивавшую соляркой воду. – Черт, маловата сбруя, в плечах жмет! Ну ладно, как-нибудь догребу помаленьку…

Вопреки ожиданиям, плыть оказалось не так уж и трудно – морская вода будет поплотнее, чем пресная озерная или речная, да и жилет уверенно поддерживал ослабевшее тело, на любое движение отзывавшееся то тупой тянущей, то острой болью.

«Судя по всему, глубина там, у скал, небольшая, так что ящики достать, наверное, можно… Пара катеров или рыбачьих баркасов, веревки-лебедки… Весь вопрос теперь в том, кто их достанет! Здесь, на юге, англичане заправляют, до наших далеко – где еще тот север! Конечно, и англичанам неохота такую добычу в руки отдавать, но все же лучше, чем японцам… Главное я сделал: дрянь эта уже никак к самураям не попадет! Ладно, что тут гадать – сейчас главное до берега добраться, а там разберемся-сориентируемся… Если союзнички меня в этой милой форме сразу на берегу не шлепнут! Черт, сапоги мешают как… Но не могу же я потом босиком ходить – все «героические» СС позорить, елки-палки! А вдруг мой радиосигнал до наших дошел?! А что, должны же в этом Иране наши связисты быть? Должны! Хотя… надежды, конечно, мало – сколько там эта бандура «SOS» передавала, да еще и по-японски… А потом – шмяк!.. Все, хватит больную башку терзать! Доплывем – на месте посмотрим… Vorwerts, Herr Sturmbannfuhrer!..»[2]

Длинная волна, набежавшая на берег, шумно выдохнула и выбросила на белый песок обессиленного человека с разбитым в кровь лицом, в черной военной форме и в ярком спасательном жилете… Кремеру еще хватило сил отползти подальше от кромки прибоя туда, где на песке лежали перевернутые вверх дном рыбачьи лодки и лениво покачивались под порывами ветра длинные сети, растянутые для просушки на кое-как вбитых в песок кольях. «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца…» – непонятно откуда всплыли в голове русские строчки из далекого детства. Кремер по-немецки мысленно выругался в адрес упорно не желавшего убираться Вальки Седых и потерял сознание…

19

…Небольшой транспортный самолет с опознавательными знаками японских ВВС на крыльях и фюзеляже сделал круг над палаточным городком, затем круто ушел на разворот и через несколько минут уже коснулся шасси недавно уложенной и размеченной взлетно-посадочной полосы. Транспортник, притормаживая, прокатился до конца полосы, развернулся и, вздымая винтами облака пыли, зарулил на указанную диспетчером стоянку.

Откинулась дверца с заоваленными краями, из темного отсека скользнула на землю небольшая лесенка-трап, и по ступенькам сначала шустро скатился один из летчиков, затем появился молоденький лейтенант в пехотной форме, а уж потом из самолета степенно появился генерал лет пятидесяти. Уверенно простучал каблуками по металлическим ступенькам, с видимым удовольствием прошелся по твердой земле, вдохнул пахнущего сухой полынью степного воздуха и, увидев подбегающего и уже издали отдающего честь начальника аэродрома, небрежно вскинул руку к козырьку.

– Господин генерал, на вверенной моему командованию территории происшествий не случилось, все работы идут по утвержденному командованием плану! Начальник аэродрома майор Татэгава!.. Как вы себя чувствуете, господин генерал? Благополучно ли долетели? Если хотите отдохнуть после нелегкого полета – палатка к вашим услугам! Вы также можете принять душ и немного перекусить – у нас все готово для столь высокого гостя…

– Это все потом, майор, – генерал Сэйдо благосклонно кивнул и, заложив руки за спину, негромко приказал: – Сначала покажите мне, что вы тут понастроили… Потом постройте людей – я хочу посмотреть на ваших героических асов…

Генерал вместе с адъютантом и майором уселись в подкативший джип с брезентовым тентом и отправились на дальний край обширного поля, где виднелись выстроенные в ряд самолеты, прикрытые натянутой над ними широкой маскировочной сетью. Генерал неторопливо осмотрел практически готовые к вылету самолеты, одобрительно отозвался о работе механиков, на минутку задержался у одного из аэропланов и понаблюдал, как обслуга ловко закрашивает японские опознавательные знаки и через картонные трафареты наносит на крылья угловатые белые кресты «люфтваффе», на хвостовое оперение – свастику, а на фюзеляжах малюет маркировку, принятую в немецких ВВС.

– На всех самолетах, господин генерал, установлены двигатели, изготовленные для «люфтваффе» на заводах Мессершмитта, – предупредительно давал пояснения Татэгава, – так что вряд ли русские смогут что-либо доказать по… обломкам самолетов. Если они их смогут сбить, конечно… Кроме того, насколько мне известно, германское командование во всеуслышание заявит, что это были немецкие самолеты…

– Русским не нужно будет никого сбивать! Наши герои не станут трусливо увиливать и прятаться от огня – они сами полетят прямо в гущу врагов и понесут с собой могучее пламя… Хорошо, майор, едем смотреть ваших летчиков…

Генерал Сэйдо медленно прошелся вдоль шеренги застывших по стойке «смирно» пилотов, придирчиво осматривая чистоту формы, ботинок, по привычке старого служаки не забывая отмечать, по уставу ли солдаты подстрижены, на месте ли все положенные знаки различия. Командиры звеньев свое дело знали – все было в порядке. Крепкие, здоровые парни, готовые в любую минуту выполнить любой приказ своего командира…

– Солдаты! – генерал еще раз окинул жестким взглядом строй. – Не удивляйтесь, что я называю вас именно так… Да, вы уже почти все лейтенанты, но, в первую очередь, все мы – солдаты нашего императора! Все мы – потомки славных самураев! Главной целью, смыслом их жизни было высокое, преданное служение своему сёгуну. Высшим счастьем для настоящего самурая была благородная гибель в бою. Честь, верность, долг, готовность в любой миг пожертвовать жизнью – все это «Бусидо», «Путь самурая», жизнь не жалкого, забитого крестьянина, мелкого чиновника или ремесленника – жизнь воина! То, что я сейчас вам скажу, является высшим государственным секретом, но вы достойны знать его!

Шестьсот с лишним лет назад грязные монгольские полчища хана Хубилая сели на множество кораблей и решили переправиться через море и завоевать наши священные острова… Но налетел посланный нашими славными богами огромный тайфун и разметал, разбил в щепки корабли неразумного хана! И так было дважды! Дважды великую страну Ниппон спасал «камикадзе» – «Божественный ветер»!.. Все вы знаете, что из сотни пуль, выпущенных из пулемета, в цель попадает не больше десятка. Но мы придумали оружие, которое никогда не промахивается, и каждая «пуля» находит свою цель!.. Если самолет, несущий на борту мощную бомбу или заряд взрывчатки, подобно божественному ветру, налетает из облаков и, ведомый отважным летчиком, врезается точно в цель, то никакая сила уже не сможет спасти вражеский крейсер, авианосец – все что угодно! Да, летчик неминуемо погибнет, но о его подвиге будут помнить вечно, о нем будут слагать легенды, как о великом национальном герое!.. Нами принято решение набрать отряды «тэйсинтай» – специальные ударные отряды отважных, готовых пожертвовать жизнью ради высокой цели… Они станут гордостью великой императорской Японии! Кто из вас готов вступить в такой отряд? Я знаю, среди вас нет ни одного труса и вы все готовы выполнить приказ, но все же я не стану приказывать – я хочу, чтобы вы добровольно приняли решение… Даю вам слово японского офицера, что никому не позволю бросить ни одного презрительного или косого взгляда на того, кто еще не готов и откажется!.. Кто же готов добровольно стать тэйсинтай – шаг вперед!

Строй в два движения передвинулся на шаг вперед и снова замер.

Генерал величественно кивнул и еще раз прошелся вдоль молчаливо застывшей шеренги, вглядываясь в глаза каждого летчика уже по-новому – ведь каждый из них только что стал кандидатом в национальные герои… Сэйдо остановил внимательный взгляд на невысоком крепыше и коротко спросил:

– Имя?

– Младший лейтенант Огава Киёси, господин генерал!

Сэйдо молча протянул руку назад, и адъютант мгновенно вытащил из кожаной папки белую ленту с красным кругом посередине и вложил ее в генеральскую ладонь.

– Это хатимаки – символ нашего флага и отличительный почетный знак летчика-тэйсинтай, которых мы назовем «камикадзе», – генерал протянул ленту пилоту, тот с поклоном принял высокий подарок и благоговейно приложил его ко лбу. – Ты повяжешь эту ленту на лоб, лейтенант, когда вылетишь на боевое задание… А пока сохрани ее… Майор, командуйте строю разойтись – все свободны!

Внутри палатки царили приятный полумрак и прохлада. Генерал Сэйдо сидел на самой обычной циновке и маленькими глотками пил черный китайский чай, искусно заваренный адъютантом. Кроме походного чайного прибора на низеньком столике расположились пара-тройка небольших мисочек с накрест лежащими поверх одной из них палочками-хаси и фарфоровая бутылочка подогретого саке. Майор Татэгава почтительно наполнил маленькую чашечку саке и с поклоном протянул генералу. Тот благодарно кивнул и указал ладонью на бутылочку.

– Налейте и себе, майор… Выпьем за успехи вашего подразделения и за наших мужественных летчиков.

– Господин генерал, будет ли мне позволено задать вам вопрос?

– Говори…

– Когда, господин генерал?

Сэйдо неторопливо выпил саке, какое-то время помолчал и негромко ответил:

– Думаю, никогда, майор… Вернее – не здесь и не сейчас. Вы все сделали прекрасно! Аэродром, самолеты, заправщики, пилоты – все готово. Отлично! Но дело в том, что о нашей подлодке, которая должна доставить груз, пока ничего не известно… Возможно, руководствуясь соображениями безопасности, они просто хранят радиомолчание, но возможно и другое… Вы знаете обстановку на театрах военных действий – мы должны в создавшейся ситуации думать не о каких-то там немцах и далекой от нас Германии, которая переживает непростые времена и, скажем прямо, вряд ли их переживет… Мы должны думать о своих делах и о своей стране! Я сразу говорил, что план германского фюрера, предусматривающий бомбардировку русских городов «грязными бомбами», здорово попахивает авантюрой отчаявшегося безумца! Неужели вы, майор, верите, что русские окажутся такими дураками, что их можно будет обмануть фальшивыми крестами на крыльях самолетов?! Неужели вы верите, что они не смогут сложить «два и два» и мгновенно вычислить, кто же на самом деле бомбил их города и убивал мирных жителей? Немецкий фюрер попросту толкает нас под острый топор русских! Запомните, майор: никогда не следует недооценивать противника и считать его глупее и слабее, чем он есть на самом деле! – Генерал отхлебнул глоток чая, вытащил дорогой портсигар, закурил от протянутой майором зажигалки и закончил: – Когда груз прибудет в наш порт, мы его используем… Но используем мы его на благо Японии! А пока, майор, все должно оставаться так, как есть – вы тщательно готовите аэродром и людей к важному заданию! Неизвестно еще, как оно все повернется – на борту лодки прибудет специальный посланник Гиммлера… Если игра продолжится и он вдруг приедет сюда – он ничего не должен заподозрить! Не стоит раньше времени злить еще достаточно крепкого и сильного тигра… Прикажите готовить мой самолет, а я пока часок отдохну… Идите, майор. Думаю, не стоит вам напоминать, что этот разговор… впрочем, вы сами понимаете. Идите!..

Генерал повозился, поудобнее устраиваясь на небольшом матрасе, прикрыл тяжелые от усталости веки, и уже через несколько минут перед его внутренним взором замелькали, сменяя одна другую, неясные призрачные картинки, и вдруг с непостижимой ясностью возникло невероятной красоты видение розово-дымчатой метели медленно облетающих лепестков цветущей сакуры… И вдруг сон улетучился неведомо куда и почему. Сэйдо, не открывая глаз, горько усмехнулся: «Покоя не могу найти я и во сне, / С тревожной думой не могу расстаться… / Весна и ночь… Но снится нынче мне, / Что начали цветы повсюду осыпаться…» Великий Осикоти Мицунэ несколько сотен лет назад чувствовал то же самое, что и я… Неужели действительно наступает конец всему и «осыпаются последние лепестки сакуры» и увядают хризантемы?…

20

Даже самый подготовленный солдат, диверсант или разведчик – это все-таки не «машина для размышлений, наблюдения за врагом и ведения боя», лишенная чувств, эмоций и нервов. Если, конечно, это не обиженный разумом примитивный законченный садист и убийца. Даже закаленные в боях и всяческих переделках, многое повидавшие бойцы остаются, прежде всего, живыми людьми – у них бывает плохое настроение, у них, как и у простых смертных, болят зубы и порой трещит голова с похмелья, они тоскуют по любимым и видят сны. И если наяву они могут управлять своими эмоциями, умеют встречать любую опасность «не дрогнув ни единым мускулом лица», то перед снами бессильны даже выпускники специальных разведшкол… Человека можно научить спать очень чутко, можно отучить разговаривать во сне, храпеть, но нельзя запретить видеть сны…

Кремер на секунду очнулся, увидел перед глазами серо-белый песок с осколками ракушек, попытался приподнять разбитую голову, наполненную болью и тяжелым шумом океанского прибоя, но вновь провалился не то в сон, не то в призрачно-бредовое забытье.

…Из мрака всплыло давнее, уже почти забытое видение московского кабинета… стол, покрытый зеленым бильярдным сукном… а это… как же его… Петр Сергеевич, точно! Хотя он, наверное, такой же «Петр Сергеевич», как я – «Лев Давидович Троцкий». Что он там толковал-то мне тогда…

– Кстати, о близких… – Петр Сергеевич переложил на столе какие-то бумажки и, не глядя на Валентина, продолжил небрежным тоном: – Ты что-то о девушке тогда говорил… Что у тебя сейчас с ней?

– Да ничего, – недоуменно пожал плечами Седых, – вы же сами сказали: теперь никаких контактов! Ни с кем…

– Ну да, запамятовал, брат, извини, – подполковник с улыбкой посмотрел на курсанта, несколько секунд помолчал, размышляя о чем-то своем, и вдруг неожиданно предложил: – Тут вот какое дело… Сам понимаешь, уезжаешь не на один день… Думаю, на годы. Я, между прочим, сам молодым был… Когда-то. Если у вас всерьез все, то, может, проститься хочешь?

– А можно? – Седых недоверчиво взглянул на куратора, но в глазах явно шевельнулась несмелая надежда. – А как же…

– Можно. Устроим… Только одно условие: о делах ни слова, ни полунамека! Ну, можешь сказать ей что-нибудь вроде «в военное училище, мол, еду поступать». Подальше куда – во Владивосток, например… Ну что, боец, «прощание славянки» устраиваем?

– Да… Спасибо вам, Петр Сергеевич!

– Да ладно… – подполковник неловко отмахнулся. – Ты главное помни: о Германии ни звука! А встречу… где же… ну, ладно, найду я вам гнездышко. Сам тебя и отвезу, а ты ей позвонишь… Зовут-то красавицу как?

– Полинка…

– Полина, значит… Хорошее имя. Ну, брат, гладь штаны, ботинки чисти и жди.

…В открытой дверце высокой кафельной печки догорали поленья, оранжево-голубые огоньки пробегали по дышавшей сухим жаром груде рдеющих углей, тщетно пытаясь разогнать неверными бликами темноту, заливавшую небольшую узкую комнату с одним высоким окном. Валька с Полинкой сидели на маленькой скамеечке перед открытой дверцей, смотрели на завораживающую игру слабевшего огня и молчали. Валентин оперся локтями о колени, сцепил ладони в замок и, чувствуя теплое прикосновение Полинкиного плеча, искал и никак не мог найти нужные слова, чтобы сказать этой милой темноглазой девчушке с копной пышных рыжих волос, что нет для него на свете человека дороже ее. «Милая, славная, единственная… Черт, а что вообще говорят в таких случаях?! А ведь я… А ведь я, может статься, и не увижу ее больше никогда! Господи, какое слово-то страшное: «никогда…». Полюшка моя, я не хочу! Я никуда и ничего не хочу!! Ну почему все так погано, а?!»

– А ты будешь писать мне?

– Буду, конечно… Будешь получать письма с таким треугольничком… «Полевая почта номер такой-то». Для солдат и курсантов бесплатно, между прочим…

– Валь… поцелуй меня… Ты уезжаешь, а мы еще ни разу…

В подобной же комнатке соседнего дома у радиостанции притих радист, чуткими пальцами регулируя визир настройки несложной «прослушки». Голоса, усиленные маленьким динамиком, были слышны вполне отчетливо: «…а мы еще ни разу…»

– Товарищ подполковник, так они еще и не целовались даже?! Во дают…

– Дурак ты, Рябушкин, – любовь у них, понимаешь? Первая, чистая и светлая… Вот ты свою первую чистую любовь помнишь?

– Это вы про чего, товарищ…

– Понятно… «Ни про чего», ты, Рябушкин, эфир слушай, давай… – Подполковник закурил папиросу из черно-голубой пачки «Казбека» и задумчиво произнес: – А ведь хреново сейчас пацану, плакать, орать и материться охота, а молчит… Мужик! Молодец, далеко пойдет… Не ошибся я в нем… «Вообще-то, когда-нибудь он поймет, что если хочется встать на колени перед любимой женщиной и закричать: «Я не могу без тебя!», то надо наплевать на все – на гордость свою мужскую, дурацкую, на боязнь показаться смешным… – и кричать… Иначе может статься, что больше возможности такой уже не будет и ты потом никогда себе этого не простишь… Никогда. Какая все-таки обреченность нехорошая в этом словце! Да, ребята, все нужно делать вовремя…»

…Подполковник поставил перед Валентином подстаканник с крепко заваренным чаем в стакане и гостеприимно повел ладонью:

– Вот, сахар клади… сухарики бери… А теперь послушай меня, парень. Твое прощальное свидание мы «слушали» через аппаратуру… Стоп! Ты сейчас молчи, дыши носом и считай про себя до двадцати – молча!.. Вот так, молодец… Я хочу, чтобы ты понял, что это была не просто моя прихоть – я пока еще не старый придурок, пускающий слюни у замочной скважины чужой спальни! – это была проверка, и ты ее выдержал… Пойми, Валя, мы должны быть уверены в тебе на все сто, нет – двести процентов! Ляпнул бы ты ей про «особое задание», она – задушевной подружке в плечико поплакалась… А мир страшно узок! И эти твои два-три слова неисповедимыми путями могут через год-два-пять погубить тебя, понимаешь?! Вот и отлично, молодец… И сразу скажу: проверочка эта была еще не последняя…

Да, так оно и было – слушали они нас! Ну что ж, по-своему Сергеич прав. Он тогда не соврал – были еще «проверочки», были… Умеют ребята, что тут скажешь… Как мы с ним тогда в тюрьму-то ездили ночью… в расстрельную камеру…

Сначала были ночные улицы и тесный темный салон «эмки», потом какой-то мрачный бетонный подвал, узкая длинная комната и яркая лампочка на длинном шнуре, прикрытая жестяным абажуром… Свет, тени, вкрадчиво-жесткий голос седого, пистолет и глаза того… «Он приговорен к высшей мере… Налетчик и грязный убийца! Знаешь, сколько на нем крови?… В глаза ему смотри!! Давай…» Выстрел, ударивший по перепонкам, кислая пороховая вонь… «А ты что думал, мальчик? Мы тебя не на прогулку в парк культуры и отдыха посылаем – ты должен быть ко всему готов! И если для дела понадобится, ты в лучшего друга будешь стрелять, понял?! Я хочу, чтобы ты со всей отчетливостью и беспощадностью понял, что ты сел в поезд, который никогда не возвращается, с которого нельзя спрыгнуть… Запомни: твоя, моя, чья бы то ни было жизнь – ничто, а Родина, дело – все! Ты понял?! Дело!.. А этот… это ведь не мой каприз – однажды ты можешь оказаться лицом к лицу с врагом, и твоя жизнь будет зависеть от твоей быстроты. Глянул в глаза, на долю секунды замешкался – и ты труп… И еще одно запомни: то, что солдату снятся убитые, – это сказки книжные, понял! Про Раскольникова читал небось? Ну вот – больные сказки больного человека, понял?! Да и не со старухами ты воевать будешь, а с крепкими и беспощадными мужиками, а они ни слабости, ни ошибок не прощают – на раз-два на кусочки порежут! Если нам будут сниться все, в кого мы стреляли… все армии мира за два дня сошли бы с ума… А ты солдат. Солдат, который может в будущем спасти целые дивизии! А может, и больше… На-ка, водочки выпей – лучшее средство… и спать! Да заснешь, куда ты денешься… А через пару дней тебе предстоит вещица посерьезнее: вот такого же будешь на нож брать… Что? Да не-ет, бараном там и не пахнет – он тоже будет с ножом! Запомни, Вальтер Кремер, ты должен быть лучшим – только тогда ты выживешь и сделаешь все, что тебе поручат… А иначе не стоило с тобой и возиться! Твои мысли и действия должны быть четкими, быстрыми и правильными – как у арифмометра, понял?! Да, понимаю, ты живой человек, но ты – разведчик! На тебя надеются, на тебя рассчитывают, так что, ты даже погибнуть без приказа не имеешь права… Не имеешь! Работа у нас такая, парень…»

И ведь опять он кругом прав! Сто раз прав! Если б я в рубке тогда на секунду замешкался, если бы рука чуть дрогнула – ничего у меня не получилось бы…

Тягучий, монотонный гул прибоя внезапно сменился возбужденным гомоном детских голосов, не то взахлеб споривших друг с другом, не то что-то рассказывающих кому-то. Кремер попытался стряхнуть с себя остатки какой-то мутной смеси сна и бреда, чувствуя, как все тело сотрясает мелкая дрожь неприятного озноба, – ночь, проведенная в мокрой форме на сыром берегу, вряд ли придала бы кому бы то ни было здоровья и бодрости, но штурмбаннфюрер, к своему удивлению, вдруг понял, что, несмотря на некоторую разбитость во всем теле, в голове здорово прояснилось, и почти все «встало на свои места». Кремер осторожно приподнялся, кое-как отряхнул налипший на еще влажную форму песок и наконец-то разглядел нескольких женщин и с десяток смуглых ребятишек, стоявших неподалеку и опасливо, и в то же время с нескрываемым любопытством рассматривавших «черного» незнакомца. Увидев, что «черный» очнулся, сел и недоуменно смотрит на них, ребятишки враз примолкли и, на всякий случай, сделали шаг-другой назад, пытаясь как-то укрыться за спинами женщин, одна из которых что-то спросила, красноречиво показывая на море и делая намеренно большие, удивленные глаза – оттуда, мол?

«Оттуда, тетенька… Прибежали в избу дети, второпях зовут отца… Эти цыганята мамок позвали. Надо сматываться отсюда, пока они какую-нибудь полицию или мужиков с вилами не пригласили… Да, кстати о цыганятах: пока я тут “кейфовал” на песочке, эти янычары копчененькие мои карманчики не обчистили?» – Кремер потянулся рукой к кобуре – пистолет был на месте. Движение «черного» не осталось незамеченным: ребятишки дружно взвизгнули и пустились наутек, а женщины немного попятились и залопотали явно что-то гневное и угрожающее.

