Белла: роман.

Жан Жироду

Ромео и Джульетта XX века

Роман «Белла» — первая часть тетралогии известного французского писателя Жана Жироду (1882–1944), посвященной знатному семейству Фонтранж. И хотя этот роман можно назвать любовным, он задумывался в первую очередь как философско-политическое произведение: в нем Жироду, со свойственными ему острой наблюдательностью и едкой иронией, анализирует проблему кризиса демократии во Франции после Первой мировой войны, выводя на сцену две семьи французских политиков, которые в течение нескольких десятилетий поставляли Франции президентов, премьеров, председателей палат.

Одна из этих семей олицетворяет собой честь и совесть нации. Она — хранительница лучших традиций французской демократии, ее жизнь зиждется на искренней субъективной вере в суверенитет народной воли. Для этой семьи власть — единственно возможный способ служения народу.

Другая семья относится к таким убеждениям цинично: для нее власть — всего лишь способ возвыситься, не брезгуя никакими средствами.

На фоне ожесточенного политического конфликта, мастерски описанного автором, разворачивается история тайной любви молодых представителей двух этих семей — Беллы Ребандар и Филиппа Дюбардо, от лица которого ведется повествование. И здесь рафинированный стилист и сатирик Жироду проявляет чисто человеческое сочувствие к своим героям, завершая роман такими простыми, бесхитростными словами: «Да, братец ты мой, любовь — это не шутки».

И. Волевич

Глава первая

У моего отца Рене Дюбардо был, кроме меня, еще один ребенок — Европа. Некогда она приходилась мне старшей сестрой, а с началом войны перешла в разряд младших. Вместо того, чтобы говорить со мной о ней как о взрослой особе, набравшейся жизненного опыта и худо-бедно, но «пристроенной», он произносил ее имя с большой нежностью и большим беспокойством, словно ее только еще предстояло выдавать замуж, и потому именно мои отзывы — отзывы молодого человека — казались ему небесполезными. Отец был единственным — за исключением Вильсона — полномочным представителем Версаля, который воссоздал Европу, вложив в эту задачу всю свою душевную щедрость, и единственным — уже без всяких исключений, — кто отнесся к своему делу вполне компетентно. Он свято веровал в силу договоров, в их непогрешимость, в их могущество. Будучи племянником того, кто ввел в химию синтез, он почитал возможным, особенно в таком пекле, создавать новые государства. Вестфалия уступила Швейцарию, Вена Бельгию — государства, которые были обязаны именно своему искусственному рождению естественным духом нейтралитета и мира. Версалю также вменялось в обязанность способствовать рождению наций, которыми была теперь беременна Европа и которые развивались без особой пользы в самом ее центре. Мой отец помог Вильсону решить эту проблему, — более того, он придал центральной Европе новый импульс. Вместо того чтобы уютно свернуться клубочком в собственных пределах, молодые нации потянулись кто на север, кто на юг, запад или восток — словом, все они готовились к экспансии. В студенческой юности мой отец подрабатывал себе на жизнь составлением справочных статей об исчезнувших или покоренных народах для «Большой Энциклопедии». И теперь, на Конгрессе, он незаметно для всех, забавы ради, исправлял вековые несправедливости, возвращая, например, одной чешской деревушке земли, отнятые сеньором в 1300 году, другим селениям — право на рыбную ловлю в такой-то реке, коего их лишали в течение долгих столетий; в результате его именем — тем самым именем Дюбардо, что мой двоюродный дед присваивал химическим составам, электрическим токам и аксиомам, — новоиспеченные государства, занимавшие свои новые территории, называли озера и водопады. Больницы, школы, вокзалы, словом, все наиважнейшие институты какой-нибудь нации, кроме окрещенных иначе по сугубо эгоистическим мотивам, звались теперь, как я. Страна, для которой мой отец добился выхода к Адриатике, продвинула свою армию к самому морю с кличем «Дюбардо!» — вместо того, чтобы возгласить: «Thalassa!» Если бы я, достигнув старости, захотел жить, подобно вдовам великих людей, на какой-нибудь улице или в уголке земли, носящих мое имя, мне всего только пришлось бы выбирать между горными пиками и полуостровами, между теми плато нашего мира, откуда взирают вниз, где черпают надежду. Когда мой отец путешествовал по Чехословакии или Польше, крестьяне сбегались к нему толпами, умоляя положить конец тяжбам, насчитывающим два десятка лет. И он рассекал эти гордиевы узлы, удовлетворяя обе стороны и не рассекая при этом детей.

Отец встретил приход войны, не питая на ее счет никаких иллюзий. Опять-таки именно ему мы обязаны статьями в «Большой Энциклопедии» о бедствиях, поразивших человечество, о роковых датах, о тысячном годе, чуме, гуннах. Он знал, что катастрофа неизбежна. 2 августа 1914 года, когда сам я еще надеялся, что каким-нибудь невероятным чудом ни один француз — за исключением капрала Пежо — не сможет пасть на этой войне, отец понял, что в ней погибнут миллионы. Кстати, все это он и высказал мне на следующий день, когда я отправлялся в свой полк. Свободный от всеобщего неведения и доверчивости, он считал себя не вправе снисходить до лжи. Таким образом, я оказался единственным солдатом, который шел на войну, ясно сознавая, насколько она опасна: отец достаточно уважал меня, чтобы держать в курсе каждой новой ее опасности. Так, например, бестолково расстреливая по приказу командира свои пули, я знал, что нам катастрофически не хватает боеприпасов. И когда ложная тревога сотрясала передовую, я невольно предвидел те опустошения, которые она через минуту произведет в составе нашей роты, нынче же вечером — в ходе боя, завтра — в арсеналах. И когда целая армия с наступлением ночи беззаботно снимала фуражки и обнажала лица, я знал, что близится час ядовитых газов. И всякий раз, как нас бросали в «самую последнюю» атаку, я знал, что мы заказали в Австралии сукна для мундиров на четыре года вперед. Я знал, что японцы не вступят в войну, что кронпринц не занимается грабежом, что президент общества инвалидов войны получил свою рану от шального выстрела приятеля, охотясь на кабана среди траншей; я был обособленным атомом этой войны, не имевшим никаких причин надеяться на спасение, кроме самой надежды, которая для моего отца являлась таким же органом чувств, как зрение или слух, которая досталась мне от него в наследство и которую я подпитывал этими гомерическими бедствиями. Разумеется, трудно слышать у себя за спиной грохот семидесятипятимиллиметровой пушки, мешающей вам спать всю ночь и вызывающей ответный огонь, когда знаешь, что снарядов во Франции осталось всего на два дня. Однако, получая увольнительную, я обретал новую уверенность в успехе при одном лишь виде того, кто посвящал меня во все опасности войны. Он приезжал в ресторан возле моего вокзала, где мы обычно встречались, довольный, чуть ли не раньше назначенного часа. Это были, по его словам, единственные дни, когда он «давал себе передышку» и проводил со мной весь вечер, перепоручая свои дела и переговоры с союзниками одному старому генералу по имени Бримоду, которому доверял безраздельно, ибо Бримоду был неспособен постичь доводы гражданского лица и не принимал — из зависти — никаких аргументов лица военного. Пробил час Вердена. Я участвовал во взятии Дуомона. Мною владело ликование человека, который не потерял даром год жизни, не загубил свою жизнь. Тогда как моего отца отличала веселость тех, кто не потерял даром свой день: он добился у короля-союзника, чтобы его армию не отвели навсегда в тыл, а от англичан — чтобы они не эвакуировались из Салоник. Итак, мы с ним отправлялись в кино, предав забвению Бримоду, и несчастный генерал, изнемогая под тяжким бременем неограниченной власти, всю ночь тщетно названивал отцу, подсылал к нему людей, которых мы не желали видеть, и срочно испрашивал через билетершу указаний, в каком ключе ему следует беседовать, например, с одним из королевских принцев Сиама, явившимся к нему на прием. Каждый новый Председатель Совета подвергал отца опале, но при первом же официальном обеде, при первом же путешествии ему возвращали прежнее положение, ибо французы — особенно если это министры — любят играть, а мой отец знал все рецепты развлечений, свойственных разным поколениям и расам, все виды того безобидного опиума для народов, что зовутся бильярдом, маджонгом, лото или манилой. Мог ли Председатель Совета отказать в доверии человеку, который играл с ним в шары не где-нибудь, а в мадридском дворце?! На этих официозных межсъездовских суаре, унылых, как провинциальные вечеринки, мой отец умел играть в домино в Лондоне, в шашки — в Спа, в бирюльки — в Каннах. Едва покинув вагон-ресторан, президенты, завороженные этим весельчаком, который, нужно заметить, никогда не позволял им выигрывать у себя, проникались к нему самыми дружескими чувствами, и это приносило им удачу. Ибо одному из них он тотчас подсказывал, где находится Висла, вручал свою личную карту Европы для пользования, как передают сменному офицеру карту траншей и тем самым позволял добиться серьезного преимущества над Вильсоном и Ллойдом Джорджем. Для другого он подбирал забытую по недосмотру Сирию и перекладывал ее в корзину Франции. Те же из президентов, кто не любили игр, лишились Мосула, Саарлуиса и Константинополя. Третьему, более любопытному, которого он ежеминутно ошарашивал какой-нибудь нежданной новостью — сообщая, например, что текст «Марсельезы» частично принадлежит Буало, что мирабель получила свое название от Мирабо, что белые слоны, заметив, как ими восхищаются, выказывают чисто женское кокетство и требуют украшать их ожерельями, — он объяснял поведение противников на Конгрессе Характером их жен и семей, их прошлым и честолюбием, после чего, доведя этого южанина до нужной точки кипения, до своего уровня культуры, запускал в ассамблею уже блистательным непринужденным остроумцем. Допускаю, что он не так уж хорошо знал людей, зато великолепно разбирался в великих людях. Ему были ведомы нравы, движущие силы и слабости этой вненациональной расы, неизменно живущей если не над законами, то, по крайней мере, в стороне от них. Он знал даже особенности их анатомии. Знал, как заставить их раздобреть или похудеть, какое питье и какую пищу обещает им взлет их политического гения. Как же я любил те вечера, когда он, решив устроить себе передышку после целого дня манипулирования десятком шестидесятилетних старцев, усаживался напротив, обратив ко мне лицо, чуточку более массивное, чем обычные лица, но так похожее на мое, и тут-то я рассказывал о развлечениях нашей роты, об игре в пыж и белот, заражая его своей молодостью под видом этих забав, которые могли сослужить ему добрую службу на очередном заседании, позволив выманить у противника шахты Саара или Камерун.

У моего отца было пять братьев — все академики — и две сестры, обе замужем за государственными советниками и бывшими министрами; я гордился своими родичами, когда мы собирались все вместе, по праздничным дням или на каникулах, в беррийском имении моего дяди Жака. Это поместье не было фамильным достоянием, — его продал нам один каретник из Шатору, сам купивший усадьбу у некоего виноторговца из Ла-Шатра. Владели им также и оптовый торговец рубашками, и красильщик — в те времена, когда рубашки и яркие ткани обогащали своих владельцев в Иссудене и Герэ. Имение не носило на себе отпечатка какого-то определенного ремесла или сословия. Дом не блистал оригинальностью: рубашечник украсил его водосточными желобами на китайский лад, красильщик — громоотводом, каретник — противоградовой пушкой, а виноторговец, явно менее всех остальных робевший перед разгулом стихий, установил в саду солнечный циферблат, соединенный с механизмом, который отзванивал часы. Под сводами беседок, увитых виноградом, в воздухе угадывались пустоты от позолоченных или посеребренных шаров… Провинция эта не была нашей провинцией. В Аржантонский округ нас привела чистая случайность: здесь мой дядя намеревался изучать, вместе с Роллина, повадки беррийских гадюк. Тем не менее в этом саду, где череда банкротств, а отнюдь не наследований, одарила нас тенью и фруктами, где самыми высокими растениями, за которые мы несли ответственность, были зеленый горошек и капуста, где на коре буков никто никогда не видел вырезанных имен предков, в этом крае виноградников и топинамбура, куда нас привел из Парижа змеиный след, мой отец и пятеро дядей сияли от удовольствия и улучшали цвет лица точно так же, как делали бы это в своем родовом поместье, в провинции своих дедов и прадедов. Сладкое ощущение благополучия, эйфория, пронизывающая все их существо, рождались не в созерцании этого бескрайнего пейзажа, террас на склонах дальних холмов, видов на долину и реку Крезу. Такие же чувства возникали и тогда, когда мы проводили каникулы на мельнице, укромно стоявшей над своей запрудой, или в замке времен Людовика XIII, вросшем в землю, словом, при любой случайной миграции, избранной дядей Жаком, директором Музеума, исследователем растений и мигрирующих животных, который с самого начала июня отправлялся в те края, куда его властно манил голос очередной разновидности мха, орла или щуки. Мы располагались в последнем кантоне, обжитом мигрирующей живностью, и наконец-то вкушали заслуженный отдых, согласно последним законам естествознания. Достигнув за двадцать лет, благодаря избранному темпу жизни, того уровня развития, который потребовал от флоры и фауны Франции десяти миллионов лет, все шестеро братьев выработали в себе талант устраиваться с комфортом в любом уголке страны. Кроме того, у нас не было семейного кладбища — если не считать таковым Пантеон. Словом, мой отец и дяди попросту являлись жителями Франции вообще, а то и земли в целом, и им достаточно было повесить в спальне пару фотографий, чтобы пейзаж в окне начал выглядеть родным и знакомым. По приезде они с первого же вечера вырабатывали новые привычки, в корне отличавшиеся от тех незыблемых, коими руководствовались доселе в жизни: забывали ловлю пескарей ради ловли овсянок, заменяли оливковое масло на столе ореховым, вставали или ложились спать пораньше, в зависимости от того, что больше стоило их внимания в этом новом ландшафте — рассвет или закат, пили местное вино, даже не нуждаясь при этом в компаньонах, обязанных своим усовершенствованием или открытием семейству Дюбардо, а именно в электрических, газовых и ацетиленовых светильниках, которые могли бы послужить более тщеславным французам фамильным гербом или частью фамильной обстановки.

По вечерам они рассаживались — точно так же, как в минувшие годы перед водоемом замка Ментенон или в укромном садике Монмирайля, — на террасе, откуда сверху, на десять лье в округе, виден был Ла Марш, притом каждому члену семьи в равной степени, ибо никто из них не страдал близорукостью или дальнозоркостью. Спускались сумерки — заря сов, заря мудрости. Это был час, когда с земли струятся испарения, еще со времен Авсония дурманящие живописателей природы, когда пейзаж поверяет своим детям-поэтам свою тайну — стойкость или слабость, скрытность или благочестие, когда он раскрывает свою заповедную суть с помощью простейших инструментов или откровений — волынки, цоканья копыт на дороге, мычания. Но ни ангелус, ни аккордеон, ни уханье беррийского филина, ни все те романские церкви, что еще ловили солнечный жар, когда хижины уже таяли в вечерней мгле, не повергали моих родственников в трепет, в сладкую истому, в умиление перед судьбою древних битуригов. Для них все это было лишь провинциальным лепетом, бормотком «местного розлива», тогда как они владели самым изысканным наречием — языком всей земли. Вот отчего они воспринимали невнятную симфонию окружающих звуков как живописный, но второразрядный диалект, вызывающий беззлобную усмешку, поскольку он изукрашивал высокие слова слишком уж затейливыми окончаниями. И тщетно окна замка Гаржилес вспыхивали внезапным светом, тщетно форели выпрыгивали из воды на каждой излучине реки Крезы — эта лимузенская пунктуация оставляла их равнодушными. Рассевшись, сами того не сознавая, в том же порядке, в каком они появились на свет, составив кресла полукругом, позволявшим сблизить младшего со старшим, химика с финансистом, отрицательный полюс с положительным, улыбаясь неведомому Создателю натянутой улыбкой, которой можно улыбаться разве что в телефон, мои пятеро дядей и отец ожидали прихода ночи — эдакие бургграфы в своем замке из ультрафиолетовых лучей, еще неизвестных простым смертным.

Наконец зажигались звезды. Игнорируя некоторые участки небосвода, так подробно описанные и облюбованные, что и они тоже казались провинциальной достопримечательностью, дядя Гюстав, астроном, показывал нам предмет своих изысканий — маленькую темную прогалину, заключенную в границы, которые двое немецких ученых перемещали каждую ночь; он читал этот сгусток тьмы, усеянный звездочками одиннадцатой или семнадцатой величины, как небесную газету. Потом они беседовали. Это было нечто вроде исповеди, во время которой хирург, затем естествоиспытатель, затем химик, затем министр финансов рассказывал, каждый на свой манер, о последнем своем эксперименте. У них был одинаковый тембр голоса. И в полумраке мне могло померещиться, что говорит один и тот же человек, который, разделяясь на шестерых при свете дня, к вечеру опять воплощался в единое целое, дабы произнести этот длинный монолог. Всё, что беррийская гадюка открыла нынче одному из них, добавлялось ко всему, что другой обнаружил в свойствах нового газа. То было вечернее донесение демона, проводящего день на земле и благосклонного к людям. Вот почему яд этой минуты переставал быть смертоносным. Вот почему, начиная с этой ночи, люди получали в дар новый источник света. Это было человечество, говорившее с самим собою на пороге неведомого. Это были самые свежие ответы Эйнштейну, Бергсону и всем прочим, кто до сих пор не удостоился столь ясных аргументов, — Дарвину, Спенсеру. Иногда один из них — тот, кто в другой семье начал бы злословить о кузенах или кузинах, — признавался в ссоре (временной, как он надеялся) с Лейбницем, с Гегелем. Мы и сами надеялись, что размолвка эта будет недолговечной. Уж мы-то знали, что Лейбниц — да и Гегель — обязательно сделают первый шаг к примирению. Другой из них, который в другой семье стал бы хвастать своими находками в лавке антиквара, пускался в восхваление системы Эмпедокла или Анаксимена, очищая ее для нас от ржавчины, возникшей по милости Платона и христианства. Их озарял столб лунного света. Я видел их жесты — чуточку скованные, их лица — чуточку слишком массивные, их широкие торсы. Мне чудилось, будто передо мной команда водолазов в скафандрах, погруженных в воздушную бездну, в бездонные глубины воздуха, работающих с улыбкой и лучше всех в мире знающих, насколько хрупки человеческие легкие, как эфемерна смесь кислорода с азотом, и все-таки спокойных и полных решимости ни в коем случае не дергать спасательный трос. Слепая луна блистала в небе, гладила их лица, пытаясь распознать, кто есть кто. А они молчали, чтобы не выдать ей ни одного из шестерых. Затем тот, кто в другой семье принялся бы листать какой-нибудь романчик, со снисходительной жалостью начинал размышлять о тех замечательных ложных науках, что позволяют человеку жонглировать в пустоте, — о геометрии, о метафизике. Он улыбался. Фонарики, развешанные вдоль парапетов, сами были невидимы, а больше ничто не напоминало людям о том, что им нужны размеченные дороги. Земля, потушив все бортовые огни и отказавшись от дневных притязаний, боязливо плыла по своему скромному небесному фарватеру. Иногда рождалась минута, в которой тонуло все время вселенной. Близился сон; многие из них, презрев постель, оставались сидеть в своих креслах, сплетенных из такого свежего ивняка, что на нем иногда еще оседала роса, и так дремали до самого утра. Изредка они вздрагивали и просыпались на своем сидячем ложе: видно, земля попадала в небесную рытвину. Потом запевал петух. Но они спали. Это была не та семья, которую могли разбудить птичьи песни. Потом солнце внезапно ударяло им в лицо, слепило закрытые глаза, и они, еще не стряхнув с себя сон, спускались к реке, чтобы броситься в воду.