«Серьезные тетки… Еще мусульманское “побивание камнями” задумают устроить, амазонки хреновы… Где же ваше “восточное гостеприимство”, а? Нет чтобы горячим чаем угостить – лаются… “Калям-балям-мали-вали…” М-да, не те языки я, видимо, учил! Ладно, чаю от них не дождешься, надо уходить отсюда… “Мали-вали…” Куда “валить-то”? А все равно! От этого моря поганого меня уже мутит, от одного шума волн… Пройдусь, согреюсь хоть немного, а там посмотрим…» Штурмбаннфюрер, стараясь не делать резких движений и не пугать теток, встал, еще разок попробовал привести форму в порядок, но быстро понял, что это, к сожалению, невозможно, махнул рукой, затем вымученно улыбнулся настороженно притихшим женщинам и медленно двинулся наискосок от берега в сторону видневшейся деревни, где по любым расчетам должна была быть какая-нибудь дорога… А все дороги в этих местах должны вести… нет, не в Рим, конечно, – здесь они, по идее, должны вести к союзникам…

21

Подводные лодки, к семейству которых принадлежала «Сен-Току», задумывались, прежде всего, как авианосцы, способные нести в специальном отсеке три гидросамолета-бомбардировщика, – отсюда и особенность конструкции этой субмарины: корпус лодки отдаленно напоминал два ствола обычного охотничьего ружья. Капитанская рубка вместе с матросскими кубриками и другими службами размещалась в левой трубе-«стволе», в правой же были самолетные ангары, которые в этом плавании использовались как грузовые отсеки.

При столкновении субмарины, шедшей почти на предельной скорости, с рифами острый зуб огромной скалы ударил точно посередине и буквально разорвал корпус лодки надвое, отделив один «ствол» от другого. Стальные конструкции, казалось бы, намертво скрепленные клепками, болтами и сваркой, гнуло и скручивало как тонкую проволоку, а листы обшивки разрывало с такой легкостью, словно они были бумажными. Практически все отсеки почти сразу же оказались разгерметизированы и залиты водой – мало кто из подводников понял, что же такое стряслось с субмариной, и уж совсем немногие успели надеть спасжилеты и попытаться вырваться из обреченной лодки…

Полковник Накамура отчетливо понимал, что воздуха в отсеке, в котором он оказался заперт вместе с четверкой чудом уцелевших членов экипажа, хватит от силы еще часа на два: вода прибывала медленно, но неуклонно – еще полчаса назад ее уровень был примерно по колено, а сейчас уже почти достигал пояса. За стальной переборкой, в соседнем отсеке тоже кто-то уцелел: сначала капитан и его товарищи услышали приглушенные удары по корпусу чем-то металлическим, потом они попытались перестукиваться с помощью азбуки Морзе. Удалось понять, что уцелело вроде бы семеро, но там вода прибывала, видимо, гораздо быстрее и вскоре, после серии отчаянных и быстрых ударов, даже отдаленно не напоминавших никакую «азбуку», за переборкой наступила жутковатая тишина…

Капитан, с усилием преодолевая сопротивление воды, подошел к младшему лейтенанту, пытавшемуся с помощью какой-то монтировки открыть небольшой аварийный люк, через который можно было бы попробовать выбраться на верхнюю палубу лодки, а значит, и на свободу. Лейтенант мрачно взглянул на капитана и отрицательно покачал головой, что не укрылось от одного из стоявших у переборки матросов. Тот неожиданно пронзительно взвизгнул и с невероятной быстротой ринулся к Накамура и, схватив полковника за отвороты мундира, заорал, краснея лицом и задыхаясь от злобы:

– Ты! Ты виноват во всем! Что ты за капитан, если позволил каким-то черным гадам угробить наша славную лодку?! Делай же что-нибудь, ты же первый после богов! Я не хочу подыхать здесь как крыса, утопленная в бочке! Слышишь, ты – делай же что-ниб…

Накамура, брезгливо поморщился, сделал короткое неуловимое движение и легонько толкнул матроса, оборвавшего крик буквально на полуслове, – казалось, тот задохнулся собственным гневом: выпучил глаза, безуспешно попытался вздохнуть и как-то замедленно упал на спину, насколько можно было «упасть», стоя по пояс в воде… Капитан аккуратно вытер длинный, узкий клинок кортика, отбросил окрасившийся алым носовой платок и, не обращаясь ни к кому конкретно, холодно произнес:

– Я не потерплю бабьих истерик на своем судне… Человек должен учиться не только жить достойно, но и умирать… Мы сейчас на небольшой глубине: время отлива и воды над нами не больше десятка метров. Люк заклинило, и просто так его открыть не удастся – это ясно. Выбор у нас невелик: или покорно ждать, когда вода полностью заполнит отсек, или… Есть гранаты – можно попробовать приладить пару штук к люку и взорвать их. Это очень опасно и нет никакой гарантии, что люк откроется, но это – наш единственный шанс! Я, как капитан, принимаю решение… Всем отойти к дальней переборке! Я сам установлю гранаты, потом их взорву. Советую во время взрыва пошире открыть рот и покрепче прикрыть ладонями уши, а не то перепонки лопнут…

Накамура деловито и без малейшей суетливости связал обрывком шпагата две гранаты и подсунул их под скобу рукоятки у самого края люка. Затем аккуратненько протянул кончик тонкой бечевки сквозь два блестящих колечка, соединяя их воедино, разогнул усики предохранительной чеки на одной и на второй гранате ровно настолько, чтобы они легко могли выскочить от несильного рывка бечевы и, разматывая свой «удлиненный взрыватель», отошел подальше от люка…

И сам Накамура, и моряки прекрасно понимали, что взрыв двух гранат в наглухо закрытом, ограниченном пространстве полузалитого водой отсека оставляет им не так уж много шансов на выживание – это ведь не чистое поле, где можно вжаться в землю или прикрыться каким-нибудь бугорком. Единственным, что вселяло надежду и немного «успокаивало», было то, что гранаты не были осколочными «оборонительными» с разлетом смертоносных осколков на двести метров – это были «наступательные», убивавшие в радиусе «всего лишь» пятидесяти метров. Капитан обвел долгим взглядом своих подчиненных, затем, не то ободряя их, не то прощаясь, чуть улыбнулся, кивнул и резко рванул бечевку на себя…

22

…Запыленный «виллис» британских колониальных сил, выкрашенный в желто-зеленые маскировочные цвета, бодро катил по извилистой грунтовке, очень мало напоминавшей то, что во всех цивилизованных странах принято называть приличной дорогой – никакого намека на разметку, полное отсутствие указателей, рытвины и тучи мелкой въедливой пыли.

Водитель-индус, смуглый парнишка лет двадцати, сосредоточенно смотрел на дорогу и, как ему казалось, очень лихо крутил баранку, пытаясь «пропускать между колес» или объезжать сторонкой многочисленные выбоины, но получалось у него неважно: джип то и дело основательно встряхивало, и тогда офицер-британец недовольно морщился, а еще двое солдат-индусов, восседавших сзади, взмахивали руками и довольно эмоционально выкрикивали что-то на суахили – и вряд ли это были похвалы шоферу. Водителя, однако, недовольство, ругань и насмешки земляков нисколько не трогали – раз господин офицер молчит, значит все в порядке! Саибу виднее, чем этим немытым крестьянам!

«Эх, видели бы меня сейчас наши старики и девушки из моей деревни! Еще вчера в дырявых штанах я коз матушкиных пас, да ковырялся в деревенской красной пыли, а сегодня я настоящий солдат в настоящей форме! Она почти такая же, как и у господина офицера! Чем не жизнь?! На всем готовом, кормят отлично, да еще и жалованье платят! Вот сколочу деньжат, дослужусь, может быть, даже до капрала, а там и война кончится… Приеду в родную деревню и сразу же посватаюсь… Нет, а еще лучше сразу уехать куда-нибудь в большой город – в Бомбей, например! Там наверняка опытные шоферы будут нужны… Да и девушки в городе небось покраше наших худых копченых чернавок! Вот бы еще и медаль какую-нибудь заслужить…» – какую медаль ему хотелось бы иметь на груди, шофер придумать так и не успел, поскольку резко ударил по педалям сцепления и тормоза и, выпучив черные глаза с синеватыми белками, принялся рассматривать доселе не виданное зрелище: по обочине дороги преспокойненько шел, слегка пошатываясь, настоящий немец в настоящей эсэсовской форме – точно такую же офицеры показывали на картинках во время занятий по военной подготовке. А может быть, это… как его – мираж? Да нет же – до полуденной жары была еще уйма времени, да и какие тут, на побережье, могут быть миражи! Не пустыня ведь, а они, знающие люди говорят, бывают именно там…

Эсэсовец между тем машину с патрулем явно заметил, но не предпринял даже и намека на попытку бежать или как-то сопротивляться. Он просто стоял и, казалось, совершенно равнодушно ждал, пока из джипа выпрыгнут солдаты с винтовками и вместе с офицером подойдут к нему. Офицер с пистолетом в руке подал знак солдатам встать справа и слева и, на всякий случай, держать «черного» под прицелом – мало ли что тот надумает выкинуть? А вдруг немцы выкинули на побережье десант?! Война – дело такое, малопонятное…

– Хальт! Хэндэ хох! – во взгляде офицера, до сих пор тоже видевшего немцев только на фотографиях и картинках, не было ни неприязни, ни особой ненависти, а лишь самое обычное любопытство. Увидев, что эсэсовец безропотно поднял руки, офицер настороженно приблизился и довольно ловко выдернул из кобуры немца парабеллум, с интересом осмотрел трофей и сунул в карман бриджей. – Ты откуда взялся, адольф паршивый? Не понимаешь? Как же это по-немецки… Во ист… Вас… А, черт с тобой, в комендатуре разберутся! Давай, пошел в машину! Ферштеен? Дас ауто… пошел! Лос!

Джип, недовольно проскрежетав шестернями коробки скоростей, дернулся вбок и назад, развернулся и покатил в обратную сторону – видимо, где-то неподалеку был какой-нибудь городок, где находилась комендатура или какая-нибудь воинская часть англичан. Кремер, усаженный на заднее сиденье под присмотр и охрану двух индусов, не спускавших с него полных жаркого любопытства взглядов, сидел абсолютно спокойно, и, казалось, немца совершенно не волновали ни пленение, ни будущие допросы.

– Так ты откуда здесь взялся, а? – офицер развернулся на переднем сиденье и вновь попытался хоть что-то выяснить у пленника. – На десантника ты не похож… Или тебя волшебным ветром прямо из вашего Берлина принесло, а, приятель? Мундир, кресты…

– Господин лейтенант, а мундир-то у него весь мокрый, – несмело произнес один из солдат.

– И что?

– Так ведь дождя-то не было уже сто лет! Да и бывают ли они вообще в этих богом проклятых местах – одни камни, песок да пыль… Я думаю, саиб, этот белый из моря пришел…

– А ведь верно! То-то я смотрю, он трясется весь… – Офицер на секунду задумался, потом достал металлический термос, скрутил стаканчик с горлышка и уже собрался было налить в него горячего кофе, но передумал и достал плоскую фляжку, из которой аккуратно, несмотря на тряску, налил полстаканчика, оценивающе посмотрел на эсэсовца, долил почти до краев и протянул пленнику: – На, бедолага, согрейся… Это вроде вашего шнапса. Шнапс! Битте…

Кремер, вполне справедливо решив, что совсем уж тупым и ничего не понимающим прикидываться не стоит, взял стаканчик, довольно лихо опрокинул, слегка поклонился и сдержанно поблагодарил:

– Gut! Danke schon, Herr Offizier![3]

– Ну вот, другое дело! А то я уж решил, что мы глухонемого в плен взяли, ха-ха! На-ка вот еще кофейку горячего, черт с тобой… Ты откуда? Из моря? Ну, меер, зее – ферштейн?

Штурмбаннфюрер изобразил виноватую улыбку, непонимающе пожал плечами и отрицательно качнул головой.

– Entschuldigen Sie bitte, Herr Offizier – Ich kein fehrstee Sich… Verzeihung, Herr Offizier![4]

– Ладно, «герр оффициер» понимает… Сейчас тебя в комендатуру привезем, там тебя сразу ребятам из разведки отдадут – им все и расскажешь! Не бойся, если и расстреляют, то не сразу… Вот удивятся-то – небось не каждый день в этом чертовом Иране к ним эсэсовцев с крестами привозят, ха-ха-ха!

«Да, он прав – сразу сдадут контрразведке… Хорошо это или плохо? Расстреливать, конечно, не станут, но и торопиться требовать передать меня советской стороне не стоит… Мало ли, что они союзники! Еще неизвестно, чьи секреты для них интереснее – немецкие или русские… Так что раскрываться и кричать, что «я русский разведчик и требую срочно связать меня с советским командованием!» пока не будем… Можно, конечно, выкинуть их из машины – вояки, видно, еще те! – но дальше-то что? До северного Ирана доехать ведь все равно не дадут – перехватят и просто пристрелят… Ладно, господа, приедем в комендатуру вашу – там по обстановке и посмотрим! А английский, как оказывается, я понимаю даже лучше, чем ожидал, – ай, да Сергеевич, вот что значит настоящая школа!.. Как бы оно ни сложилось, а ведь надо что-то придумывать: о разбитой лодке и о свинцовых ящиках нашим надо сообщать! А как?! Ну вот как? М-да, задачка…»

Довести свои размышления до какого-то логического конца Кремеру так и не удалось – как раз в этот момент патрульный джип проезжал мимо каких-то старых развалин не то домов, не то укреплений и именно оттуда-то и ударил по машине хлесткий винтовочный выстрел…

После первого же выстрела водитель, так и не выпустив их крепких смуглых пальцев баранку «виллиса», как-то нелепо выпрямился и тут же упал вперед, утыкаясь лицом в рулевое колесо. Офицер, вместо того чтобы как можно быстрее выпрыгнуть из машины, по-птичьи втянул голову в плечи и, затравленно озираясь, лихорадочно рвал застежку кобуры, пытаясь извлечь пистолет. Пистолет ему достать так и не удалось: из развалин раздалось еще несколько беспорядочных выстрелов, и одна из пуль ударила офицера точно в середину лба – вполне возможно, там, среди руин, кто-то довольно умело управлялся с винтовкой, снаряженной неплохой оптикой. Кремер, не дожидаясь, пока и его достанет одна из неизвестно чьих пуль, кубарем перекатился через колени одного из индусов и, нырнув под защиту колес джипа, вжался в сухую дорожную пыль. Индусы, в отличие от бедолаги-водителя и невезучего саиба-офицера, проявили завидную прыть и выпрыгнули из машины почти мгновенно, так же проворно передернули затворы своих винтовок и наугад открыли стрельбу по развалинам. Но то ли звезды гороскопов расположились в этот день и час явно не в пользу парней из британского патруля, то ли неизвестные нападавшие были гораздо лучшими стрелками, но уже через пять минут скоротечный бой закончился – один из индусов был убит наповал, а второй, по-видимому, тяжело ранен, поскольку даже не кричал и не стонал, а просто время от времени тяжело и судорожно вздыхал…

– Эй, ты меня слышишь, друг?! Вставай, не бойся, мы больше не будем стрелять…

Кремер, уже подобравший на всякий случай винтовку одного из своих незадачливых охранников, но так еще и не сделавший ни одного выстрела, вдруг сообразил, что кричат-то с той стороны по-немецки и кричат, обращаясь, похоже, именно к нему, штурмбаннфюреру СС Вальтеру Кремеру…

«То-то по мне вроде бы ни разу и не выстрелили… “Свои”?! Да ну, бред, – откуда здесь немцы?!..А вдруг и вправду какой-нибудь десант? Ну что, надо подниматься – если не угрохали до сих пор, то теперь… Это что же у нас получается… А ведь они и на патруль напали, похоже, именно из-за меня! Ладно, попробуем… Не лежать же тут теперь до скончания века – смешно! А то дядьки осердятся и век-то могут здорово укоротить… Ну, раз-два-три…» – Кремер так же по-немецки попросил неизвестных «друзей» не стрелять и медленно поднялся, не выпуская винтовки из рук, – и было в этом жесте гораздо больше чисто самурайского желания «сохранить свое лицо», чем какая-либо серьезная угроза «новым друзьям»…

Из развалин выскочили несколько человек и устремились к расстрелянной машине. В первую секунду при виде освободителей с замотанными лицами, обряженных в какие-то живописные лохмотья, Кремер подумал: «Какие-то оборванцы…» Но уже в следующее мгновение, увидев пару голов в каких-то азиатских чалмах и командира группы в некоем подобии британского мундира, перетянутого ремнями и с раскладным маузером в руке, нашел другое, более подходящее определение: «басмачи»… Несмотря на всю неопределенность и возможную опасность ситуации, Кремер не смог удержаться от улыбки, представив всю эту фантасмагорию со стороны: средневековые пыльные руины, басмачи и штурмбаннфюрер СС пусть и в потрепанном, но все же в настоящем мундире с настоящими знаками различия и наградами! Веселая компания, нечего сказать…

– Господин штурмбаннфюрер, вам больше нечего опасаться – вы среди друзей! – важно кивнул командир «басмачей» и, уважительно глянув на железный крест «спасенного», озабоченно добавил: – Нам пора уходить! В любую минуту могут нагрянуть эти чертовы англичане вместе со своими черномазыми индусами… Идемте!

Тут внимание командира привлек новый тяжелый вздох раненого индуса – «предводитель басмачей» брезгливо дернул щекой и сделал небрежный знак одному из своих бойцов. Тот коротко кивнул и, наклоняясь над раненым, деловито полоснул ножом – индус мгновенно обмяк и затих…

– Далековато он забрался от своего Индостана – его чумазой душе придется до-олго лететь в их обезьяний рай… – едко усмехнулся командир и вновь почтительно обратился к освобожденному эсэсовцу: – Идемте, герр штурмбаннфюрер! С этой минуты вы – мой почетный гость…

23

Утомившееся за долгий день море катило свои пологие волны устало, набегая на песчаный берег лениво, без веселого азарта – возможно, где-то на океанских просторах ветер, рождавший штормовую кутерьму и могучие волны, тоже прилег отдохнуть; а может быть, все дело было в вечернем отливе, угонявшем огромные массы воды в открытое море и обнажавшем черные зубья рифовых скал, у подножия которых и в эти часы в мелкие брызги разбивались соленые волны, но сейчас все это напоминало скорее небольшое волнение, чем яростную, с пеной, брызгами и грохотом, дневную драку водной стихии с камнем…

Сначала на поверхности воды взбурлил, надуваясь и с шумом лопаясь, большой пузырь воздуха, затем резко вынырнул, выскочив из-под толщи воды почти по пояс, один человек, потом еще, еще и еще… Словно стеклянные поплавки от рыбачьих сетей заколыхались на темной морской глади, только вот «поплавки» были не прозрачно-светлые, а сплошь черные.

Да и плавали «поплавки» не в ряд, как им положено, а сгрудились вокруг надувного спасательного плотика, на овальных бортах которого, несмотря на сгущавшуюся тьму южной ночи, вполне отчетливо виднелись японские иероглифы, которые можно, конечно, легко спутать с китайскими, но никак уж невозможно принять их за латиницу, кириллицу или изящную арабскую вязь.

…В первые мгновения после грохнувшего в закрытом отсеке взрыва Накамура до тянущей боли в мышцах сжался в комок и был почти уверен, что всем им «крышка». Наверное, нечто похожее испытала бы глупая крыса, по неосторожности умудрившаяся забраться в котел литавров перед концертом и вдруг до смертельного ужаса перепуганная и оглушенная первым ударом «колотушки» о туго натянутую кожу! Несмотря на то что капитан, перед тем как дернуть бечевку, привязанную к кольцам гранат, прижался одним ухом к толстенной стальной переборке, а свободной рукой прикрыл глаза и попытался плечом хоть как-то прикрыть и второе ухо, грохнуло так, что вместо втайне ожидаемого «ура, спасены», в первую очередь мелькнуло отчаянно-безнадежное «конец…». Но уже в следующую секунду, когда из распахнутого взрывом люка хлынул мощный поток воды, Накамура, чувствуя, как в груди вспыхивает огненный шар ликования и надежды, понял, что судьба подарила им тот самый единственный шанс на спасение, о котором они только что молили всех известных и неизвестных им богов! Через минуту все четверо уже колыхались на волнах, придерживаясь за резиновый плотик, на котором предусмотрительно были уложены аварийные запасы пресной воды, немного продуктов, кое-какие медикаменты и оружие – винтовка, пара автоматов и ручной пулемет… О боги, какое это, оказывается, счастье – просто дышать полной грудью! Дышать этим неповторимым морским воздухом, жить, ощущая свое сильное, живое тело, и видеть над собой темнеющее южное небо с первыми, самыми крупными и яркими звездами… Жить!..

На недалеком берегу не было видно ни единого огонька и не слышалось ни голосов, ни собачьего лая, хотя Накамура точно помнил, что, судя по карте, где-то здесь, рядом, должна быть рыбацкая деревушка.