Или же они беседовали о смерти. Меня поражало, как мало предосторожностей принимали против нее эти мудрецы, когда это касалось их самих. Ни разу их не посетила мысль извлечь личную пользу, хотя бы против банального насморка, из собственных изысканий или прибегнуть к умело спланированному самоубийству, дабы избавить себя от тяжкой борьбы со старческим угасанием. Нет, они безраздельно покорились общему уделу. И категорически не желали признавать собственные немочи, считая оскорбительным одно предположение, что их донимает простуда, неуклонно посещая свои административные советы или заседания бессмертных с раздутой от флюса щекой, о чем, впрочем, могли и не догадываться, ибо никто из них не пользовался зеркалом. В зависимости от минутного настроя они признавали чужие болезни либо спокойно, либо с легким раздражением. Но если бы им объявили, что они сами подхватили не грипп или невралгию, а смертельную хворь, они встретили бы это откровение с радостной готовностью, приняв свалившееся на них несчастье как новый эксперимент. Впрочем, многие из моих предков умерли скоропостижно. Их жизненный накал был столь велик, что неизбежно приводил в один прекрасный день, на пороге старости, к печальному исходу. Или же эта жизнь, та самая жизнь, что казалась прочной, как сталь, уступала гнету морального порядка: смерть мужа влекла за собой, иногда даже в течение одного дня, кончину жены. Нам не приходилось сетовать на нехватку античных явлений рока в современной семье. Разрыв сердца для родителей, авиация для детей, — каждому поколению было из чего выбирать. Но в любом случае все знали, куда движутся, знали, что уйдут в небытие. В своих публичных речах, например в Сорбонне, они, разумеется, именовали его Вечным Небытием, но на самом деле прекрасно знали, что это существительное не приемлет эпитетов, как пустота не приемлет венца. Вид сотен реторт или гигантских генераторов в их лабораториях, открытие нового лекарства, неудачный эксперимент — все это отнюдь не поощряло их к тому, чтобы украшать слово «небытие» прилагательным «временное», или «враждебное», или «непроницаемое». Они шли к концу, лишенному эпитета, к растворению без остатка. Но при этом ничуть не меньше любили детей — моих кузенов и меня. Были даже нежны с нами. Еще бы, нечасто можно видеть таких сильных и ловких сыновей, идущих к небытию, таких прелестных племянниц, держащих к нему путь столь упругой и радостной поступью! Напротив, они старались озарить нам эту дорогу самым ярким, самым человечным светом. Говорили в нашем присутствии без всякого стеснения. Поверяли жизнь светом, как раковую опухоль. В этой семье не было места скрытности. Все мы, едва достигнув сознательного возраста, оказывались в самом средоточии луча, беспощадно высвечивающего события и людей. Ибо на наши бесконечные детские «почему» отвечали постоянные секретари Академии наук, и отвечали подробно, неустанно. И еще они любили, сидя по вечерам на террасе и объединяя свой опыт, давать нам, по примеру китайских мудрецов, определения мудрости, доброты, известности, добродетели. Они словно приподнимали перед нами сверкающие камни знания, изгоняя из-под них мокриц невежества. Не было такой тайны, даже второстепенной, питающей беседу и мир, которую они не открыли бы к вящей нашей пользе. Не было ни единой ссылки на Пастера, на Мередита, на Ницше, в справедливости которой они не уверились бы сами, при личной встрече с этими людьми. Впрочем, мы редко оставались наедине с ними, как в Париже, так и в деревне. Во-первых, нам давалось право приглашать друзей. Старших ничуть не раздражали наши шумные игры и дискуссии. Отец и его братья всегда работали в шуме, совершали свои открытия в давке. Наши друзья были потомками друзей наших родителей или дедов: юные Гюго, юные Бернары, юные Ренаны, юные Гобино. Мои дяди любили молодежь, им нравилось наблюдать, как задорные упрямые юнцы кричат и жестикулируют у нас в доме теми же голосами, с тем же пылом, что и их великие предки. Дух исследователей и первооткрывателей моих родичей купался в блаженстве среди этой гениальной молодежи. Наши танцы рядом с ковчегом знаний, которым они правили, веселил их, они радовались тому, что их исполняют пажи ее величества науки, и с удовольствием предоставляли свои лаборатории под дансинги. Мы вальсировали вокруг реторт, прославленных своим содержанием и своим прошлым. А старики участвовали во всех наших развлечениях, в наших пеших прогулках и соревнованиях по боксу, отважно претендуя на победу. Но к нам наведывались и менее приятные визитеры. Это были любопытные, запасшиеся рекомендательными письмами, какие служат пропуском к памятникам, закрытым для широкой публики; они благоговейно входили в сей невидимый храм и рассматривали голову каждого из моих дядей, словно какую-то капитель, капитель в стиле грядущих веков — тридцатого, пятидесятого, — молчаливо коря себя в неумении угадать, какой приветственный жест заменяет в нашем доме необходимость креститься или снимать обувь. Кроме них являлись те, кто чуждался общества или страдал от его остракизма, кто хотел обрести право убежища в одном из редких уголков вселенной, где умирали предрассудки: это был Верлен, осушивший здесь свой первый стакан вина по выходе из тюрьмы, Оскар Уайльд, съевший свой первый гренок после освобождения из темницы, Фердинанд де Лессепс, вкусивший первый спокойный сон по окончании своего процесса. Иногда проникали к нам также шпионы — ибо некоторые считали нужным шпионить за светлыми умами, — и люди из общества, подосланные к нам обществом, дабы отыскать скелеты в наших шкафах. Они льстили моим дядьям и отцу. Это были агенты-провокаторы тщеславия, они говорили моим родным гадости о госпоже Кюри, о Кювье. Они подталкивали моих родичей к тем перекресткам, где откровенность переходит в высокомерие, где критика письма и каракулей Пастера прячет под собой зависть к его работам о бешенстве. Коварно переводя бесчисленные стрелки путей беседы, они пытались направить наш семейный экспресс по рельсам мирской суеты. Но душевная чистота моих родственников нередко сбивала их с толку. Дяди мои в своих суждениях и экспериментах оставляли сколь угодно места лицемерию, низости, человеческой неблагодарности и человеческим отбросам. Ибо все это, на самом деле, составляет оплот современного человечества. Однако стоило поставить перед ними проблему, касающуюся конкретного человека, как они тотчас забывали, что человек этот представляет общество, которое внушало им отвращение, наделяли этого представителя самыми высокими, на их взгляд, душевными качествами, обращались с ним так, словно он не просто впервые прибыл в Аржан-тон, а впервые появился на свет, оценивали его уши, его сердце как новые уши и новое сердце, и, бывало, покоряли этим кое-кого из соглядатаев. Он начинал, вопреки себе, восхищаться ими. Но, будучи неспособным каждодневно удерживаться в строжайших рамках лояльности, которую эта французская семья соблюдала в отношении творчества, современного театра, дела Мальви, инцеста и адюльтера, он переставал быть «своим» и наезжал к нам не чаще чем раз в три месяца, участвуя каких-нибудь шестьдесят минут за триместр в столь непосильной для него гонке, где прикидывался в этот день тренером. Потом каникулы оканчивались, каждый возвращался на поле битвы, и все, кого только что звали домашними именами скромных рантье — дядя Жюль, дядя Эмиль, дядя Шарль и дядя Антуан, — все они, наименее смертные во Франции, погружались в работу.

Такова была моя семья, безжалостно распоряжавшаяся своим временем, — большинство ее членов спали по ночам всего три часа, как стрелочник в своей будке. Ибо они должны были пристально следить за путями следования ядов, политических теорий, атомов. Некоторые люди боялись, ненавидели наше семейство. Ведь эти кристальные души казались ферментами мятежа, вирусами гордыни. Нынешний медонский кюре приказывал женщинам креститься, встречая на улице дядю Жака. Правду сказать, они и в самом деле вели себя вызывающе, без всякого, впрочем, злого умысла. Например, именно в тот день, когда «большая Берта» начала обстреливать Париж, дядя Антуан принялся раскладывать в своих витринах коллекцию фигурок из армированного стекла, давным-давно полученную им в подарок. А дядя Эмиль решил взять первый урок плаванья, выбрав для этого сильнейший прилив в Биаррице. Дядя Шарль в молодости поспорил, что выйдет на улицу ряженым и затрубит в рог. Он заметил, что прохожие почему-то возмущены, — это был День поминовения. Но в знак протеста против этих людей, несправедливо вообразивших, будто он насмехается над их религиозными чувствами, он все-таки затрубил в рог, да так усердно, что у него в горле лопнул тонкий сосудик. Какое-то скорбящее семейство, выходя с кладбища Пер-Лашез, увидело, как он харкает кровью, и захлопотало над ним; девушка, принадлежавшая к этой семье, в него влюбилась… Самую сильную ненависть окружающих — а впрочем, и такую же преданность, — вызывал тот факт, что мои родные не желали считать науку, пренебрежение к почестям и уважение к законам препятствием к их участию в общественной жизни. Они принадлежали к одной политической партии. Вмешивались во все социальные бури с решимостью дяди Эмиля во время его первого заплыва, постигая азы политики через дело Дрейфуса, через Панамскую авантюру. Дядя Шарль привносил в финансовую сферу дух дерзости и инноваций, который наводил страх на банкирские династии, как протестантские, так и еврейские и католические. Эти три разновидности финансистов гораздо больше привыкли ценить золото как инструмент связи со своей религией, нежели за свойства самого золота. Они приближались к своим сейфам в жреческих одеждах. Несмотря на бороды пророков и холеные руки прелатов, их административные советы как две капли воды походили на заседания фабричного комитета. Они относились к золоту с религиозным трепетом: всякое преумножение капитала было для них преумножением их бога и собственной их святости, и только кассир, точно осведомленный о низменных свойствах золота, спешил по субботам после обеда играть на скачках. Дядя Шарль в корне пересмотрел этот ростовщический, стяжательский катехизис. Такого еще никто не видал: банкир против золотого тельца! но то, что Шарль сделал для золота, Антуан сделал для радия, а дядя Жюль, состоявший в чине генерала, на протяжении всей войны боролся с некоторыми словами, также божественными, которые обрекли на смерть, именно в силу своего божественного звучания, выпускников десяти классов моего лицея, одного за другим. В том-то и заключалась роль моего отца в Версале: переплавить архисвященные слова — Балканский вопрос, Рейнский вопрос, Австрийский вопрос — в более человечные, более понятные термины. И если что-то принимало форму сгущения в воздухе, фибромы в организме, сбоя в работе механизма, можно было с уверенностью положиться на одного из моих дядей: каждый из них, в зависимости от своей профессии, всегда готов был встать на борьбу с любой напастью.

Именно поэтому дядю Эмиля назначили префектом полиции, когда возникла проблема с некоторыми коммунистическими группировками и даже с простым доктором Макора… Но плебс не прощает когорте, которая с такой готовностью и простотой идет в бой против Пульсокона, против Наступления, против Золота…

Глава вторая

В тот день я решил пойти на открытие памятника ученикам моего лицея, павшим на войне. Я мог всецело располагать своим временем: свидания, которые молодые люди назначают обычно на пять-шесть часов вечера и которые они предвкушают в течение всего дня, для меня начинались в семь утра… Ибо моя возлюбленная пользовалась свободой лишь на заре… Радости, уготованные другим любовникам в переутомленном и пресыщенном вечернем городе, ожидали мою подругу и меня в тот час, когда только мы одни во всем Париже занимались любовью. Я ехал в нашу квартирку в бельэтаже одновременно с дорожниками, спешившими на работу, и утренние льготные билеты были действительны для этой страсти. Каждый вяз в сквере, каждая липа во дворе, и Булонский лес, и парк Монсо изготовляли для нас, после двенадцатичасового поглощения и тщательной дистилляции кислорода, самый чистый воздух, какой овеивал в Париже двоих слившихся в объятии любовников. Она, когда я встречал ее в дверях, еще ничем не благоухала. Ибо она совершала туалет для любви, вскочив с постели у себя дома, испуганно открыв заспанные глаза по звону будильника. Любовь требовала от каждого из нас только одного: увидеть восход солнца. Я шагал по улицам, где проснулись пока только молочники, где можно было теребить одни лишь сосцы спящего города, где все квартиры, укрывающие психологов, промышленников, актрис, укрывались за сомкнутыми ставнями, укрывали мертвых. То победное шествие к любовницам, которое обычно ведет любовников через лавки антикварных товаров, жемчугов и редких книг, я каждодневно проделывал по улицам с запертыми магазинами, словно каждый день был воскресеньем. Только в этот ранний час можно было услышать звон парижских колоколов. И только солнце проникало в запертые витрины — единственным лакомством, единственным нарядом, единственным раритетом, выставленным на продажу. Что ж, я покупал все подряд, — некому было перехватить у меня этот товар. Мне повезло, как никому в Париже: ту счастливую силу рассветных часов, которая позволяет жокею вскочить на самого строптивого коня, а дровосеку повалить самый могучий дуб, я вкладывал в любовь. Пройдя по мосту, ведущему к площади Согласия, я уже был на месте. Никому еще не доставался более короткий мост между последним сновидением и возлюбленной. Она садилась в метро на станции «Елисейские поля», в этот утренний час также отведенной самым избранным — почти исключительно каменщикам и малярам, и иногда приносила на платье пыль штукатурки, свой единственный макияж. Я прощал ей это соприкосновение с миром труда. Мы обнимались не в атмосфере Биржи, не в миазмах курса валют и результатов скачек, не в угаре последних новостей, которые люди узнают из «Тан» и «Энтранзижан» лишь к вечеру и без того тягостного дня, но в море свежего, ослепительного сияния, подаренного утром, землетрясением в Японии, бразильской революцией, гибелью крейсеров. Для нас возрождалась ночь длиною в час, пронизанная всем самым лучезарным, что могли подарить влюбленным рассвет и солнце. Мы не успевали поесть. Мы никого не видели. Ни с кем не заговаривали, разве только с людьми, которые куда скорее, чем парижские служащие и работники муниципалитета, являли собой чиновников самой земли, — с поливальщиками, с садовниками. Задернув портьеры, сомкнув веки и забыв обо всем на свете, мы погружались в эту ночь, отвоеванную нами у минувших суток!.. Часы звонили девять раз. Нужно было уходить. Вместо того, чтобы попусту раствориться в жалких вечерних фривольностях, в сне, в роскоши, наша любовь расцветала на лицах живых, работящих существ, и весь последующий день был вдосталь напоен ею. Мы были двумя единственными людьми в Париже, избавленными от его забот, переполненными его благодатью. Духовная свобода в изобилии ждала нас в трамваях и ресторанах. Мы замешивались в эту энергичную, юную толпу, рожденную от наших объятий. Любая девочка со школьным ранцем, любой мальчик, державший путь в лицей Кондорсе, казались нам плодом этого союза. Это мы производили на свет этих пожарных, эту лавочницу, этого сгорбленного велосипедиста… Наконец мы расставались. Она внезапно бросала меня на милость сияющей зари, уступая свое место, со стыдливой скромностью молоденькой ласковой сводни, этой предвестнице дня, словно девице, которую привела мне для утех. Она уходила не оборачиваясь, она ничего не желала видеть. Никогда еще женщина не вникала так глубоко в роль женщины. Она приносила мне, на наши тайные свидания, горечь своей веселости, радость своего подчинения, и всё, чего можно было ждать от случайных подруг, я получал за короткий час нашей встречи. Никто не подозревал, что у нее есть любовник. Никто не подозревал, что у меня есть любовница. Мы скрывались от всех взглядов за покровом рассвета.

Открывал памятник Ребандар. Ребандар — адвокат, бывший министр общественных работ, вчерашний председатель Палаты депутатов и вот уже месяц как министр юстиции, — смертельно ненавидел моего отца с тех самых пор, как работал вместе с ним над Версальским договором. Но даже и не будь этой ссоры, мне становилось тошно при одной только мысли о Ребандаре. Я так часто слышал, как он провозглашает себя в публичных выступлениях символом Франции, так часто читал в газетах, что Ребандар — эталон француза, что меня начали одолевать сомнения в здравомыслии моей страны. Отчего моя родина стала нацией, внимающей одним лишь громогласным адвокатам? Отчего адвокатами моей родины становятся именно такие вот люди, чьи взоры неизменно обращены к прошлому, чьи пиджаки покрыты перхотью гуще, чем одежды Лота солью, после того как этот несчастный, также обремененный прошлым, обнял свою окаменевшую жену? Отчего им дозволено под покровом ночи по-воровски переставлять пограничные столбы на берегах Рейна и даже в душах французов? Лицемерие, зависть и злоба расцветали, благодаря Ребандару, о всех телах, рожденных в моей стране, в Генеральных советах, в домах свиданий, в сердцах маленьких школьников. Каждое воскресенье, стоя под очередным бронзовым солдатом, куда более одухотворенным, чем он сам, и изображая уверенность в том, что павшие просто ненадолго отошли в сторонку, чтобы позволить живым выторговывать у Германии солидные репарации, он распространял свой шантаж на нас, молчаливых судей, призывая немотствовать и дальше. Павшие моей родины были распределены по коммунам, по административным округам и теперь, верно, сражались с германскими павшими за место в аду. Страшно было представить, каким Ребандару, который во время своего короткого пребывания в министерстве общественных работ решился спуститься в шахты Анзена в разгар трудового дня, в шахты Ланса, стоявшие на ремонте, в затопленные шахты Курьера, видится ад, и вечный покой, и прибытие теней-новобранцев, и Харон, выуживающий из Стикса призрака, упавшего за борт с переполненной ладьи. Тем не менее в данную минуту он восхвалял от имени этих теней, собранных в туманные, мрачные полчища, а может, канувших в мутные воды подземной реки, — свет бытия, нашу счетную систему, латынь, и все это фальшиво-точным, патетическим и едким языком, который заставлял пожалеть о лексиконе радикал-социалистов, где самыми незамысловатыми терминами были слова «возвышенный» и «отчаявшийся». Единственное, на что весна или лето могли вдохновить Ребандара, когда сияло солнце, были слова женского рода множественного числа. Реальности, основные Возможности, Директивы встречались в его разглагольствованиях, как нежные подруги, и эти сапфические строфы, сложенные из самых что ни на есть бюрократических абстракций, преисполняли его подлинным сладострастием. Стоя спиной к мраморным изваяниям Бартоломе, куда более холодным, чем любой труп, Ребандар разогрелся от их близости до максимального своего накала, и смерть тысяч французов стала казаться ему тем, что являет собою смерть в отдельной семье, что являла собой для него лично, невзирая на душевные страдания, смерть его отца, смерть его сына, а именно, ссору из-за наследства. Война? Судьба не всякий день предоставляет нам, дабы оправдать в собственных глазах самый мерзкий из политических характеров, подобное извинение! Но я не забывал, что даже в дни мира, даже в его ранних выступлениях уже звучали эти едкие нотки, и в те времена, когда он открывал выставки и памятники великим людям, в его речах неизменно проскальзывал легкий упрек Европе, словно это Европа должна была платить нам репарации за то, что мы породили Пастера, мост Александра III или Жанну д’Арк.

Церемония во дворе лицея уже началась. Директор, в том же траурном костюме, который он прежде надевал в первый учебный день и по праздникам, сдернул покрывало с доски, на которой черными буквами были выгравированы имена павших за родину, — надписи золотом предназначались для соседних досок с фамилиями лучших учеников этого заведения. Кроме Шарля Пеги, Эмиля Клермона, Перго и еще нескольких выпускников старшего возраста, я знал всех своих школьных товарищей, которые теперь в алфавитном порядке шли разом к забвению и к славе, в той же очередности, в какой допускались к экзаменам. Директор медленно оглашал их фамилии, которые доселе зачитывал лишь в сочетании с оценкой за успехи или поведение. Он старался произносить их ровным тоном, не отмечая возрастающим пренебрежением последние фамилии, как при распределении мест за школьное сочинение. Он убедил себя, что это единственное сочинение, где всех ждет первое место. Всего он назвал сто одну фамилию. И особенно дивился тому, что волнение, которое вызывали у него некоторых из них, объяснялось воспоминаниями не о полученных ими наградах или наказаниях за проступки, а о том, что он считал давно уже позабытым, — о цвете их глаз и волос, о рисунке губ. Эти мертвецы внезапно явили ему, презрительно отметавшему все, что не касалось классов и учебы, свой человеческий облик: у этого был нос, как у Роксоланы, у того остроконечные уши, а третий носил, не снимая, с четвертого до выпускного философского класса, кошмарный галстук, над которым потешался весь лицей. Впервые в его жизни сквозь призрачные фигуры этих учеников — этих павших учеников — проступили свежие, румяные детские личики, белокурые или темные мальчишеские вихры. Но ему удалось овладеть собой. К счастью, он принес из своего кабинета награды, которые не успел вручить в июле 1914 года; теперь он раздал их семьям отличившихся, и мало-помалу иерархия мертвых восстановилась в его душе в единственном приемлемом порядке: один из убитых получил целых восемь наград. Он вдруг заметил, что большая часть книг была надписана ныне живущими авторами. И ощутил стыд. Но доску уже открыли, и я увидел сверху имена на буквы Д и Е, — это были те, кто сидел вокруг меня на экзаменах, кто не защитил меня от задиры Лентилака, от хулигана Газье, но зато уберег от смерти. Именно в этот миг толпа матерей и отцов склонилась еще ниже, словно перед останками высшего существа, и тут появился Ребандар. Перед доской не было ни эстрады, ни ступеней. Он начал говорить, стоя вровень с другими. На сей раз он и впрямь как будто выскочил из преисподней. Он произнес речь, по его выражению, «от имени погибших молодых людей»… И это была ложь. Ибо я-то хорошо знал этих мертвецов и знал, что думал каждый из них, что сказал бы на его месте. Мне ведь довелось услышать последние слова многих из них, убитых рядом со мной. И я разделил последнюю трапезу некоторых других — хлеб, красное вино, колбасу, — трапезу, ставшую их тайной вечерей. Я читал их последние письма, — впрочем, каждое из них, переполненное страстным желанием, вполне можно было назвать первым посланием долгой, блестящей жизни. Я знал тех, кто убивал врагов и отправил перед собой в ад тень улана или гвардейского стрелка, знал тех, кто погиб девственником, тех, для кого война была битвой с абстрактным противником, которого они никогда не видали, с которым никогда не вступали в рукопашную: они погибали с чистыми руками в тот день, когда абстракция становилась зловещей и смертельно опасной, когда казалось, что вены и черепа людей разносит вдребезги не столько снаряд, сколько злой рок. Я знал, что все они устремились на войну не столько в порыве ненависти, сколько в радостном, нетерпеливом желании примириться с долгом, с борьбой, с нашим болваном-директором, с самими собой. Они очертя голову бросились в эту бучу, в это начало августа, точно в каникулы, точно в передышку — и не так от школьных занятий, как еще и от нашего века, от нашей жизни. И будь им сегодня дозволено выразить сожаление, они, может быть, посетовали бы на то, что за месяц, за неделю или хотя бы за день до гибели не были избавлены от зубной боли, от резей в животе, а заодно от генерала Антуана, запретившего солдатам носить шарфы. И если бы они снизошли до посмертных претензий к судьбе, то упрекнули бы ее, что она не сделала на время войны их тела непромокаемыми, когда они брели под дождем, вязли в грязи и шлепали по воде, прохладными — в летний зной, когда они маршировали по открытым, без единого деревца, равнинам, сгорая под жгучим солнцем, отбрасывая тени вдвое длиннее, чем они сами, и проклиная генерала Долло, приказавшего им в августе наглухо застегивать шинели. Создатель и два генерала, вот те, о ком они сегодня могли бы многое порассказать своим родным, улыбаясь и прощая им, но отнюдь не своим исконным врагам, как прощал сейчас, от их имени, Ребандар… Одна лишь смерть — наш исконный, наследственный враг, но и ее могли заклеймить лишь те, кто, подобно им, умер, не оставив потомства. В толпе, собравшейся перед этим памятником убитым, не было ни одного сироты. От скольких же будущих смертей избавит нас смерть всего одного школьника! Вот что сказали бы все эти убитые, которых я так хорошо знал. И еще они сказали бы мне — ибо многие из них были сыновьями чиновников, — что им хотелось бы вновь увидеть Роде или Ле-Пюи; что Марокко прекрасная страна, и воздух ее так чист; а еще один, который так и не собрался прочесть «Пармскую обитель», просил меня сосредоточиться, припомнить роман и пересказать ему, хотя бы вкратце, хотя бы в нескольких словах… Мертвым громкие фразы не нужны. Одно слово, всего лишь одно, но исторгнутое всем моим существом, от всего сердца, в гулком воздухе, — вот то, чего они просили, то, что могли расслышать! И вот почему, казалось мне, Ребандар проповедовал ненависть, злобу и горечь от имени единственных троих лицеистов, которых я совсем не знал, — от имени Перго, любившего из всех зверушек лишь кровожадных: барсуков и куниц; Клермона, любившего из всех людей только самых безжалостных, склонных к убийству; Пеги, который любил всё на свете, абсолютно всё; словом, его речь звучала кощунственно. Когда он, по просьбе директора, начал пожимать руки бывшим ученикам, награжденным в боях, и протянул мне правую руку, ту самую, которой, как мне говорили, собирался подписать ордер на арест моего отца, я спрятал обе свои за спину. Он принял меня за инвалида и поклонился.

И тут я увидел, что этот мой жест заметили двое из его окружения — мадам Жорж Ребандар и Эмманюэль Моиз.

Мадам Жорж Ребандар была вдовой сына Ребандара, также прокурора, умершего от чахотки. Она жила у своего свёкра. Это была женщина двадцати пяти лет, высокая, стройная, изящная; на ее лице даже при этом невыгодном освещении лежал бархатистый, матовый налет тени, которого фотографы добиваются на долю секунды с помощью завешенных ламп, портьер и специальной пудры, снимая актрис и американок. Прекрасные плечи, руки, которые она любила простирать в стороны, словно позволяя душе зевнуть всласть, — идеальный крест для распятая цапель, лебедей. Тонкие черты, — но чудилось, однако, что каждая из них потребовала огромного труда Создателя: дуги бровей складывались в один из тех прелестных рисунков, какие образуют тонкие водоросли после бури; для таких бровей понадобился бы целый океан. Выйдя замуж сразу после пансиона, который отпустил ее в свет в черном глухом платье, она с тех пор признавала по вечерам, в стремлении к метаморфозе, без всякого, впрочем, намека на кокетство, лишь два цвета — серебро и золото — и обильно украшала себя драгоценностями. За столом, покрытым безупречно чистой скатертью, она за какие-нибудь десять минут усеивала ее, вместо крошек, цепочками, фермуарами, жемчужинами. Каждый ее жест был сама простота, но оставлял после себя бриллиант. Что сказать о ее взглядах, о наклонах головы? У нее не было ничего общего с дамами из политических кругов, которые к единственной своей наживке — вздернутому носу — предлагают лишь пухлые телеса и оттопыренные уши. Зато все ее черты были словно отполированы божественной пемзой и складывались во что-то вроде знака бесконечности: божья коровка не нашла бы на этом лице местечка для взлета. Лицо, которое любая женщина еще издали видит в своем зеркале в дни страсти или грозы, — вот что представляло собой лицо мадам Жорж Ребандар, увиденное вблизи и в солнечную погоду. При взгляде на нее у всех присутствующих женщин возникало ощущение, что им достаточно только захотеть, и трагедия или ужас смерти тотчас отметят их собственную жизнь. Министерши сельского хозяйства или колоний приходили подле нее в экстаз, министерши почты и телеграфа трепетали. Ее звали Беллой де Фоитранж, она родилась в Бар-сюр-Сен, где ее отец владел двумя тремя тысячами гектаров надежно огражденной земли. Сена приняла ее на самом отвесном своем берегу, там, где сплавляют лес, и бережно высадила в окрестностях Бурбонского дворца. Ее сестра-близняшка Беллита вышла замуж в том же году за депутата партии Ребандара, но мало-помалу ее отстранили от дома после того вечера, когда Белла, страдая мигренью, попросила Ребандара взять вместо нее сестру на ужин адвокатской гильдии. На этом всем веселым розыгрышам, сопровождавшим юность близняшек, пришел конец: Ребандар воспретил их Белле и, со свойственным ему даром разлучать все человеческие существа, разлучил ее с этим alter ego, с этим зеркальным отражением. Белла, довольно равнодушная к деятельности людей, никогда не пыталась понять, в чем заключается ремесло прокурора вообще и занятия ее мужа в частности. Она долго считала когда Жорж Ребандар говорил, что едет во Дворец, что он ездит в Версаль, любоваться садами.

Эмманюэль Моиз вцепился в меня и настоял на том, чтобы представить даме.

— Это Филипп Дюбардо, — объявил он Белле. Белла взглянула на меня. Я стойко выдержал ее взгляд. Она поздоровалась со мной, опустив глаза. И я увидел на ее лице единственное утомленное место, на котором лежал отпечаток жизни, — веки. Она угадала мою мысль и широко раскрыла глаза, мстительно показав мне пару зрачков, чей блеск затмевал, казалось, даже дневной свет, и отошла, бросив меня на Моиза. Она была бледна, я тоже. Моиз удивленно пялился на нас, спрашивая себя, свидетелем какой сцены, какой страсти с первого взгляда ему довелось стать.

Я часто видел Моиза, директора самого крупного в Европе биржевого банка, но, как правило, видел совершенно голым. Каждое утро, часов в десять, я почти всегда встречал его в бассейне “Sporting” в момент, когда он стоял на бортике, тесно сдвинув ступни и вяло раскинув руки. Иногда он выжидал целую минуту в этой позе распятого на невидимом кресте — который был и остается для меня ростомером для людей его расы, — перед прыжком в воду, в глубине души ненавидя это никчемное занятие. Тренер пытался научить его правильно поднимать и вытягивать руки. Он сопротивлялся этим янсенистским поползновениям. Это был очень упитанный распятый, вскормленный самой богатой углеродами и азотом пищей, какую может предложить французская кухня. И вдобавок это был распятый курильщик, даже на этой голгофе не выпускавший изо рта гигантскую сигару, о которой вспоминал в последний миг и которую у него выхватывал тренер. В конце концов, вместо того чтобы нырнуть, он тяжело плюхался в бассейн, задевая бортик в броске, который считал мощным и который на самом деле был всего лишь отчаянным, и, очутившись в промежутке между водой и цементной стенкой, сдавался без боя — не этому виду спорта, а этому несчастному происшествию. Теперь от самого свирепого банкира в мире оставалась только голова, посаженная на призрачное туловище, которое оспаривали друг у друга водяные брызги и блики, — голова удивительно реальная, но с искаженным, перепуганным лицом, голова, которую он, в своей блестящей карьере, еще ни разу не имел случая гордо поднять перед угрозой погрома, тюрьмы или банкротства. Соблюдая установленный Господом закон обмена, в силу которого крокодилы в этот ранний солнечный час покидают реки, выползая на сушу, Моиз проводил четверть часа в воде, периодически попыхивая своей сигарой, — тренеру приходилось сидеть на корточках у бортика, чтобы подавать ее пловцу и забирать обратно; тем временем самые знаменитые представители французских аристократических и банковских кругов пытались ее потушить, внезапно забывая рядом с ним о своем кроле и переходя на плаванье по-собачьи. Напрасный труд: банкир, пригвожденный к этому позорному столбу, благодушно сносил выходки и оскорбления всяких Монморанси, Мирабо и Мюратов. Насколько жестоким и саркастичным он становился, выбравшись из бассейна на кафельный пол, настолько же мягко и учтиво он отвечал им в воде. Все любезности, которые он расточал на своем веку, были сказаны им в бассейне, в этом мини-потопе, сохранившемся между плиточными стенками в стиле ар-нуво, куда его каждодневно погружала суеверная забота о своем здоровье. Даже настоящий младенец Моисей, извлеченный из Нила служанками дочери фараона, не отталкивал от себя их руки так мягко, как Эмманюэль Моиз, пытавшийся увернуться в этой воде, доставленной от Авра к площади Согласия, от неожиданной хватки Мажино или Тревизы. Мой отец был единственным существом, чье имя он произносил в обеих стихиях с одинаковым страхом и одинаковой симпатией… Хотя должен сказать, что пытать его огнем никто не пробовал.

Вот именно об отце-то он со мной и заговорил.

— Дорогой Филипп, — начал он, протягивая мне руку, которая всегда была влажной, за исключением тех случаев, когда он выходил из воды, — теперь вам больше не придется видеть, как Энальдо каждое утро выживает меня из бассейна. Он умер. В данное время его опускают в твердую стихию. Вот и умерли двое моих последних смертельных врагов — Порто-Перейра в прошлом году, Энальдо вчера, и оба принадлежали к нашей португальской ветви; знаете, они ведь были потомками тех, кто не голосовал за смерть Христа. Зато они голосовали за мою. И теперь я ликую, как видите. Поэтому не могу порицать вас за то, что вы отказались пожать руку Ребандару. Тем более, что он твердо намерен, и я это знаю, продолжать нападки на вашего отца…

Мы стояли на площади Пирамид. Какая-то молодая женщина неожиданно велела остановить такси, в котором ехала, подозвала взмахом руки другое такси, торопливо вышла из первого, заплатила шоферу, не дожидаясь сдачи, бросилась во вторую машину и исчезла. Мы стали свидетелями бегства то ли мятущейся души, то ли преследуемой клептоманки, то ли выслеженной супруги-изменницы, — последняя судорожная увертка лани за миг до того, как ее настигнет свора и она прольет обильные предсмертные слезы. Моиз, любивший женщин, размяк от нежности, но обратил ее на моего отца.

— Мне нравится ваш отец, — сказал он мне. — В Пантеоне я прочел строку из Данте, выбитую на мраморном саркофаге вашего деда: «Свет мысли, преисполненной любви!» Каждый член вашей семьи олицетворяет собой какой-нибудь вариант этого изречения: ваш отец — свет политики, преисполненный добросердечия, ваш дядя-ботаник — свет физиологии, преисполненный милосердия, наконец, ваш кузен-геолог — свет неживой природы, преисполненный человечности! Я благоговею перед этим светильником гуманизма, который несет каждый из ваших родных: он волшебно преображает даже свет дня; подобно шахтерскому фонарю, он помогает им спускаться в недра истины и озарять ее своим сиянием. Приход к власти любого из ваших родственников — это залог процветания, залог того, что Франция будет изобиловать маслом, дружбой и разумом. Передайте вашему отцу, что он может рассчитывать на меня в деле с Ребандаром. Ибо Ребандар будет упорствовать в своем стремлении к борьбе. Его привлекает не столько реальное могущество, сколько первенство и известность. Он похож на тех генералов, что узнают о своих победах не накануне, по звездам, а на следующий день, из газет. Он жаждет добиться официального приговора, юридического акта, порочащего ваше имя, лишь бы все узнали, что банкротство возможно даже в таком доме, где главенствуют наука, истина и человечность. Ваш дед, ваш предок покоится в Пантеоне? Ребандар из той породы завистников, которые обожают мстить за себя великим людям. На прошлой неделе у меня возникла идея провести письменную параллель между вашим отцом и Ребандаром. Параллель — мое любимое упражнение в стиле, я прибегал к нему с детства, во всех странах, где бы ни жил, и оно всегда замечательно помогало мне отточить мысли, облегчить работу. Можете мне поверить: насколько прозопопея бесполезна в коммерции, финансах и даже в культурном развитии, настолько же параллель, оттачивая в равной степени душу и рациональное мышление, делает восприимчивыми оба эти аппарата. Убедитесь сами. Сделайте письменное сравнение — поскольку этот сюжет близок вашему возрасту, между блондинкой и брюнеткой, а потом скажете мне, как эта работа помогла вам распланировать свой день, если не всю свою жизнь. Что касается меня лично, то я когда-то, находясь на корабле, шедшем в Касабланку, провел параллель между Абдель-Азизом и Мулаем Хафизом, разработал план действий и — заполучил концессию на фосфаты. А в Палестине, вечером того дня, когда я провел параллель между французским комиссаром и лордом Элленби, мне удалось, на мое счастье, продать банк в Яффе. В Марселе удача в делах сопутствовала мне с того самого дня, как я сравнил на двух страницах семейства Власто и Шарль-Ру. И именно с того дня, когда мой ребе Каббин научил меня проводить параллель между богом евреев и богом христиан, я заставляю бороться, во имя каждого успеха моей фирмы, ангела тьмы и ангела серебра.

Я попросил Моиза прочесть мне сравнение Ребандара с моим отцом.

— О, нет, — ответил он, — вы будете надо мной смеяться. К сожалению, от жизни на востоке у меня остался весьма цветистый письменный слог. Мне пришлось даже отказаться от составления отчетов административного совета, ибо с моего пера сходили шелест тополей и журчание рек, делавшие эти документы смехотворными. К тому же данная параллель слишком очевидна. Ваш отец полагает, что любит сильных, а на самом деле он любит слабых. Ему претят устоявшиеся позиции. Если он любит Цезаря, Наполеона, Жюля Ферри, то лишь за те несовершенства, коими грешил их гений. Ему по душе обходные маневры, которые мстят за человека, обреченного на серенькое, посредственное существование. Он относится к людям так же, как миллиардеры к женщинам, позволяя им, в виде особой милости, вознестись над буднями жизни. Там, где он вершит свою власть, расцветает пятое время года, когда на яблонях созревают сливы, а на дубах — малина… Ну вот, видите, опять я увлекся… Что же касается Ребандара, то он воображает, будто презирает сильных, однако в действительности он презирает слабых.

— И кто же из них победит? — спросил я.

— Победит сильнейший, — сказал Моиз. — А кто именно… В этом пункте мнения расходятся.

Мы подошли к его банку на Вандомской площади, в центре мира. Женщины с утренней пудрой, с девственным макияжем на лицах проезжали в такси, и ни одна из них не пересаживалась в другое. Здесь царили примерные супруги — не воровки, не выслеженные изменницы. Моиз — единственный посетитель, которого швейцару было не велено узнавать и приветствовать, — скрылся за тяжелой дверью. Я с наслаждением разглядывал уже открытые дорогие магазины, серо-голубой небосвод, все это сердце Парижа, которое необычайно хорошеет лишь после первых заморозков. Наконец-то мне казалось, что минувшая зима разогнала в Париже ту армию дебоширов, куда завербовались на пять лет — на срок войны — самые юные представители сильного пола и все представительницы, даже самые почтенные, пола слабого. Теперь все очаровательные женщины, что в одиночку сновали вокруг, выглядели в моих глазах освобожденными от этой всеобщей мобилизации. Все, что было молодо и дерзко, возвращалось, наконец, к своей любви или к своему персональному пороку, и никто больше не предавался им сообща, кроме тех, кому было на руку подобное единение. Наконец-то родился новый класс — родился для множества добродетелей или грехов! И как всякий мужчина стал теперь отважным для себя и только для себя лично, так и каждая из этих француженок похорошела за последние несколько дней самостоятельно, на свой страх и риск. Былая честь вновь утвердилась под крышами наших домов в обличье искренней любви или классического адюльтера.

Я вспоминал о Белле Ребандар, о том, как она вздрогнула, узнав, кто я такой. Ибо моею утренней возлюбленной была именно она, а я доселе скрывал от нее свое подлинное имя.

Глава третья

Семейство Ребандар не уступало нашему в жизнестойкости. На протяжении двух веков оно поставляло Франции великое множество влиятельных чиновников, председателей Совета и членов адвокатских коллегий. И если моих родных привлекали те магические точки, где сплавляются воедино металлы и нации; если они, вопреки реальности, категорически не признавали существования зла так же, как игнорировали дождь или снегопад в день экскурсии, коль скоро наметили ее для себя, то Ребандары — все, как один, адвокаты, — избрали своей жизненной сферой криминал и правосудие Франции. Отлитые в бронзе Ребандары и Дюбардо в равном количестве украшали французские площади, а улицы и ярмарочные поля в равном количестве носили их имена. Однако, по мнению муниципалитетов и буржуазных классов, Дюбардо, пусть и связанные, в памяти многих поколений, с ядом, который они победили противоядием, с газом, который укротили, с доктриной, которую разработали, олицетворяли справедливость и равенство в гораздо меньшей степени, нежели Ребандары, чье имя напоминало почти исключительно об уголовных процессах, где они выступали в роли защитников кого угодно, от мадам Лафарг до Равашоля и Ландрю. После каждого такого союза с преступлением или самым разорительным банкротством века, после каждого темного дела, объединившего их с отравительницами или предателями, Ребандары удостаивались безграничного почитания за свою честность и уважение к законам. Я знал семью Ребандар. Я наблюдал за ней все прошлое лето прямо в их родовом гнезде Эври, в Шампани, где жил вместе с дядей Жаком, изучавшим местных землероек, а заодно расписывал фресками тамошнюю церковь. Парк, окружавший мой пансион, был отделен от сада Ребандаров только живой изгородью, и я мог свободно наблюдать сквозь пестрое цветочное кружево ломоноса, роз и жасмина за родичами нашего врага. Начался сбор урожая. Тут я узнал, как судят о Ребандарах жнецы, сушильщики сена, сборщики свеклы и, наконец, высшая судебная коллегия — виноградари. Затем подошел охотничий сезон. Тут я узнал, как судят о Ребандарах охотники, имеющие разрешение на охоту и не имеющие такового, то есть браконьеры. Подобная призма необходима в деревне, если хочешь получше узнать ту или иную семью. Их дом как будто взяли и целиком перенесли сюда из Везине: он был копией нашего аржантонского, с той лишь разницей, что все финтифлюшки, украшавшие нашу обитель по милости жестянщиков или рестораторов, здесь были заказаны председателями Суда или Палаты и отличались еще более вульгарным вкусом. Герани, циннии и бегонии на клумбах, обсаженных безупречно ровными шеренгами ирисов, источали самый банальный из всех ароматов Шампани. В глазах Ребандаров эти «цветики» символизировали семейную жизнь, отдых, более того, саму деревню; им даже в голову не приходило добавить сюда гелиотроп или фуксию: они сочли бы это такой же дикостью, как замена другими растениями эмблем невинности и славы — флердоранжа и лавра. Судя по тому, что я видел и слышал, у Ребандаров формы существования соблюдались явно не так, как у нас, — иначе. Здесь царили типичные ритуалы французской семьи, разработанные до мелочей. К каждому из Ребандаров требовался особый подход, для каждого имелись особые жесты, особый, почти иностранный, язык. Казалось, это племя составлено, как морально, так и физически, из абсолютно разных индивидуумов, а простой обед на свежем воздухе, по моим наблюдениям, подчинялся куда более сложному протоколу, нежели трапеза при любом королевском дворе Европы. Беседа велась с такими наигранными интонациями, что им мог бы позавидовать Тартюф на спектакле «Комеди Франсез». К кузине Клер следовало обращаться язвительным тоном; говоря с шурином Андре, нужно было иронически скандировать слова; доходило до того, что я вглядывался в их тарелки или салфетки: уж не сделаны ли и они из разного фарфора и полотна?! Церемониал этот явно был принят много лет назад, с того дня, когда шурина Андре уличили в чрезмерной любви к вину «Рисэ», а кузину Клер поймали за чтением «Нана». Имелся также особый «взрослый» тон, которым говорили с младшим поколением; специальные модуляции предназначались для министров, которые не получали наград в коллеже, а также для стариков-неудачников, получивших эти награды на выпускных экзаменах. Мне иногда казалось, что они едят цыплят из картона, хлеб из папье-маше, словно на театральной сцене. Если в нашей большой и дружной семье всё способствовало разрушению — такому решительному, какого я нигде больше не встречал, — барьеров между ее членами, почти полной отмене возрастных границ между отцами и детьми, то жизнь в доме Ребандаров состояла в стремлении упрочить дистанцию между остальными и собой, между собой и остальными, отгородиться от других железной стеной. Ничто не стиралось со страниц их семейной хроники — ни детские ругательства, ни шалости, ни случайные ссоры. В этой семье каждого новорожденного, схватив за ножку, первым делом погружали в память об этих событиях.