«В деревне нам конечно же ни под каким видом появляться не стоит: местные живо позвонят в полицию или в военную комендатуру… – Капитан плыл довольно быстро, но осторожно, стараясь не издавать предательских всплесков, загребая левой рукой и придерживаясь правой за плот. Рядом так же неслышно плыли остатки многочисленного экипажа несчастной «Сен-Току». – Значит, нужно уходить правее, там вроде бы какие-то необитаемые места есть, гористые и поросшие лесом… Вроде бы… Довольно-таки ненадежный ориентир, но другого-то выхода нет! Не пойдешь ведь в деревню и не попросишь проводника, который помог бы добраться в какую-нибудь Турцию – там тоже ведь «союзники великого рейха», чтоб его вместе с фюрером-собакой водяной в болото утащил! Да и далековато до Турции… Так, а это что там такое?… Дьявол меня разорви, да это же…»

Запрокинув бледное лицо в обрамлении оранжевого спасательного жилета к ночному небу, в волнах преспокойненько болтался не кто иной, как корветенкапитан Хейтц, дружок этого поганого эсэсовца, пустившего на дно «Сен-Току»! Первым порывом полковника Накамура было желание выхватить из ножен холодный клинок кортика и раз за разом всаживать не знающую жалости сталь в этого «настоящего моряка», прибывшего на борт подлодки вместе с изменником-диверсантом, но уже в следующее мгновение капитан остыл… Нет никаких доказательств, что они были заодно. Да и не стал бы этот проклятый штурмбаннфюрер стрелять в своего, а ведь корветенкапитан был тогда с ним в рубке! И эсэсовец положил там всех до единого! Хотя… черт его знает, какое задание он получил от своего поганого Гиммлера! Ладно, сейчас проверим, жива ли еще эта крыса, а потом решим…

Японцы бесшумно подплыли к Хейтцу, Накамура со знанием дела приложил заледеневшие пальцы к сонной артерии корветенкапитана и знаком приказал своим матросам затащить того на плотик – корветенкапитан Хейтц был без сознания, но несомненно жив… Все так же стараясь не производить ни малейшего шума-всплеска, группа поплыла дальше вдоль недалекого берега…

Человечеству давно известна уже набившая оскомину истина: «Все тайное становится явным!» Молодой паренек прогуливается с любимой девушкой по ночной, кажущейся вымершей деревне без единого огонька – только звезды подсматривают, как ошалевшие от счастья влюбленные целуются под раскидистой горьковато-душистой черемухой, и только птицы, прерывая свои заливистые трели и посвисты, затаив дыхание, подслушивают, какие слова он шепчет ей в эту волшебную теплую ночь… Но ясным солнечным утром ошеломленный мальчишка вдруг слышит, как на лавочке у сельского магазина бабки азартно, со знанием дела и всех мыслимых и немыслимых подробностей обсуждают, как «етой ночий фельшерицын Васька с преседателевой девкой вон тама, под той чаремышыной, обжимался! Ну, тяперь скоро небось преседателю пополнение будеть… Ни стыда ни совести у етих молодых нонешних! Тьфу, позорники…» Ну, не было ни в одном окошке света, ну и что? Деревня, как и пограничная застава, никогда не спит! Бодрствует, слышит, видит…

С моря трудно было заметить темный силуэт человека, прильнувшего к обломку скалы на склоне невысокой горной гряды, тянувшейся вдоль песчаного берега. Человек вновь приложил бинокль к глазам и еще раз внимательно всмотрелся в крупные иероглифы на борту плотика, пересчитал «по головам» японских подводников, вынырнувших буквально с того света, да еще и подобравших какого-то бедолагу в спасжилете – видимо, еще кому-то повезло и море его «не приняло»…

– И куда же вы теперь, господа моряки? – вполголоса произнес человек по-немецки и, злобно скрипнув великолепными зубами, долго бормотал самые страшные проклятия всем морякам мира и его окрестностей…

24

Лабиринту узких, грязных и пыльных улочек, в которых «басмачи», судя по всему, прекрасно ориентировались и по которым довольно шустро двигались, конца, казалось, не будет никогда. Какое-то время Кремер еще пытался как-то сориентироваться и запомнить дорогу, но бесконечное чередование совершенно одинаковых глинобитных домиков, каких-то дувалов, редких старых деревьев, быстренько свело все попытки на нет. Единственной приличной приметой мог бы послужить мелькнувший однажды минарет, но для Востока это не ориентир – наверняка в городке их ни один и ни два… К неведомой цели вышли как раз в тот момент, когда Кремер уже готов был взвыть от усталости, проклясть все деревни и города Востока и просто упасть лицом в желтую пыль прямо посреди улицы. Командир группы предупредительно распахнул дощатую дверь глинобитного домика, прятавшегося в тени разросшейся акации, и гостеприимно повел рукой, изображая нечто вроде поклона:

– Прошу вас, герр штурмбаннфюрер! Здесь вы будете в полной безопасности. Сейчас вы умоетесь, немного приведете себя в порядок, а потом познакомитесь с новыми друзьями…

Вынырнувший откуда-то из темноты мужчина знаком пригласил немца за собой, провел в маленький внутренний дворик, указал на большой медный таз, стоявший на некоем подобии табурета, и опять же знаками показал, что гостю следует раздеться. На долю секунды Кремер замешкался, прикидывая, что остаться голым и безоружным может оказаться не просто опасным, но и смертельным делом, но тут же одернул себя: если бы хотели прикончить, то уже давно прирезали бы, а раз волокли такую даль, то, значит, зачем-то же я им нужен…

Какое это, оказывается, удовольствие – снять с себя грязную и мокрую одежду и вымыться горячей водой! У хозяев нашелся и крохотный кусочек мыла, и настоящая мочалка, а после «омовения» молчаливый мужик протянул стопку чистой одежды и кожаные тапки-чувяки. Грязную форму и сапоги забрал, делая руками успокаивающие знаки – мол, не беспокойся, не пропадет, только в порядок приведем и вернем. Кремер благодарно кивнул, переоделся в гражданские брюки, рубашку и пиджак, подпоясался ремнем с кобурой и вновь почувствовал себя уверенно: «человек с маузером – воин, мужчина без оружия – жалкий дехканин!».

«Молчаливый» провел гостя в небольшую комнату без единого оконца, освещенную керосиновой лампой с закопченным стеклом. Навстречу Кремеру поднялся высокий крепкий мужчина с аккуратно постриженной черной бородой в английском военном френче с накладными карманами, перетянутом ремнями-портупеями, с кобурой на боку. Незнакомец с минуту внимательно рассматривал гостя, неторопливо перебирая в сильных пальцах крупные бусины длинных четок, затем приветливо улыбнулся и подчеркнуто дружелюбно произнес:

– Я рад приветствовать в моем доме славного воина гвардии великого немецкого фюрера! Здесь вы можете ничего не опасаться – вы среди друзей… Несмотря на то что сегодня моя страна оккупирована русскими, англичанами и даже проклятыми американцами, у нас можно найти немало друзей и союзников великой Германии! Меня вы можете называть просто Джафар… Я возглавляю небольшой отряд местного «Сопротивления» – так я условно называю наши отряды патриотов, которые борются против всех захватчиков и желают видеть Иран свободным… Могу ли я узнать ваше имя, мой друг, и полюбопытствовать, какой же добрый джинн занес в наши края настоящего штурмбаннфюрера СС? – Глаза Джафара лукаво блеснули. – Надеюсь, я не перепутал звание?

– Нет, уважаемый Джафар, не перепутали. Я действительно штурмбаннфюрер СС Вальтер Кремер, – эсэсовец вытянулся по стойке «stillgestanden-смирно» и по привычке щелкнул каблуками, но мягкие чувяки «щелкали» не очень-то и попытка продемонстрировать настоящую строевую выправку выглядела слегка комической, однако хозяину она явно понравилась. – А вот насчет «доброго джинна» – немного сложнее… К вам меня доставил, несомненно, добрый, а вот нашу подводную лодку в ваших водах угробил, думается мне, ну очень злой!

– Ну, об этом мы еще поговорим, дорогой господин Кремер, а пока прошу вас разделить со мной скромное угощение… – хозяин широким жестом предложил гостю занять место рядом с низким столиком, уставленным блюдами и мисками с различной едой. Поскольку ни о каких стульях, видимо, не могло быть и речи, Кремеру пришлось присаживаться на маленькую подушечку боком к столику, опираясь спиной о прохладную стену и вытягивая ноги вдоль стола. Джафар, с улыбкой наблюдая за попытками эсэсовца устроиться поудобнее, привычно уселся по-турецки. – Прошу вас… Вот кебаб, свежие лепешки, зелень… Понимаю, что для вас это несколько непривычная еда, но, сами понимаете, – Восток! Зато я могу немножечко нарушить наши традиции и запреты и по такому торжественному случаю угощу вас и сам пригублю чуточку замечательного коньяка… Во-от… так. Прозит, герр штурмбаннфюрер!

– Изумительно! – Кремер, словно только сейчас вспомнив, что уже больше суток не видел ни крошки хлеба, принялся увлеченно наверстывать упущенное, отдавая дань уважения и жареному мясу, и лепешкам, и всему, что теснилось на столике. – У вас, уважаемый Джафар, прекрасный повар! Кстати, вы великолепно говорите по-немецки и чувствуется солидная языковая практика… Если не секрет, откуда?

– Я инженер. Много работал с немецкими специалистами. – Джафар нахмурился. – Наш Реза-шах не хотел высылать их из страны… Немцев у нас работало тысяч пять, наверное. Но русские и англичане настояли, после того как оккупировали мою страну. Немцев выгнали, но и шаху не поздоровилось: оккупанты посадили на престол его сыночка Мохаммеда – они сочли его более сговорчивым… Вам, европейцам, трудно понять, что Иран – это не только безжизненные горы, пустыни и солончаки… Наша Персия – а именно так моя страна именовалась до 1935 года – красивая и богатая страна! У нас есть и леса на севере, и степи, и чудесные горы. Да, воды мало, а песков много! Но в наших песках есть нефть и она не дает спать спокойно ни русским, ни англичанам уже больше ста лет! У нас есть уголь, железные и хромовые руды, медь, бокситы, каменная соль – огромные богатства! И почему они должны принадлежать чужакам?! Я и мои друзья будем бороться за свободный Иран для свободных иранцев до тех пор, пока с нашей земли не уйдет последний захватчик!! Но… без помощи нам трудно, очень трудно… И если бы наши друзья из Германии оказали нам действенную помощь оружием, боеприпасами, медикаментами… мы никогда не забыли бы этой дружеской помощи и в будущем щедро расплатились бы тем, что уже сегодня ценится в вашем рейхе на вес золота – нефтью и всем, чем богата наша земля…

Джафар многозначительно помолчал, давая возможность собеседнику переварить столь длинный монолог, затем закурил тонкую коричневую папиросу, не забыв угостить и гостя, и повторил еще раз:

– Нам очень нужна помощь, герр штурмбаннфюрер… Кстати, есть один весьма любопытный нюанс… Пару тысяч лет назад на эти земли пришли наши далекие предки – индоиранские племена. Они называли себя ариями. И сегодняшнее название моей страны означает… Aryanam – «Страна Ариев»! Мы с вами братья, герр Кремер, мы – арийцы…

«Та-ак, получается, что ты у нас батька Махно местного разлива… Нестор Иванович – истинный ариец! Звучит… Значит, говоришь, “бей красных, пока не побелеют, бей белых, пока не покраснеют!”. А что, батько, надо, наверное, “помочь твоей святой борьбе за самостийну Иранщыну”… – мысленно прикидывал Кремер, неспешно затягиваясь ароматной египетской папироской. – Только вот сначала ты мне поможешь…»

– Уважаемый Джафар, – Кремер задумчиво отхлебнул из пиалы глоток крепкого и душистого черного чая, – а ведь вы, пожалуй, правы: джинн оказался добрым… И не только для меня, хотя он и спас мою жизнь, и свел меня с вами… Я не могу сейчас обещать вам ничего конкретного, но при определенных условиях я мог бы быть вам очень даже полезным!

– Говорите, дорогой штурмбаннфюрер… Я сделаю все, что в моих силах! Догадываюсь, что вам сейчас необходима связь со своими, но, дорогой друг, как раз этого я не могу вам обещать – я точно знаю, что люди из абвера работают в моей стране, но, к сожалению, у меня нет выходов на них…

«Да и слава богу! – едва не вырвалось у Кремера. – Только абвера мне еще не хватает…»

– Очень жаль… – нахмурился эсэсовец и сокрушенно покачал головой. – Мне действительно жизненно необходима связь с Берлином. Я как-то должен обо всем доложить рейхсфюреру…

– Это как-то связано с погибшей подводной лодкой? – осторожно поинтересовался хозяин дома.

– М-м-м… Да! Полагаю, я все-таки могу вам довериться, дорогой господин Джафар… Мы перевозили… скажем так, секретный груз. Очень важный груз. Я пока не могу утверждать этого наверняка, но, по-моему, гибель лодки была не случайной! На борту были враги… И если груз попадет в руки англичан – это будет катастрофа! Если бы мы с вами могли каким-то образом спасти груз и вернуть его в Рейх… Думаю, благодарность фюрера будет настолько огромной, что вы и ваши люди смогут рассчитывать на любую помощь, в любых масштабах… Я подчеркиваю: в любых!

– Значит, все дело в грузе… – понимающе кивнул Джафар. – Сначала люди говорили о какой-то катастрофе-кораблекрушении, потом море выбросило пару трупов японцев, затем мы нашли вас, уважаемый друг… Боюсь, английские корабли уже вертятся в том районе и мы можем просто не успеть… Но если уж на карте стоит такое серьезное дело, то мы… мы поможем вам, герр Кремер! Груз англичанам не достанется – это я вам обещаю…

25

Капитан Паттерс отчаянно скучал, расслабленно полулежа в кресле перед штурманским столом, на котором небрежным ворохом были разложены карты, лоции, логарифмическая линейка и возвышалась ополовиненная бутылка джина. Паттерс зевнул, потом сосредоточенно и очень аккуратно налил полстаканчика «настоящего напитка настоящих моряков», выпил, скривился и, небрежно сунув в угол рта сигарету, закурил. Выпустил клуб едко-сизого дыма, глянул на карты и лоции и криво ухмыльнулся, щелкая пальцем по «умному математическому прибору».

– На кой черт мне нужна здесь логарифмическая линейка?! Что тут вычислять? Угол атаки для торпеды? Да я торпеду и в глаза-то сто лет уже не видел, слава аллаху! Курс? А какой может быть курс у каботажника, ползающего вдоль берега, черт его возьми?! На моей галоше даже пушки ни одной нет! Даже самой завалященькой… Одно слово – «торгаш»! И я, капитан Паттерс, вынужден командовать этой ржавой грязной посудиной! Я, который закончил военно-морское училище королевских ВМС третьим! Да утопит Господь всех тупых рыбаков всего мира! И что у меня сейчас за работа? Груз взял, груз сдал, погрузка-выгрузка… Тут только контрабанду и возить да джин от скуки жрать…

Слова «джин», «контрабанда» и «рыбаки» вызвали в несколько разгоряченном мозгу капитана сложные ассоциации и не менее сложную смесь чувств… Еще в годы Первой мировой молодой лейтенант, выпускник военно-морской школы, командовавший торпедным катером, имел неосторожность хлебнуть лишнего во время боевого патрулирования, что и вылилось при виде совершенно неожиданно вынырнувшего из легкой туманной мглы мирного английского сейнера-рыбака в бодрую команду: «По врагу пли!» Сейнер, лихо расстрелянный парочкой торпед, пошел на дно, а лейтенант с «волчьим билетом» вылетел из королевского ВМФ. Затем был флот торговый, но и там Паттерс быстренько попал в «тайные черные списки» таможенных служб, поскольку имел непреодолимую страсть к побочным заработкам, значительно превышавшим капитанское жалование… Весь мир ополчился на невезучего капитана, и единственным верным другом остался все тот же старый добрый джин, с которого, собственно, все и начиналось…

– Господин капитан, там, по-моему, японец! – в каюту вбежал запыхавшийся вахтенный, сморщился от тяжкого духа табачного смога, сизыми слоями плававшего в тесной каюте, мгновенно отметил состояние капитана, бутылку на столе и осуждающе качнул головой.

– И что? Да хоть сто китайцев… – недовольно проворчал Паттерс. – И ты из-за такой ерунды врываешься ко мне, когда я… работаю, и орешь благим матом? Куда он идет и чего от нас хочет?

– Кто… идет? – оторопел вахтенный.

– Джон, ты совсем отупел? Ты только что сказал, что где-то рядом идет японское судно, нет? Вот я и спрашиваю тебя на хорошем английском: «Куда идет и чего хочет?» И вообще, какого черта делает японец в этой поганой луже?!

– Простите, капитан, – вахтенный устало вздохнул, – там человек за бортом. Плавает. В спасательном жилете. По-моему, мертвый. И вроде бы японец – глаза, иероглифы и все такое… Помните, была радиограмма из штаба ВМС – всем судам немедленно докладывать в случае обнаружения японской подводной лодки… ну и все такое…

– А зачем нам-то дохлый японец? Ладно, черт с тобой, сейчас иду… Иди, скажи ребятам, чтобы выловили и вытащили на палубу! Я посмотрю и приму решение… Свободен!

Солнце поднялось уже довольно высоко и, разгоняя остатки легкой утренней дымки, вовсю высверкивало на слегка колыхавшейся зеленовато-голубой поверхности залива, слепило глаза, и вся обстановка вокруг казалась такой незыблемо-спокойной, чуть сонной и мирной, что нелепой казалась даже сама мысль о том, что где-то в этих водах вполне могут бесшумно скользить хищные стаи вражеских подлодок со смертельными торпедами, до поры дремлющими в своих аппаратах, что где-то далеко на севере и на северо-востоке грохочут орудия, ревут моторами танки, рвутся бомбы и льется кровь…

Паттерс подошел к лежавшему на палубе трупу в ярком спасательном жилете, легонько пнул податливое тело носком ботинка, потом присел на корточки и долго всматривался в еще мокрое лицо погибшего. Затем, проявляя завидное хладнокровие, развязал тесемки спасательного жилета, кое-как сдернул его с трупа и провел пальцем по напоминавшим коралловые веточки иероглифам.

– Вот же сволочи – ни одного слова на английском… – Капитан еще минуту-другую глубокомысленно изучал жилет, затем повернулся к стоявшему рядом старпому: – Так! Сейчас идешь в радиорубку, составляете с радистом шифровку и гоните в наш штаб, где сидят эти пижоны из военно-морской разведки! Мол, нашли, выловили и все такое… И передай, пусть поторопятся – если этот «джэпен» начнет тут вонять, то плевать я хотел на все разведки мира – сразу вышвырну его за борт!

– Есть, сэр!

Иногда военной бюрократии, частенько прячущейся за строгим словом «субординация», могут позавидовать самые ленивые и неповоротливые клерки какой-нибудь заштатной провинциальной конторы. С борта «торгаша» зашифрованная радиограмма улетела в штаб королевских ВМС через сорок семь минут. Дежурившие в штабе радисты шифровку приняли, передали шифровальщикам, которые «перевели» точки и тире в обычные буквы «всего» за полтора часа. Затем радиограмма легла на стол представителя военно-морской разведки. Офицер донесение капитана «торгаша» внимательно прочел и составил в голове несложную цепь: «шумиха в Адмиралтействе вокруг японской субмарины и какого-то важного груза – обманный ход японцев, подсунувших вместо себя «Сюркуф» – сигнал «SOS», недавно перехваченный радиослужбами именно в этих водах – труп предположительно японского подводника»… Все сходилось – нужно докладывать в Лондон… Теперь длиннющая цепочка из невидимых «ти-ти-та-та» полетела на север – туда, где в тихих кабинетах посиживали важные адмиралы его Величества. Важные адмиралы посовещались, покрутились вокруг карты ближневосточного региона, и на юг полетела строго секретная радиограмма командующему дислоцированными в южном Иране боевыми кораблями: «Обеспечить доставку трупа японского подводника в штаб ВМС. Провести тщательную экспертизу. Немедленно выслать в район предполагаемой гибели субмарины все свободные от боевого дежурства корабли. В случае обнаружения объекта обеспечить тщательнейшую охрану. Водолазным командам обшарить каждый камень, осмотреть каждую заклепку! Если груз будет найден – без малейшего промедления поднять, перевезти на базу и обеспечить надлежащую охрану вплоть до особого распоряжения…»

Прошло «всего» пять часов, и капитан Паттерс получил новое «радио», в котором сообщалось, что ему надлежит по-прежнему «стоять на якоре и ждать» – к его судну уже спешат на всех парах два эсминца королевских ВМС…

Паттерс тяжело облокотился на леерное ограждение борта, покосился на прикрытого брезентом утопленника и с неожиданной печалью в нетрезвом голосе произнес:

– Вот, парень, из-за тебя сейчас целых два боевых эсминца на полном ходу режут волну, поспешая сюда и не жалея драгоценного топлива! А вот если сдохну я – капитан Уолтер Паттерс, то за мной даже чахленький буксир с парой пьяных санитаров никто не пришлет! Так… – капитан пренебрежительно двинул рукой. – Два матроса сволокут на берег, да и закопают где-нибудь в поганом иранском песке… Или вообще – «по морскому» зашьют в парусину и в море – бульк! Пфу-у… Милая старая Англия, где твои зеленые холмы… Нет, нужно срочно выпить капельку, а то я не знаю, что сделаю и с этой лоханкой, и с этой жизнью поганой… Утопить ее, что ли? Кинуть на рифы, а остаток жизни просидеть в уютной камере где-нибудь в южном Уэльсе… Все-таки дома… Дома…

Еще через час в паре кабельтовых от «торгаша» легли в дрейф два эсминца, и с одного из них тут же была спущена шлюпка, вскоре подскочившая к борту сухогруза. На палубу поднялись капитан-лейтенант и два матроса, еще двое остались в шлюпке.

– Здравствуйте капитан… Капитан-лейтенант Джонсон, разведка ВМФ, – «каплей» сдержанно козырнул и пошарил взглядом по палубе. – И где же ваш «трофей»?

– Вон, под брезентом… Можете забирать. Все при нем, мы ничего не трогали… Что же эти ребята такого натворили, что вокруг простого «жмура» столько шумихи?

Капитан-лейтенант предпочел пропустить вопрос излишне любознательного капитана, да еще, похоже, и нетрезвого – совсем эти «водители грузовиков» обнаглели!

– Берите его и в шлюпку! – скомандовал капитан-лейтенант матросам. – Да шевелитесь побыстрее, мы еще должны успеть до темноты район рифов обследовать…

– Ничего не получится! – Паттерс насмешливо посмотрел на «каплея» и пояснил: – Уже вечерний отлив начинается, к скалам вам нипочем не подойти! Придется вам или еще раз возвращаться сюда с базы, или становиться на якорь подальше в открытом море и ждать утреннего прилива…

– Благодарю за совет, капитан, и за службу… И я бы на вашем месте на такой жаре был бы поосторожнее с виски… – сухо козырнул военный и поспешил вслед за матросами покинуть корабль.

Паттерс проводил «гостей» мрачным взглядом и вдруг выпрямился и вполне серьезно, чуточку даже торжественно отдал честь отвалившей от борта шлюпке.

– Не много ли чести для этого лощеного задаваки из разведки? – стоявший рядом старший помощник неодобрительно покосился на капитана, на что тот еще более мрачно усмехнулся и ответил с тоской в неожиданно трезвом голосе:

– А это я не ему! Я отдал честь погибшему японцу – все-таки он был настоящим военным моряком… И погиб как настоящий моряк – в бою. Не то что…

Паттерс как-то неопределенно махнул рукой, круто развернулся и отправился в капитанскую каюту, где его давно поджидал «единственный верный друг настоящих моряков» по имени Джин…

26

Закатное солнце, напоминавшее огромный диск из расплавленного червонного золота, клонилось все ниже, собираясь утонуть в сине-зеленом вечернем море, и на прощание выстилало по слегка волновавшейся водяной глади мерцающую, вспыхивающую яркими бликами длинную и широкую дорожку, вызывавшую ассоциации с дорогой персидской шалью… В вечерней тишине, нарушаемой лишь слабым шумом неутомимого прибоя у черных скал, обнажившихся при вечернем отливе, вдруг отчетливо послышался приглушенный стук нескольких маломощных моторов и к скалам устремилась небольшая флотилия из рыбачьих лодок, сопровождавших немного больший по размерам баркас.

– Точно, то самое место… – Кремер повернулся к стоявшему у борта баркаса Джафару и указал рукой на длинный, пологий склон скалы. – Вот на эту скалу я умудрился как-то выбраться… Значит, субмарина затонула где-то вот там… Ах, как бы нам сейчас пригодились водолазы! Только вот где их возьмешь…

– Не волнуйтесь, друг мой, – иранец прикурил папироску и уверенно заявил: – Среди моих людей есть прекрасные ныряльщики – ничем не хуже флотских водолазов! Хотя нет, даже лучше, поскольку более поворотливы и быстры! В этих водах местные издавна добывали жемчуг… Да, да, герр штурмбаннфюрер, у нас даже жемчуг есть! В Японии его добывают женщины-ныряльщицы, но у нас это привилегия настоящих мужчин.