Однако мне удалось различить, с помощью соседей, два вида Ребандаров: с буржуазной точки зрения один из них был куда менее блестящим, а второй наоборот, менее посредственным, чем я думал вначале. Ступенью ниже тех единственных Ребандаров, которые были известны в Париже и во французском обществе, которые пили только воду, были неподкупны, идеально здоровы и на редкость работоспособны, одевались неизменно в черное, никогда не носили ни одной из своих многочисленных наград, зато гордо щеголяли видными за сто метров на их адвокатских мантиях наградами внутренними, теми, что зовутся долгом и честностью — большим крестом Долга, орденом Патриотизма с лентой через плечо, — в Эври проживала вторая, примерно такая же по численности, разновидность Ребандаров; эти охотно носили свои академические пальмы, но притом оскверняли их пьянством, дебошами и прочими сомнительными выходками. В семье любой человек, даже страдающий паршой, годится в дело, когда речь идет, как у нас, да и у многих нормальных людей, о стремлении к истине. Но у Ребандаров речь шла о стремлении к чести, и тут уж было не до паршивых овец. Передовые Ребандары, с их доскональным знанием современных и античных процессов, прибегали к всевозможным средствам реанимации и отмывания фамильной чести, включая способы Брута или Регула, и стоило кому-нибудь из второсортных Ребандаров запятнать себя дебошем, воровством или насилием, как очередной Ребандар-министр лично являлся в зал суда, чтобы свидетельствовать против него и публично отречься. В обществе считается более достойным отправить своего отпрыска на каторгу, нежели в дом призрения. Эта скромность паче гордости до того умиляла судей, что они великодушно оправдывали виновного. Таким образом, в конечном счете всем Ребандарам заочно была гарантирована безнаказанность, и их шумные эскапады, воровство, мелкое мошенничество, эксгибиционизм и прочие прегрешения оставались внутренним делом семьи. Шампань давно уже свыклась с таким положением вещей. И лицемерно скрывала его от любого пришлого государственного деятеля, навестившего Ребандаров; правда и то, что почитаемые Ребандары категорически запрещали Ребандарам отверженным покидать родную провинцию. Им дозволяли напиваться в Труа и Шалоне, в самом крайнем случае — в Вокулёре, но ворота, в которые прошла Жанна д’Арк, и та часть Шампани, куда не ступали Ребандары, для них были закрыты. Тем, кто решил эмигрировать в Америку, отказали в выдаче паспортов. Есть из чего начать колобродить между Реймсом и Ромильи! Таким образом, Ребандары-министры могли вспоминать о семейных пороках только в Шампани, зато о своих блестящих качествах — во всем остальном мире. Впрочем, те ограничения, что вменялись в правило слабодушным членам семьи, они накладывали и на самих себя. Приезжая в Шампань и сбрасывая мантии, они оставляли при себе строгие жизненные принципы. Будучи атеистами в Верховном суде, в Париже, они просили аббата в Эври следить за религиозным воспитанием их сыновей. Будучи сторонниками ополчений всюду, начиная с Провена, они ратовали в Сен-Менеу за трехлетний срок службы. Будучи демократами для всего света, они допускали в свой загородный дом исключительно знатных персон и богатых буржуа. Желая, чтобы их правительственные акты и политические пристрастия выглядели безукоризненно чистыми, они стремились превратить свое семейство в эдакую кладовую, куда упрятывали, с глаз подальше, все фамильные недостатки и грешки. Вот так шли дела под крышей этого дома. Дети Ребандаров с младых ногтей усваивали этот двуличный закон — ангельская чистота души в Париже и семейный компромисс в Эври. Но стоило этим юношам более или менее разобраться в ситуации и привыкнуть к ней, как родители помещали их на самую низкую ступень административной карьеры, и дальше молодые люди преодолевали все ее этапы, как бы трудны они ни были, вплоть до самых вершин, с неспешной уверенностью фуникулера. Сыновья Андре Ребанда-ра, клептомана или вора, или Ребандара-банкрота безупречно отправляли свои должности судьи или финансового инспектора, зная, что в недрах Шампани, в цветущем гнездышке под названием Эври, в полной безопасности и даже при явном благоволении окрестных жителей существует все, что олицетворяет бесчестие в их семействе и характере. Привыкнув презирать недостойную часть своего семейства, они переносили это презрение на все человечество и следовали млечным путем французских чиновников — Лион, Марсель, Лилль и Бордо, — не желая и слышать о городах, где было меньше двухсот тысяч жителей, не желая и слышать об одиночестве, становясь некурящими директорами табачных фабрик, непьющими директорами винных заводов, директорами органов социального обеспечения, ненавидящими людей, и, наконец, добирались до Парижа — еще молодыми и уже непоправимо безжалостными. Война, которую никак не обманешь, провела линию фронта даже между Ребандарами — чистыми и нечистыми. Но и ей не удалось их разлучить. Эври был занят неприятелем. И всё самое тяжкое — оскорбления, унижения, страдания, что грозило бы под вражеским игом «чистым» Ребандарам с их моральной твердостью, гражданским пылом и патриотизмом, если бы они, все как один, не сбежали в Бордо, — сполна досталось от немцев всем «нечистым» Ребандарам, ворам, мародерам и гулякам, оставшимся на оккупированной территории. Именно за свою прославленную фамилию они и претерпели три года тюрьмы, двухлетний голод и часовую пытку, каковые, естественно, были записаны Францией в актив их знаменитым родственникам, так что когда один из Ребандаров, отъявленный пьянчуга, не подчинился немецкому фельдфебелю и был расстрелян, вся страна, в порыве благородного энтузиазма, начала подписку на создание памятника Ребандару — председателю коллегии адвокатов, умершему от водянки; собранных денег хватило бы на отливку статуи из чистого серебра… Вот как выгодно убирать свои пороки с глаз долой и подвергать их чистке с помощью баварской армии!

Больше всего меня поражало в этой семье, ведущей свою генеалогию со времен Генриха II, отсутствие артистических натур. Понятие долга перед государством, труда во благо государства — вот единственное, что их вдохновляло, и те, для кого это понятие не существовало, незамедлительно скатывались к инцесту и дебошу, не задерживаясь на тех промежуточных стадиях, которые зовутся живописью или ваянием. Ребандарам ни разу не пришлось, в отличие от других нотариусов или поверенных, обнаружить свое имя в виде подписи, выгравированной каким-нибудь предком-литейщиком, на ободе колокола, сброшенного грозой. В их гостиной даже не было акварелей, написанных членами семьи. Их руки не умели ласкать ни глину, ни мрамор, ни бронзу, ни даже собственные руки, которые они всегда держали раздельно, словно правая и левая ладони принадлежали разным половинам семьи. В их доме можно было полюбоваться только подарками, преподнесенными Республикой тому или иному Ребандару, например изделиями Барбедьена больше натуральной величины, как будто они делались для подношений каким-то сверхчеловеческим дантистам. Семейные скандалы проходили на фоне севрской посуды, и между этими шаткими штабелями сервизов Ребандар-министр добивался от брата, Ребандара-браконьера, обещания вести себя прилично — как ему казалось, благодаря своему авторитету, а на самом деле благодаря избытку фарфора. Таким образом, все промежуточные этапы, отделявшие дом наших родителей от Государственного совета, от Монетного двора, от Верховного совета Национальной безопасности — иными словами, Школа изобразительных искусств, Академия Жюльяна, Бюллье, — не существовали для Ребандаров, каждый из которых видел в своей жизни лишь одну нагую женщину — свою супругу.

Истинное величие семейства Ребандар, снискавшее им восхищение всей Шампани, заключалось не в их мужчинах, но в их женщинах. Достигнув кульминационного пика своей карьеры, Ребандары не выбирали себе жен сами, — им сватала невест благодарная провинция. Если Республика преподносила Ребандарам бронзовых Корнелий и фарфоровых Ди-дон, то Шампань дарила живых девушек Шампани. Люди, к сожалению, забывают, что Домреми тоже находится в Шампани. Имя Ребандаров настолько прочно слилось со словами «долг, постоянство, честь», что, едва очередной Ребандар выражал намерение жениться, как все местные заводчики или виноградари, от Витри до Люневиля, тотчас начинали хлопотать в поисках женщины, способной ужиться с такими возвышенными понятиями. И она не всегда оказывалась некрасивей других. Кроме того, сожительство с Долгом, с Честью не всегда казалось этим супругам самой тяжкой стороной брака — на сей случай у них имелись необходимые резервы нежности, снисхождения или малодушия, — зато жизнь с бессердечным министром могла напугать кого угодно. Ребандары-мужья были холодны, как символы, безмолвны в быту, как безмолвны только символы, бесстрастны в проявлении эмоций, как те же символы, — правда, сами символы, напротив, смягчались, составляли компанию супруге, становились рядом с ней человечными, утешали во сне и на прогулках в лесу. Да, нелегкая это была жизнь, и все-таки женщины стремились к ней и принимали без горечи. Они были счастливы, когда их мужья публично высказывались в Палате против женского избирательного права, воспринимая это оскорбление как первую почесть своей домашней власти, как первый намек на ревность, как первую ласку. Их единственной — хотя и невольной — местью было появление на свет, в числе четырех маленьких Ребандаров, пары кутил и бунтовщиков. Когда двое послушных сыновей, которых они сами же обучали грамматике и другим наукам, готовя тем самым к стезе конституционного права, достигали двенадцатилетнего возраста, их отнимали у матерей, предоставляя этим последним жить дальше в обществе двух других, никчемных бездельников. Они редко ездили в Париж. Богатые старые дамы семьи Ребандар проживали в уединенном доме на берегу озера, вдовы Ребандар — в двухстах метрах от него, в охотничьем павильоне, окруженном речушкой. Ребандары у власти, обитавшие на своем «плато», в своем бегониевом саду, милостиво оставляли своим матерям речные воды и плакучие ивы, полагая, что таким образом обрекают их на забвение и одиночество, а в действительности только на любовь.

Привлеченный их неизменно улыбчивыми лицами, которые холодность Ребандаров смогла лишь чуточку обесцветить, их хрупкими силуэтами с гордой осанкой, я попросил местного кюре представить меня этим дамам под вымышленным именем, и с тех пор часто навещал их, всегда в вечерних сумерках, из боязни, что кто-нибудь из сыновей или племянников Ребандаров меня узнает. Я проникал к ним в сад со стороны шлюза или пробирался сквозь жасминовую изгородь — на закате, словно тайный любовник. А иногда приходил со стороны речки, в которой ловил креветок, бредя по воде босиком и не оставляя за собой следов. Все лето они развлекались таким образом, ожидая меня по вечерам, принимая за молодого художника, врага общества, и относясь ко мне с трепетом и благодарностью, которые женщина выказывает мужчине, прорвавшемуся на свидание вопреки свирепым кабанам в лесу и бурным волнам в реке. Я появлялся точно в назначенный час, как любовник в реальной жизни. И всегда видел их за одним и тем же занятием: попыткой пристроить в своем доме какой-нибудь предмет интерьера, изгнанный из переполненного жилища министра, где потребовалось место для нового официального презента. То им подкидывали «садовницу за прялкой» из литого стекла, подаренную некогда королем Сербии, то консоль в стиле ампир с кентавром из фарфора Бильбао, пожалованную Альфонсом XIII. Иногда мне приходилось дожидаться окончания ангелуса у створа шлюза или в своей речушке, где я стоял, подобно крестьянину Милле, с непокрытой головой, но с ногами в воде. Дамы отличались набожностью: одна из них — немного ребячливой, вторая — более вдумчивой, но каждая с самого детства вверяла себя какому-нибудь святому покровителю, которому истово поклонялась, состоя с ним, параллельно с земным супругом, в духовном союзе; так, Ребандар-законник делил жену со святым Антонием Падуанским, Ребандар — министр торговли — со святой Терезой. После кончины мужей обе дамы вкушали, сами себе в том не признаваясь, блаженный покой, ибо со смертью этих адвокатов умер и закон, а значит, любой из их жестов, любое приключение в их жизни уже не было подвластно юриспруденции. Им больше не требовалось вести тяжбу с охотниками, стрелявшими на их реке водяных курочек, — теперь достаточно было попросту пригрозить злодеям тростью. И когда военный самолет приземлялся в их огороде, они не предъявляли иск военному ведомству, а приглашали адъютанта военного министра на ужин. Они были уверены в том, что по истечении официально установленного срока, согласно тем самым законам, что разрабатывали их мужья, превратились из вдов в разведенных супруг — разведенных по законам сердца и разума. Доказательством служил тот факт, что теперь они любили всех мужчин без разбора. Любили садовников с их черными от земли руками, конюхов из Седана, которые перемахивали на лошадях изгороди в их парке. Ведь эти люди так ласково относились к животным, как же их не любить?! Любили дорожных рабочих с их оттопыренными ушами, с перьями или соломой, прилипшими к их курткам в зависимости от того, где они ночевали, в хлеву или у себя дома; любили директоров заводов Вендель, ночевавших в роскошных постелях и оттого всегда в таких чистеньких пиджаках… и, наконец, любили меня. С приближением ночи, когда оживают первобытные силы природы, когда олени трубно зовут самок в тумане или молча созерцают свое отражение в лунном зеркале пруда, когда хорьки, куницы и лисы крадутся к птичникам неслышной поступью смерти, я отправлялся в гости к моим дамам, держа курс на плакучие ивы, шлепая по мокрой кромке прибрежного песка и чихая от сырости; я приносил им все, что может принести воздыхатель юной девице, — журналы по искусству, Франсиса Жамма, вишню в шоколаде. Они встречали меня, украдкой заглядывая в мои карманы, смахивали с моей одежды первые капли ночной росы, сажали у камина и разводили огонь на сухих виноградных лозах, который выпаривал из их отсыревшего гостя открытки с видами Везле, историю Артюра Рембо, нравы женщин с острова Фиджи и немного любви. Хозяйки мои сохраняли бледность даже вблизи пламени камина; белые, как чахлые стебельки салата, они причащались — воображая, будто это последствие их вдовства или дряхлости, а может, награда за то и другое, — первых плодов юности. Я знал, что Ребандар недоумевает, видя горящий допоздна свет в окнах своей тетушки и невестки. А ведь это сын его недругов гостил у них, принося с собой Верлена и заражая поэтическим восторгом всю ветвь семьи Ребандар, обреченную на близкую смерть. Уезжая в Париж, я оставил им, как оставляют любовнице-модистке, адрес до востребования, с вымышленными инициалами. Они аккуратно отвечают на мои письма, слегка обеспокоенные тем, что я до сих пор не нашел себе ни жилья, ни имени.

Однажды вечером они ждали меня, как обычно. В тот день у одной из них были именины. Я подошел к дому слишком рано и потому присел, с букетом в руках, на вершине холма, в семейном парке. Я устроился на скамье в такой позе, какую не принимал никто из Ребандаров, — лицом к спинке. Я не глядел ни в сторону Германии, ни в сторону Рейна… Для Ребандара такая поза означала бы, что у него больше нет извечного врага… Солнце уплывало за горизонт, в сторону Америки. Я провожал его взглядом так долго, насколько это было возможно, находясь в Шампани. Угасавшее светило, в агонии своей, из последних сил пыталось отразиться во всем, что было блестящего в природе — в лиловых сливах, в озере; так умирающий последним взглядом впивается в ложку, в лампочку-ночник перед тем, как испустить дух. Свет в охотничьем домике уже погас, а в большом доме, наоборот, стал ярче. Это означало, что вдова-невестка и вдова-тетушка, поджидая меня, собрались вместе и включили люстру. Потом огонек фонаря проследовал вниз по лестнице. Это означало, что они спустились в погреб. Ибо они заманивали меня к себе, как умеют заманивать молодого красавца молодые вдовы: суля угощение — токай, мясной пирог. Луна не дала мне ни часа отсрочки, она уже атаковала меня с той же стороны небосвода, где еще царило солнце. Речушка, совсем уже темная на середине, поблескивала серебряными чешуйками у ног плакучих ив. Ели, которые здесь принято сажать вокруг богатых домов, как вокруг могил, что-то лопотали на своем языке, одинаково понятном и живым и мертвым, и отставным чиновникам и теням. Наверное, в эту минуту старые сгорбленные дамы в погребе наклонились над бутылками, разглядывая их с тем же серьезным вниманием, с каким наклонялись, унимая сердцебиение, при всех важных событиях своей жизни — над колыбелью, над смертным ложем, над ранеными, — а вот теперь при выборе токая. Мне было приятно следить за этими хлопотами дружбы, за этими хождениями и слабенькими огоньками, отмечавшими их в темноте. Я с нежностью думал о моих дряхлых подружках, ощущая на себе весь гнет их возраста и жизненного опыта, от которого освободил их. Эти блуждающие огоньки были двумя живыми добрыми душами — пока еще живыми. Бурные эмоции, угасшие во мне со школьных времен, я собирался впервые возродить не в своем сыне, но в этих угасающих созданиях, для которых они должны были стать самой волнующей игрой в жизни. В тот вечер я нес им Шекспира: они его не читали, и я собирался нынче выпустить на волю демонов, свирепо претендующих на пространство целой жизни, Дездемону, Гамлета и прочих героев, эгоистично претендующих на юные души, дабы терзать их повестью о своих муках, — выпустить и привести за собой в эту крошечную обитель, уже осаждаемую смертью. Поэзия, с которой они столкнулись впервые для себя, совершенно очаровала их. Все эти люди, которые, вместо того, чтобы вести тяжбы с соседями, с браконьерами, с управляющими, вели их в своих стихах с морем, природой, судьбой, повергали их в полное восхищение. Вот, оказывается, в чем была истинная суть юриспруденции! Бурное или вовсе безумное отношение поэтов к тому, чего сами они никогда не знали, — к бедности, страданиям, голоду и холоду, — умиляло их до слез. Поэзия ворвалась в дом этих кормилиц адвокатов и борцов на закате их жизни. Дездемона и Гамлет разыгрывали свои трагедии вокруг будущего, которое звалось смертью, и по вечерам мои старые подруги, испуганно вздрагивая и таращась на меня, подобно лесным совам, зачарованно следили за победным шествием зла, за вереницей вампиров, которых я привел с собой, чтобы потрясти их невинные души.

В тот вечер я надел пиджак. Поскольку мои хозяйки жадно интересовались тканями и модами — еще одно откровение для них! — я каждый раз старался принарядиться поинтересней. Во второй половине дня у меня не было никаких занятий, требовавших иной одежды, кроме блузы художника; поэтому я измышлял всяческие предлоги, чтобы продемонстрировать им весь свой гардероб современного молодого человека. Например, рассказывал, что играл сегодня в теннис, и они восторгались моим фланелевым костюмом и белыми рубашками, сшитыми в расчете на жаркое солнце, а принимавшими на себя только лунный свет да вечернюю росу. Как они мечтали оживить яркими красками одежду своих сыновей, которым Ребандары с самого крещения позволяли носить одно лишь черное! Или я выдумывал, будто ужинал в Труа, и являлся к ним во фраке, выглядевшем поистине безупречно в окружении сливовых деревьев и плакучих ив. Таким образом, они узнавали, что на фраке положен карманчик для платка, — у Ребандаров такого не водилось, любой жест, сближавший руку с сердцем, хотя бы для того, чтобы достать платочек, был им чужд. Приходилось также объяснять моим дамам, как застегиваются на манишке жемчужные пуговицы, как держится запонка на воротнике, как прикрепляют цепочку к часам. Они учились этому на мне. Наконец-то я посвятил этих примерных супруг во все маленькие тайны мужского туалета, которые так легко осваивают дурные женщины. Наконец-то они видели на мужчине тонкие шелковые сорочки. Наконец-то, казалось им, жизнь смилостивилась, стала благосклонна к мужчинам. Они ласково касались моих галстуков, моих волос. Потом я пришел к ним в своей рабочей одежде, устроив на себе самом показ всей гаммы красок, ибо моя блуза стала настоящей палитрой. Они обнаружили на ней цвет глаз Ребандара-председателя и пришли в умиление: значит, и в этом председательском теле есть цвет, да еще васильковый!.. Словом, я проникал в их уединенную обитель украдкой, эдаким пестро разодетым гостиничным вором. Собаки, погруженные в первый, крепкий сон, какой побеждает также и привратников, почти не лаяли. Я подходил — незаметно, бесшумно — к застекленным дверям гостиной, где они меня ждали. И слышал их голоса. Тетушка выговаривала невестке: «Нет! Духом фантазии был Ариэль, а не Калибан! Почему?

Потому что потому! Нет, «Пьяный корабль» написал не Фернан Грег. Почему? Да потому, что Фернан Грег не пропивал свою молодость в Париже и не умер в Абиссинии! Как это, я не уверена?..» В этот момент я отворял дверь, входил и, будучи истинным знатоком Слова, отбирал у Калибана это минутное царство красоты и разума, а у Фернана Грега — «Озарения»… Однако сегодня вечером между двумя знакомыми голосами звучал третий, тоже женский, но чуточку хрипловатый, словно придушенный: вероятно, какая-нибудь подруга детства, неожиданно нагрянувшая в гости либо умышленно залученная в эти силки, расставленные в окрестностях Реймса для старых поэтических душ. Приготовившись к встрече с еще одним воплощением старости и предвкушая новую привязанность дряхлого, патетического сердца, я постучал…

Теперь вы, наверно, угадали причину этого пролога, оправдание тем вечерам, когда я разыгрывал Дусе и Шекспира перед дамами Ребандар. Старушки сидели на низких, обитых плюшем креслах, что защищают во Франции буржуазию от смерти, а между ними, прямо на полу, пристроилась, скрестив ноги, молодая женщина. Ночь была теплая. Женщина носила легкое платье без рукавов. Рядом с ней стояла бутылка токая, которую она только что откупорила. Ее кожа золотилась летним загаром, благоухала первозданной свежестью. Для нынешнего вечера я заготовил байку о визите к Председателю суда в Нанси — удобный повод, чтобы пощеголять пиджаком из мягкого сукна и шелковым цилиндром; приподняв его, я поклонился. В этом свадебном наряде, с золотистой тросточкой в левой руке, я протянул ей правую, чтобы помочь встать, и ее рывок оказался таким сильным, что она почти упала на меня — упала в мою жизнь. Сначала я решил, что мои старенькие хозяйки не смогли — как все, кто находит сокровище и показывает его именно либо скупцу, либо знатоку, — преодолеть искушение похвастаться перед молодой женщиной чрезвычайным послом, направленным к ним в это лето державами литературы и моды. Однако я ошибся. Это была невестка Ребандара-председателя, отбывшего куда-то на несколько дней; в его отсутствие она приехала навестить тетушек. Она удивилась не меньше моего: хозяйкам даже в голову не пришло сообщить ей, что их гость молод. Вечер прошел как-то натянуто, с унылой серьезностью; старые дамы объяснили это одна невралгией, другая приближением грозы, хотя причина была очевидна — присутствие молодости. Они не поняли, почему я в тот вечер отказался выступить в роли чтеца, растолковать им Платона или Феокрита, как успевал сделать это прежде за какой-нибудь час. Все басни, все герои с героинями, все писатели, что всегда были к моим услугам, когда я, в обществе двух моих подружек, предавался невинной литературной игре, робко стушевались перед Беллой. Глядя на нее, я чувствовал, как те вымыслы, которые я обычно без опасных последствий впускал в эту гостиную, сейчас вновь обретают свой яд или свою невинность; впрочем, Белла, со своей стороны, не делала ничего, чтобы оживить наше сборище. Она не произнесла ни слова. Самый разговорчивый человек Франции, оказывается, имел самую что ни на есть молчаливую невестку. То сотрясение воздуха, что зовется речью, не находило себе места у этой женщины, настолько скрытыми или далекими от нее самой были ее мысли. Пастухи Феокрита, прирученные было моими старыми подружками, удирали со всех ног назад, к античности, при виде этого прелестного современного лица, точно узрели Медузу. Я чувствовал, как меня обременяет, кроме тяжести собственного цилиндра, тяжесть их посохов. Вся древняя конница — что кентавры, что амазонки, — которая моими усилиями стала за этот месяц совершенно безобидной, обратилась в паническое бегство, внезапно столкнувшись лицом к лицу с этим врагом… Наконец, часы пробили полночь. Я проводил вместе с Беллой тетушку, а потом проводил саму Беллу к дому на холме. Те немногие звезды, чьи имена были мне известны, остались за моей спиной, Млечный путь тянулся справа налево от меня: мы явно сбились с небесного маршрута. Привычки, которым я бессознательно следовал в ночном мраке с самого детства и которые неизменно, как только появлялась Большая Медведица, вели меня в одном и том же направлении, были нарушены, отринуты этой ходьбой. Будущее теперь оказалось позади, поэтический пыл далеко справа, неизвестность — прямо передо мной. Белла взяла меня под руку. Весь запас слов, подобранных для чествования Феокрита и готовых слететь с моих губ в ракитник, и розмарин, и ветреные тополя — всё бесследно испарилось при виде этих гераней, этих бегоний; вновь я спускался в юдоль тяжкого уныния. Итак, всякий раз, когда Ребандар-свекор отправлялся говорить с мертвыми, его невестка шла молчать к живым.