Баркас, деловито постукивая мотором, подошел к предполагаемому месту гибели подлодки и, застопорив ход, бросил якорь. Не теряя ни минуты драгоценного времени, ныряльщики скользнули в чуть замутненную прибоем воду, и уже через десяток минут старший «группы водолазов» доложил Джафару, что разбившуюся лодку с «кучей мертвяков» они нашли…

Трос неважно смазанной, скрипучей лебедки для вытаскивания рыбачьих сетей напряженно подрагивал, медленно накручиваясь на барабан, и, наконец-то, над поверхностью воды показался первый ящик, обитый свинцом, умело зачаленный веревками. Еще минута – и мокрый ящик тяжело опустился на палубный настил баркаса… Ныряльщики действительно свое дело знали: на каждый ящик уходило не более десяти-пятнадцати минут, и вскоре на палубе баркаса выстроились в два аккуратных рядочка двенадцать ящиков…

– Господин! – в голосе одного из «нукеров» иранца отчетливо слышалась тревога. «Нукер» показывал пальцем на далекую линию горизонта, где в быстро сгущавшихся вечерних сумерках вполне отчетливо проблескивали ходовые огни какого-то корабля. – Нам надо уходить, господин! Это британцы. Думаю, военный корабль и идет он, похоже, именно сюда…

– Сколько там еще осталось? – прикидывая, сколько времени англичанину понадобится, чтобы подойти к рифам, быстро спросил Кремер. – Нам нужны все!

– Два ящика, уважаемый, но… нам уже не успеть, – уверенно заявил старший ныряльщиков и пояснил: – Самое большее через сорок минут они будут в паре кабельтовых от нас и одним залпом утопят весь наш «флот»… Надо немедленно уходить!

– Ладно, черт с ними… Что будем делать, уважаемый Джафар? Здесь вы командир…

– Всем закончить работу! Заводи машину! – Джафар бросил взгляд на свои наручные часы, что-то прикинул в уме и уверенно улыбнулся. – Тут неподалеку есть местечко… Там нас сам дьявол не сможет отыскать! И груз там будет в безопасности… Механик! Давай полный.

Взревели проснувшиеся моторы, и флотилия «ловцов жемчуга» полным ходом устремилась вдоль побережья на запад, взрезывая острыми носами лодок черную волну и унося с собой двенадцать ящиков непонятного бесценного груза…

Пулемет ударил совершенно неожиданно, едва флотилия успела пройти сотню метров. Пули прошлись по ближайшей лодке, безжалостно кромсая в щепки борта и сбивая в море двоих уже мертвых «рыбаков». Следующая очередь длинной цепочкой красно-зеленых трассеров перечеркнула курс торопившихся на запад лодок и баркаса, взбивая пулями высокие фонтанчики на воде.

– О черт! – взъярился Кремер и в бешенстве ударил кулаком по переборке рубки. – Это еще откуда?! Джафар, откуда, черт побери, здесь мог взяться пулеметчик?!!

– Не знаю, уважаемый… – иранец с сомнением глянул на эсэсовца и недоуменно пожал плечами. – Никто из местных не посмел бы поднять руку на мои лодки… Остается одно: не только мы охотимся за этими ящиками… Вы, дорогой друг, уверены, что рассказали мне все?

– Да все, все! Неужели еще кто-то спасся с этой проклятой лодки?! Как-то он странно стреляет… Он что, мимо целится, что ли? Что за идиотизм?!

– Кажется, я догадываюсь… Так морские «погранцы» диктуют требование судну остановиться… или изменить курс – что мы и сделаем! Эй, на лодках! – Иранец торопливо прокричал новую команду: – Поворот «всем вдруг», идем назад! Ничего, герр штурмбаннфюрер, там я тоже знаю неплохую бухточку – о ней известно только местным контрабандистам. Если доберемся туда – дело в шляпе, как говорят у вас в Европе. В море нельзя – там англичанин… Нам бы только вон за той скалой укрыться – там он нас уже не достанет…

– Дайте хотя бы винтовку, – требовательно протянул руку Кремер, – я попробую хоть чуточку убавить его боевой пыл. «Погранцы»… Откуда они тут вдруг взялись? Это скорее похоже на какого-то идиота-одиночку…

Кремер дождался новых вспышек пулемета и несколько раз выстрелил в надежде если и не убить, то хотя бы на минуту-другую напугать пулеметчика и заставить его залечь. Достигли пули цели или нет, штурмбаннфюрер так и не понял, поскольку уже в следующее мгновение слева наплыла из темноты высокая скала и отрезала суденышки от неведомого стрелка.

27

Корветенкапитан Хейтц никак не мог причислить себя к славному клану умелых пулеметчиков, но в данном случае ему и не требовалось особое мастерство, поскольку главной задачей сейчас было отнюдь не перестрелять всех, находившихся на лодках и на баркасе, а не попасть в несущее на своей палубе «особо важный груз» судно и не зацепить ни один из ящиков, обитых свинцовым листом. Сверхзадачей было немного попугать «морячков», заставить суденышки изменить курс и уйти именно в ту бухту, которая устраивала корветенкапитана. И это Хейтцу удалось в полной мере! Пусть идут и прячутся в том гнездышке, а мы чуть позже тихонечко подойдем и вытащим из него все драгоценные золотые яички, не помяв ни одной скорлупки. Ну разве что оторвем светловолосую головенку этому птенчику в черной эсэсовской шкуре! Только вот сначала нужно будет выяснить, по чьему же приказу он, гад, отправил на дно японскую субмарину…

План все-таки сработал! Самым трудным было отвязаться от этих чертовых японцев, но хвала местному Аллаху, и это удалось. Кто-то ведь должен был остаться на берегу и попытаться заставить этих «охотников за сокровищами» уйти именно в ту маленькую бухту, где можно будет без особого труда забрать, наконец, эти проклятые ящики… У пулемета оставили самого слабого, раненого и измученного, чудом уцелевшего в катастрофе – то есть меня, корветенкапитана Георга Хейтца! Все-таки эти мудрецы из МI-5 могли бы придумать имечко и получше… Хотя, надо признать, «морской волк рейха» из меня получился неплохой: в ведомстве папаши Деница ни у кого так и не возникло ни малейших подозрений! Разве что на подлодке меня чуть было не расколол штурмбаннфюрер… Только вот с Кремером тоже что-то не очень понятно: он сошел с ума и поэтому нас всех расстрелял, или это было его заданием? Тогда кто отдал ему такой приказ? Рейхсфюрер СС? Кто мог быть кровно заинтересован в гибели японской «Сен-Току»? Американцы? Или… русские? Да нет, все это чистой воды бред! Все-таки больше похоже на то, что он просто сошел с ума – ведь все его действия были явным самоубийством! Вообще-то в море во время длительных автономок еще и не такое случается… Мы все спаслись совершенно случайно. Ладно, что без толку ломать голову, сейчас есть дела поважнее… Я, Самюэль Райли, капитан третьего ранга королевского военно-морского флота Великобритании, должен немедленно связаться с нашими из военно-морской разведки и сообщить о спрятанном в бухте грузе. Завершить свою работу, ради которой я и оказался на этой проклятой субмарине. Или вернее – уже «на той», поскольку славная «Сен-Току» приказала долго жить…

Хейтц-Райли торопливо затолкал пулемет в узкую щель между камнями и кое-как прикрыл несколькими ветками, сорванными с чахлого куста неведомой породы. Капитану следовало поспешить, поскольку еще не известно, сколько тут миль до какого-нибудь из местных гарнизонов британцев и что в ближайшее время могут выкинуть узкоглазые подчиненные капитана Накамура… Райли бросил быстрый взгляд на слабо светившиеся в наступившей темноте «фосфорные» стрелки часов и прибавил шагу, направляясь как раз в ту сторону, куда недавно так неудачно пытался уйти баркас местных контрабандистов – на запад.

Из моряков, как правило, получаются неважные бегуны и скороходы, а уж путного следопыта, умеющего передвигаться бесшумно, из морского волка не сделаешь никогда! Британец двигался довольно уверенно, но ранения все-таки еще давали себя знать, и Райли постоянно спотыкался, негромко чертыхаясь, и порой шумел-хрустел попадавшейся под ногами щебенкой. Возможно, именно поэтому он так и не смог заметить, что чуть поодаль за ним уверенно и бесшумно скользит чья-то неотступная и быстрая тень…

28

Якорная цепь с дробным грохотом заскользила, раскручиваясь, в черную воду укрытой скалами бухточки, но тут же умолкла – глубина была невелика, метров пять-шесть, или, по иной «шкале», – около семнадцати футов.

– Вот сюда-то англичане точно не сунутся, – Джафар устало облокотился на низкий борт баркаса и, прикрывая предательский огонек спички ладонями, закурил. – На берегу есть пара пещер, а в них целая сеть лабиринтов. Камень-песчаник там когда-то добывали, а теперь местные контрабандисты устроили перевалочную базу. Место надежнейшее! С моря ни одно судно водоизмещением больше моего баркаса не войдет: мели, скалы подводные… Да и на любом катере без хорошего лоцмана из местных, знающего сложный фарватер, тоже не прорвешься. Сейчас люди немного отдохнут и перевезем наш «приз» на берег, а там в катакомбы – и сам шайтан их не сыщет!.. Меня вот только пулеметчик этот беспокоит… Надо будет после того, как все закончим, отправить парочку моих ребят пошарить там, среди скал. Так что, уважаемый герр штурмбаннфюрер, Джафар свое слово держит.

– Спасибо, брат… Надеюсь, я не оскорбил вас этим словом? – Кремер намек иранца понял и, старательно придавая голосу душевности и признательности, заверил: – Я тоже сделаю все, что смогу: о вашей помощи будет подробно доложено рейхсфюреру СС Гиммлеру, а он, в свою очередь, непременно расскажет о ваших заслугах перед рейхом фюреру… Германия умеет быть благодарной, уж поверьте, дорогой Джафар! И еще не могу не сказать: вы настоящий мужчина, настоящий воин и настоящий друг! Надеюсь, вы не заподозрите меня в дешевой лести, дружище?

– А вы, Кремер, настоящий ариец… – Джафар тихо рассмеялся, предлагая немцу оценить каламбур по достоинству. – Однако пора и за работу – скоро светать начнет. Эй, вы!

Джафар хотел было скомандовать своим «нукерам» начинать перегрузку и перевозку ящиков на берег, но тут произошло нечто неожиданное: через невысокий борт баркаса почти бесшумно перемахнули три черные тени.

Первым с коротким вскриком упал один из «нукеров», оказавшийся на пути «злых джиннов, вышедших из моря» – Накамура, возглавлявший «штурмовую группу», с неуловимой быстротой махнул зажатым в кулаке кортиком и перехватил иранцу горло. Двое других японцев с яростными криками набросились на Джафара и Кремера. Но легкой и быстрой победы не получилось: Джафар с проворством истинного кочевника выхватил длинный кривой нож, умело ускользнул с линии атаки ближайшего японца, слегка отклонился в сторону и уже сбоку словно саблей наискось полоснул «самурая» по лицу. Тот, словно подстреленный заяц, закричал так тонко и страшно, что, казалось, его слышно на несколько миль вокруг, но еще через мгновение крик оборвался – Джафар ударил второй раз, поточнее… Накамура, не обращая внимания на явную опасность со стороны иранца, с которым, как ему казалось, должен суметь справиться второй из «самураев», с неким подобием хищной улыбки на искаженном ненавистью лице рванулся к эсэсовцу с твердым намерением рассчитаться за все: и за свое унижение, и за погубленную подлодку, и за гибель экипажа славной «Сен-Току»!

Кремер мгновенно понял, что имеет дело со стоящим противником. О том, чтобы выхватить парабеллум из кобуры, не могло быть и речи: Накмура, выказывавший явные навыки умелого ножевого бойца из грязных портовых притонов, просто не позволит ему этого сделать! Однако Кремер тоже не зря пролил реки пота на занятиях в советской спецшколе и позднее на площадках физподготовки в эсэсовской школе Бад-Тельца. Он метнулся в стороны раз, другой и подхватил с палубы обрезок металлической трубы, с помощью которой матросы Джафара крепили ящики. Накамура сделал длинный выпад, но немец проворно махнул трубой, и клинок кортика, жалобно хрустнув, со звоном отлетел в сторону. Однако японца это нисколько не обескуражило: он вдруг низко присел, как-то странно растопырил чуть согнутые в локтях руки и по-кошачьи мягко и быстро заскользил к немцу. Несколько быстрых, неуловимых отвлекающих движений руками и… японец с яростным криком высоко выпрыгнул над палубой и длинно ударил ногой, явно намереваясь попасть ребром стопы по горлу эсэсовца… Кремер скорее инстинктивно, чем сознательно, буквально нырнул вниз, извернулся каким-то винтом и изо всех сил ударил по мелькнувшей над ним напряженной ноге японца! Следующий удар пришелся дико взвывшему от непереносимой боли Накамура по левому плечу, потом…

Реальная рукопашная схватка очень мало напоминает молодецкие забавы в спортзалах. Среди многих километров пленки, запечатлевшей хронику Второй мировой, можно найти очень много страшных кадров: эсэсовские айнзатцгруппы, сжигающие из огнеметов целые деревни вместе с жителями; воздушные бои и бомбежки, снятые с борта самолета; атаки, где бегут и падают среди разрывов солдаты; несущиеся по пыльным дорогам танки и летящие в штормовых волнах торпедные катера; черно-дымный ад уличных боев и даже мрачные трубы крематориев за колючей проволокой и бульдозеры, деловито сталкивающие в огромные рвы горы податливо-костлявых останков тех, кто еще вчера были живыми узниками концлагерей… Но вы вряд ли найдете съемку реального рукопашного боя. Операторы не могли это снимать, это невозможно снять… И рассказать об этом невозможно. Правду могли бы поведать те, кто участвовал хотя бы в одной схватке и выжил, но они никогда и никому не расскажут. Они знают, что об этом нельзя рассказывать, нельзя вспоминать… и, к несчастью, забыть не получается…

– А ты джигит… не ожидал, – Джафар в изнеможении присел на корточки, привалился спиной к переборке рубки и, глубоко затягиваясь, курил уже вторую папиросу. – Как ты этого узкоглазого… лихо. Вижу, вас не только красиво маршировать учат… Ладно, покурили, отдохнули – пора и за дело! Эй, джигиты, давайте все сюда! Эти сволочи четверых моих прирезали как худых баранов… Ну и мы с тобой троих, да еще на лодках мои ребята одного очень удачно по башке веслом приласкали – так что, по-европейски если, получается ничья…

Трупы японцев без особых почестей вернули обратно в море, из которого «боевые пловцы» четверть часа назад вынырнули как чертенята из табакерки – как выяснилось, на свою славную погибель. Еще полтора часа напряженной работы потребовалось на то, чтобы перевезти все ящики на берег и надежно укрыть в одной из пещер. Нукеры привели баркас в порядок, начисто отмыв палубу, своих же погибших товарищей после недолгих размышлений отправили вслед за японцами, по поводу чего Джафар пошутил прямо-таки по-европейски, обнаруживая некоторое знакомство с историей давней резни во время Варфоломеевской ночи, когда французы безжалостно истребляли французов из-за легких разногласий в вопросах «правильной» веры:

– Кидай всех за борт! Акулам все равно, а на небесах Аллах разберется, где свои, а где чужие… Кстати, о чужих… – Джафар как-то нехорошо потемнел лицом и в упор посмотрел на Кремера, причем во взгляде иранца явно читались сомнения и подозрительность. – До сих пор я был уверен, что Япония и Германия – союзники… Или я что-то упустил? Как-то непривычно видеть, что друзья так увлеченно режут друг друга…

– Уважаемый Джафар, – с некоторой досадой начал Кремер, словно ему было неловко и стыдно то ли за коварных союзников-японцев, то ли за непонятливость и излишнюю подозрительность иранца, – думаю, вы прекрасно понимаете, что в нашей жизни частенько бывает так, что шкурные интересы побеждают и честь, и верность, и долг… Капитан подлодки перевозил невероятно важный для рейха груз и… решил подзаработать на всю оставшуюся жизнь, поскольку счел, видимо, что война проиграна и пора подумать и о себе. Этот Накамура посчитал, что фунты стерлингов ему нравятся больше японских иен, и хотел просто продать англичанам груз… гадина узкоглазая! А у меня было строжайшее предписание от рейхсфюрера СС: ни в коем случае не допустить, чтобы ящики попали в руки врагов! И мне пришлось выполнить приказ – я лично бросил подлодку на рифы! Теперь вы знаете все… И если вы мне не верите, – голос немца чуть дрогнул, – если между нами проползла черная змея недоверия… Что мешает вам прямо сейчас перерезать мне горло, отправить вслед за японцами и выгодно загнать товар англичанам? Ну, давайте!

– Извини, брат, – Джафар мягко положил руку на плечо эсэсовца. – Я был неправ. Умный, настоящий мужчина не стыдится признать свою ошибку! Извини… Но и ты сейчас был несправедлив ко мне: Джафар никогда не был и не будет жалким торгашом и предателем, забывающем обо всем на свете при виде лишней золотой монеты! Ни о какой «торговле» с англичанами не может быть и речи! Пока я жив и еще что-то могу сделать, я помогу тебе вернуть груз законному владельцу – великой Германии!

– Как говорят у нас: выпили – и забыли… Теперь, друг мой, нам предстоит решить самую важную задачу: каким образом доставить ящики домой… – Кремер вдруг почувствовал невероятную усталость и какую-то безучастную пустоту в душе. «Черт меня возьми, как же мне надоело выплясывать лезгинку перед этим басмачом! Как “трогательно” я его поддел насчет “змеи недоверия” – прямо-таки восточная мудрость и хитрость поперла… Откуда что и берется… О великий Аллах, когда же это все закончится, а?…»

29

Проклятая дорога, когда же она приведет куда-нибудь?! Райли-Хейтц устало выдохнул, утер мокрый лоб грязным рукавом и брезгливо поморщился: м-да, хорошая ванна сейчас бы не помешала… Оп-па, а что это там впереди… ну точно… мутновато-желтое облако света от автомобильных фар… вот и гул моторов слышен! Колонна? И конечно же британская – здесь, среди этих проклятых иранских камней, пыли и песка, просто не бывает сейчас других! Уже недалеко, сейчас из-за вон той скалы покажутся, подумал Райли и заторопился – надо выскочить на середину дороги, а то, не дай бог, еще мимо проскочат!

Сзади послышался едва уловимый шорох, но оглянуться Райли так и не успел: чья-то жесткая рука локтем мгновенно перехватила его шею, резко сдавила, а свободной рукой неизвестный нападавший отработанным движением коротко ткнул собранными в «птичий клюв» пальцами в сонную артерию, и уже близкий свет фар померк, и англичанин провалился в мутную, черную пустоту…

Темнота вдруг рассеялась – Райли очнулся оттого, что кто-то больно и унизительно хлестнул его ладонью по щеке, и, видимо, не в первый раз. Сэм осторожно приоткрыл глаза, и в первое мгновение ему показалось, что над ним нависает лицо одного из японцев, от которых он так старательно пытался отделаться. Но еще секунду спустя понял, что немного ошибся… Да, кругловатое скуластое лицо, узкие азиатские глаза, но… но это не человек Накамуры! Это… ну да – «Чингизхан»! Райли едва не застонал от досады: о святой Патрик, что же это творится, а?! Что же за невезение такое… И этот гад, получается, уцелел! В горячке англичанин даже не обратил внимания, что машинально упомянул святого Патрика – традиционного покровителя этих чертовых рыжих еретиков-ирландцев… Райли скосил глаза и увидел, что лежит в придорожной канаве, а колонна, судя по всему, давно проехала мимо и даже гула моторов уже не слышно.

– Ты только кричать не вздумай, – негромко посоветовал-предупредил Сэма азиат, красноречиво покачивая перед его глазами узким лезвием ножа, зажатого в смуглом кулаке. Говорил «Чингизхан» по-немецки. – К англичанам торопился? «Торописса не надо есть, капитана»… Я еще на подлодке чуял, что ты гнилой паренек! Ящики где? Только врать мне не надо – глаза вырежу… У меня есть немного времени. Или ты все быстро рассказываешь, или будешь умирать медленно, очень больно и страшно… А ведь дома, наверное, мама старенькая ждет, нет? Ну, начинай…

Запираться и отрицать очевидное – ведь только что бежал навстречу англичанам! – было, конечно, глупо… Как хорошо рассуждать о героизме, сидя с бокалом виски у приятно греющего уютного камина где-нибудь в Ноттингеме. Об опасностях благородной и романтической профессии разведчика, о «хождении по лезвию бритвы», о плащах-кинжалах и высоком служении Родине… Но когда перед глазами поблескивает хищное лезвие ножа дикого азиата и ты понимаешь, что жизнь твоя стоит дешевле пригоршни дорожной пыли, то… многое видится в несколько ином свете. «Дикая скотина! Сначала он одним движением лезвия сделает из меня одноглазого адмирала Нельсона, а потом и слепого Гомера… Не хочу. Да пропади оно все пропадом! Все эти поганые ящики не стоят и капли моей крови! А это животное точно уж никого не пожалеет… Попробовать поговорить с ним?»

– Да, вы правы – я работаю… на британскую разведку. И вот что я хочу вам сказать… Вы же здравомыслящий человек, неужели вы не понимаете, что для Германии все кончено? Еще несколько месяцев – и все, конец! Неужели вы так стремитесь погибнуть вместе с кучкой этих фанатиков-безумцев? А если бы вы помогли мне и нашим, то они могли бы хорошо заплатить, очень хорошо! Эти ящики, они…

«Чингизхан» точно выверенным ударом хлестнул Райли кончиками пальцев по носу, и сразу же обильно потекла темная кровь.

– Никто не знает своей судьбы. Возможно, я и погибну через «несколько месяцев», но ты, если сейчас же не поумнеешь, сдохнешь уже сегодня! Ты говоришь неправильные вещи, англичанин. Мне не нужны ваши деньги, мне нужно совсем другое! Я, по-моему, на хорошем немецком языке спросил тебя про ящики. Ты забыл немецкий? Или ты хочешь умереть героем? Герои не сдыхают в грязной канаве с перерезанным горлом… Где ящики?

– Здесь, неподалеку. Думаю, они спрятали их в бухте…

Генрих Гиммлер, создавая «черную гвардию фюрера», изначально задумывал превратить СС в закрытый орден – наподобие мрачного и таинственного ордена иезуитов. Человек вполне здравомыслящий, Гиммлер, тем не менее, обожал красивые «таинственности, обряды» и прочие забавы для узкого круга «избранных и посвященных». Одним из увлечений рейхсфюрера СС были «научные исследования наследия предков и тайных знаний народов мира», проводимые закрытыми эсэсовскими институтами, объединенными программой «Аненербе». Интересовал «вождя СС» и оккультизм. На деньги Рейха были снаряжены экспедиции на далекий Тибет, для исследований «корней арийской истории» и поисков легендарной Шамбалы. Нашли ли эсэсовцы Шамбалу, неизвестно, но то, что в Германию приехало немало тибетских крепких мужичков, верой и правдой служивших лично «милому Хайни», – это известно доподлинно. Как и то, что на ставку Гитлера «Вольфшанце» в Восточной Пруссии, построенную по архитектурным принципам «невидимых» тибетских монастырей, за все время войны не упало ни одной бомбы…

Сэму Райли не повезло – выходец с далекого Тибета, приставленный следить за корветенкапитаном Хейтцем и штурмбаннфюрером Кремером лично рейхсфюрером СС, презирал деньги и исповедовал один из провозглашенных людьми СС принципов: «Meine Ehre heist Treue» – «Моя честь называется Верность»…

30

Костерок слабо потрескивал, иногда постреливая мелкими угольками, и заботливо окутывал сине-оранжевыми языками пламени закопченный медный кофейник, подвешенный на треноге. «Бивуак джигитов Сопротивления», или «лагерь махновцев в песках», как мысленно называл его Кремер, расположился в развалинах старой крепости и был прекрасно укрыт как от холодного ветра, задувавшего с побережья, так и от посторонних глаз. Джафар, лениво возлежавший рядом с костром, курил и время от времени недовольным взглядом окидывал свои «войска», а потом уже посматривал на сидевшего рядом Кремера, прикидывая, как бы половчее снова намекнуть немцу, что всякая услуга должна прилично оплачиваться…

– Герр штурмбаннфюрер, мы свое дело сделали… Так что ты там говорил о возвращении ящиков «домой»? Время-то идет, англичане по всему побережью шарят – не ровен час… Я со своими людьми мог бы, конечно, разогнать этих шакалов, но сам знаешь: у меня оружия мало, боеприпасов. Радиостанции нет ни одной – это вообще позор! А было бы у меня все это – уже завтра я мог бы собрать в десять раз больше людей! Знал бы ты, сколько у нас молодых крепких ребят готовы жизнь отдать за свободу Ирана!

– Я понимаю, Джафар… – задумчиво кивнул эсэсовец. – Я все помню и от своих слов не отказываюсь – у вас будет все! А насчет ящиков… Есть один рискованный способ…

– Говори, брат! Все сделаем, поможем!

– Мне надо связаться с нашими людьми… из разведки. А связи-то у тебя и нет…

– Что делать надо? Не тяни – говори! Восток – не Европа, но и у нас порой «время – деньги»!

– А делать, уважаемый Джафар, надо вот что…

На следующий день в порту Чахбехара на погрузке хлопка на британский сухогруз усердно трудилась бригада грузчиков из местных оборванцев, которые постоянно крутились вокруг порта в надежде заработать несколько килограммов муки и банку-другую говяжьей тушенки. Работали крепкие молчаливые мужики усердно, без перекуров, так что капитан сухогруза остался доволен и расплатился по местным меркам довольно щедро. Чуть испортилось впечатление об образцовой бригаде после небольшой потасовки, возникшей при дележе «пайков» – кто-то там счел себя несправедливо обойденным – но это ведь не стоящая внимания мелочь! Чем же они хуже английских докеров – а уж те и дня не могут прожить без драки за выгодный «заказ на погрузку-разгрузку». Капитан британского корабля и представить себе не мог, что иранцы целый день «пахали» не за муку-сахар-тушенку, да и потасовку затеяли не из-за чьей-то жадности, а всего лишь ради того, чтобы Кремер мог улучить минуту и незаметно подойти к одному из советских служащих, работавших вместе с англичанами в оккупированном порту и, шепнув ему на ухо пару слов на русском, сунуть в ладонь коротенькую записку…

Вечером снова сидели у костра и Джафар, в очередной раз обуреваемый неясными сомнениями и подозрениями, неожиданно спросил эсэсовца:

– Зачем ты говорил с русским?

– А, это… Ты, брат, опять о врагах? Уважаемый Джафар, ты меня извини, конечно, но я уже устал от твоей подозрительности… Этот русский – связник, уже много лет работает на СД. Ты же умный мужчина, должен понимать, что у нас везде есть свои люди, а он… не может же он ходить здесь в эсэсовской форме только для того, чтобы ты поверил мне.

– Прости, брат! Я – ишак глупый. Но и ты пойми меня и не обижайся, дорогой, – у нас на Востоке слишком доверчивые очень мало живут… А я хочу жить долго, хочу свою страну свободной увидеть!

– Увидишь, уважаемый Джафар! Я в этом уверен. Аллах всегда поможет справедливой борьбе… А лет через пять я приеду к тебе в гости и скажу: «А помнишь, как ты все не верил мне? А прав-то оказался я – ты очень большой человек в новом Иране и этим ты обязан не только милости великого и милосердного Аллаха, но и мне чуть-чуть!» И тебе…

– Ты прав, брат! Как ты прав!! Мне будет очень стыдно! Я сделаю все, что ты скажешь, брат, и не задам больше ни одного глупого вопроса! Аллахом клянусь…

Человек из разведки советского генштаба, работавший в порту Чахбехара, долго крутил в руках шифровку, полученную от неведомого оборванца, говорившего на чистом русском. Он попросту не знал, что же с ней делать… Здорово попахивало провокацией. А он сейчас возьмет и зашлет в центр дезинформацию – за это можно ведь и головы лишиться. Но если информация действительно важная, то голову могут снять еще быстрее! «Соломоново решение», принятое разведчиком было следующим: шифровку отослать, но обязательно снабдить ее подробным комментарием с описанием всех обстоятельств ее получения от неизвестного. А там, в Москве, уж пусть они свои умные головы ломают…

31

Москва. Отдел шифровки и дешифровки разведуправления Генштаба РККА

– Товарищ полковник, новая шифровка оттуда, – капитан нерешительно протянул начальнику отдела исписанный листок бумаги, помеченный в уголке грифом «строжайшей секретности». – Странная какая-то… Вот, посмотрите…

Полковник взял листок, пробежал глазами текст и сразу же направился к телефону.

– Товарищ четвертый?… Да, я беспокою. Тут новая радиограмма пришла… О судьбе «шаманки». Да, совершенно свежие данные! Только тут… Что? Есть! Сейчас буду…

– Так, орлы, я к начальству на красный красивый ковер! Дайте-ка мне все последние радиограммы от иранской резидентуры и перехваты переговоров союзников. Все, меня до вечера не будет, смотрите у меня тут – бдите в оба… в четыре глаза!

В кабинете начальника с большими звездами на погонах собрались почти все офицеры разведуправления, так или иначе связанные с «иранской проблемой».

– Первая шифровка от нашего резидента сообщила о том, что японская субмарина гробанулась о скалы у берегов южного Ирана. Англичане, мол, отыскали обломки, их водолазы все там обшарили, но смогли найти только два ящика! Куда делись остальные двенадцать – неизвестно… Там вроде бы скалы и прибой сильный, но не могло же двенадцать ящиков расколотить в мелкую труху и в море унести, а два почему-то остались целехоньки?!

– Дальше что? – Генерал слегка постучал карандашом, который задумчиво вертел в пальцах, по циферблату своих наручных часов, явно намекая рассказывать «сказки покороче».

– Дальше вот что, товарищ генерал… Через нашего военно-торгового представителя в иранском порту Чахбехар некто передал еще одну шифровку! А в ней сообщается, что наш человек якобы сумел выбросить подлодку японцев на скалы, каким-то образом уцелел при катастрофе, в которой почти весь экипаж погиб, да еще и спас и в надежном месте спрятал двенадцать ящиков того самого груза!

– «Якобы»… Пусть так. Чего он хочет?

– Он предлагает послать туда нашу подлодку и забрать груз.

– И всего-то? – Генерал тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя сомнение и недоверие к шифровке, добравшейся до них каким-то невразумительно-подозрительным способом. – Вот вы, полковник, что обо всем этом думаете? Только честно. На что все это похоже, а? «Лодку взорвал, груз по карманам распихал, жду вас с кораблем…»

– Ну, если честно… На сказки из «Тысячи и одной ночи» смахивает, вы правы…

– Извините, товарищ генерал, но, даже если это были бы бредни старого алкоголика, мы все равно должны все хорошенько проверить и взвесить! – подал голос седоватый полковник, сидевший за дальним концом стола для совещаний. Если бы его мог сейчас видеть Кремер, он тут же узнал бы своего давнего куратора и учителя Петра Сергеевича – немного постаревшего, но все такого же деловито-сумрачного. – Мы все знаем, кто держит это дело на контроле… Я верю нашему парню! Если он говорит, что спас груз, – значит спас. Полагаю, лодку надо посылать. И срочно – мы не знаем, может его там уже сейчас на ленты режут…

– Его еще при Берзине отправляли туда? М-да, Ян Карлович людей умел подбирать – большинство его «засланных» до сих пор работают… Кое-кто погиб, но не было ни одного случая предательства… Хорошо. Подключайте военно-морскую разведку, флот, все наши службы – готовьте операцию. Я сегодня обо всем доложу товарищу Сталину. Думаю, он даст «добро»… Все свободны, товарищи офицеры! Петр Сергеевич, ты на пару минут задержись… Досье на этого Кремера у тебя с собой? Дай-ка полистаю, посмотрю: что же там у вас за герой такой, прямо-таки джинн из персидской сказки, понимаешь…

32

Думается, как только первобытный человек завалил подходящего зверя, наелся мяса и пригрелся у костерка, ему захотелось чего-нибудь такого, что гораздо позднее люди назовут «зрелищами». Так родились песни, танцы и рисунки на стенах пещер. Поскольку танцевать «просто так» не очень-то интересно, то в одних краях кто-то додумался сварить пиво из веселого хмеля и ячменя, в других кто-то поленился вовремя обработать переспелый виноград, он дал сок… и появилось доброе вино, в третьих попросту взялись жевать листья всякой там коки и курить разнообразную дрянь вроде опиума. Большинство этих вещей человек изобрел, как это ни парадоксально, в минуты тягостного безделья, а поскольку во все времена наименее «занятой частью населения» были монахи, то и большинство изобретений такого рода своим появлением обязаны именно им. Человек еще толком и не рассмотрел окружающий мир, а он ему уже осточертел, и люди быстро научились с помощью примитивных наркотиков убегать из него в миры «другие», где всегда светило солнце, где не было голода и болезней, где можно было вволю бездельничать и наблюдать сладострастные танцы обольстительных пышногрудых гурий…

Сэм Райли покуривал трубочку, «заряженную» порцией скверно очищенного дешевого опиума, незаметно поглядывал по сторонам и пытался засечь момент, когда к нему явится связной из числа английских разведчиков, работавших под прикрытием торговых, дипломатических и военных «представительств». Да уж, более подходящего места для тайной встречи найти было бы трудно: грязь, полумрак, сизый туман слоившегося табачно-опиумного дыма, да еще и масса кабин – решетчатых загородок, в которых сидели работяги, нищие оборванцы и масса темных личностей, «витавшие в раю вместе с гуриями» всего за несколько мелких монет. Особым «гурманам и знатокам» дополнительно подавали жидковатый кофе в стеклянных стаканчиках, вряд ли знакомых со словами «посуду нужно хотя бы иногда мыть»…

– У тетушки Пегги опять несчастье – издох любимый кот… – неожиданно раздался тихий голос прямо над ухом, и Райли невольно вздрогнул. Все-таки не уследил…

– Черный? Бедняга Маркиз, – Сэм так же тихо назвал отзыв.

– Нет, с Маркизом все в порядке. Рыжий Чарли, – связной притулился сбоку на узкой скамеечке и быстро огляделся: ничего подозрительного. Одни тупые, улыбающиеся рожи с остекленевшими глазами. За соседней решеточкой какой-то дедок в лохмотьях уже и вовсе в крючок загнулся, спит, кажется. – Я слушаю вас… Хейтц?

– Да, все верно, – Хейтц-Райли нервно сглотнул, выдохнул клуб мерзкого дыма и быстро заговорил: – Я спасся с подлодки вместе с четырьмя японцами. Они, собственно, меня и спасли. Они достали ящики – я полагал, что это невозможно, но это именно так! Где-то раздобыли-украли лодку, достали, перевезли на берег и спрятали… Где – не знаю, они мне не очень-то доверяют. Вижу только один способ заполучить ящики: я говорю им, что связался с немецким резидентом здесь, в Чахбехаре. Вы предоставляете мне рацию, деньги и оружие, якобы полученное по каналам германской разведки. Они выйдут на связь – наверняка попытаются связаться не с немцами, а сначала со своими, с японцами. Вы их засечете-запеленгуете и возьмете. Просто следить за мной в надежде, что я приведу вас к ним и к ящикам – не советую! Каждый ящик японцы заминировали, так что при малейшей опасности они просто уничтожат уран…

– Где же они взрывчатку раздобыли? – с сомнением спросил связной. – Украли вместе с лодкой?

– Напрасно вы так… – нахмурился Райли. – На субмарине этого добра было достаточно. Хотя, я думаю, что это еще немцы о «самоликвидаторах» позаботились…

– Хорошо. Мы все обсудим, примем решение. Завтра здесь же к вам подойдет человек. Пароль тот же, – связной, наряженный в невероятной «пышности» лохмотья, улыбнулся и уточнил: – Только масти котов меняем – черным будет Чарли. Вы пока еще посидите, я же пойду. Завтра в это же время – не забудьте…

Связной растаял в грязно-голубом тумане, и Райли почувствовал, что в его поясницу больше не упирается жесткий ствол пистолета. «Дедок в лохмотьях» из соседней кабинки наклонился к самому уху Райли и насмешливо проговорил:

– Ну вот, видишь, как все просто… Ты все сделал правильно. Жизнь и без того коротка, так зачем спешить в страну мертвых, маму огорчать. Будешь слушать меня – будешь живой и богатый! Ослушаешься… Вай-уляй, лучше не надо, друг! Слушайся «Чингизхана»! Кажется, так вы с твоим черным шакалом дразнили меня? Не вздрагивай и не бойся – мне это имя нравится – его когда-то носил достойный человек…

Резидент британской МI-5 выслушал связного, вернувшегося со встречи с Райли, очень внимательно, заставил повторить отдельные моменты беседы, подробно расспросил о «заминированных ящиках» и, присовокупив ко всем данным просьбу предоставить немецкую радиостанцию, оружие и деньги, сделал вывод, что вся эта «опиумная история» ему очень не нравится. Было во всем этом что-то неправильное… Выплыли из разбитой вдрызг подлодки, уцелели, вчетвером достали практически все ящики и спрятали?! Бред собачий… Но, как бы там ни было, но япошек и ящики надо найти и… самураев прикончить, а груз отправить туда, где в зеленых долинах, поросших старыми дубами, работают для Британии умные физики…

Райли тихо пробирался по грязным закоулками на окраине города – ни одного приличного дома, одна глина, пыль и грязь! Назначил связник местечко… Так, вот минарет торчит, мечеть старая рядышком… направо… там зеленая калитка в дувале, а рядом должен карагач расти. Интересно, а как ночью в этой помойке можно разглядеть «зеленую» дверь, а?! Нет, слава богу, все правильно: вон лампа без стекла в окошке горит…

– Пришли. Это здесь, – Сэм прижался к прохладному глиняному дувалу и повернул голову к «Чингисхану». – Вам придется остаться и ждать здесь – я должен был прийти один.

– Один так один… Не беспокойся, брат… – Райли не успел рассмотреть, как насмешливо сузились и без того едва различимые щелочки глаз азиата и блеснула полоска белоснежных зубов… не успел потому, что в эту секунду «Чингисхан» одним маховым движением руки перерезал ему горло и, бережно поддерживая обмякшее тело, бесшумно столкнул его в неглубокую канаву…

Встречу посланца резидента с Райли обеспечивали два сотрудника, отвечавшие за безопасность, конфиденциальность и прочие вещи, присущие тайной встрече «рыцарей плаща и кинжала». Вместо плащей сотрудники были одеты в местную одежду, а вот насчет кинжалов… пистолеты были у ребят за поясами… «Чингис» перемахнул полутораметровый дувал, быстро обнаружил обоих, по-змеиному проскользнул им за спины и первому просто свернул шею, второму «повезло» чуть больше: его тибетец убил точным ударом ножа в сердце… Еще через минуту из дома, в окошке которого по-прежнему слегка подмигивал огонек керосиновой лампы, непринужденной походкой вышел «Чингисхан» с объемистым чемоданом в руке. Сейчас в руках у него была и рация, и оружие, и деньги. А в руках британской разведки осталось четыре холодных… четверо погибших на боевом посту…

33

– Господин, там это… машины с англичанами! – один их «нукеров» Джафара вбежал в затемненную комнату, в которой командир устроил временный командный пункт, выпалил тревожную новость и, переведя дух, добавил: – Три грузовика! Один с солдатами, а два вроде бы пустые… И «виллис» впереди. С пулеметом! Думаю, они к бухте идут…

– В бухту, говоришь… – Джафар, покуривавший сидя у небольшого костерка, поднял на Кремера тяжелый, недобрый взгляд: – Уж не из-за твоей ли записки, что ты в порту передавал, англичане засуетились, а, уважаемый?

– Джафар, – штурмбаннфюрер только пожал плечами и сердито фыркнул, – если тебе не изменяет память, вы меня у британцев и отбили, нет? Ну сколько можно… Не надоело?

– Ладно, верю! – Иранец легко вскочил на ноги и повернулся к «нукеру»: – Собирай всех! Сейчас мы им, собакам, покажем другую «дорогу»…

Небольшая колонна без особой спешки продвигалась по извилистой дороге, тянувшейся вдоль побережья. Впереди пылил командирский «виллис» с водителем, рядом с которым сидел пулеметчик, придерживавший укрепленный на турели «браунинг» и зорко посматривавший на дорогу и местами возвышавшиеся по сторонам скалы. Два офицера – лейтенант и капитан – тряслись на заднем сиденье, недовольно морщились и обсуждали новости «на местных фронтах».

– В общем устроили они засаду, но зверь оказался ребяткам не по зубам: четверых прикончил, забрал рацию и спокойненько ушел! А в ту же ночь наши пеленгаторы засекли его где-то на местном кладбище – передавал немцам шифровку, мол, «присылайте подводную лодку»! За считанные минуты оцепили кладбище, а он все равно ушел! Призрак, а не человек!

– Для призрака он слишком умело людей режет, – хмуро перебил капитана заместитель.

– Это да… Так вот, радиограмму он передал, но ушла она не к немцам, как он считал… Наши связисты там чего-то помудрили с настройками, и шифровочка попала в руки наших парней из MI-5! Вот командование и отправило нас за этими проклятыми ящиками, которые никому спать спокойно не дают. Сейчас эту дрянь заберем, а послезавтра я, хвала Иисусу и Аллаху, уезжаю в отпуск! Полтора года в этой дыре – это ведь свихнуться можно…

Уехать в отпуск и увидеть старую добрую Англию капитану так и не довелось… Едва колонна втянулась в узкий коридор между нагромождением не очень-то и высоких скал, грянул мощный взрыв, «виллис» вильнул простреленным колесом и ткнулся радиатором в придорожный камень. Взрыв вызвал обильный камнепад, и одним из валунов несчастному капитану разбило голову. Пулеметчик и лейтенант были убиты первыми же выстрелами. Солдаты сыпанули из кузова грузовика и попытались под командованием уцелевшего сержанта организовать хоть какое-то подобие обороны, но уже было ясно, что без подкрепления и помощи им долго не протянуть. Дорога была перекрыта обвалом камней, а огонь неведомого противника оказался настолько плотным, что гибель тех британцев, кого пощадили первые пули и камни, была вопросом нескольких минут…

– Как вам моя задумка с минированием скал, а, герр штурмбаннфюрер?! – Джафар раз за разом палил из своего раскладного «маузера» и азартно скалил белые зубы. – Хорошая взрывчатка, между прочим английская, ха-ха!

– Может быть, не стоит их всех добивать? – Кремер, вооруженный немецким «MP-40», в очередной раз дал короткую очередь, стараясь не зацепить никого из англичан – все-таки союзники… – Я бы взял их в плен и обменял на оружие и деньги! Неплохой бизнес, а?

– Отличная идея… – иранец повернулся к немцу и широко улыбнулся, но во взгляде явно промелькнуло высокомерное презрение. – Но я, уважаемый, воин, а не торгаш… Всех добивайте! – заорал своим бойцам Джафар. – Чтобы ни один не ушел! Я им покажу, кто здесь настоящий хозяин! А насчет денег и оружия… Я предпочитаю получить их за тот «товар», ради которого к тебе придет подводная лодка из рейха! Или ты уже не веришь, что твоя записка дошла и ваша субмарина придет? Тогда плохо дело, брат! Если ты меня не обманываешь, и все сложится, как надо, – ты мой кровный брат навсегда! Обманешь – я отрежу тебе голову…

– Лодка придет, и ты, «воин», получишь все, что просил… – Если бы сейчас Кремера мог слышать рейхсфюрер СС, он остался бы доволен – истинный ариец с холодным презрением разговаривал с «унтерменшем-недочеловеком». Эсэсовец послал еще одну короткую очередь, сменил рожок и проворчал себе под нос: – А если мне когда и оторвут башку, то, надеюсь, уж не твоими грязными лапами…

Через двадцать минут все было кончено. Ни один из британских солдат не уцелел…

Вечером этого же дня Джафар с Кремером и группой бойцов отправились к заветной «пещере Али-Бабы»: человек из порта передал эсэсовцу записку, из которой следовало, что немецкая субмарина должна прийти либо этой же, либо следующей ночью…

Еще на подходе к катакомбам Джафар почуял что-то недоброе… Слишком уж нехорошей была тишина – такую в книжках называют «мертвой» и «подозрительной». Ни звука, ни шороха, ни огонька и часовые что-то молчат, не окликают, как положено…

Вот оно! Метров за тридцать до пещеры из-за камней гулко ударил выстрел, короткое эхо метнулось среди скал и один из «нукеров» рухнул с простреленной головой.

– Что за шайтан, а?! – взъярился Джафар. – Они что там, опиума обкурились, твари?

– Не думаю, – с сомнением покачал головой Кремер, поудобнее перехватывая автомат и передергивая затвор. – Вы тут пошумите немножко, а я попробую обойти этого стрелка…

Кремер бесшумно обогнул нагромождения валунов и бочком-бочком подобрался к огромному камню, прикрывавшему тропинку у самого входа в пещеру. Так, вроде вот он, гад, притаился… Темно, черт… Осторожный шажок, еще, еще… и немец прыгнул, намереваясь срезать стрелка очередью, или хорошенько приложить затыльником автомата и «вырубить» – это уж как повезет… Не повезло. Стрелок оказался чуточку проворнее и, на какую-то долю секунды опередив нападавшего, махом ноги выбил автомат из рук Кремера и навел на него свой пистолет, но стрелять почему-то передумал и выхватил из-за пояса длинный нож. И тут Кремер стрелка наконец-то узнал: перед ним в низкой боевой стойке покачивался «Чингисхан». Господи, сколько же можно! И эта сволочь узкоглазая уцелела!..

– Давно тебя жду, – «Чингис» повел ножом и… Нож азиата казался живым: он то появлялся, то исчезал, порхал из руки в руку и чуть ли не зависал в воздухе. – Сейчас я тебя, предателя, зарежу быстренько как барана, потом перебью этих грязных персов. А ночью придет моя лодка и я доставлю груз в рейх! Или взорву все, и он вообще никому не достанется…

Тибетец закаменел и без того не слишком-то приветливым лицом и, умело манипулируя ножом, плавно заскользил к немцу… Мах – Кремер отскочил, другой – эсэсовец резко откинулся назад и уперся спиной в скалу… «И точно – прирежет, падла…» – тоскливо промелькнуло в голове и в то же мгновение резко ударил выстрел – Кремер ни с чем другим не спутал бы сухой, хлесткий «голос» «маузера» Джафара…

– Откуда здесь взялся этот ублюдок? – Джафар долго рассматривал убитого, потом найденную в пещере немецкую рацию и чемодан с разным барахлом, среди которого было немного денег и патронов. Двое прежних часовых-персов тоже были в пещере – мертвые.

– Это еще один из уцелевших японцев, – негромко пояснил Кремер и устало добавил: – И спасибо тебе, Джафар. Если бы ты чуть запоздал, эта обезьяна меня прикончила бы…

– Пустяки, брат, – Джафар небрежно отмахнулся рукой и вложил «маузер» в деревянную колодку-кобуру. – Один Аллах ведает, как же мне надоели эти проклятые ящики… Я не очень-то верующий человек, но сейчас я молюсь, чтобы ваша лодка пришла поскорее.