Ребандар затянул свое путешествие, и я стал видеться с нею каждый вечер. Мы взялись за речь с самого начала: теперь мы говорили друг другу «добрый день», «добрый вечер». Мы вспоминали названия животных. Думаю, что я любил ее. Если у бессловесных зверей, у существ, не знающих объятий и поцелуев, бывает любовь с первого взгляда, значит, кто-то из них затесался между нами, обманутый нашим молчанием. Ее тело, ее плоть казались дремлющими, от нее исходили только те слова, те вздохи, те невнятные напевы, что вырываются из уст во сне. Да и любое ее движение было движением человека, лежащего в своей постели. Она казалась новым, нездешним существом, доселе не жившим на земле, не изведавшим человеческого детства, и ее появление разоблачало все искусственные препоны нашего существования в этом мире — тяготы гравитации, сложность человеческого дыхания. Белла, стоящая рядом с плотиной, — это зрелище казалось фантастической авантюрой. Я не осмеливался касаться ее. Нужно и впрямь не знать, что такое селезенка, печень, чтобы безбоязненно прижать к себе человеческое создание. Мне чудилось, будто она погружена в море кислоты или ядовитых веществ, и нам требовалась неслыханная удача, чтобы выбраться оттуда. Притом нам было отпущено так мало времени! Как сладко переживать вместе с женщиной муки первого человека и бояться: вдруг он сейчас рассыплется, расколется надвое, ото лба до кончика ноги. В нашей близости не было никаких эпизодов, никаких откровений. С нами никогда не случалось тех происшествий, что отмечают, для более цивилизованных душ, начало и развитие связей. Нам не дано было встретить нищего, который обсуждал бы с нами вопрос о существовании Бога. Мы никогда не спасали падчерицу от ее мачехи. Не обнаруживали в древних руинах раненого зайца. И никогда наши губы не встречались на одной и той же вишне. Напротив, мир расстилался перед нами плоской, гладкой равниной, и мысли наши также текли мирным потоком, без единого завихрения. Не ведая секретов этого края, мы сами оставались для него чужаками, и всё, чем он был богат, оборачивалось для нас предельной простотой: прогулки в полях, прославленных еще со времен Хлодвига или Аттилы, мы считали обыкновенными прогулками в люцерне и, вместо того чтобы поднять в зарослях кабана или дрофу, которые водились тут в изобилии, вспугивали одних только воробьев или кур. Мы обладали поистине непогрешимой проницательностью, позволявшей выбирать дороги без прикрас, все те, что на картах «Мишлена» не обведены зеленым. Безошибочный инстинкт вел нас к прискорбно ровным лугам, к скучным свекольным полям. Шампань отрекалась перед Беллой от прелести своих пейзажей, от своей сухости, от своего прошлого. Под нашими ногами расцветало нечто вроде Боса, щедрого на пустые дни, на вечера без всяких потрясений. Здесь не бывало ни внезапных ливней, ни, тем более, гроз. Здешняя природа не знала катаклизмов, ничем не провоцировала нас. Да мы и сами старались делать как можно меньше жестов, и все те прикосновения, что высекают искры между телами влюбленных — из-за рыси, плюнувшей в глаза девушки, из-за дрозда, раздробившего клювом орех, из-за вяхиря, схваченного сарычом, — были нам недоступны. И потому наутро после такой прогулки день не омрачался сожалениями, упреками, неловкостью, — обыкновенный Бос, с его обыкновенными радостями и воспоминаниями. Я всегда находил Беллу готовой к нашим встречам; она ни минуты не тратила на свой туалет, но была элегантна даже в самых простеньких платьях, и если колючка раздирала ей чулок, если капля росы падала на шарф, ее это ничуть не смущало, словно она была уверена, что время все зашьет или все отчистит. Она захотела взглянуть на фреску, которую я писал в церкви, и нечаянно прислонилась к колонне, также раскрашенной моими руками. На ее белой блузке отпечатался багровый узор — эдакий плащ святого Мартина, на сей раз щедро оставленный ей целиком, — но она и тут ничего не сказала. Просто вернулась домой с этим кровавым трофеем, избегая притрагиваться к нему, словно к открытой ране, от которой исцеляются, когда та подсохнет. Мы посещали придорожные кабачки. Я заказывал, не спрашивая ее, «Бирр-кассис», «Пикон-гренадин», «Шамбери-фрезетт». Она залпом осушала стакан, никогда не спрашивая, что пьет. Ей казалось, что это один и тот же напиток. И она всякий раз удивлялась тому, что у него другой вкус. Обычно бывает наоборот: любовь придает одинаковый вкус разным напиткам. Зато у нее была цепкая память на мелочи. В последнюю минуту я назначал ей следующую встречу, выбирая место второпях, наобум: третий орешник в поле, пятый шлюз на реке. А назавтра корил себя за то, что так небрежно назначил свидание, сам уже хорошенько не помня, где именно. Но я неизменно находил Беллу под указанным деревом или возле указанного шлюза; она всегда приходила туда на час раньше — ей были чужды кокетливые женские уловки, — и никогда не ошибалась относительно породы дерева или течения реки: особое чутье, свойственное белкам, но отнюдь не невесткам председателей, позволяло ей безошибочно отличать японское лаковое дерево от катальпы или каштана. В результате, когда мне пришлось возвращаться в Париж, у нас не осталось от этих двух недель никаких воспоминаний, если не считать одного — о бесконечном времени, о бескрайнем горизонте, о бессловесном языке; мы не оставили друг другу никакого залога, — просто две наши судьбы сблизились так тесно, как только возможно, оставшись при этом строго параллельными: каждому из нас только и выпало на долю, что легкое, ласковое касание другой, совершенно незнакомой, но такой близкой жизни. Мне кажется, я впервые увидел ее в фас лишь в день своего отъезда, на переезде у вокзала Эрви. Я грустил, так как ошибочно назначил ей встречу на переезде Рааса, где мой поезд не проходил, но она сама уверенно исправила ошибку, на которую не указал мне ни один справочник: встала в нужном месте, в палево-сером платье, и, опершись на турникет, который тоже показался мне свежеокрашенным, крикнула фразу, которую я не смог расслышать и которая, наверное, была тайной ее существа, голосом ее сердца, ибо она покраснела, а позже, когда я просил ее повторить эти слова или написать их, упорно молчала.

Глава четвертая

Моиз назначил мне встречу у «Максима». Это был единственный день, когда он не ходил в бассейн. Он посвящал его памяти своей жены. Вот уже двадцать лет он проводил утро этой годовщины на Пер-Лашез, возлагая букеты к склепу и вдобавок украшая цветами надгробия соседних женщин, ибо считал своим долгом воздавать почести этому сообществу мертвых, где тень Сарры Гриффит была озарена любовью и постоянством ее супруга. Мужья покойниц устроили за ним слежку и воспретили забрасывать цветочными снопами скромные памятники их женам, дабы родственники не сочли, что при жизни у них были любовники. Что ж, он подчинился, как подчинился бы любовник, и теперь позволял себе только изредка, украдкой положить на краешек чьей-нибудь плиты букетик фиалок, но втайне страдал от невозможности — хотя бы с целью уязвить вдовцов и прочую ревнивую родню усопших женщин, возмущенную тем, что их жены и невестки, ушедшие в мир иной, даже там завели себе столь верных воздыхателей, — украсить их могилы кольцами и браслетами. Он держал на примете мужей двух ближайших соседок Сарры. И разорил одного из них, недостойного гуляку, который так и не узнал, что акции «Гафса» в один день упали на сорок пунктов оттого, что он накануне во всеуслышанье пропел в «Телемском аббатстве»: «Моя жена умерла!» Завершив обычный ритуал, он отпирал склеп Сарры с помощью того же шифра, что использовал для своего сейфа, и уединялся там с покойной. Друзья считали, что он вслух рассказывает ей обо всех событиях минувшего месяца; шпионы пытались, прильнув ухом к цветам, укрывшим этот мраморный сейф, разузнать перспективы биржевых операций. Наконец он выходил, осененный душевным покоем, которого не всегда достигал в бассейне, однако смирение, владевшее им возле могил, перед этим спуском в ад, превращалось за время спуска в Париж в гордыню и презрение. Казалось, некие тайные сведения, полученные минуту назад, разоблачили перед ним низость мертвых, их лицемерие, их неистребимый дух антисемитизма. Он даже не прогуливался больше по аллеям. Не проходил по кладбищу скользящей, невозмутимой поступью, скопированной у Того, Кто ходил по водам. Теперь он шагал, успевая на ходу фамильярно потрепать по руке Феликса Фора, щелкнуть по ляжке плакальщицу Ротшильда, встряхнуть бесплодное деревце Мюссе и без сожалений расставаясь со всеми этими погребенными, на которых наябедничала ему Сарра; его прогулка долго не затягивалась, разве что он замечал свежую могилу — если повезет, могилу врага, как, например, сегодня, когда схоронили Энальдо. С этой возвышенности он озирал Париж удовлетворенным взглядом, таким же, каким его знаменитый тёзка озирал бы Землю обетованную, если бы ему удалось проникнуть туда и отыскать чистое золото для выплавки прочных скрижалей с заповедями Господними; вот уже двадцать лет, как он недоумевал по поводу церкви Сен-Сюльпис, которую по дороге на кладбище видел с бокового фасада, а на обратном пути — с переднего. Затем он спускался в город пообедать у «Максима», если только не встречал на главной аллее погребальное шествие, направлявшееся к участку, где покоилась Сарра. В этом случае он следовал за кортежем, держась поодаль, с волнением выспрашивал у кого-нибудь имя усопшего, радовался, если к Сарре «подселяли» молодую женщину, и уходил только после того, как убеждался, что с ее новой соседкой все в порядке.

Я пришел раньше условленного часа, но он уже сидел за столом. Несомненно, его беседа с Саррой на сей раз была короткой или же он провел ее в телеграфном стиле. «Борьба Ребандар — Дюбардо стартовала, — так, наверное, звучало это сообщение. — Энальдо вчера умер. Прочел в «Ревю юнивер-сель» статью о классическом образовании, автор — посол Соединенных: штатов. Довольно глупо. Погода скорее приятная. Ночью сильные ливни, днем солнечно». Я думал, что он хочет поговорить со мной о Ребандаре. И надеялся, главным образом, разузнать новости о Белле, так как тщетно ждал ее каждое утро, с того самого дня, когда она узнала мое настоящее имя. Она больше не приходила, не отвечала мне. Теперь я занимал свои утра чтением. Лишившись Беллы, но просыпаясь все так же рано, я читал модные книги — Истрати, Оссендовского. Оставалось только понять, стоят ли приключения героя-поляка на берегах Енисея женского тела, любовно приникающего к моему в постели; стоят ли рассуждения о тирании барона Унгерна в крепости Урга минутной борьбы, а затем долгого блаженного отдыха, подкрепленного горячим шоколадом и тостами; стоят ли брачные обряды горных козлов и их прыжки через дорогу перед караванами в Верхнем Тибете пары благодарных глаз и бессчетных искренних поцелуев, не считая потоков одеколона, изливавшихся мне на поясницу. Устав от избытка сожалений и от Монголии, я отшвыривал подальше Оссендовского и доставал с полки самую мрачную, самую печальную из книг — «Черную книгу Советов». Но и тут проблема никуда не исчезала, не думала исчезать. Оставалось понять, стоит ли уверенность, что «Машэн» существует на деньги России, молодой женщины, которая встает с постели и одевается; стоит ли «Эклер», заклейменный господином Боярски, расставания на углу улицы Дону; стоит ли вообще любая фраза в мире призрака Беллы, мелькнувшего в витринном зеркале магазина, и неизлечимого отчаяния нашей разлуки… Вот что предстояло мне выяснить… И лишь одно я знал наверняка: нехватка любви дарила мне по утрам почти такую же свободу, как сама любовь.

Но Моиз не желал говорить со мной о Белле. Накануне он виделся с Ребандаром. Министр принял его у себя в кабинете с открытыми окнами, на Вандомской площади, между садиком, откуда доносились журчание фонтана и аромат роз, и Советом министров. Министры болтали в ожидании «хозяина». Ребандар распахнул двойные двери и раздраженно крикнул: «Господа, нельзя ли потише?!» Тотчас воцарилось молчание. И только фонтан продолжал бормотать, а розы — благоухать. Ребандар шагнул было в сторону сада, готовясь поставить на место и их тоже, но ограничился тем, что запер окно. Кабинет превратился в шлюз, закрытый для цветов и открытый для министров, и Моиз смог наконец выслушать Ребандара.

— Господин Моиз, — спросил Ребандар, — вы за меня или против меня?

Ибо Ребандар не чуждался этой формы общения — припугнуть собеседника. Как только речь заходила о государстве, он считал себя свободным от всех связей, предрассудков или вежливых оборотов, коими пользовался в частной жизни. Он проживал лишь те деньги, что получал на службе, и считал, что все остальные грешат взятками и мошенничеством. Неизменно корректный в отношениях со своим виноторговцем, продавщицей газет и управляющим, он прибегал к двойным стандартам при встречах с Председателем Сената и Эдуардом VII. Никто и никогда не покупал свои сигары так честно, как он, и не аплодировал Гамбетте или Вальдеку-Руссо так неискренне, как он. Моиз же, напротив, никогда не руководствовался такими принципами в личных делах: он не колеблясь мог подсунуть фальшивую монету таксисту, зато проявлял безукоризненную порядочность в отношении ценностей, которые не продаются, не покупаются и не обмениваются, а именно: религии, государства, Франции. В то время как неподкупный костяк Ребандара тонул в неведомой кислоте его министерского тела, по-восточному жирное тело Моиза, едва речь заходила о стране, принимало величественную осанку, достойную торжественных дней, древних празднеств, словно его распрямлял скелет, специально заготовленный для таких случаев. И это еще не все. Ребандар относился к государству, как к мужчине — с высоты юриспруденции, рассудка, власти. Моиз же, напротив, превыше всего ценил женские качества Франции. Ему казалось, что смена государственного устройства — от королевства к республике — равна смене пола. Он никогда не говорил о том, что касалось Франции, о том, что он сделал для этой страны. Никто так и не узнал, что решающим перевесом над Сити, который Франция получила в одно прекрасное утро, в разгар финансового краха, она обязана Моизу, пожертвовавшему ей треть своего состояния: это была его тайна, расход по статье «Женщины». Если он трепетно любил Францию — это сердце корабля по имени Европа, где его соплеменники чувствовали себя в такой же моральной безопасности, как в Средние века за алтарем, — это чувство проходило у него по разделу «Связи», оно касалось только его одного и ни с какой стороны не касалось Ребандара. Таким образом, в этой словесной дуэли христианин из Шампани и еврей попросту обменялись оружием: христианин выбрал коварство и открытое забрало, еврей — благородство и тайну. Противники померились силами, и в этой схватке каждый из них руководствовался боевой честью, принадлежавшей в мирные дни другому.

— Господин председатель, — ответил Моиз, — я всего-навсего специалист по биржевому обмену акций. В той мере, в какой ваши просьбы и требования будут соответствовать правилам обмена, я всегда к вашим услугам.

— Примите мою благодарность, — сказал Ребандар. — А вместе с ней мое сожаление по поводу того, что вы оставили за собой право выбора.

Нужно заметить, что речь Ребандара всегда звучала так, словно ее взяли из практического учебника по беседам для политических деятелей.

— Любая держава, даже морская, не в силах управлять своими приливами, — заметил Моиз, которого втайне позабавила эта банальность. — Но если речь зайдет об их предсказании, я всегда готов вам услужить.

Ребандар резко встал и, отбросив метафоры, как истинный старый парламентарий, сказал:

— Довольно околичностей, господин Моиз. Речь идет не о морских приливах. Речь идет о Дюбардо.

Неплотно прикрытое окно внезапно распахнулось. В него ворвался сквозняк, заставивший министров молча страдать. Моиз ждал. Он был уверен в себе. Еще с детских лет он выработал умение демонстрировать уверенность в своей безопасности, в своем могуществе. Где бы он ни был, в городе или в горах, он научился мгновенно просчитывать, что можно здесь купить на его деньги, и дальше вел себя как хозяин, а окружающие внезапно оказывались перед лицом собственника. Это оружие, поначалу весьма скромное, не позволяло ему как следует развернуться в начале карьеры, когда он только начинал ее у Конов в Триесте и сидел в зале биржевых маклеров, обитом панелями из каринтского дуба. Достаточно было его коллеге Ханенштегу выхватить из-под Мои-за табурет, когда он собирался сесть, чтобы тот терял почву под ногами. Потом была мозаика в зале для клиентов у Лаберти, в Генуе. Потом несколько санти-аров настоящей травы в Шавилле, где он обедал по воскресеньям, кажется, в 1890 году, с братом Сарры.

Однако уже в 1912 году эта измерительная система принесла ему департамент в центре Лозьера, а в настоящую минуту, в кабинете Ребандара, приносила всю целиком площадь Согласия, Королевскую улицу, южные кварталы вплоть до улицы Гренель, да и вообще весь Париж, который можно оценить в три миллиарда золотом. Впрочем, этим утром и Биржа принесла ему немалую прибыль, так что он мысленно видел, пока говорил Ребандар — арендатор Ребандар, — как магический круг его всесилия ширится, захватывая краешек площади Мадлен, накрывая коней Марли на западе и носорогов Тюильри на востоке, а с юга подбираясь даже к самой гробнице Наполеона. Моиз ощущал свое могущество во время любой дискуссии лишь тогда, когда строил вокруг себя этот золотой ринг. Он сел. Он боксировал сидя…

Ребандар, напротив, говорил стоя, ибо выступал не в центре своего избирательного округа, не в качестве парламентария, а как бы у подножия очередного памятника. Какого? Ну, тут и сомневаться не приходилось, — разумеется, своего собственного. За его спиной незримо высился бронзовый Ребандар, который и диктовал ему эту речь. Его Егерией был он сам, отлитый в благородном металле. Воображение рисовало ему образ Ребандара-борца, стойкого и неуязвимого, избавлявшего его от дискуссий и затрат энергии, поскольку на самом-то деле он был и слаб, и уязвим. Его воля гнездилась лишь в этом бронзовом двойнике. И единственное движение, какое оставалось ему в ипостаси монумента, было движением тени этого монумента, тень его решимости, слабый отблеск воли. Ни одно из его решений никогда не определялось будущим, вещими знаками, поданными будущим, но исключительно предыдущим решением, принятым этой статуей Командора. Он не отдавал себе отчета в том, что, заключив себя в это бронзовое тело, продал душу всем силам прошлого, всем отжившим формам цивилизации, и что именно в силу приверженности этим формам готовится теперь, с ненавистью и злобой в душе, унизиться перед Моизом.

— Вчера я видел вас в Опере, — сказал он, внезапно сменив тон. — Я люблю Моцарта.

У Моиза возникла слабая надежда побеседовать с Ребандаром по-человечески. Никогда еще Моцарта не исполняли с таким блеском, как вчера. Он, Моиз, до сих пор находился под впечатлением… Его ненависть к врагам, его страсть к наживе, даже сама скорость его речи уступили место чисто физическому блаженству, в котором он купался с самого рассвета. Эта боль в артритных коленях, этот гул в ушах — да, теперь он нашел им название: божественная свобода, сладкая квинтэссенция мочевой кислоты, словом, Моцарт. И он порадовался возможности говорить о Дюбардо с человеком, который накануне вечером слушал Моцарта. Увы, ему было неизвестно, что музыка оказывала на Ребандара странное воздействие: Сезар Франк будил в нем инициативу, Дебюсси — энергию, Леонкавалло — рассудочность, а тот, кто нынче утром как раз и толкнул его на путь зависти, презрения и ненависти, звался Моцартом.