– Ты не поверишь, но я тоже, брат Джафар! Молюсь потихоньку и Иисусу, и Аллаху…

– Если ваша субмарина не придет сегодня или завтра ночью, то она уже, скорее всего, не придет никогда! Это будет означать, что либо твоя радиограмма не дошла, либо ваши ей просто не поверили…

– Господин, там, на море, огонь! – вынырнувший из темноты запыхавшийся «нукер» показывал рукой куда-то в сторону.

– Они? – с надеждой вскинулся Кремер.

– Хотелось бы, герр штурмбаннфюрер… – усмехнулся Джафар и заторопился вон из пещеры.

В непроглядной темноте южной ночи недалеко в море раз за разом проблескивал осторожный огонек фонарика: длинный, два коротких, длинный… перерыв… и серия повторялась вновь.

– Это они, Джафар! Они, черт меня подери! – голос Кремера прервался от едва сдерживаемого волнения. «Эсэсовец» быстро достал зажигалку и, то прикрывая трепещущий огонек ладонью, то открывая, подал ответный сигнал. – Видишь, я не лгал тебе! Это они…

– Твое счастье, Кремер. – Джафар повернулся к немцу и скомандовал: – Быстро в пещеру! Там твоя форма и сапоги – все вычищено и приготовлено. Переоденься, а то твои вряд ли узнают тебя в этих лохмотьях. А видно, неплохо мы с тобой помолились, брат: Аллах нас услышал.

Джафар с улыбкой посмотрел на эсэсовца и неожиданно лихо подмигнул…

34

К берегу пристала надувная лодка с двумя матросами на веслах и младшим офицером в форме Кригсмарине. После обмена паролями унтер-офицер вышел на берег, четким взмахом руки и негромким возгласом «Хайль Гитлер!» поприветствовал Кремера и сказал:

– От лица командующего нашей U-231 и всего экипажа выражаю восхищение мужеством и стойкостью вашим и ваших друзей, герр штурмбаннфюрер!

– Вы доставили все, что я просил в радиограмме?

– Да, герр штурмбаннфюрер, но сначала я хотел бы удостовериться, что груз имеется в наличии и с ним все в порядке. Мои извинения, герр…

– «Ordnung muss sein!», понимаю, – улыбнулся Кремер. – Не стоит извиняться, унтер-офицер, вы все делаете правильно! Прошу… Уважаемый Джафар, вы позволите?

– Конечно, конечно, друзья, – торопливо кивнул иранец.

Ящики в три приема перевезли к подводной лодке на большом надувном спасательном плоту и принайтовали прямо к палубному настилу, поскольку лодка была все-таки боевая и для груза не нашлось подходящего отсека. Последним рейсом на берег доставили несколько небольших ящиков с оружием, боеприпасами, медикаментами, радиоприемником и двумя портативными рациями. И как последний штрих в руки Джафару был передан чемоданчик, в котором теснились тугие пачки английских фунтов стерлингов.

– Оружия и прочего немного, – пояснил командир субмарины, корветенкапитан Эрих Ценкер, специально прибывший на берег, чтобы поблагодарить местного «борца с оккупантами». – Но мы решили, что этой суммы достаточно, чтобы вы могли закупить все необходимое для вашей борьбы здесь, на месте… И приношу вам самую искреннюю благодарность от лица фюрера великогерманского рейха, рейхсфюрера СС и от себя лично! Ну что ж, герр Кремер, прощайтесь с вашим другом. Время…

Джафар, похоже, вполне искренне взволнованный, поставил чемоданчик на песок и порывисто обнял эсэсовца.

– Прощай, брат! Если что не так – извини! Сам понимаешь, время такое, что доверчивые долго не живут… Удачи вам, господа. И да продлит Аллах ваши дни и сделает плавание безопасным, а дорогу к дому короткой!

– Спасибо и тебе, брат. За все… – Кремер торопливо снял с груди свой железный крест и протянул иранцу. – Ты настоящий друг и прекрасный воин, ты достоин гораздо большей награды, а это от меня… больше на память, чем знак отличия. Прощай…

Люк рубки с мягким стуком захлопнулся, сразу же последовала команда на погружение, и Кремер-Седых, с наслаждением вдохнувший припахивавший соляром и аккумуляторной кислотой воздух подлодки, устало прислонился к переборке, чуть улыбнулся и проговорил:

– Ну, здорово, мужики… Вот я и дома. Дома…

– Дома, ишь ты… – хмыкнул боцман с роскошными усами на круглом лице. – До хаты нам, братец, еще пилить и пилить!

– Да пилите, сколько надо, – лениво отмахнулся Седых, – а я уже дома… Слышь, боцман, а стакашок спиртику у вас не найдется, а? И хлебушка нашего, черного… И луковку бы…

– Чому ж ни? – лукаво блеснул боцман хитрым хохляцким глазом. – И горилку знайдэмо, и хлиб, и цыбулю пошукаемо… Яка ж выпивка без цыбули? А шо, хлопчик, дуже погано тоби там було?

– Да всяко бывало, батько… В гостях хорошо, а дома-то лучше, – улыбнулся Валентин и брезгливо тронул свой черный мундир. – Мне бы потом переодеться во что другое…

– Сделаем. Ну, отдыхай… Я зараз до камбуза сбегаю! За… цыбулькой… ха-ха!..

В те самые минуты, когда русская субмарина, тщательно замаскированная под U-231, медленно входила на территорию советской базы подводных лодок, неся на своей палубе ящики с нацистским ураном, которому предстояло стать одним из «кирпичиков» в основании советского «атомного проекта», на Дальнем Востоке, в глухом степном углу Внутренней Монголии, перед строем японских летчиков прохаживался генерал Сэйдо… Генерал обошел строй, внимательно вглядываясь в лицо каждого пилота. Они все до единого давно готовы без раздумий и колебаний умереть за священную страну Ниппон и ее божественного императора Хирохито… Они все герои, но их время еще не пришло. «Хризантемы пока еще не расцвели».

– Солдаты! Ситуация изменилась, и ваше подразделение будет передислоцировано на острова. Я нисколько не сомневаюсь в вашем священном желании с честью умереть во имя нашей победы, нашей страны и нашего императора… – Генерал помолчал и негромко добавил: – Ваше время еще придет и о вас услышит не только вся Япония, но и весь мир…

Генерал закончил речь, летчики разошлись по своим палаткам. Техники разбирали самолеты, грузили их на железнодорожные платформы – через несколько дней в этой степи ничто уже не будет напоминать о полевом аэродроме…

Пилот Огава Киёси сохранил повязку-хатимаки, подаренную генералом Сэйдо. В составе отряда летчиков-смертников Киеси 11 мая 1945 года атаковал американский авианосец «Банкер-Хилл». Авианосец запылал, огнем невероятной мощи было уничтожено восемьдесят самолетов, погиб 391 человек и 264 было ранено… Киёси прошел свой «путь самурая» до конца и стал одним из самых известных камикадзе… «Лепестки черной сакуры осыпались», но они уже ничего не могли изменить, а японским матерям не было никакого дела до «высокого героизма» – у них отобрали сыновей, взамен оставив только никчемные красивые слова, слезы и вечную тоску… Лепестки черной сакуры осыпались… навсегда.

35

Москва. Здание разведуправления Генштаба РККА

– Здравствуй, здравствуй, герой… Проходи, присаживайся, – генерал Ильичев встал из-за стола и, с доброжелательным любопытством разглядывая явно испытывавшего неловкость гостя, приглашающим жестом указал на стул. – Устал с дороги? Долгой она у тебя получилась, товарищ Седых. Или для тебя привычнее «герр штурмбаннфюрер»? Ха-ха! Вот, угощайся – чаек, сухарики, шоколад. Там-то небось все кофе да кофе… Та-ак, теперь о деле. Товарищ Сталин в курсе всей вашей «одиссеи-эпопеи» и просил передать самую искреннюю благодарность за все, что вы сделали для страны и для нашей уже недалекой победы… Награды – это само собой. Сейчас отдыхайте, набирайтесь сил. С бумагами «отстрелялись» уже, нет?

– Да уж, товарищ генерал, – мягко улыбнулся Валентин, – чего-чего, а бумаги я уже исписал целую гору. Даже мозоль ручкой натер на пальце… Вопрос можно, товарищ генерал?

– Валяй! – Ильичев отхлебнул густо-коричневого чая и крепкими белыми зубами хрустнул кусочком рафинада. – Тебе сейчас все можно.

– Где вам удалось раздобыть целый чемодан английских фунтов для «моего» Джафара?

– О, брат, это целая история, – генерал оживился и даже подмигнул собеседнику. – Наши морячки транспорт немецкий захватили, а там целая партия фальшивых денег английских! Оказывается, фашисты в концлагерях отобрали лучших граверов, спецов по бумажным делам, даже фальшивомонетчиков и создали секретные «фабрики» по изготовлению и фунтов стерлингов, и долларов, и даже наших советских рубликов. Качество – отменное. Вот и представь: с самолетов разбросать над той же Англией горы денег и что? Все! Экономическая катастрофа! Это, пожалуй, даже похлеще дивизии десантников будет… Ну что ж, Седых, дописывай свои отчеты, «аналитические записки» и прочую «беллетристику». Ты всю их поганую эсэсовскую «кухню» изнутри знаешь, твоим сведениям цены нет. Отдохнешь – тогда и посмотрим, что с тобой дальше. Думаю, а не определить ли тебя на преподавательскую работу в наш учебный центр? Опыта, знаний у тебя…

– Простите, товарищ генерал, но хотелось бы еще всыпать нацистам…

– Седых, ты когда-нибудь слышал выражение: «забивать микроскопом гвозди»? – Ильичев самую малость нахмурился, в голосе появились не очень приятные, скрипучие, истинно начальственные нотки. – «Всыпать» фашистам и без тебя кому найдется… Не бойся, без работы не останешься. Вон в Берлин как войдем, так «своих черных братьев по СС» выявлять и к стенке ставить будешь! Хотя «к стенке ставить» тоже других найдем… Все, свободен. Теперь все вопросы к генералу Литвиненко.

Москва встретила Валентина свежей молодой зеленью раннего лета и мелким «грибным» дождем. Седых с жадностью вглядывался в знакомые улицы, площади, скверы и узнавал, и не узнавал столицу – все-таки почти десять лет прошло. Это уже не была Москва середины тридцатых, но уже и не тревожно-мрачный город сорок первого – в воздухе отчетливо чувствовалось приближение решительной битвы там, на Западе, и большой Победы. На всех вокзалах гудели-посвистывали трудяги паровозы, и эшелон за эшелоном поезда уходили уже не в Сибирь, не в Среднюю Азию, Казахстан или на Дальний Восток, куда в начале войны спешно эвакуировали людей, предприятия и ценности страны, – эшелоны шли на Запад…

Еще одной неожиданностью для Седых было то, что встречал его в здании разведуправления не кто иной, как Петр Сергеевич Литвиненко – как оказалось, имя-отчество Сергеич назвал тогда, в тридцать четвертом, свое подлинное… Валентин не помнил, в каком же звании его «куратор» был тогда, десяток лет назад, но сейчас на плечах Литвиненко сияли новенькие погоны генерал-майора.

Литвиненко аккуратной стопочкой сложил исписанные мелким почерком Валентина листочки очередного отчета-обзора-анализа и сочувственно-насмешливо спросил:

– Что, «герр штурмбаннфюрер», обрыдла писанина? Понимаю, но что поделаешь… Есть в разведке и такая малоприятная штука: каждый шаг должен фиксироваться, анализироваться и… в папочку подшиваться! Что тебе большой генерал-то сказал?

– Сказал, что я – «микроскоп», – недовольно ухмыльнулся Седых, – и гвозди он мной забивать не будет! Что же я теперь до конца войны «мемуары» писать буду? Я все-таки…

– Не кипятись, Валентин Матвеевич, мы что-нибудь придумаем… Дел у нас – море, для всех пахота найдется! А пока вот что: тебе надо бы медосмотр пройти… И не спорь! Всего лишь небольшое обследование – ты все-таки не с курорта вернулся… Прямо сейчас и отправляйся. Это внизу, семнадцатый кабинет. Не найдешь – у дежурного спросишь, он покажет. Все, дуй…

Медкабинет, спрятавшийся в самом конце длинного коридора, был самым что ни на есть «белым» и обыкновенным: явный запах лекарств, стеклянный шкаф с пузырьками и хищно-блестящими инструментами на полочках, «ростомер», весы, стол и за столом женщина в белом халате, что-то там черкавшая «школярской» перьевой ручкой в бумагах.

– Здравствуйте, доктор, мне сказали… – Женщина подняла голову и Валентин в то же мгновение понял, чем же этот кабинет отличается от всех остальных: за столом сидела его Полинка… Нет, не постаревшая, а чуть повзрослевшая; и глаза… уставшие, глаза не восторженно-наивной девчонки, а многое повидавшей и в жизни, и в своих госпиталях женщины военной поры… Несколько долгих минут Седых просто молча стоял и смотрел, а в памяти почему-то все вертелся образ кафельной печки с бегающими алыми огоньками… Все такая же красивая. Да, немножко другая, но красивая… Очень.

– Ну, здравствуй, Валя… Что, постарела-пострашнела?

– Да нет, нисколько, – Валентин наконец-то прошел к столу и присел на неудобную «медтабуретку». – Ну, Сергеич… темнила! Медосмо-отр…

– Да нет, он не соврал – я военврач третьего ранга, майор. Так что раздевайся, я все-таки должна тебя посмотреть! Раздевайся, раздевайся… – Полина посмотрела на командирскую гимнастерку без погон и как-то неопределенно усмехнулась. – А кто же ты у нас по званию, товарищ военный?

– Ну… если по-пехотному, то тоже вроде майора получаюсь…

– Что же вы, товарищ «вроде майор», воевали так слабо – ни единой медальки?

– Да как-то так… Я ведь все больше по интендантской части – а там с медалями не очень…

– Ладно, давай я тебя послушаю… – Полина приложила трубочку стетоскопа к спине, к груди, «дышите-не дышите», вернулась за стол и, поскрипывая перышком, начала заполнять «врачебным почерком» какой-то формуляр. – Так… Седых… здоров… – Аккуратно вложила листы бумаги в картонную папку, отложила ручку и, глядя в сторону, вдруг негромко сказала: – А все-таки гад ты, Седых… Я ведь любила тебя! А ты просто исчез и ни ответа ни привета за целые годы… Потом я замуж вышла. За танкиста. В сорок втором он… вместе с танком и сгорел. Детей как-то не случилось… Так вот и живу – «дом – госпиталь – дом»… Этот генерал, Сергеевич твой, меня на машине обещал домой отвезти. Поедем ко мне? Приглашаю вас в гости, товарищ… майор.

– Да я… Как-то неудобно – к даме без цветов, без бутылочки муската, без кулечка с конфетами-«подушечками»… – неловко попытался пошутить Валентин.

– Дама обойдется, – Полина снова усмехнулась, – тем более что дома у меня есть и коньяк, и «подушечки», и даже приличный кофе… Идем, думаю, машина уже ждет…

«Эмка» минут десять поколесила по московским улочкам, притормозила у мрачноватого подъезда старой пятиэтажки, высадила пассажиров и, коротко посигналив на прощание, укатила обратно. Валька, испытывая некоторое смятение, поднялся вслед за хозяйкой на третий этаж, потом ждал, пока Полина возилась с замками и, миновав длинный коридор обширной коммуналки, наконец-то вошел в ее комнату – стол-шкаф-диван, этажерка с книгами, неуютное высокое окно без занавесок, лампочка под оранжевым абажуром с бахромой. Китайская ширма с аистами и какими-то камышами отгораживала диван от остальной «жилплощади» – «спальня» значит…

И вот тут-то Седых и увидел… На диване, чуть скрытая ширмой, лежала новенькая офицерская гимнастерка с погонами подполковника, а на ней… поблескивали Золотая Звезда Героя, орден Ленина, два ордена Боевого Красного Знамени и совсем уже «простенький» орден Красной Звезды. А рядышком на полу стояла и вовсе уж прозаическая корзина с какими-то пакетами, свертками и довольно-таки вызывающе поблескивающими бутылками водки, коньяка и «Крымского муската».

– Твои друзья-интенданты еще вчера привезли. А ведь и правда – ни одной медальки… А врать ты, Седых, так и не научился… не умеешь. Я же врач, Валя, – ты думаешь, я не понимаю, что за ранения у тебя? И штопали тебя не в наших госпиталях, это скорее немецкая работа… Дурак ты, Валька, хоть и Герой и виски уже седые! Тебе впрочем, идет…

– Чего это я врать не умею? – как-то по-детски вдруг обиделся Валентин. – Умею я… Ты это… давай тогда, угощай гостя, раз позвала!

Полина быстренько распотрошила «корзинку-самобранку», накрыла на стол, Валька открыл коньяк, налил в крохотные рюмочки. Полина подняла рюмку, помолчала, затем улыбнулась и вдруг спросила:

– Коньяк тоже там разливать учился? Ладно, давай за встречу, за твое возвращение…

За освобожденными от бумажных крестов стеклами высокого окна потихоньку светлел туманно-голубоватый рассвет, где-то далеко за окраиной собиралось выглянуть ленивое июньское солнце. Валентин, бездумно глядя в окно, курил папироску, и серенький дымок медленно уплывал в приоткрытую форточку. Полина тихо подошла, обняла сзади и потерлась щекой о Валькино плечо.

– Ты уедешь? Снова… туда?

– Не знаю. Война-то еще не кончилась… – негромко ответил Седых и улыбнулся. – Надо же мне хотя бы одну медальку заработать…

– Понятно… Но ты ведь вернешься? Пообещай мне, что ты вернешься…

– Честное пионерское под салютом всех вождей! – снова улыбнулся Валька, но тут же посерьезнел, твердым жестом раздавил в пепельнице окурок, повернулся к Полине, осторожно обнял ее и тихо шепнул: – Конечно, я вернусь… Слышишь? Обязательно вернусь!..

Золотой мотылек

1928 год. Советско-финляндская граница

– Уходит, гад! Уходит!.. Еще полсотни метров – и он у финнов, на той стороне и хрен его там достанешь! Что же делать, черт… Гони, что смотришь?!! – крепкий невысокого роста военный мельком глянул на бойца, сжимавшего вожжи, и вновь вскинул к глазам мощный морской бинокль, высматривая черную фигурку лыжника, неумолимо приближавшуюся к синевшему вдали густому ельнику. Хлесткий выстрел трехлинейки ударил неожиданно, гулкое эхо прокатилось до опушки и затихло, утонув в пушистых лапах равнодушных елей. Военный резко обернулся, мазнул полным бессильной ярости взглядом по виновато заморгавшему красноармейцу, рванул застежку потертой кобуры и выхватил наган.

– Ты… ты… С-с-снайпер! Под трибунал… – военный махнул рукой и, выхватив из рук возницы вожжи, хлестнул ни в чем не повинную лошадь, обиженно рванувшую легкие беговые санки и понесшую седоков к месту падения неудачливого лыжника…

Даже неспециалисту было понятно, что пуля лишний раз доказала, что она не дурнее молодца-штыка, – раненый лежал совсем некрасиво, как-то боком, дышал неестественно часто и хрипло, а на спине темнела безобидная на первый взгляд дырочка. Военный подскочил к беглецу, рванул с его плеча пухлый вещмешок и сноровисто высыпал содержимое сидора на снег. Какие-то тряпки, кусок сала в чистой холстинке, хлеб…

– Где?! Ценности где, гнида?!!

В ответ на нехорошо побелевшем лице раненого мелькнула кривая усмешка, а пальцы медленно сложились в неуклюжий, но вполне различимый кукиш.

– Все, кончился… – мрачно констатировал старший пограничного наряда, заметив тоненькую ниточку крови, скользнувшую по щеке убитого…

На обратном пути к заставе молчали. Старший наряда мрачно наблюдал за монотонно поблескивающими подковами бодро трусившей впереди лошади, отворачивался от летевших в лицо комьев снега и, прикидывая, куда же его могут теперь заслать служить, перебирал в уме места, куда «Макар телят не гонял»; провинившийся боец тоскливо размышлял о грозном трибунале и пытался вспомнить, что же за ругательство такое «снайпер» – это контрреволюция или еще что похуже? Военный устало, уже без всякой злобы посматривал на старшего наряда и его двух деревенского вида бойцов и мысленно составлял телеграмму хозяину очень серьезного кабинета на Литейном. Хотя и так было ясно – как ни подбирай слова покруглее, а важное задание он провалил. Курьер все-таки «ушел» и оборвал все ниточки…

Срочно. Секретно. Ленинградское ОГПУ. Тов. Алкснису.

Сведения не подтвердились. Курьер пустой. Недоразумению убит переходе границы.

Агент 2-го разряда Васильев.

…Начало 1928 года никак не обещало молодой стране Советов радужного благополучия.

К этому времени товарищ Ленин уже мирно почивал в еще деревянном мавзолее, а власть сосредоточилась в руках вождя нового – товарища Сталина. Бухарин пока еще считался «настоящим большевиком-ленинцем», но Каменев, Зиновьев и главный оппозиционер Лев Троцкий еще в конце 27-го были отстранены от высоких должностей и из ВКП(б) исключены. Пока Троцкий горевал в ссылке в далекой Алма-Ате, переживая свое поражение в схватке с «примитивным горцем», Сталин намеревался вышвырнуть «болтуна» из страны и на деле доказать, что строительство социализма вполне возможно в одной стране, вопреки уверениям «великого оратора», наркомвоенмора и много еще чего теперь уже «бывшего». Уже отшумели деловито XIV и XV съезды партии, принявшие курс на индустриализацию и коллективизацию соответственно, и страна, сама того не подозревая, замерла на пороге великих перемен. Уже принят первый пятилетний план, уже строятся Днепрогэс, автогигант в Нижнем Новгороде, масса новых заводов, электростанций и прочих великих строек. Время НЭПа, введенного Лениным и накормившего страну после голода и разрухи, вызванных Первой мировой войной, двумя революциями семнадцатого и войной Гражданской, заканчивалось. Все еще было впереди: и тридцать седьмой, и сорок первый, и культ личности, и многое-многое другое, а пока люди просто жили и строили доселе невиданное в истории «царство свободы, труда и справедливости». До светлого царства было еще далековато, а пока перед страной вновь замаячил призрак голода и в начале двадцать восьмого тов. Сталин лично выехал в Сибирь, чтобы вытрясти из хитрых и прижимистых крепких сибирских мужичков «излишки хлеба», без которого вся идея великого строительства не стоила и гроша. Невзирая на самые красивые и правильные лозунги, стране были остро необходимы весомые деньги-валюта и старая добрая буханка ржаного хлеба…

Где-то в тех же краях затерялась маленькая деревушка Герасимовка, по пыльным улочкам которой бегает еще никому не известный мальчонка Пашка. Это чуть позже взрослые дяди сначала невольно бросят его под нож убийц, потом сделают из него пионера-героя, а еще позже объявят «стукачом и мерзким доносчиком». А пока Павлик Морозов помогает взрослым в поле, гоняет лошадей в ночное, ворует с мальчишками яблоки, ловит раков и лучшим лакомством на свете считает молоко с хлебом – с хорошо пропеченной черной горбушкой, щедро натертой чесноком и присыпанной крупной солью…

Дамочка-секретарь неопределенного возраста «слегка около сорока» на секунду прекратила терзание потрепанного «Ундервуда» и, равнодушно скользнув взглядом по малиновым петлицам с двумя кубиками, суховато сообщила:

– Проходите – товарищ Алкснис ждет вас…

Кабинет зам. начальника губотдела ГПУ был невелик – стол с неизбежными письменным прибором и лампой под зеленым стеклянным абажуром, пара стульев, железный ящик сейфа да вешалка с сиротливой шинелью. Хозяин кабинета, довольно-таки костлявый и, вероятно, высокий мужчина в такой же, как и у посетителя, темно-зеленой гимнастерке с накладными карманами и темно-синих галифе с малиновым кантом – вот разве только сукно получше да в петлицах по начальственному ромбику – блеснув круглыми стеклами очков в тонкой стальной оправе, радушно пригласил, прерывая официальный рапорт:

– Здравствуйте, товарищ Орехов, вижу, вижу, что «прибыл». Присаживайтесь… Вот, ознакомьтесь… – Замнач протянул Орехову несколько листочков бумаги и неторопливо закурил, рассеянно понаблюдал за голубовато-серыми струйками дыма и через несколько минут поинтересовался: – Ну, как? Что вы обо всем этом думаете?

– А если это просто провокация? – Орехов осторожно тронул листочки. – Неизвестный «доводит до сведения органов ОГПУ», что доверенное лицо Агафона Фаберже нелегально повезет чуть ли не ведро бриллиантов и прочих ценностей в Харбин, чтобы уже оттуда переправить их в Финляндию, куда этот самый Агафон сбежал еще пару месяцев назад. Что же он – пустым ушел? А несметные ценности доверит какому-то курьеру?

– В том-то и дело, что почти «пустым»: несколько безделушек да коллекция марок – правда, очень, говорят, дорогая. А «несметные сокровища Фаберже» где? Что-то наши чекисты еще в восемнадцатом-двадцатом изъяли, часть дипломаты датские вульгарно сперли… Сам Карл Густавович умер в двадцатом в Лозанне. В нищете, кстати! Сыновья – Александр, Евгений и Николай эмигрировали. Пусть что-то они с собой увезли, по-мелочи… Младший Агафон работал у нас оценщиком в Эрмитаже – по приказу Троцкого ему вернули коллекции, мебель и черта лысого, а все равно ушел, контра! Но пустой ведь ушел! Марки, пусть и дорогие, – это тьфу! Где остальное?! Говорят, у доверенных лиц, которые своих «друзей и отцов родных» и обобрали… Одна история с чемоданом бриллиантов, якобы спрятанных этим… как его… Евгением на какой-то даче в Левашово под Питером, чего стоит! Чекисты все перерыли-проверили – пусто!

– Так если «нигде и ничего», так, может быть, это… донесение и не врет? – Орехов еще раз пробежал взглядом по строчкам. – Мы на финской границе курьеров ловим, а они решили всех перехитрить – кружным путем пойти. Резон. А вот этот… Марк Наумович Штейн – мол, он работал у Фаберже и может опознать курьера… некоего Лещинского. А есть вообще-то такой?

– Есть… – Замнач нажал крохотную кнопочку у края стола, и тут же в кабинет неслышно вплыла дамочка из приемной. – Штейна привезли? Пригласите… вежливо. И чаю нам!

Марк Наумович Штейн оказался сухоньким старичком в чуть мешковатом, но опрятном костюме, в чеховском пенсне, за стеклами которого настороженно-опасливо щурились умнющие глаза много повидавшего и давно уже ничему не удивляющегося человека. Сходство с великим доктором и писателем дополняла ухоженная шевелюра и бородка аккуратным клинышком. «Интересный дед… А борода-то как у товарища Калинина… Вроде бы на контрика не очень-то похож…» – Орехов не скрываясь оглядел старика и остался в общем-то доволен.

– Здравствуйте това… или гражданин начальник? Осмелюсь полюбопытствовать, за что меня арестовали? – Штейн суетливо пробежал руками по карманам. Извлек большущий платок и нервно промокнул совершенно сухой лоб.

– Ну что вы, товарищ Штейн! – голос Алксниса звучал дружелюбно и чуточку укоряющее. – Никто и не думал вас арестовывать. Но если честно, то пригласили мы вас в надежде на вашу помощь. Вот ознакомьтесь, пожалуйста…

Пока старик боязливо вчитывался в строчки «донесения органам», дамочка внесла стаканы с заманчиво дымившимся чаем и тарелочку с крохотными сухариками.

– И что вы думаете по этому поводу? – замнач хрустнул сухариком и со вкусом отхлебнул крепкого чая.

– Если позволите, то это – я ужасно извиняюсь, – самый обычный донос…

– Ну, не будем дискутировать о терминологии, – Алкснис поморщился и продолжил: – Вы работали у Фаберже? Работали… Вопрос прост: вы знаете этого «пана» Лещинского? При встрече сможете его опознать?

– На фирме Карла Густавовича я конечно же работал, – несколько растерялся старик. – И Лещинского, мне кажется, припоминаю – он был вроде бы гравером, но, вы ведь понимаете: столько лет прошло – и, извиняюсь, каких лет! – а вдруг я его не узнаю? Да еще и в другом… э-э, донесении кто-то ужасным почерком пишет, что за этим гравером-курьером охотятся еще и самые настоящие бандиты! Кстати, товарищи начальники, вас не настораживает сразу два доноса так нечаянно вместе?

– Мы разберемся… Так вы нам поможете, товарищ Штейн? – слегка нажал голосом замнач.

– Вы хотите, чтобы старый Штейн отыскал, опознал и арестовал здоровенного Лещинского, а попутно скрутил парочку налетчиков с большими маузерами? Я конечно же рад помочь советской власти, и мне очень не хочется вас огорчать, но, боюсь, они меня просто убьют самым вульгарным образом, и тогда для власти не будет никакого гешефта, да и мне это будет немножечко неприятно…

– Так вы не против? А «скручивать налетчиков» найдется кому… Вот, например, краском Орехов – очень сильный и боевой товарищ, так что вам, уважаемый Марк Наумович, ровным счетом ничего не грозит. Ну, или почти ничего.

– Ну да, ваше «почти» я кажется понимаю… Боюсь, выбор у меня не велик. Конечно же «да»!

– Тогда обсудим детали… Вы отправляетесь в Москву, где сядете на курьерский «Москва – Владивосток». Вы, Марк Наумович, поедете вроде как по делам, а товарища Орехова мы переоденем в нэпмана средней руки – вроде ваш помощник и компаньон…

– Ужасно извиняюсь… э-э-э…

– Можете называть меня Отто Янович.

– Отто Янович, я совсем не чекист, я – ювелир, но, извините, вы с меня смеетесь – ну какой из товарища нэпман? Любой мазурик взглянет в эти чистые и правдивые глаза и сразу поймет, что этот «нэпман» – чистая липа, и у него начнут копошиться нехорошие подозрения, может быть, даже насчет ОГПУ! Оно вам надо? Давайте уж он будет просто военный – какой-нибудь списанный командир эскадрона или еще какой пехоты…

– Что ж, согласен, – лукаво усмехнулся замнач. – По-моему, Марк Наумович, мы с вами кашу-то сварим… Да, Орехов, на время операции вы прикомандировываетесь к московской ОГПУ. Так что, смотрите там…

Около часа обсуждали детали «предприятия», затем в канцелярии были получены командировочные бумаги, деньги и прочие мелочи; Штейна отвезли домой, Орехов отправился в свое общежитие, а в окнах кабинета замнача Алксниса еще долго горел неяркий зеленоватый свет…

Вокзалы Никита Владимирович Орехов терпеть не мог еще с четырнадцатого года, когда грязноватая теплушка под бодрые звуки «Прощания славянки» увезла его в далекую Галицию, где всего за несколько дней боев молодой солдатик растерял всю детскую наивность, большую часть патриотизма и полностью утратил веру в то, что он и тысячи ему подобных участвуют в благородном деле. Война – это прежде всего ужас, грязь, боль, смерть, а патриотические речи и бравурные марши – это для восторженных дамочек и дельцов, наживающих на кровавой бойне бешеные миллионы. В окопах-то и грязных госпиталях загибаются не заводчики и князья-министры, а простые неграмотные ваньки… Мысли о несправедливости и подлости войны не мешали честно исполнять присягу «Вере, Царю и Отечеству», и за несколько месяцев боев и передышек Никита успел дослужиться до унтера, заработать Георгиевский крест и пару раз «отдохнуть» в госпиталях, где было тихо, почти уютно, и можно было каждый день видеть не только грубых, пропахших потом, махоркой и кровью солдат, но и нежных ангелоподобных сестричек милосердия, среди которых почему-то не было ни одной некрасивой! В госпитале-то и познакомился Никита с лихим казаком-бородачом, разъяснившим молодому унтеру, что такое «империализьм», а что такое «правильное дело, которым заправляет агромаднеющего ума человек по имени Ленин»… Дальше все было просто: февральская революция, потом Октябрь, а дальше была служба в РККА – самой что ни на есть народной Рабоче-Крестьянской Красной Армии, а потом – непростая работа в ЧК и в ее преемнике – ОГПУ. За время службы всякое бывало, но невинной крови на руках Никиты не было. Врагов рубил и стрелял, но с бабами и ребятишками, к счастью, воевать не пришлось…

Стойкий запах креозота, мокрого угля, лязг вагонных сцепок, чухание и свист черно-масленых огромных паровозов, стрелки-семафоры-водокачки и бестолковая муравьиная суета. Масса разношерстного народа – обросшие и оборванные перепуганные, пришибленные городскими шумом и суетой крестьяне, купчики-нэпманы – то неприятно-юркие, то солидно-неторопливые и важные, рабочие и беспризорники, агенты угрозыска и просто милиционеры, здорово напоминавшие подзабытых уже городовых, откровенно бандитского вида личности в кепочках-малокозырочках, рваных тельняшках и «прохорях» гармошкой… Весь этот «Вавилон» жил какой-то особой вокзальной жизнью, и пиком суеты становилось прибытие или отправка очередного поезда. «Штурм Измаила махновцами…» – обычно именно такое определение приходило в голову, и Никита Владимирович всегда старался побыстрее уйти с замусоренного шелухой семечек и прочей дрянью перрона, занять или отвоевать свое место в вагоне и хоть как-то спрятаться от вокзального «дома дорожной скорби»… Именно так было в Ленинграде при посадке на московский поезд, но вот в Москве… Сам Рязанский вокзал уже приятно удивил относительной чистотой и порядком – видимо, и «власти» дальневосточных ворот столицы дело свое знали, и милиция даром казенный хлеб не ела. Граница между вокзалом, с его суетой и стылой неуютностью продуваемых морозным ветром перронов, и «другой жизнью» пролегала, как оказалось, всего через одну ступеньку входного тамбура мягкого комфортабельного вагона – Орехов, чуть оробев, ступил на красную ковровую дорожку, устилавшую залитый ярким светом длинный, узкий проход вдоль скромно отблескивающих благородным лаком раздвижных дверей купе. В купе царила все та же вызывающая роскошь – стекло, дерево, кожа и лак…

– М-да, давненько я не путешествовал с таким комфортом и приятностью, – Штейн деловито разложил скромный дорожный скарб и с удовольствием расслабился на мягком диване. – А служба в ЧеКа, оказывается, имеет свои приятные стороны! Шучу-шучу… Хотя, знаете, уважаемый товарищ Орехов, думаю, те, кто раньше разъезжал в таких царских вагончиках, никогда не смирятся с вашей победой и потери такой вот жизни вам не простят, да-с!

– Я, Марк Наумович, обычно ездил в «скотовозах» третьего класса, а то и еще в чем похуже… А тут… не знаю – как в церкви… Вот для того мы и революцию сделали, чтобы любой трудящийся человек мог ездить куда хочешь и именно в таких вот вагонах!

– Дай-то бог… – взгрустнул отчего-то Штейн. – Только вряд ли это будет – не хватит на всех таких вагонов… Кстати, вы позволите называть вас просто Никита? А то по званию – неконспиративно, по фамилии – слишком казенно. А меня можно просто Марк. Как вы?

– Верно вы все это! А то вроде соседи и ехать нам долго… Послушайте, Марк, а ведь здесь еще два места – значит попутчики будут? Вообще-то жаль…

Попутчики не заставили себя ждать. Сначала в дверь деликатно постучали, а затем она откатилась в сторону, и в купе сразу как-то потемнело и отчего-то показалось тесновато.

– Дэнь добрий, панове! Звиняйтэ, товарищи, будь ласка, но принимайтэ еще одного чумака, ха-ха… – в купе бочком протиснулся толстый дядечка в теплой толстовке, едва не лопавшейся на огромном пузе. Что-то вроде кожуха дядечка сжимал в руках вместе с необъятных размеров портфелем. Украшали круглое с парой подбородков лицо невероятно живые глаза со смешинкой и хитрецой, да роскошные запорожские усы частично компенсировали солнечную ясность «прически», лишенной всех волос. – Ось будэмо знакомы: Мыкола Горобець – скворец по-вашему. Батька Тарасом кликали… Вы ще не вечеряли? От и добре, зараз и сообразим… Це дуже гарное дило! Я с вашего позволения…

Горобец деловито определил кожух на вешалку, распахнул недра своего «погреба», и на столик начали шлепаться кулечки, промасленные свертки, и прочие мелочи, распространявшие запахи настолько невероятные, что Орехов несколько раз невольно сглотнул, чтобы самым смешным образом не захлебнуться слюной. В конце «номера» на столик была торжественно выставлена объемистая бутыль, в которой гордо сверкало чистотой и прозрачностью «нечто»…

– Вот… – толстяк нежно огладил стеклянный бочок. – Не смирновочка и не шустовский коньяк, но, честное благородное слово, не хуже! А ковбаса! Боже ж мий – такой вы никогда не едали! Когда я колю кабанчика, моя Горпына сразу берет…

– Похоже, товарищи, я не очень опоздал, – в дверях возник в сопровождении проводника четвертый «член экипажа» – лет пятидесяти мужчина с чисто выбритым, крепко обветренным лицом. Тужурка с петлицами горного инженера позволяла предположить, что едет человек куда-нибудь за Урал на очередной строящийся завод. – Иван Семенович Ребров, инженер. Раз у вас, похоже, банкет по случаю прощания с Первопрестольной, то будет ли мне позволено, так сказать, внести свой пай и принять посильное участие?

За окном звякнул раз-другой вокзальный колокол, паровоз пронзительно свистнул, зашумел-зашипел, двинул мощными шатунами, лязгнули сцепки, и вокзал медленно поплыл куда-то назад. Поезд еще долго мотался по стрелкам, оставляя позади склады, пакгаузы, бесконечные пригородные поселки и, наконец-таки, вырвался на простор и, издав победный сиплый гудок, устремился на такой далекий Восток…

Посильный пай охотно внесли все, хотя щедрого украинца, отправляющегося, как оказалось, в Сибирь договариваться насчет какого-то тонкомера для крепежа породы в шахтах, перещеголять не удалось никому. К счастью, приятное застолье так и осталось приятным, не перетекая плавно в безобразную пьянку, как это иногда бывает. Понемногу выпивали, изрядно закусывали, потом проводник принес довольно-таки приличный чай в фирменных сверкающих подстаканниках, а потом вполголоса дружно «заспивали писни». Пели и про «сотню юных бойцов», и про «белую армию, черного барона, которых Красная Армия сильней», и даже какие-то невероятно красивые украинские песни – слов почти не понимали, но подтягивали Николаю Тарасовичу дружно, с чувством. Перезнакомились, называли друг друга запросто – Николай, Никита, Марк и Иван. Как укладывались спать, Орехов помнил уже слабовато, но помнилось, что Горобец долго еще что-то бубнил про крепеж, какое-то «шахтинское дело» и, строжая голосом, призывал крепить бдительность, поскольку «враг не дремлет». Причем, ругая врагов, толстяк почему-то через слово поминал и «Горпыну»…

Путешествие в комфортабельном купе было приятным во всех отношениях, за исключением одной довольно-таки неприятной мелочи – никого, хотя бы отдаленно похожего на гравера Лещинского, обнаружить пока не удалось…

– А может, мы, как говорится, пустышку тянем? – несмело предположил Марк Наумович, осторожно прихлебывая за столиком вагона-ресторана обжигающе-горячий чай. Свои скромные домашние запасы путники уже «подмели» и обедать-ужинать ходили в чистенький, по-домашнему уютный ресторан. Кормили не осетрами и не фазанами по-царски, но сытно и относительно недорого.

– Все может быть, – задумчиво протянул Орехов. – В нашем вагоне ничего похожего. Я по другим присматривался – то же самое…

– А двое строгих молодых людей из крайнего купе? Кто-то, возможно, просто не выходит оттуда? Почему двое? Купе-то четырехместные…

– Это дипкурьеры – им так положено. Вы же видите, что они и питаются раздельно, и все остальное. Нельзя им вместе купе покидать.

– Понятно. «Товарищу Нетте – человеку и пароходу». Кстати, Никита, вам не знакома вон та дамочка за третьим столиком? По-моему, она второй день старается попасть в ресторан вместе с нами и думает, что никто не замечает, что смотрит она только на вас…

Никита чуть повернул голову и незаметно окинул даму взглядом. Обыкновенная барышня, молодая, прилично одетая, пожалуй, красивая, но совершенно незнакомая.

– Думаю, вам показалось, – пожал плечами Орехов.

– Ну-ну… – хмыкнул старик и вполголоса добавил, внушительно подняв палец: – Мой юный друг, бойтесь и не доверяйте женщинам. О, сколько они выпили из меня крови! Кроме того, не забывайте – мы ведь с вами на ответственном и архиважном задании…

– И рад бы… Не беспокойтесь, товарищ Штейн, я помню! Дело-то вот в чем: у нас с вами предписание следовать до Челябинска – руководство надеялось, что за пару дней нам удастся все выяснить и обнаружить курьера… Как будто это так просто… Тем более что о повальных обысках и проверках даже и речи быть не может – это ведь не поезд с мешочниками образца восемнадцатого года… А вот пана Лещинского с «товаром» им вынь да положь!

– Так в чем проблема? В Челябинске дайте им телеграмму, попросите разрешения следовать до…ну, не знаю… до Хабаровска, или хотя бы до Благовещенска. Вы знаете, Никита, у меня такое мерзкое ощущение… Иногда мне кажется, что никакого курьера и нет, а иногда начинаю подозревать даже наших милых соседей по купе… Нет, мой юный друг, как сказала бы моя мудрая мама, эта дамочка определенно положила на вас глаз!..

Москва. Начальнику отдела ОГПУ тов. Белову.

Курьер не обнаружен. Прошу вашего разрешения продлить командировку до Хабаровска.

Сотр. особ. поручений Орехов.

…Колеса неутомимо наматывали сотни километров, высокий, длинный и стремительный паровоз серии «С» легко тянул за собой десятки вагонов, победно посвистывая на полустанках и, привычно оставляя позади леса, степи, мосты через реки и речушки, все мчал светящиеся уютными огоньками вагоны к далекому и могучему океану…

Как-то само собой получилось, что уже на следующий день Орехов оказался за столом еще с совершенно незнакомой ему женщиной, и в считанные минуты выяснилось, что даму зовут Надеждой, она медицинская сестра и едет в Благовещенск к мужу-военному и собирается служить при тамошнем госпитале. Никита неожиданно для себя обнаружил, что существуют женщины, с которыми, оказывается, можно беседовать обо всем, о чем угодно – и беседовать с неослабевающим интересом! И еще обнаружилось… Внешностью Надежда вроде бы и не блистала, но вот глаза… Наверное, именно про такие в старинных романах писали: «Он утонул в сладком омуте ее необыкновенных глаз, излучавших нежный и ласковый загадочный свет…»

Кто сможет внятно объяснить простыми и понятными словами, почему вдруг в человеке загорается едва приметный, чуточку тревожный, одновременно беспокоящий и приятно волнующий огонек? Почему вдруг человек, с которым ты, быть может, чуть ли не тысячу лет знаком, открывается тебе с какой-то другой, непонятной стороны и ты – опять же вдруг! – начинаешь понимать, что готов часами смотреть на эти глаза, волосы, губы… и тебе не надоедает! Самое обычное движение, поворот головы, мягкая улыбка – все это непонятно почему преисполняется неизъяснимой прелести, чудесной, чарующей грации и присущего лишь одному в мире человеку совершенства. Еще вчера, казалось бы, ты спокойно с ним здоровался; почему же сегодня при виде знакомого силуэта вдруг становится пусто в груди и сердце начинает стучать как-то сильнее и «неправильнее». Почему еще вчера совершенно равнодушный к природе человек сегодня вдруг замечает, что на свете есть солнце, весенние душистые ночи, заросли цветущей сирени и сказочно-прекрасные песни соловья под загадочно-лукавой луной? Слишком много «вдруг» и «почему»… Потому что любовь всегда бывает «вдруг» и потому что еще никто так толком и не объяснил – «почему»?… Потому что никто не знает, откуда прилетает и куда порой исчезает хрупкий золотой мотылек по имени Любовь…

За окном проплывал опушенный серебром лес, густо синели сумеречные тени, и красное, озябшее солнце, опускаясь все ниже и путаясь в густых кронах заснеженных сосен, все еще пыталось «бежать» за поездом, но, видно, все-таки утомилось и завалилось спать, уступив место холодной ночной синеве, подсвеченной лишь далекими звездами, огнями поезда да веселыми роями искр, вылетавших из паровозной трубы.

…– Замуж выскочила как-то по-глупому быстро. Красный командир, герой… Но герой оказался пьяницей и искренне считал, что может себе позволить любое хамство, интрижки с какими-то бабами, а жена… жена обязана все терпеть, да и куда, мол, она денется! А я, дурочка, воспитанная на старом принципе «я мужу Богом отдана и буду век ему верна», почему-то терплю. Да и деваться действительно вроде и некуда… Сама не понимаю, зачем я все это вам рассказываю… – Надежда прижалась виском к холодному стеклу, рассеянно всматриваясь в ночную темноту. – Так ехала бы и ехала… К сожалению, даже самая длинная дорога когда-нибудь заканчивается. Вы, наверное, устали от меня, и вам смертельно хочется спать. Да-да, пора! На нас уже и так неодобрительно посматривают… Спокойной ночи вам, Никита…

Надежда чуть тронула ладошкой руку собеседника и неожиданно, словно подчиняясь внезапному порыву, торопливо поцеловала его в твердую щеку, затем так же быстро скрылась за дверью своего купе. Орехов в легкой растерянности постоял у окошка несколько минут, потом озадаченно потер еще, казалось, горевшее место поцелуя и отправился к себе. Лежа на полке, «сотрудник особых поручений» упорно пытался думать о деле, вновь перебирал в памяти пассажиров, проводников и даже машинистов паровоза, пытаясь угадать таинственного курьера, но стоило прикрыть глаза и все «умные» мысли мгновенно улетучивались, а воображение услужливо рисовало образ девушки в каком-то нежно-золотом туманном ореоле и необыкновенные глаза светились чарующе и маняще…

В дверях купе появился Горобец с полотенцем, накинутым на могучую шею.

– Ой, хлопцы, яка гарна дивчина стоит в коридоре. Уся такая печальная и папироску в пальчиках вертит – верно, чекае кого-то, кто спички принесет… – Николай лукаво взглянул на молчавшего Никиту, хмыкнул и улегся на диванчик. Повозился, поосновательнее устраиваясь, и добавил: – Повторяю для особо сообразительных: «чекае» – это по-русски «ждет». Козак ты или не козак?! Забодай меня петух рогами и убей кошка задом, но не понимаю я, как ты ротой своей командуешь? Неси ей спички!!