— Господин Моиз, — сказал Ребандар, прибегая к следующему, более сложному уроку элоквенции в своем учебнике, — поговорим откровенно. Самой надежной опорой, какую использовали наши короли в борьбе с феодальными вольностями, были банкиры и евреи. Сейчас я вижу перед собой обобщенный портрет двух этих союзников. Так не будем же тратить слова попусту. На борьбу с семейством Дюбардо меня вдохновляет отнюдь не личная ненависть: просто я считаю, что они опасны для общества. Это подлинные феодалы нашего режима. Внушая всем, что они превыше божественных законов, что они способны изменять законы физики и химии, они воспользовались этим, чтобы выйти из-под власти законов как таковых. Это бесчестные люди. Честность не выражается в отказе принимать у себя парламентариев или в любви к кубистам. В каждой области своей деятельности — политической, научной, финансовой — они руководствуются принципами гордыни, независимости и вольнодумства. Я буду беспощаден. Впрочем, вы уже читали мои последние выступления. Мне нечего к ним добавить.

— Д-да, — промолвил Моиз.

Ибо Моиз, невзирая на весьма прохладное отношение, которое уже проявил к нему Ребандар, был разочарован этой последней фразой. До сих пор любая беседа с государственным деятелем неизменно демонстрировала ему разрыв между самим оратором и его речами: почти всегда тот оказывался выше своих слов. Выступление политика во Франции являет собой такой же безликий монолог, как рассказ о смерти Ипполита или речь Карла Пятого. Все его ждут, но никто не слушает. Такое выступление во Франции — просто жест, иногда даже новый жест, однако слова, периоды и сюжет автоматически выбираются из готового набора и столь же автоматически предъявляются публике. Это парадные мундиры речи или души, которые надевают по торжественным случаям, однако Моиз отлично понимал, что судить о Ребандаре по его речам так же бессмысленно, как судить о семейной жизни какой-нибудь актрисы по ее манере произносить монолог Аталии. Моизу было хорошо известно, что государственные деятели, отбарабанив свои речи, коими сражаются с соперниками, как картонными мечами, и сойдя с трибуны, обретают свое реальное оружие — культуру, оптимизм, остроумие, впечатлительность, — и используют в своих реальных, кулуарных битвах именно его. Ссылаясь на свои речи, Ребандар попросту признавался Моизу, что не может прибегнуть, дабы склонить его на свою сторону, ни к смеху, ни к сердечности, ни к страсти, ни к здравому смыслу.

— Позвольте мне убедить вас, — сказал Ребандар. — Однажды вы настроили против меня персонал тех министерств, которыми руководили эти Дюбардо. Вы утверждали, что они там были популярны, что о них там сожалеют, что каждый чиновник может засвидетельствовать их благородство. Сейчас вы увидите, как с этим обстоят дела в министерстве юстиции.

И он нажал на звонок, вызывая Крапюса.

Моизу захотелось встать и уйти. Он понял намерение Ребандара. Понял, что тот задумал вынудить отречься от моего отца своих сотрудников, особенно тех, кто был ему всем обязан. Ребандар, презиравший людей, обожал ставить их перед таким унизительным выбором. К счастью, в этот момент Моиз увидел, как солнце озарило в саду две статуи — Флоры и Помоны, — которые мой отец раскопал на чердаке со всякой рухлядью. Вот уж на кого Ребандару не приходилось рассчитывать: ни Флора, ни Помона не отрекутся от моего отца. Их груди, их тайны, все было освещено, все открыто. Казалось, они приносят свою мраморную стыдливость на алтарь благодарности. Так чего же стоило, в сравнении с ними, отречение какого-то Крапюса?! И Моиз спокойно ждал.

Крапюс, секретарь по общим вопросам в министерстве юстиции, возглавляемом Ребандаром, занял эту должность после пятерых своих предшественников. Есть такие древние слова, которые способны всецело определить свойства современных сердец или поступков: Крапюс был вольноотпущенником. Он обладал классическими качествами вольноотпущенника — безнравственностью, рабской услужливостью, усердием. Он полностью воплощал собой те низкие или даже маниакально подлые натуры, которые описал Тацит; его жалкий вид вызывал в памяти прекрасное классическое определение, а смиренный взгляд — одно из звучных, благородных латинских слов, способных буквально в двух слогах выразить всю суть человека, который держит себя величественно и безжалостно с подчиненными, распекая их громовым голосом, зато, являясь по вызову начальства, мигом съеживается и говорит робким фальцетом. Тамбур, разделявший его кабинет и салон министра, был тем самым шлюзом, где Крапюс мгновенно менял маску свирепого тирана на личину покорного раба. Всякий раз, как дребезжал звонок Ребандара, напоминавший стрекотание цикады — звук, который вызывает сладкий трепет во всяком свободном сердце, а другие зовет к свободе, — Крапюс ощущал сладкую тягу к рабству. Он тут же прекращал осыпать ругательствами своих клерков, хватал папки с делами и нес их своему шефу, держа горизонтально, точно подушки с ключами от города, да это и впрямь напоминало капитуляцию, за которой всегда следовала полная перетряска министерства, персонала, бюджета, процессов убийц — словом, всего, что он обязан был защищать, а вместо того сдавал и сдавался сам. Мне нравилось наблюдать за жизнью этого вольноотпущенника из чисто археологического интереса, так же, как однажды утром я долго стоял над озером близ Рима, наблюдая за плавающей там рыбиной, — мне сказали, что это мурена. Мурена с гнилыми зубами. Существование Крапюса можно было назвать плаваньем в потоке жизни его министра. Он считал своим долгом вставать раньше своего хозяина и ложиться спать позже него. Министры, никогда не видевшие на своем столе грязных бумажек, затупившихся перьев и бюваров с чернильными пятнами, привыкали к тому, что их рабочий день заботливо опекает Крапюс. Они могли спать спокойно, зная, что при нем чернильница никогда не опрокинется на письменный стол, служивший еще д’Агессо, а иногда поутру находили на нем монету в сто су, которую Крапюс подобрал с ковра. Впрочем, страдая подозрительностью, они в первую очередь поручали ему ограждать их от нежеланных посетителей. И это именно Крапюс принимал государственных деятелей с неприятным запахом изо рта, дряхлых академиков, скучных епископов. Он служил фильтром у дверей кабинетов своих начальников. А также передавал им взятки. Легко догадаться, как гордился Крапюс этой своей властью, единственной, какой он обладал в этом мире, позволявшей ему вершить судьбы особо некрасивых актрис, особо угодливых генералов, особо надоедливых ученых-попрошаек. В этой должности он чувствовал себя особо привлекательным, особо независимым и особо благородным. Принимая телефонные звонки, Ребандар также переадресовывал ему заик, лгунов и людей с иностранным акцентом. Таким образом, Крапюс ощущал себя единственным обладателем идеальной речи. На официальных ужинах именно Крапюса усаживали рядом с великим герцогом, впавшим в маразм, с глухим маршалом, с развратной принцессой. Таким образом, Крапюс проникался презрением к сильным мира сего. И, в силу своих функций и своей натуры, знал политику, финансы, даже войну лишь с позорной или нелепой стороны. В книгах он читал только непристойные пассажи, в газетах выискивал только скандалы, — дабы предупреждать о них министра. Ему разрешалось ставить свою подпись лишь под письмами с вы говором, с приказом об увольнении, остальные министр в целях саморекламы оставлял за собой. В общем, у Крапюса не было никаких оснований верить в красоту этой жизни, по которой он шел со своими уклончивыми повадками, жидкими усиками и крысиными глазками. На самом деле, он не знал своей подлинной натуры: таким, как он, суждено не ссылать заместителя прокурора из Риома в Барселонетт, а выкалывать глаза соловьям; не мешать натурализации греческого писателя, прославленного в «Новостях», а отрезать лапки черепахам; не увольнять прокурора-реакционера из Экса, который возмещал ему расходы на путешествия, а тыкать вязальной спицей в лицо своим подчиненным, если вздумают посмеяться. Ибо сильнее всего на свете он ненавидел смех; кстати, именно эта ненависть мешает вольноотпущенникам чувствовать себя истинно свободными людьми.

— Крапюс, — спросил, не давая ему опомниться, Ребандар, — ответьте мне одним словом, одним-единственным: что Дюбардо принес этой стране, зло или добро?

Крапюс был обязан моему отцу абсолютно всем — своими прежними должностями, своим нынешним положением. Когда он был супрефектом Компьени, и ему грозило увольнение, спас его именно мой отец. Однажды он попал в лапы полиции нравов, так как любил девок, и вызволил его опять-таки мой отец. Он присутствовал на переговорах, где мой отец добился от Вильсона согласия на альянс, от Китченера — посылки армии в Египет. Но он не колебался ни секунды…

— Скорее, зло, господин министр.

— Вы настаиваете на слове «скорее»?

— Ну, если вам угодно, ало, господин министр.

— Мне ничего не угодно. Я хочу знать ваше мнение.

— Зло.

При этом слове яркое солнце залило весь сад. Бедра Помоны заалели. Струя воды в фонтане, который некогда приказал очистить мой отец, взметнулась кверху. Дрозды, постоянно проживающие между «Ритцем» и министерством, между красивыми американками и юстицией, засвистели. Птицы владеют этим секретом — они умеют распознавать моменты отречения. За отсутствием петуха на подоконник сел воробей… Сел — и трижды прочирикал… Но это никого не ввело в заблуждение: воробей не прочирикал, а пропел! Ребандар продолжил пытку Крапюса.

— Я не прошу вас подтвердить это по доброте душевной. Мне понятно, что ваши прошлые отношения с Дюбардо препятствуют вашей откровенности. Отвечайте же так, как думаете сами, а не так, как думаю я. По вашему мнению, любой из Дюбардо, каковы бы ни были его личные качества, полезен или вреден?

— Некоторые считают, что вреден.

— Это я и сам знаю, черт подери! Я и себя отношу к таковым. Речь идет о вас.

Крапюс побледнел; он пытался понять, какую ловушку расставляет ему Ребандар. Наконец он вымолвил:

— Вреден.

— Что вы сказали? С этим открытым окном ничего не разобрать!..

— Вреден.

Ребандар выслал его из кабинета мановением руки и позвонил директору по гражданским делам Баскетто.

Я не знаю в истории литературы — не только французской, но и мировой, — ни одного достаточно поверхностного писателя, которому мог бы доверить описание барона Баскетто. Когда я думаю о нем, даже перо Андре Терье представляется мне беспощадным резцом гравера. Малейший намек на глубину, на рельеф кардинально исказил бы его характер. Не скажу, что он не был таким лицемерным, таким тщеславным, таким честолюбивым, каким может быть чиновник, — просто эти недостатки, которые обычно обогащают души, еще сильнее обедняли его собственную; сами эти слова — лицемерие, честолюбие — презрительно отступали при виде Баскетто. Достаточно было сказать, что Баскетто порочен, или коварен, или труслив, чтобы трусость, коварство и порок показались свойствами таких нестоящих созданий, как скворцы или устрицы. Впрочем, можно было бы доказать это, прибегнув к абсурду, — например, объединить имя Баскетто со словом «любовь», со словом «благородство», да попросту со словом «правосудие», поскольку он когда-то был судьей: такое сочетание не вызвало бы ничего, кроме смеха. Крах «Сосьете Женераль», дело Дрейфуса, падение франка превращались — стоило переступить порог его кабинета — в каламбуры. Характерными чертами Баскетто были: абсолютная непоследовательность, подкрепленная памятью, абсолютная тупость, подкрепленная усердием, и полное отсутствие воображения, подкрепленное страстью к каламбурам. Он ничего не знал даже о жизни общества. Стоило ему прийти на званый ужин, как назавтра выяснялось, что пригласивший занесен в список сомнительных личностей, бунтарей, подрывных элементов, за которыми следит тайная полиция. Он ужинал в семьях накануне развода хозяев, завтракал у финансистов в день их банкротства, навестил мадам Штейнхайль за несколько часов до преступления, однако сам был настолько ничтожен, что никому и в голову не приходило усомниться в добронравии или честности Баскетто, чьими главными знакомыми до сего дня были Адельсвар, Ленуар, Рошетт и мадам де Тессанкур. Столь же слабо было его чутье в отношении животных или растений. Среди собак, которых он объявлял чистопородными и выгуливал каждое утро в Булонском лесу, были коротконогие борзые и бесхвостые таксы. Казалось, однако, что судьба держит его на примете больше, чем остальных смертных, и даже назначила ему играть великие роли в истории человечества: например, роль Робинзона Крузо, когда Баскетто попал в кораблекрушение, остался на острове в совершенном одиночестве, хотя нашел там только лекарство против солитёра; роль Эдипа, когда он, разлученный при рождении со своей восемнадцатилетней матерью, встретил ее во время одного путешествия и чуть не соблазнил, но вынес из этого приключения только монолог в стихах, которые охотно декламировал; и даже роль Прометея, когда он, пересекая Центральную Азию вместе с караванщиками, которые ухитрились растерять все орудия добывания огня, оказался единственным человеком, запасшимся несколькими коробками спичек: над его головой витали вожделение и жажда убийства, но он ухитрился, на свое счастье, израсходовать весь этот запас в один вечер, пытаясь воспламенить омлет с ромом. Тем не менее карьеру он сделал на удивление легко. Всякий раз, как один из важных министерских постов доверяли талантливому юрисконсульту или просто умному человеку, этому светочу разума требовался помощник, и тут Баскетто предлагал свои услуги. Но наступал день, когда огонь задували, талантливый мудрец уходил, а его коадъютор — Баскетто — садился на освобожденное место. Таким манером он преодолел шесть высших ступеней к успеху, и тот факт, что ныне Баскетто был первым, непреложно свидетельствовал лишь об одном — что министерство лишилось шести умных голов.

— Баскетто, — сказал министр, — одно слово. Каково положение Дюбардо в Европе?

Баскетто приходилось слышать, как английский король обращается к моему отцу по-французски и на «ты», но он никогда не встречал его у Мата Хари; он видел, как бельгийский король посвящает его в рыцари, но никогда не встречал его у Боло. За последние десять лет не было монарха или вождя социалистического государства, который не обнял бы моего отца. Зато мой отец не целовал руку мадам Комарен-Бухенфельд.

— Никакое, — ответил Баскетто.

Моиз встал.

— Ну, что? — спросил Ребандар. — Опыт удался? Теперь вы убедились?

— Я прошу третьего доказательства, — сказал Моиз, которого начала забавлять эта ситуация.

— Если желаете, я вызову директора по уголовным делам.

— Нет, не нужно, — ответил Моиз. — Давайте положимся на случай. Спросим, например, дежурного атташе.

— Кто это? — вопросил Ребандар.

— Некий Броди-Ларонде, редактор третьего отдела, — подсказал Баскетто. — Прекрасный молодой человек. Лучший оператор отдела. Именно он усовершенствовал нумерацию нашей картотеки и упразднил двойные согласные. Это позволило нам разыскать все прецеденты помилования осужденных на смертную казнь, которые мы не могли найти целых десять лет.

— Пусть войдет, — приказал Ребандар.

Броди-Ларонде, тот самый, что отыскал прошлое Кайенны, вошел в кабинет. Это был человек лет сорока, близорукий, косоглазый, сутулый, с распухшими ревматическими суставами на пальцах, словом, собравший в себе все физические недостатки, которых судейские, по всеобщему заблуждению, лишены в пользу преступников. Сам он, похоже, не имел за спиной никакого прошлого, если не считать жизни на улице Кюжа, куда мать присылала ему из Каора гусиные паштеты, а он приглашал на них товарищей по факультету, которые к полуночи заставляли его совокупляться на публике с какой-нибудь девицей, а сами, обступив кровать, оглушительно барабанили в пустые консервные банки и кастрюли. Не было у него и будущего — если не считать того, что он собирался в скором времени сочетаться, уже вполне законным браком, с кузиной из Перигора, бедной и уродливой, чтобы потом тихонько ложиться к ней в постель всю оставшуюся жизнь. Сейчас он заранее горбился и дрожал от страха, думая о том, как опрометчиво было с его стороны обновить нумерацию картотеки и упразднить двойные согласные, к которым, наверное, горячо привержен господин министр; словом, он был готов к любым репрессиям.

— Броди-Ларонде, — сказал Баскетто, — господин министр желает знать, что вы думаете о господине Дюбардо, его предшественнике в нашем ведомстве.

Броди-Ларонде перевел дух. Значит, министр одобряет его систему! И он решил, от полноты счастья, выразить Ребандару свою благодарность, — увы, попав при этом пальцем в небо.

— Это великий человек, господин министр, поистине великий человек!

— Объяснитесь, — произнес Ребандар ледяным тоном.

Броди-Ларонде понял, что попал впросак. Он был неспособен лгать, но перед ним замаячила отставка. И он попытался смягчить возмущение Ребандара, обратив свою хвалу на такого Дюбардо, которому Ребандар никак не мог завидовать. Он припомнил, что однажды беседовал с моим отцом о Венсане д’Энди. Никогда еще ему не объясняли так доходчиво современную музыку. Он тогда срочно послал «Фервааля» духовому оркестру деревушки, где проживала пери-горская кузина.

— Это великий музыкант, — сказал он, — поистине великий музыкант!

Ребандар не одобрил эту увертку, Броди это почувствовал. И он сделал последнюю попытку. Он припомнил, что когда-то встретил моего отца на блошином рынке. Тогда мой отец тактично объяснил Броди, почему картина, которую тот довольно дорого купил там, принадлежит не Леонардо да Винчи или Рембрандту, как воображал Броди, а некоему Дюрану, который в настоящее время наводнил своей мазней все антикварные лавки Парижа.

— А главное, это великий художник, — сказал он, — поистине великий художник!

— А вы — великий глупец, — сказал Баскетто. — Выйдите отсюда.

Глава пятая

Какой-то человек вошел к «Максиму» и сел за столик напротив нас, через проход. Моиз поднялся, чтобы поздороваться с ним. Новый посетитель выглядел лет на шестьдесят и отличался великолепной фигурой, светлыми с проседью усами на галльский манер и лазурно-голубыми глазами. Он принадлежал к особому типу людей: кажется, будто описываешь их душу, когда описываешь их наряд. Итак, опишем ее. На нем были брюки в мелкую черно-белую клеточку, черный галстук-бант, желтые башмаки и гетры, пиджак, обшитый шнуром. Безупречный маникюр, идеальный пробор. Он ни минуты не сидел спокойно: крутил перстень на пальце, вставлял и сбрасывал монокль, поправлял булавку в галстуке; словом, был из тех, кто подкрепляет широту души мелкими маниями. На его лице лежал отблеск какой-то мягкой, детской наивности, уподоблявшей его каждой из присутствующих женщин; он мог бы найти общий язык с любой из них, даже с самой молодой, даже — будучи полностью одетым — с обнаженными нимфами на стенных фресках. Однако он был один. Он съел на обед котлету, причем этот заказ вызвал у метрдотеля такое же почтение, какого другие клиенты удостаиваются лишь с помощью омара или фазана, поклонился нам и вышел.

— Это отец невестки Ребандара, сам Фонтранж, — сказал мне Моиз. — Похоже, сегодня нам не избавиться от этой семьи.

Вот так я узнал историю отца Беллы.

Над семьей Фонтранж довлел переменный режим жестокости или нежности. Тому поколению Фонтранжей, которое жило до восьмидесяти лет в скупости, презрении к соседям и строгости к детям, всегда приходило на смену поколение, исполненное страсти, но умиравшее очень рано… В результате дед и его внуки оставались в одиночестве, лицом к лицу со своим долгим веком, вызывая единодушное осуждение окружающих, считавших «дикой» эту семью, в которой каждый второй умирал от любви, отчаяния или меланхолии. Единственной страстью, объединявшей жестоких Фонтранжей и Фонтранжей мягкосердечных, была охота. В их имении она принимала, как до Революции, самые разнообразные формы: хозяева считали делом чести держать у себя все породы охотничьих собак и хорьков, соколов и других ловчих птиц, заботились о том, чтобы на их земле благоденствовала любая дичь, чтобы не уничтожались никакие, даже вредные животные — барсуки, выдры, лисы. Любые акты, что при Конвенте, что при Директории, были бессильны избавить хотя бы одного представителя животного царства от этой борьбы с человеком во владениях Фонтранжей; более того, отец нашего соседа был смещен в 1878 году с должности старшего инспектора охотничьего надзора за то, что разводил в своих лесах волчиц. Каждые сорок-пятьдесят лет, когда подрастал очередной юный Фонтранж, одаренный нежным сердцем, в замке наступал патетический момент: собаки, хранившие в своей собачьей памяти удары пиками и хлыстом, вдруг удостаивались хозяйской ласки. И каждая порода собак, специально обучаемых одна ненависти к красной куропатке, другая к кунице, третья к кабану, тут же становилась возле этого Фонтранжа, умеющего читать в их глазах, воплощением особой нежности. Затем молодой хозяин отбывал в полк спаги, бросая этих такс и этих сеттеров, которые провожали его тоскливым воем, готовые бежать за ним следом и сразиться хоть с самим львом, и возвращался лишь для того, чтобы дать волю своему сердцу. Ибо страсти Фонтранжей никогда не заводили их в запретные области. Ни актриса, ни замужняя кузина не могли смутить их чувства. Им было неведомо вожделение, которое увело бы их прочь из дома, отвлекло бы от семейного долга, не отвечало бы заповедям Господним. Они посвящали свою жизнь матерям, женам, мачехам, иногда жестокому отцу. Но страсть эта была такой жгучей, что в глазах окружающих она выглядела запретной. Предметом страсти нашего Фонтранжа был его сын.