– Так я же не курю, Николай Тарасович… Бросил еще полгода тому…

– Ни, зовсим дурна дытына… Я тебя что, тютюн, курить посылаю?! Гэть отсюдова!!!

Когда за Никитой закрылась дверь, Горобец удовлетворенно крякнул и мечтательно произнес:

– Все, пропал хлопчик, влюбывся… Эх, мне бы скинуть пуда два да рокив пятнадцать – я бы и сам такой кралечке всю ночь спички чиркал бы…

Долго-долго просто стояли рядом и молча смотрели в окно, за которым царствовала стылая зимняя ночь. Пару раз мимо проходил по каким-то своим делам пожилой проводник, озабоченно хмурясь и что-то сварливо бормоча себе в усы. На третий раз приостановился метрах в десяти, пошарил руками по карманам, чертыхнулся и вскинул взгляд на Орехова.

– У вас спичек случаем не будет, товарищ командир? – взяв коробок у подошедшего Никиты, неторопливо прикурил и, все так же озабоченно хмурясь, тихо произнес: – Стоите тут и стоите… Я к приятелю схожу… Поболтаем по-стариковски, почаевничаем. Два-то часа точно просидим. А то и все три… Купе мое не заперто. А за спички, солдатик, спасибо! – добавил уже громче и направился в соседний вагон.

– Что он вам сказал, Никита?

– Да так – ерунда…

– А вот врать вы совсем не умеете. Смешные вы, мужики! У него был такой заговорщицкий и таинственный вид, а у вас – как у мальчишки, пойманного в чужом саду. Я все слышала…

Надежда вдруг крепко взяла Орехова за руку, и через минуту в двери купе проводника сухо щелкнул замок…

Оказывается, счастье – это иногда просто возможность сидеть за простым столиком в вагоне-ресторане мчащегося поезда, слушать, как нежно позвякивают ложечки в чайных стаканах, и болтать всякий смешной вздор, а самое главное и важное читать в конечно же самых необыкновенных на свете глазах напротив. Жизнь так уж устроена, что иногда даже самые добросовестные сотрудники ЧК напрочь забывают о невероятно ответственных заданиях. Орехов настолько расслабился, что даже не сразу понял, о чем ему говорит чуть встревоженная Надежда.

– Вы знаете, Никита, по-моему, вашему спутнику угрожает опасность…

К столику Штейна подсели двое товарищей наружности явно не профессорской и уж тем более не пролетарской: даже непосвященному такие характерные лица с настороженно-волчьими и одновременно нагло-вызывающими глазками говорили одно – уголовники, шпана и прочая блатная шелупонь. «Особая» тягучая речь, словечки, наколки – у «гостей» старика присутствовал полный набор.

– Граждане, в чем дело? Марк Наумович?

– А тебя, фраерок, вроде никто и не звал… – тот, что постарше и покрепче окинул подошедшего Орехова оценивающим, неприязненным взглядом. – Мы тут культурно, можно сказать, ведем промеж старых товарищей беседу, никого не трогаем… пока… а ты сразу кипежь начинаешь подымать. Некультурно. Ну, раз ты, солдатик, такой нервный, то мы пока пойдем… в картишки перекинемся. А ты дед думай, да поскорей, а то мы ведь вместо хрустов можем и тебя на кон поставить. Или вот фраерка твоего… Шутю я, не бледней, пехота…

Уголовник не спеша поднялся, из жестяной баночки выудил и бросил в рот леденец, нехорошо улыбнулся, сверкнув железом зубов, и важно удалился. У напарника при всем старании важность и грозность изобразить никак не получалось, и семенил он позади вертлявой походочкой мелкой шавки при солидном барбосе. Отчего, правда, менее опасной «шавка» не становилась…

– Чего они хотели от вас, Марк Наумович?

– Никита, по-моему, мы влипли в нехорошую историю. Помните, в кабинете вашего начальника мы читали в бумажках, что за Лещ… ну, за курьером охотятся и уголовники тоже? Так, я думаю, это они и есть. Один из этих поцов, оказывается, когда-то видел меня в магазине на Большой Морской! Они что-то там прикинули и, похоже, решили, что я знаю курьера и могу им его указать! Когда я попытался объяснить им, что товарищи ошибаются, они и вовсе намекнули, что курьер – это, может быть, даже и я! Вы представляете?! Товарищ Орехов, вы же слышали про карты – они ведь меня запросто прирежут! И я вас спрашиваю: кто тогда поможет вам найти и вернуть молодой республике бриллианты?

Жизнь в поездах дальнего следования, как правило, не отличается разнообразием: изо дня в день одно и то же – встали, умылись, позавтракали, потом кто-то вновь дремлет, кто-то рассматривает пейзажи за окном, кто-то читает или ведет неспешные разговоры с попутчиками… Очередной день подошел к концу, пассажиры потихоньку укладывались, Орехов, украдкой поглядывая на часы, предвкушал ночное рандеву в коридоре у окошка, разрисованного морозными узорами. Штейн, допоздна листавший какую-то потрепанную книжку, наконец-то отправился «совершать вечернее омовение», которое по уже сложившейся традиции проделывал позже всех и неизменно подолгу и со вкусом. Однако в этот вечер ювелир отсутствовал буквально несколько минут, затем дверь купе с треском распахнулась, и в проеме двери возник нелепо размахивающий полотенцем Марк Наумович – бледный, взъерошенный и очень напоминающий перепуганного воробья.

– Вот! Вот!!! Я говорил, что этот вояж не доведет нас до добра! Никита Владимирович, у нас большая радость! То есть, что это я несу…

– Марк Наумович, что стряслось-то? Толком говорите…

– Там… в тамбуре… Эти биндюжники-налетчики все-таки поубивали друг друга!

С первого взгляда человеку понимающему все было ясно. Двое громил валялись на затоптанном полу тамбура в позах, для живого человека совершенно не естественных. Пол был устлан рассыпанными игральными картами и запятнан кровью. У худого с правой стороны торчала под ребрами рукоятка ножа, а лоб его дружка украшала маленькая и совсем не страшная дырочка от пули нагана. Наган тоже «имел место быть» – почти вывалился из расслабившихся пальцев худого.

– Как же это они, а? – растерянно, дрожащим голосом спросил Штейн.

– Очень, думаю, просто… – мрачно отозвался Орехов, осматривая еще пару часов назад таких грозных и опасных урок. – Играли, повздорили. Один обвинил второго в мухлеже, слово за слово, тот за нож, ну а дружок – за наган. Не повезло, однако, обоим. Шустрые ребята! Ну что ж – баба с возу… Надо срочно доложить проводнику, а он уже пусть с начальником поезда милицию вызывает. На станции их тихо-незаметно снимут и… все. Вы правы – повезло нам…

Поскольку поезд был все-таки международного значения, а «пострадавшие» мало напоминали иностранных подданных, профессоров и партработников, то все произошло даже проще, чем предполагал Орехов. Без лишнего шума трупы сняли с поезда, уложили на самую обычную тележку, споро накрыли рогожкой, и дюжий мрачный носильщик с бляхой на фартуке укатил «багаж» куда-то в глубь вокзальных закоулков. Молоденький, но очень серьезный агент транспортного угрозыска задал свидетелям буквально два-три вопроса, поинтересовался документами, ознакомившись с которыми, удовлетворенно и уважительно кивнул, козырнул коротко и пожелал счастливого пути.

– Извините, товарищи, – служба, – и, почему-то виновато пожав плечами, добавил: – Жиганьё, мать их за ногу…

В Благовещенске Орехов как-то скомкано простился с Надеждой, старательно прятавшей во время расставания глаза и все норовившей всплакнуть. Простился, чего уж там греха таить, с тяжелым сердцем, понимая, однако, – жена вернулась пусть и к плохому, но к законному мужу. Немножечко повеситься, тем не менее, хотелось, тем более что совершенно ясным стало и другое – вместо курьера «кузнецы сковали пшик!». А потом…

А потом исчез старик Штейн и вешаться Никите решительно расхотелось – чего-то подобного он подспудно и ожидал на протяжении всех последних дней…

Главпочтамт Благовещенска выглядел немножечко скромнее своего столь солидного наименования – обычное почтовое отделение при старом, тоскующем хотя бы о косметическом ремонте здании железнодорожного вокзала. При почтамте имелась и крохотная камера хранения, в которой запыленный старичок в обтерханной кепке, промасленной телогрейке и почему-то в бухгалтерских нарукавниках выдавал посылки, бандероли и прочие «почтовые отправления». Старик равнодушно взглянул на очередного посетителя культурного вида и буркнул: «Вам чего, гражданин?»

– Марк Наумович, здравствуйте! Сколько лет, сколько зим… Признаться, заждался я вас, голубчик… – Орехов вынырнул из какого-то закутка и решительно оттеснил слегка растерявшегося Штейна на улицу, где и усадил на решетчатую привокзальную скамейку. – Поговорим, Марк Наумович? Только вот давайте без лихих фокусов – у меня наган в кармане смотрит как раз вам в бок, а стреляю я очень-очень быстро… За посылочкой пришли?

– Как вы… И на чем же это я… прокололся? – Штейн зябко повел плечами, как-то весь съежился-ссутулился и хмурым невидящим взглядом устремился куда-то вдаль.

– Вы? А ни на чем… Вы все придумали и продумали просто великолепно! Да чего там скромничать – гениально! Всякие там глупые контрабандисты крадутся ночами через границы, волокут на себе тюки с товаром, жизнью рискуют… А вы оказались посмышленее темных спиртоносов и мануфактурщиков. Вы накарябали парочку доносов на самого себя, потом открыто пришли в ОГПУ, слегка поломались, потом милостиво позволили себя уговорить прокатиться за казенный счет в комфортных условиях именно туда, куда вам и было нужно! А доблестное ГПУ, которое, кстати, сбилось с ног, разыскивая мифического Лещинского, тщательно охраняло и сдувало пылинки с вас – настоящего, подлинного курьера господина Фаберже! Нет, вру чуть-чуть… Охранял я вас не очень – бандитов вам пришлось прикончить самому. Кстати, как и, главное, зачем? – Никита с нескрываемым любопытством и даже несколько уважительно окинул взглядом далеко не богатырскую фигуру старика.

– Так на чем же все-таки я прокололся?

– А, вы опять об этом… Да говорю же: вы – ни на чем. Во всем виноват ваш пиджак.

– Кто?! То есть, что?… – во взгляде Штейна была такая искренняя растерянность и какие-то поистине детские обида и непонимание, что на какое-то мгновение Орехову стало смешно.

– Да вешалка у вашего пиджака оборвалась, он упал, из кармана выпал кошелек, еще какие-то бумажки… Смотрю – квитанция почтовая… Тут до меня, как говорится, и дошло: мы, дураки, землю роем, курьеров и тюки с золотом ищем, а вы преспокойно послали на свое имя посылочку в славный город Благовещенск и отправились туда же, да еще и под охраной ОГПУ. Ей-богу, я по вашим карманам не шарил – простая случайность. Что ж вы такую ценную бумаженцию так небрежно хранили?

– М-да, камень на дороге способен изменить судьбу империи…

– Это вы про квитанцию? Да, не повезло вам… Как говорят, «и на старуху бывает проруха!». Так что там с бандитами, «товаришч» Штейн? Только не рассказывайте мне неубедительную «сказку о двух повздоривших уркаганах». Если у человека нож вдруг «появился» под ребрами, то при всем желании не может он выстрелить врагу прямехонько в лоб – слишком короткая дистанция, да и не до того умирающему… Точно так же человеку с дыркой во лбу не до глупостей вроде размахивания ножом… Вы подошли вплотную к «худому» и ткнули его ножом, а в следующую секунду развернулись и влепили пулю «пахану». Удар ножом был в правый бок – так мог ударить только левша. А вы помните, как во время первого застолья с нашими попутчиками резали колбасу левой рукой, да еще и смеялись – мол, они у меня взаимозаменяемые? Вижу, помните… Да и кроме вас вроде и некому – никому они не мешали…

– Я работал с ними некоторое время, – поморщился Штейн. – Нет, я не ходил с ними на «гоп-стоп», я помогал иногда… реализовывать вещи… «ювелирку и прочее рыжевье».

– Да не стесняйтесь вы, говорите проще: «скупка и продажа краденого-награбленного»…

– Черт с вами, пусть так. Короче, были у меня долги перед ними. Я и позвал их с собой. Сочинил легенду о «жирном карасе», который повезет кучу золота и валюты… Опять же думал, если что не так, то они помогут и…

– От меня избавиться, да? А «хабар» вы делить не собирались ни с кем, а уж тем более с ними! Урки обман или еще что-то почуяли, наглеть начали, да? И тогда вы их…

– Ну да, да! Когда-то в юности я был неплохим фехтовальщиком и стрелком.

– Не скромничайте, Марк Наумович, – вы и сейчас еще ого-го! Вы так ловко прятали свои нож и наган, что даже я, человек вообще-то опытный, ничего не заметил! Ну что, господин курьер, идемте сдаваться?

– Послушайте, Никита… У меня есть другое предложение, – старик задумчиво посмотрел куда-то за спину Орехова и затем очень серьезно – ему в глаза. – Я предлагаю вам послать к черту эту страну и вместе уходить в Харбин. С ценностями, естественно…

– Вместе? Да вы, Марк Наумович, я смотрю, как-то резко поглупели… Это мне, чекисту, с вами вдвоем бежать за кордон?

– Ну почему вдвоем? Втроем… – раздался за спиной негромкий голос. Голос, который Никита никогда не перепутал бы ни с чьим другим. Орехов почувствовал, как медленно леденеет затылок, неприятно затихло в груди, а под ложечкой разливается холодная пустота – как перед штыковой атакой…

– Говорили мне, что я еще не знаю женщин и должен бояться их как огня. Что они лживые, подлые… – Никита не отрываясь смотрел в еще вчера такие родные и самые милые на свете глаза и чувствовал, как что-то умирает в нем – что-то, не имеющее четкого и ясного определения, но важное и дорогое невероятно, без чего и жизнь не в жизнь… – Вы всё лгали мне…

– Нет, Никита, – Надежда горько усмехнулась и посмотрела с нескрываемым вызовом, – в главном я вам не лгала! Здесь не время и не место для подобных объяснений, но я все же скажу: вы лучший из всех, кого я когда-либо знала, и если бы вы позвали бы меня куда угодно, хоть на край света, я бы пошла! Папа, ну что ты молчишь! Мы должны его уговорить!

– Ах, так вы еще и «папа». Семья – во как!.. Значит, поскольку я вас, мадам, на край света не зову, вы предлагаете мне с вами… и с папой, разумеется!.. прихватить чужие бриллианты и «сбечь» в Харбин… Здорово! Только вот есть крохотное «но» – ничего не получится!

– Ну почему?! Да и бриллианты никто воровать не собирается – папа за небольшие комиссионные переправит их в Финляндию законному владельцу…

– А ценности-то тю-тю – они уже в местном ОГПУ и «владеть» ими будет трудовой народ, а без цацек зачем я вам? Увы, господа…

– Никита… Да и черт с ними, с цацками! Идемте с нами… со мной. Ну что вас здесь держит?

– Да нет, ребята… – Орехов неспешно закурил, глянул на мрачно молчавшего Штейна, потом долго смотрел в глаза Надежде и наконец промолвил: – Я-то вас понимаю… Поймите и вы меня: если вы уйдете за кордон – вы всего лишь поменяете страну; если с вами я уйду – я стану предателем… Понимаете? А Орехов предателем никогда не был и не будет!

– Надюша, молодой человек по-своему прав, – Марк Наумович еще больше сгорбился-съежился и мрачно пробубнил: – Ты забыла про товарища Гоголя… Наш Никита скорее Остап, а не глупо-романтичный Андрий и даже ради прекрасных глаз милой полячки предателем не станет, не говоря уже о каких-то «буржуйских» червонцах… Кстати, Никита, вы же не курите! Или… ну да… Вы… поведете нас в ГПУ?

Пауза бала такой долгой, что позавидовать ей мог бы и сам Станиславский… Наконец Орехов отбросил недовольно рассыпавшийся искрами окурок, как-то зябко поежился, затем плечи расправил и решительно выдохнул:

– Уходите… Несколько дней переждите в городе, а потом пробирайтесь в свой Харбин. Вряд ли вас будут усиленно искать – ценности у нас, а вы… кому вы нужны… кроме меня. Все, уходите!

В глазах Штейна светилась столетняя печаль его мудрых предков, смешанная с легким ожиданием какого-то изощренного подвоха, а Надежда просто подошла к Никите вплотную, долго смотрела в его глаза.

– Прощайте, Никита… Вот, возьмите… на память… Прощайте! – несмело, словно опасаясь чего-то, обняла и крепко поцеловала…

Много позднее Орехов прочтет про поцелуй, «который помнится не только до могилы, но и за ней», и будет горько и страшно удивлен, что какой-то там эмигрант Бунин писал рассказ про какую-то Иду, а получилось-то про них. Про ее поцелуй…

…Никита раскрыл сжатый кулак – на ладони «сидел» крохотный золотой мотылек с хрупкими ажурными крылышками…

Обратный путь Орехов вместе с бесценным грузом проделал, по особой договоренности, в купе дипкурьеров. Очень серьезные и неразговорчивые молодые люди «несли службу», четко следуя каждой букве инструкции, Орехов же большую часть времени лежал на верхней полке, тупо рассматривал вогнутый потолок вагона и тягостно размышлял, пытаясь найти ответ на мучительный вопрос: он честно, как и подобает настоящему бойцу революции и доблестному работнику органов ВЧК-ОГПУ, исполнил свой долг, или он просто дурак, упустивший нежного волшебного золотого мотылька, на мгновение присевшего на его плечо? Искал и не мог найти ответа…

– Молодец, товарищ Орехов! – полноватый начальник одного из московских отделов ОГПУ, ухоженный мужчина в чуть мешковатом френче с двумя ромбами на петлицах одобрительно рассматривал содержимое аккуратно вскрытого почтового ящика. – Вы прекрасно справились с заданием. Думаю, ваше руководство надлежащим образом отметит вас – мы походатайствуем… Вот! Каждая из этих буржуйских безделушек – это валюта! А валюта, товарищ Орехов, – это винтовки, аэропланы, трактора и электростанции, так необходимые сейчас нашему молодому государству! Еще раз спасибо вам – и от себя лично и от имени руководства.

– Служу трудовому народу! Да ведь особо и не за что, товарищ начальник отделения… – Никита чуть смущенно помялся и добавил: – Курьера-то я все-таки упустил…

– А, это… Ерунда! Вот, кстати, ознакомьтесь с телефонограммой – сегодня утром прислали товарищи…

Никита осторожно взял со стола листок бумаги и, как-то плохо воспринимая смысл слов, сложенных из кривоватых буквочек, прочел: «…застрелены пограничным нарядом при попытке нелегального перехода советско-китайской границы. Приметы одного из нарушителей соответствуют приметам некоего Штейна, разыскиваемого органами ОГПУ. Личность второго нарушителя – молодой женщины – устанавливается…»

– Товарищ Орехов! Вы меня совсем не слушаете… Устали? Еще раз благодарю вас за службу и можете быть свободны. Наши ребята устроят вас в гостиницу, а завтра можете отбывать в Ленинград… Идите!

Начальник отдела проводил взглядом посетителя, подождал, пока плотно прикроется дверь, и вновь принялся изучать содержимое ящика. Несколько сафьяновых футляров, мешочки с монетами, камнями – часть ценностей была тщательно упакована, часть – просто россыпью.

Мужчина долго любовался радужной игрой голубовато-искристых алмазов, густо-красных рубинов, нежной зеленью изумрудов и холодной синевой сапфиров, потом деловито и решительно отобрал несколько «милых безделушек», аккуратнейшим образом упаковал их во фланелевую тряпицу и сунул сверточек в темную глубину сейфа. Затем нажал кнопку звонка и объявил появившейся на пороге кабинета женщине-секретарю:

– Елизавета Андреевна, вот опись… там есть маленькие неточности. Пожалуйста, перепечатайте наново, ну и все остальное – печати, подписи… Ну, вы понимаете… И еще: подготовьте приказ о поощрении этого Дубова.

– Орехова, – бесстрастно поправила дама.

– Что? А, ну да – Орехова. Ордена ему, конечно, многовато будет, а вот зол… нет, серебряные часы, думаю, в самый раз! С дарственной надписью герою и все остальное, как там обычно полагается. Что-то я еще хотел… Да, голубушка, и сделайте-ка мне чайку – покрепче и непременно с лимончиком!

«Господи, какой же идиот этот Орехов! Рядом была граница… М-да, типус… Ну что ж, на таких земля держится, с такими мы точно социализм построим. Вот только… Мир-то переделать, пожалуй, на какое-то время можно, а вот человека – никогда! Был он свиньей – свиньей и останется! – мужчина бросил потеплевший взгляд на сейф. – Товарищи хотят, чтобы радуга стала красной – “цвета мировой революции”, про которую все талдычил этот придурок Троцкий. И где теперь “товагищ Тгоцкий”?! Нет, ребята, радуга во веки веков останется цветной! Как дорогое ожерелье из алмазов, рубинов и изумрудов. И носить эти ожерелья будут самые-самые, избранные, а не всякие там кухарки, как мечталось дорогому товарищу Ульянову…»

– Мама, дядя плачет? Ему больно, да? Его на войне ранили?

– Ничего, миленький, у дяди, наверное, раны болят, но он ведь настоящий красный командир, он справится… Товарищ, вам плохо? – миловидная женщина сочувствующе и чуть тревожно вглядывалась в лицо Орехова. Крепкощекий малыш цепко держался за мамину руку и не сводил любопытных ясных глазенок с такого большого и сильного дяди, который, похоже, плакал – ну совсем, как и он сам, когда расшибал коленку.

– Нет, спасибо вам, все в порядке…

– Все пройдет, молодой человек, поверьте мне. Как когда-то очень давно сказал один мудрый человек – «все проходит и возвращается на круги своя…». До свидания… Идем, Никитушка, нам домой пора…

Хм, тезка… Да, все пройдет и все вернется на круги своя… Вот только… только золотые мотыльки не возвращаются… Никогда. Господи, больно-то как…

Уважаемый читатель, все события и герои этой маленькой повести от начала и до конца выдуманы автором, но если все же когда-нибудь вы обнаружите в старых вещах вашего прадеда серебряные часы с дарственной надписью «от Председателя ОГПУ тов. Менжинского», не спешите с негодованием и легкой брезгливостью прятать их в самый дальний уголок шкафа, поминая недобрым словом репрессии, ГУЛАГ, тов. Берия и «проклятые страшные времена». Ведь в большинстве случаев нам совершенно не в чем упрекнуть наших дедушек и бабушек – они не хуже нас с вами знали, что такое Честь, Долг, Отечество и Любовь. Так что, это честные часы, и они показывают правильное время…

Примечания

1

«Я не знаю, почему я так печален и что все это значит…» Г. Гейне. «Лорелея».

2

Вперед, господин штурмбаннфюрер!

3

Хорошо! Большое спасибо, господин офицер!

4

Извините, пожалуйста, господин офицер, – я не понимаю вас… Виноват, господин офицер!

Content

Александр Николаевич Терентьев
Субмарина меняет курс

Субмарина меняет курс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Золотой мотылек

Примечания