Сын родился, когда Фонтранж был очень молод: отец женил его сразу же после военной службы в кирасирском полку. Он не расставался с ребенком ни на один день, даже когда тот был грудным младенцем. Ежедневно после обеда он приходил со складным стулом и сидел над его колыбелью, как над рекой, не отрывая глаз от детского личика. И ему казалось, что каждый день, начиная с самого первого, производил в этом ребенке такие ощутимые перемены, что он спрашивал себя, удастся ли Жаку достигнуть, не исчерпав за ближайшие годы всех ресурсов детства, сознательного возраста. С другой стороны, ему и в голову не приходило, что скоро наступит время, когда ему уже не доведется сидеть возле колыбели, как рыбаку в терпеливом ожидании улова — младенческого лепета, взгляда, крика; он испугался, увидев однажды, что сын встал на ножки. Ему почудилось, что с того момента, как ребенок научился ходить, он может убежать, заблудиться, безвозвратно исчезнуть. И приобщая Жака к различным средствам передвижения — тележке с козьей упряжкой, пони, велосипеду, — он неизменно испытывал чувство вечной разлуки. Он заранее накупил для этого, еще немого, сына книг из Розовой библиотеки, солдатиков, конструкторы и подписался на «Маленького француза» с иллюстрациями, когда ребенку было всего полтора года. Этот журнал, эти игры он держал в резерве — так отец-врач держит под рукой ампулы с сывороткой, тюбики с вакциной, как будто болезнь, требующая «Ослиной кожи» или сапера Камамбера, могла разразиться внезапно, и нельзя было позволить ей застать их врасплох. Он горько корил себя за то, что пропустил два первых дня жизни Жака, — он тогда охотился у своих испанских друзей за одной редкой дичью, не водившейся в имении Фонтранжей. И в результате пропустил первый его крик, первый взгляд, первое пожатие младенческих пальчиков. Вот нелепость — какой-то горный козел отвлек Фонтранжа от источника его счастья. Эти два упущенных дня, невзирая на все его расспросы, так и остались безызвестными. Он так и не смог выяснить, в какую минуту сын появился на свет, какая была в тот день погода. Послушать всех этих тупых свидетелей события, в тот день светило солнце и одновременно шел дождь, а Жак в последующие два дня не то спал, не то бодрствовал. Печальный прецедент для семьи. Теперь вполне могло случиться, что Жак будет отсутствовать в день смерти Фонтранжа. Фонтранж был слишком молод и имел слишком много досуга, чтобы видеть в сыне свое продолжение, реванш, взятый у смерти. Он слушался его как старшего, признавал за ним право первородства, которое делало непререкаемыми все слова, все жесты ребенка. До чего же очарователен был этот «старший» с его единственным беленьким зубиком во рту, первыми волосиками, нежно-голубыми глазками! Его простодушие, невинность, очарование и смех казались Фонтранжу истинными качествами взрослых людей, результатом жизни, а не уходом из нее. Рядом с этим ребенком, еще бессловесным, почти не видящим, мужчины казались ему ребячливыми. Именно их ему хотелось забавлять кукольными представлениями, именно с ними хотелось говорить сюсюкая. Этот охотник постиг охоту лишь теперь, когда ему пришлось защищать своего сына от муравьев, пчел и хищных воробьев. Уничтожение этой вредной живности началось в парке, и вскоре там больше не осталось ни водяных крыс, ни гадюк. Все норы, где обитали барсуки и куницы, были прочно заделаны. Решетки, которыми парижские родители загораживают окна детской, здесь были расставлены вдоль Сены; она брала начало неподалеку от замка, так что ее имя означало для Фонтранжей всего-навсего ручеек под сенью ольхи, куда коровы приходили на водопой. Фонтранж, проживший целых четыре года среди кирасиров, восхищался детским ростом Жака. Он горячо благодарил провидение за то, что оно создало детей маленькими. Не замечая иронических взглядов, которыми жестокий отец и эгоистический внук уже обменивались над его головой и колыбелью, он каждый вечер являлся в детскую за Жаком, чтобы самолично взвесить его на точнейших весах, которые установил в центре сада, поскольку стояло лето. Отсюда можно было видеть всю Шампань, когда на весы ставили гири, всю Бургундию, когда на весы ставили Жака. Он взвешивал голенького ребенка между двумя этими тучными провинциями. Потом Фонтранж садился у колыбели, убивал комаров таким же беспощадным взмахом руки, каким Фонтранжи убивают оленя, приманивал бабочек с помощью тех же семейных ухищрений, какие были здесь в ходу со времен Большеногой Берты, и все те звукоподражания, которые мы узнаем от женщин — мяуканье, мычание, лай, — Жак услышал из уст барона де Шарлеманя. От жестокого поколения Фонтранжей ребенок унаследовал фигуру и цвет лица. Он отличался прекрасным сложением. И в любом возрасте, при любом купании — в детской ванночке, в Сене или в Довилле, — он выглядел идеальным купальщиком: обычно именно таких здоровяков фотографируют для иллюстрированных журналов. Смена дневных часов обрела смысл для Фонтранжа с тех пор, как они начали изменять цвет лица Жака. Солнце и луна интересовали его лишь тогда, когда он подставлял Жака лучам дневного или ночного светила. Трудно сказать, горевал ли он, когда его жена умерла, произведя на свет двух девочек-близняшек, которых он назвал Беллой и Беллитой, бессознательно выбрав для них, как и полагается опытному животноводу, имена, начинающиеся на одну и ту же букву, словно для пары кобылок, родившихся в один и тот же год. Жаку исполнилось тогда четыре года. После этого отцовство Фонтранжа дополнилось чисто телесной близостью к ребенку, на которую он раньше не смел претендовать из уважения к его матери. Каждый вечер он приходил укрыть потеплее сына в постели. Внимательно следил за его питанием. Этого мальчика, который уже ощутил тягу к убийству и от которого бегали собаки, учуявшие Фонтранжа из породы жестоких, он любовно обучал умерщвлению куропаток, уничтожению ланей. И маленький великан рос и благоденствовал, разбивая камнями воробьиные головки, отрезая живым белкам хвосты, предаваясь всем играм, которые казались отцу — настолько война с животными составляла смысл существования этой семьи — обещанием сыновней любви. Однако, боясь, что ребенок проникнется к людям таким же безжалостным презрением, как к животным, он попытался объяснить ему, какими прекрасными качествами, по его мнению, наделены человеческие существа, разумея под этим храбрость егерей, бесстрашие и силу кирасиров. Он уже было исчерпал эту тему, как вдруг ему пришла в голову мысль рассказать сыну о великих людях. И они провели восхитительный месяц: Жак с восторгом слушал повесть о Дюгесклене, убившем медведя, о Великом Ферре, убившем волка, о Вольтере, расчленившем ежа, о Вильгельме Телле, сбившем яблоко с головы своего сына. Всю следующую неделю сын пытался перевернуть эту легенду, водружая яблоко на голову отцу и стреляя в него из лука.

Прошли годы. Фонтранж чувствовал, что недостоин Жака, упрекал себя в том, что не смог стать для него идеальным отцом. Вспоминал, что, когда Жаку было два года, он проявлял в отношениях с ним недостаточно нежности, когда тому было шесть — недостаточно воображения, а теперь еще и недостаточно эрудиции. И так же, как в видах упрочения будущего Жака он возобновил знакомство с принцами Оранскими и Гогенцоллернами, свойственниками семейства Фонтранж (и у которых заодно надеялся раздобыть настоящего померанского шпица), так он попытался снова приобщиться к истории, к народам Востока, да и к географии тоже. Занятия науками, прежде всего, казались Фонтранжу — он и сам не знал почему — средством защитить от жизненных тягот это прекрасное детское тельце, эти маленькие крепкие ножки, эти чудесные гладкие плечики. Он плохо понимал, каким образом высота пирамид, даты восшествия на престол французских королей и правило равносторонних треугольников могут придать взгляду больше мягкости, коже больше блеска, рукопожатию больше энергии, однако констатировал благотворное воздействие всего этого на самом себе. И так же, как этот отец перешел теперь на детское питание: принимал за завтраком фосфатин, пил на полдник свежее молоко, так и от чтения учебников он чувствовал себя вдвойне окрепшим. Он, как и его сын, стал образцом здоровья и силы. Впервые в истории семьи представитель страстного поколения и предмет его страсти пережили свое сорокалетие.

Однажды наступил такой момент, когда отношения отца с сыном стали и вовсе безупречными. Это произошло на десятом году жизни Жака. То было время — невозвратное время! — когда эти двое с предельной искренностью и преданностью открылись друг для друга. Вся провинциальная элегантность Фонтран-жа — его перстень, его галстучная булавка в виде золотого хлыстика, его носовые платки с фамильным гербом — неминуемо должна была восхищать десятилетнего мальчика. Все, на что было способно его воображение — облачить Жака в костюм жокея, заставить его бегать, обгоняя свору самых медлительных своих собак, — должно было привести в восторг десятилетнего мальчика. В том году он спас тонувшую лошадь, потушил небольшой пожар — и стал героем в глазах десятилетнего мальчика. Даже тембры их голосов, доселе различные, стали неразличимы. Воспоминание о том божественном годе, единственном годе, когда отец и сын сбросили маски, всегда витало над другими воспоминаниями Фонтранжа. Он касался Жака, он смотрел в нежное лицо жестокого Жака, и это счастье запечатлелось в нем на всю жизнь.

В девятнадцать лет Жак уехал в Париж. Никогда еще в столицу не попадала столь чистая, нетронутая натура. Ни одного белого пятнышка на ногте. Ни одной мозоли. Ни намека на боль в сердце. Отцовская любовь оградила его от шрамов, от фурункулов на шее, растертых жестким пристежным воротничком, от вен, вздувшихся под чересчур тугими подтяжками. Занятия, на которые подвиг его отец, сначала с аббатом, затем с преподавателем лицея, не слишком обременили его ум, зато весьма способствовали, согласно теории Фонтранжа, физическому развитию. Изучение древних римлян сделало его торс мощным, а грудь бессердечной, изучение древних греков подарило рукам ловкость жонглера. Когда этот сын, не страдающий ни близорукостью, ни артритом, не отмеченный ни единой веснушкой, попрощался с ним, Фонтранж, не помня себя от восхищения, от счастья, обнял и прижал к сердцу самое здоровое существо, когда-либо рожденное на свет. Жак отсутствовал дома шесть месяцев. Он вернулся к началу рыбной ловли, чуточку мрачный, но вскоре повеселел. И даже однажды вечером вытащил из реки десятифутовую щуку. Прошло несколько дней, и к Фонтранжу пришел домашний врач, который под большим секретом рассказал ему, что у Жака в Париже были дурные связи и теперь он болен.

Отчаяние Фонтранжа не знало границ. Ничто не могло убедить его, что эта хворь уже не смертельна, что она вполне излечима, что она не так уж страшна. Жак, успокоенный перспективой скорого выздоровления, по-прежнему сиял красотой и здоровой силой, строил планы на будущее. А Фонтранж чахнул на глазах. От одного вида кучи выловленных щук у него больно сжималось сердце. Жизнь утратила для него всякий смысл. Ему, который безжалостно убивал охотничьих собак, страдавших офтальмией, и лошадей со сбитыми коленями, ему, который мысленно проклинал «червивые яблоки», Париж вернул теперь, вместо бессмертного юного красавца, сына, пораженного самой гибельной язвой человечества и вдобавок самой вульгарной из всех. Он видел, что Жак сторонится его, целует, почти не касаясь щеки и стараясь не дотрагиваться; что он ревниво оберегает свои наживки, как будто это щуки подхватили болезнь, что он должен брать с собой на охоту два стаканчика для питья, а не один общий, и все это создавало у него ощущение, что прокаженный — он сам, а не его сын. Но главным образом Фонтранжа терзало другое: всю жизнь судьба дарила ему счастье общения лишь со здоровыми, красивыми и почитаемыми людьми, а теперь покарала за это, оставив один на один с его несчастьем в средоточии богатства, здоровья, счастья, ставших совершенно бесполезными, ибо его сын навсегда был обречен жить в другом мире, среди презренных существ. Так почему бы не воссоединиться с ним?! Фонтранж сделал несколько робких шагов в этом направлении. Прежде такой холеный, наивно лелеявший себя, неизменно надушенный, никогда и близко не подходивший к своим арендаторам, он теперь пытался заговаривать с рабочими на фермах, угощал их сигарами, пожимал руки пастухам, целовал их маленьких дочек. И если раньше он брезговал бедняками из-за их запаха, то теперь, едва завидев нищего, вертелся около него до тех пор, пока не находил предлог подойти вплотную к этому бедолаге, помочь ему натянуть куртку, дотронуться до руки. Он стремился сблизиться с трудом и бедностью, точно это была вакцина, способная уравнять его с Жаком. Наступило время года, наименее подходящее для подобных откровений, — пришла весна. И каждый новенький листок на дереве, каждый теплый солнечный лучик погружали его в бездну отчаяния. Когда при нем в гостиной звучали слова, чаще всего произносимые в июне — свадьба, гнездо, выводок, — он поспешно выходил прочь. Он горевал безмерно, слабел от горя. И в результате пощадил, не утопил трех щенят с уродливыми пятнами, родившихся на псарне. Врач утешал его, перечисляя имена всех великих людей, почерпнувших в этом несчастье вдохновение, говорил о книгах, знаменитых комедиях и даже научных открытиях, созданных вследствие этой болезни, заверял, что она не затрагивает ни легкие, ни суставы. И даже, по словам доктора, не лишает человека веселости. Большинство современных водевилей написали авторы, переболевшими ею… Фонтранж слушал его и молчал. Он стыдился своей здоровой плоти. Готов был отречься от собственного тела. В общем, он впал, из любви к одному-единственному существу, в то состояние святости, в каком рыцарь Салон де Фонтранж в 1120 году, из любви ко всему человечеству, целовал прокаженных. Все животные, которых он прежде ненавидел пауки, жабы, головастики, — удостоились теперь его сочувствия; он больше не презирал их, он стал их свойственником или же, как ни грустно было это признавать, братом по крови. Он попробовал пить. Это вызвало у него приступ ревматизма и сначала даже обрадовало. Вызвав к себе сына, который удил рыбу в Солони, он с удовольствием пожаловался ему на боли: наконец-то он будет небезупречным в его глазах. Суставы на пальцах рук стали узловатыми, врач «обнадежил» его, что одно колено так и останется опухшим, но когда он, гордый этой хворью, которая обезобразила его и приковала к постели, увидел приехавшего Жака, улыбавшегося, свежего, румяного, он понял свою ошибку. Ни ревматизм, ни брюшной тиф, ни старость не могли вернуть ему вместе с сыном здоровую плоть… Что ж, тем хуже… Он не мог жить дальше в этой вопиющей несправедливости. Тем хуже. Ему вспомнился один день из детства, когда он, увидев, что его пони по вине хозяина набил себе колени, расцарапал до крови собственные коленки. Жак не понимал, почему отец норовит сжать его руку, путает свой и его ножи за столом. Замкнувшись в своем несчастье, он сердился на Фонтранжа за то, что тот эгоистично удерживает его в этом состоянии. Как-то раз, когда отец обнял его, он разъяренно вырвался из его рук, готовый во всем признаться… Но Фонтранж уже принял решение. Та же страсть, что привела его деда к самоубийству, а деда этого деда к чахотке, властно вела по роковому пути самого Фонтранжа… И он уехал в Париж.

Настало лето. Это было лето 1914 года. Властители из породы Жака разыгрывали между собой судьбу Европы. Но Фонтранж не читал газет. Из окна поезда он весь день созерцал Сену: увидел ее в младенческом состоянии — до Бара, в девичьем возрасте — до Ромильи, а затем, после некоего злосчастного события, заставившего его страдать, — широкой и мутной. Уже темнело, когда он появился в отеле. У него больно сжалось сердце; он едва удержался от слез, открывая свои чемоданы, сохранившие для владельца в целости и сохранности весь его заботливо сложенный, надушенный гардероб и серебряный несессер, последнюю чистоту его жизни, к наивному содержимому которого — аромату росного ладана, туалетной воде «Бото» — опыт его пятидесятилетней жизни добавил разве что шелковую зубную нить да лак для ногтей. Он дал себе несколько дней сроку. Это были благодатные летние дни. Солнце таяло в небе и являлось во всей красе лишь к вечеру, собирая, точно медицинская банка, потоки крови вокруг Триумфальной арки. Этого было слишком мало для государственных деятелей. Но слишком много для Фонтранжа, у которого глаза наливались слезами от этого зарева. Почва садов, мостовые Парижа, все отдавалось глухим эхом, точно полусвятая земля. Фонтранж совершал прогулки, изучал те памятники и окрестности города, которые до сих пор не удосужился осмотреть, так, словно собрался умирать. Он поочередно обозрел все исторические полотна Версаля, нашел на одном из них, изображавшем штурм Смалы, своего предка Фонтранжа, которого король назначил адъютантом, а живописец усадил в день битвы на чистокровного мерина, тогда как на самом деле тот сражался на прославленном Мажордоме, звезде французских конюшен. Фонтранжа поразило, что живопись способна на такую фальшь. Стало быть, все фальшиво в этом мире, даже краски! Ему захотелось вновь побывать в Лувре, и он долго стоял перед портретом Регента. И опять слезы навернулись ему на глаза при виде этого гигантского бриллианта. Каким сокровищем был бы для него бриллиантовый сын! Затем, посетив какой-нибудь роскошный дворец, он, в знак раскаяния, отправлялся в бедные кварталы, толкался среди грязных, дурно одетых прохожих. Домохозяйки насмехались над этим долговязым детиной в гетрах, но он держался таким истинным французом, что даже в XX округе никому не пришло в голову, невзирая на кризис, невзирая на его монокль, назвать его шпионом. Зато его прозвали Верцингеториксом. Увы, это был Верцингеторикс, сдающийся на милость зла. Однажды в праздничный день, когда он ехал по Беяьвилю в трамвае, его обругал какой-то апаш, за него вступилась какая-то девица. А он с улыбкой поднимался на свою Голгофу в фуникулере. Он осмотрел Бютт-Шомон, где кишели тощие, болезненные детишки, парк Монсо, где было полно маленьких Жаков. Стоило ему очутиться у подножия какой-нибудь башни, как он взбирался на ее верхушку, будь то колонна на площади Бастилии или Эйфелева башня. Там, наверху, облокотившись на перила, он глядел, как течет Сена, в которой не осталось ни капли чистой воды из источников Фонтранжа. У него, как у попавшего в плен насекомого, как у любого бесцельно живущего существа, появились рефлексы божьих коровок, рефлексы самоубийц. Потом он возвращался в отель. И единственное, что еще удерживало его на этой стадии жизни, был вид несессера, бритвенного помазка с серебряной ручкой тонкой работы, бритв с эмалевыми рукоятками, ни разу еще не прокаленных огнем, всей этой стали, всего этого золота, которых касались только здоровые руки. Аромат росного ладана — вот что особенно сильно напоминало ему запах прошедшей жизни, запах утраченного счастья. И однажды он вылил содержимое флакона в унитаз, заменив его первым попавшимся лосьоном. Гостиничный номер целых два дня благоухал росным ладаном. Тщетно он растворял настежь окна, его убитое прошлое не желало испаряться. Он заменил свое особое мыло мылом фирмы «Гиббс и сыновья». Ах, чего бы он ни дал, чтобы инкарнация свершилась так же просто, как его флаконы сменили форму, а тюбики — содержимое! Он дал себе срок до середины августа, настолько сладостно ему было по вечерам открывать этот ларец, хранивший прошлое. Однажды, придя в парикмахерскую, он даже согласился на маникюр. Женщина взяла его руку, и ему почудилось, будто он последний раз в жизни дает руку чистоте. Но вот настал день, когда он получил письмо от Жака. Сын жаловался на ужасные головные боли. Он очень страдает от них, писал он дальше, страдает так же сильно, как в тот день, когда в десятилетнем возрасте упал с лошади. Он думал, что намек на тот счастливый год в их отношениях польстит отцу. Фонтранж прочел письмо и вышел из отеля.

Он долго бродил по Монмартру, заходя в бары, сталкиваясь в дверях с одним и тем же продавцом кукол, с одними и теми же музыкантами, ибо машинально повторял их маршрут, маршрут попрошаек. За каждой новой дверью освещение придавало ему новый цвет. Фонтранж поочередно становился то розовым, то голубым, то сиреневым. Он примерял различные оттенки к своему телу, которому предстояло изменить субстанцию. Потом шел дальше. Девицы не осмеливались приставать к этому пожилому господину, грустному и прилично одетому. Он бродил по площади Пигаль в каком-то неприступном ореоле чистоты. Фонтранж плохо знал эти места. Приезжая в Париж, он заходил только в «Юнион», и любой поворот за угол, если это не была Королевская улица, представлял для него неразрешимую загадку. Неожиданно оказавшись на площади Оперы, куда попал просто потому, что к ней вел спуск с холма, он заметил бар, о котором рассказывал ему сын. Он толкнул дверь и вошел. Но увидел не то, чего ожидал. Большинство столиков пустовало. В углу сидели несколько писателей, споривших об орфографических ошибках XVIII века. Напротив них сидел юрист с бакенбардами, он запечатывал конверт. В этом квартале наступил час отдыха, когда писатели разглагольствовали, а адвокаты писали. Но женщин не было. Перед барменом стоял серебряный несессер, напомнивший Фонтранжу о его собственных флаконах, о неразобранной постели в номере отеля «Лувр», о минувшем счастье. Время от времени входил какой-нибудь молодой человек, выпивал рюмку у стойки, расспрашивал бармена о приходе Жанны, о приходе войны. И то и другое казалось вполне вероятным. Наконец, в кафе вошла молодая женщина.

Ее наряд выглядел довольно смелым, он соединял в себе все краски, которые только что примерял на себе Фонтранж, но держалась она так, словно попала в хорошо знакомое и одновременно не очень надежное место. Фонтранж выбрал себе место в глубине зала, на банкетке, и женщина села почти рядом с ним. Она не осмелилась заговорить со своим соседом. Но заказала такое же вино, такие же сигареты. Эта скромная лесть тронула Фонтранжа. Он предложил ей прикурить. Поднеся спичку к ее лицу, он явственно разглядел мундштук папиросы, прикушенный красными губами, черную тушь на ресницах, рисовую пудру, сделал над собой усилие, чувствуя, что пригубливает гибельную отраву, раскуривает свою последнюю трубку, и — зажег ее. Бармену не нравилась эта посетительница. Она так и сообщила Фонтранжу, по-прежнему сидя поодаль, из страха к бармену, и продолжала говорить, обратив лицо не к своему соседу, а к стойке; ее монолог, который Фонтранж время от времени, из вежливости, считал своим долгом прерывать короткими репликами, был посвящен тому, что ни одна женщина в мире не вооружена лучше Индианы, чтобы побеждать мужчин. Ибо ее звали Индианой, и она была родом из Мелена. Мужчины… она с самого детства научилась не доверять им, ведь дом ее отца стоял неподалеку от тюрьмы для малолетних преступников, и именно к ней все освобожденные, а также беглые арестанты обращались с первыми словами свободы. Да, Индиана — ее настоящее имя. Правда, раньше ее звали Жерменой… Но ни один юный преступник не может похвастаться ее благосклонностью. Она отказывалась, да еще как сурово, дать воды освобожденному, направляла беглеца по опасной дороге. Впрочем, таким же манером она обходилась и со стариками. Когда эти старые дураки — нотариусы и судьи — подкатывались к ней на улице или даже в баре с такими же словами, как те, беглые: ну что, красотка, как делишки? — она быстренько ставила их на место… Женщина говорила и говорила, не поворачивая головы к Фонтранжу, не наклоняясь к нему, из страха перед барменом, не старым и не молодым, но находившимся в том промежуточном возрасте, против которого у нее, может быть, не было оружия и которому она была обязана своими несчастьями. Она продолжала рассказ о своей жизни с гордым видом, как будто все ее существование сводилось к непрерывным победам над мужчинами; поведала о том, как в шестнадцать лет ненадолго попала в смешанный фаланстер Сампюи, где доктор Робин, помимо прочих предметов, обучал мальчиков-пансионеров игре на струнных инструментах, а девочек — на духовых. Она научилась трубить в рог. — В охотничий рог? — спросил Фонтранж. Нет, это был английский рожок. Она старалась держать его поближе к уху доктора Робина, ведь и он, если подумать, тоже был мужчиной. Ох, как ему это не нравилось! В разгар зимы, в три часа ночи она развлекалась тем, что будила мальчишек, срывая с них одеяла. Они дрожали от холода. Они чихали. Здорово она над ними потешилась. Когда доктор Робин выставил ее за дверь, она жалела только о собаке, жившей в этом пансионе, большом желтом лохматом фоксе.

— Скорее, это был ирландский сеттер, — поправил ее Фонтранж.

Он со стесненным сердцем слушал монолог этой валькирии. Ибо перед ним сидела валькирия, забывшая о четырех своих больницах, о двенадцати абортах, о двух попытках самоубийства — первое в честь сына Вайль-Пикара, второе, месяц спустя, в честь конюха, и оба на одном и том же беговом поле, где ее приняли за проигравшуюся любительницу скачек и откуда доставили в больницу на «скорой помощи» для жокеев. Люди на ипподроме махали при виде «скорой помощи», не зная, в чем дело: а это была Индиана из Мелена, обманутая жизнью. В то время она носила кольцо с бриллиантом и выцарапала камнем на стекле машины гадкую надпись про коней, чтобы отомстить мужчинам.

Бармен подошел к Фонтранжу и спросил, не мешает ли ему эта женщина. Может, месье не нравится, что она слишком громко говорит. Она замерла, глядя на бармена внезапно остановившимися глазами. Ее терпели здесь только из-за одного клиента, художника, которому она служила моделью, но пусть месье только скажет, и ее вышвырнут за дверь. Женщина сидела неподвижно, словно уже начала позировать. Фонтранж знаком попросил оставить ее в покое. Но больше она так и не заговорила. Если мужчины надеются поймать ее таким образом, они сильно ошибаются — она не издаст ни звука. Чтобы отомстить, она начала звонить в колокольчик, держа его под столом. Бармен никак не мог понять, откуда несется этот звон, и тщетно обходил столики. До чего же сладко мстить с помощью колокольчиков этим поганым мужикам, что приговорили вас к алкоголю, к морфию, к кокаину! Фонтранж думал о своем сыне, который в пятилетием возрасте забавлялся тем, что звонил в большой колокол, а взрослые притворялись, будто верят, что это пришел кюре или пожаловали Ларошфуко. Но сегодня Ларошфуко и кюре что-то медлили отвечать на призыв Индианы. Теперь она объяснялась с Фонтранжем только знаками, жестами, однако на сей раз эти жалкие движения описывали ее реальную жизнь — коробочку с кокаином, синяки на руках, пустой кошелек, и эти свидетели говорили только правду. Потом у нее лопнула подвязка, и она залилась багровым румянцем: подвязку нужно было поправить так, чтобы бармен ничего не заметил, иначе ее выгонят отсюда уже навсегда. И она начала совершать свои манипуляции медленно, как змея, которая заглатывает еще живую добычу, способную к сопротивлению, или как акробат, разрывающий на себе цепи, или как посол, у которого лопнули подтяжки в тот миг, когда он вручает свои верительные грамоты. Фонтранж, привыкший определять возраст существ, у которых он ни в чем не проявлялся внешне — у лошадей, куропаток, ланей, — теперь видел, что ей двадцать лет.

Наконец, бар закрылся, и они вышли на улицу. Продавцы, невзирая на поздний час, горланили, предлагая газеты, ибо стояло 31 июля 1914 года, и все прохожие говорили только о Германии. Индиана бывала в Германии. В прошлом году один ее немецкий друг, вернувшись из Парижа в Мюнхен, написал ей, приглашая приехать. Одна среди немцев в поезде, глубокой ночью она вышла на какой-то станции — ей почудилось, что объявили Мюнхен. На самом деле это был деревенский полустанок во Франконии. Она провела там целый месяц, без гроша в кармане, не в состоянии вспомнить фамилию своего мюнхенского друга. Для всех так и осталось тайной, как Индиане удалось просуществовать в этом захолустье под названием Франкенталь-унтер-Майн — именно его она приняла за Мюнхен, — где она не знала ни души и не могла сказать ни слова по-немецки. Но женщина, вооруженная неумолимым презрением к мужчинам, всегда найдет выход из трудного положения. Там Индиана лакомилась превосходной дичью, похожей на индейку, — эти глупые птицы собираются в полночь на лужайках и при свете луны сражаются за самочек.

— Вероятно, глухари или тетерева, — предположил Фонтранж.

А Париж безумствовал в буйном море света, на который надвигался четырехлетний мрак. Владельцы лавок и магазинов оставляли двери открытыми на всю ночь и не гасили ламп. Фонтранж, приехавший сюда для темного жертвоприношения, вел Индиану по самой сверкающей дороге, когда-либо лежавшей под ногами победителя, и только изредка исправлял неизменно ошибочные определения, которыми она награждала встречных лошадей и собак. Консьержи в доме Индианы не ложились спать. Они ждали прихода каждого жильца, чтобы узнать новости о Германии. Они засыпали вопросами и Фонтранжа, но тот заверил их, что все в порядке. Никто из них так и не узнал, что Индиана привела к себе дальнего родича самого кайзера! В углу привратницкой на него глядела из колыбели маленькая девочка. Индиана погладила ее по головке. Ничто так не успокаивает людей, как вид хорошо скроенного, безупречно отглаженного костюма, идеально чистой сорочки! На каждом этаже из двери высовывалась чья-нибудь голова с вопросом к этому прилично одетому господину. И он успокаивал всех подряд, особенно детей, которых гладил по головке с той стороны, которой не касалась рука его спутницы. Это был единственный дом в Париже, где в эту ночь все спали спокойно. Наконец, они добрались до этажа Индианы, там уже не было детей. И не было стульев. Фонтранж впервые в жизни увидел комнату без единого стула. Он пришел в смятение, ему стало не по себе, словно христианину, попавшему в мечеть. Он, с детства привыкший тщательно складывать одежду, вешать на распялку брюки, класть на комод свой перстень, теперь был вынужден бросить все это как попало, и ему чудилось, будто он вступает в новую жизнь, где вообще никогда не понадобится одежда, будто он погружается в бездну, откуда нет исхода… Он не знал, что этой ночью ему подражает вся Европа, погружавшаяся в бездну войны.

Едва он вернулся в отель «Лувр, как приехал Жак. В порыве эгоизма, который он принимал за энтузиазм, Жак пылко расцеловал отца. Отец так же пылко возвращал ему поцелуи. «О, эта война спишет всё! — думал Жак. — Рядом с таким кавардаком моя болячка — сущий пустяк!..» Столько людей должны были умереть, стольких его товарищей должна была сгубить эта внезапно налетевшая старость, — как же ему не чувствовать себя очищенным от скверны! И он оказался прав. Он погиб в том же 1914 году. Пуля вошла в плечо и пронзила сердце, добравшись до него, как червяк до сердцевины яблока… Что же касается Индианы, она оказалась здоровой.

* * *

Тем временем Белла и Беллита де Фонтранж, которые получили к весне, под предлогом какой-то вымышленной эпидемии, строгий запрет на поцелуи с кем бы то ни было, решили, что время тянется слишком медленно, и, пользуясь своим необыкновенным сходством, затеяли игру в «поцелуй сестер», где каждая из них целовала в зеркале себя.

Глава шестая

Моя ссора с Беллой совершенно не устраивала Жерома и Пьера д’Оргалесов.

Я часто встречал в столовой Автомобильного клуба эту парочку сорокалетних великанов. Они всегда садились за один и тот же столик у окна, спиной к залу, и, склонившись над площадью Согласия, в четыре глаза следили за машинами, автобусами, пешеходами, озирали Эйфелеву башню, ворота Тюильри, извлекая из этого зрелища точные сведения обо всем, что творилось в глубине человеческих сердец города Парижа. Оба они, как и их старший брат Гонтран, казались подверженными всем страстям на свете. Они играли на скачках и в карты, коллекционировали фарфор и дурные привычки. На самом же деле они грешили только одним пороком — любопытством. Сами они не таили в себе никаких секретов, — их страстный интерес к другим людям был настолько силен, что они предпочли выглядеть в светском мнении сначала нескромными болтунами, потом шпионами, потом невротиками. С тех пор они больше никого не волновали — им все прощали, как прощают извращенцам. Робкие друзья называли братьев психологами. Но они заблуждались, ибо те не ограничивались наблюдением за одним существом, одной семьей, одной породой, а изучали — в микроскоп и в микрофон — всех парижан скопом. Они шпионили за Парижем ради страшного суда, мирского и светского. Впрочем, если не считать этого изъяна, в них трудно было найти что-нибудь отталкивающее, грубое или фальшивое. Высокие, могучие, отмеченные типично латинской красотой, чья банальность, однако, не позволяла им оставаться незамеченными, они, все трое, были наделены качествами, которые редко соседствуют с нескромностью, а именно тактом и душевной щедростью, и их гордые носы, глаза с длинным, от висков до переносицы, разрезом, уши, обладающие идеальными пропорциями раковины или лабиринта, отличались острейшим восприятием, которое они постоянно использовали на охоте или в занятиях спортом. Не было такого коня, такого охотничьего пса, которого они не купили бы у частного владельца в тот день, когда эта покупка позволяла им впервые проникнуть в его дом или в его жизнь и проверить, какое воздействие окажет на продающего вид денег. Даже автомобили они приобретали либо по случаю, либо новые, но только у конструкторов, охваченных великой страстью изобретательства. По праву рождения, по изысканному классическому образованию они были озабочены лишь одним — тайнами амальгамы, подчиненной гражданским законам, но свободной от законов морали, имя которой — высший свет. Тайная жизнь какой-нибудь госпожи де Шеврёз интриговала их куда больше, нежели существование какого-то По-тена, жизнь академика — больше, чем жизнь жокея, — разве что этот Потен и этот жокей, в силу возвышенности или обострения своего безумия, переступали ту границу, что отделяет трагедию от слезливой комедии. Они были Расинами нашего времени. Они собирали — не хвастая этим, так как впадали в болтливость не очень часто, лишь в тех случаях, когда хотели вызвать кого-то на откровенность, — коллекции движений человеческой души, избыточных, сверхчеловеческих или, напротив, чрезмерно земных, низменных, которые без них давно исчезли бы, оставив по себе не больший след, чем силы морского прилива. И подобно тому как морской прилив служил в начале нашего века одному только маленькому заводику в Орании и одной семье при нем, самый ощутимый, самый реальный субстрат светской жизни с ее бесчисленными историями любви, ненависти, низости и разрывов, с ее спорами о приоритете и скандалами из-за плагиата служил единственной цели — сплочению всех троих братьев, укреплению их взаимной привязанности. Часто один из них, путешествуя по Индии или Японии с целью разузнать какую-нибудь скандальную новость о лорде Керзоне или вошедшей в моду супруге посла, получал шифрованную телеграмму следующего содержания: «Связь Аннибала подтверждена. Похищение Рашильды возможно». Ибо они любили предвосхищать романы, нежели осмысливать их пост-фактум. То, что они называли секретом, не должно было опаздывать за ходом вселенной; они не походили ни на детективов, ни на ученых и не занимались вскрытием гробниц. Напротив, они стремились опередить — на несколько часов, на несколько утр — сентиментальные катастрофы нашей эпохи, ее моральные катаклизмы. Отточив свой опыт тридцатью годами изысканий, они безошибочно различали среди самых банальных, на первый взгляд, интриг те, что вели к смерти. Светская хроника «Голуа» и «Фигаро», с ее отчетами, погребениями и свадьбами, составляла наиболее драматическую часть их чтения. Они читали даже «Юманите», вернее, страницу ее некрологов. Иногда, решив, что их сведения о старом континенте исчерпаны или что его драмы находятся пока в зачаточном возрасте, они оставляли на нем одного часового и отправлялись вдвоем в Новый Свет. Увы, сердца аргентинцев и раджей были для них открытой книгой, а сердца американцев — уличной афишей, и они с ликованием возвращались в Европу, а главное, во Францию, где волны любви или ненависти уже вздымались на должную высоту. В летние месяцы они отдыхали, согласно модным веяниям, то в Довиле, то в Ла-Боле, где располагали свои статные тела на пляже, с притворным безразличием, которое интриговало окружающих и направляло любовные романы либо к разрыву, либо к апофеозу; и где, повернувшись спиной к этой толпе, так хорошо изучен ной, такой понятной, и обратив лица к бездне, они вели беседы о метафизике, приходя к неизменному согласию в вопросе о людях, и беседы о стихиях, не без раздражения пререкаясь по поводу ощущений и материи; так они и проводили время до тех пор, пока подступивший прилив не благоволил заключить их в свои объятия. Они заплывали далеко, и каждый из них, владевший своим, утаенным от других знанием глубинных волн и донных песков, позволял время от времени увлечь себя тому течению или той водоросли, которые пользовались его личным предпочтением. Насколько неразрывно братья были сплочены перед лицом живых, настолько же каждый из них стремился к своему персональному стилю плаванья, к обособленному желанию умереть или выжить. С берега казалось, будто плывет единое трехголовое существо, движимое грубой первобытной силой, но чем ближе к суше, тем отчетливее оно распадалось на три отдельных индивида. Они выходили из моря, точно из смерти — почти в ссоре, почти разъединенные.

Вот уже несколько месяцев Жером и Пьер пребывали в скорби. Их старший брат скоро должен был умереть. Падение с лошади повлекло за собой разрыв печени, и от этой беды не было лекарства. Оскорбленный перспективой кончины из-за единственного органа, чье название не могло, по крайней мере в наше время, принять мистический смысл, в отличие от сердца, в отличие от чрева (какая банальность — печень!), он быстро шел к тому, что Жером называл потусторонним миром, Пьер — загробной тайной, а сам он — небытием. Впрочем, все трое избегали дискуссий на эту тему. Врачи оставили I онтрану еще шесть месяцев жизни. Ему предстояло умереть в начале 1926 года. Он знал об этом. Желая научиться распознавать следы страстей и болезней в человеческих существах, он занялся медициной и даже прошел стажировку в больнице Сальпетриер. В результате он понял, что нет следа более легкого для расшифровки, нежели смерть. Впрочем, он умел еще и гадать по руке. И читал на своих ладонях свой смертный приговор. На его могильной плите будут выгравированы две даты: 1876–1926, разделенные черточкой. А черточка — вся его жизнь. «Надо же, — скажет кто-то, — а Гонтран-то умер ровно в пятьдесят!» Но это было не так, ведь он умрет в январе, а родился в декабре. Судьба несправедливо отнимала у него почти целый год, она работала над ним, как и над всеми другими, что называется, крупными мазками… Он больше не выходил из квартиры. Его раздражало собственное имя — Гонтран, так мало совместимое со смертью. Его жилье больше не загромождали упаковки и ящики от картин, от современных предметов искусства, которые он разворачивал с таким же страхом, как вскрывают письмо. Не было больше писем от цивилизации, от нашего века. Иногда ему даже хотелось умереть. Умереть нарочно, не дожидаясь конца года, чтобы надуть судьбу. Но мысль о тех цифрах, которым предстояло так гармонично сочетаться на мраморе, мысль об этом полном полувеке тешила его душу, и он приносил все три потерянных времени года в жертву этой прекрасной рифме из двух дат на своей могиле.

Любопытство его, однако, не иссякло. Лицемерные друзья даже говорили его братьям: «Бедный Гонтран, как бы это ему понравилось! Как это было бы ему интересно!» Нет, это его как раз не интересовало, а вот другое… Он еще упорнее, чем когда-либо, шел по следам событий года. Тщетно его братья пытались время от времени представить ему Европу континентом, где адюльтеры отличались постоянством, молодые супруги не питали друг к другу неприязни, а старые дамы высшего света не впадали в безумие. Гонтран наперекор им предвидел, что 1926 год будет щедр на подрыв добродетелей, на расцвет пороков. Он угадывал, что та лакомая добыча, за которой он охотился долгие годы, именно сейчас, в этом роковом году, пустится во все тяжкие, забыв о благоразумии, выдав свою тайну. Что игроки, олицетворявшие честность, за которыми он следил столько времени, начнут плутовать за карточным столом. Он страдал от мысли, что не успеет узнать, чем завершится противостояние Дюбардо и Ребандара, во что выльется моя ссора с Беллой. Его раздражала медлительность Ребандара, моя медлительность. И в результате из-за этой бездарной медлительности жизнь всех окружавших его людей становилась задачей, решения которой он не узнает так же, как не узнает исхода войны англосаксов с римлянами или даты разрушения утесов Дьеппа. Ох, как же неторопливо люди жили этим летом! Жалкие остатки сил Гонтрана истощались в соседстве с бессмертием его консьержа или почтальона. Каким ненатуральным казался ему ритм жизни в непосредственной близости от смерти! Истинным страстям подобало бы целиком уместиться в какой-нибудь один день, все движения души, размазанные на целый год, — самое большее в одну неделю. Как лицемерна, если вдуматься, эта черепашья неспешность! Неужели искреннему Дюбардо не под силу снова завоевать, а потом бросить Беллу за семь дней?! Нет, этих черепах может подогнать только одно: всех их нужно было бы приговорить к скорой смерти, а Гонтрану д’Оргалесу вернуть крепкое здоровье.

Братья разделяли его нетерпение. Впервые они прибегли к кредиту доверия и к светским связям, завоеванным в силу знания стольких тайн, чтобы ускорить ход того или иного романа, приблизить тот или иной разрыв. Доселе они чувствовали себя способными подгонять человеческие связи не более чем садовник способен заставить свои овощи или фрукты созревать быстрее. Теперь, из любви к Гонтрану, они стряхнули с себя отрешенное безразличие. И в честь умирающего брата заставили эти романы созреть до срока. Это раньше они могли, с бесстрастным терпением Господа Бога, ждать, когда Шатийон-Люсе застанет свою супругу с любовником, когда лорд Бестл представит ко двору свою жену-американку, когда все узнают правду о Барбетт; теперь же, ради Гонтрана, они дали ход всем трем разоблачениям — с помощью анонимного письма, с помощью нажима на принца Галльского, с помощью щедрого вознаграждения. Услышав в чьей-нибудь гостиной удачную остроту, яркое сравнение, они тотчас телефонировали домой, желая быть уверенными, что все это достигнет слуха брата перед его кончиной. «Милый брат, — сообщали они телеграммой, — чудесная ночь. Ивонна сравнила звездный небосвод с пишущей машинкой, переведенной на крупный шрифт…» Подобные новые метафоры казались Гонтрану настоящими новостями. Итак, в тот день, когда братья предложили мне встретиться, я понял, что они решили вмешаться в мою любовь.

Забавы ради я назначил им свидание на площади Оперы, на центральной лестнице, чтобы спутать все следы. Это было все равно, что привести пару охотничьих собак на лужайку, где сходится все лесное зверье. Смешанные запахи — не те, к которым они привыкли на своих обычных охотах, людской круговорот — более лихорадочный, нежели в светской жизни, все это приводило их в испуганное восхищение. Им чудилось, будто на автобусных остановках руки тянутся не к поручням, а к флирту, к страсти. Они видели, как зарождаются, завязываются знакомства, которые через какую-нибудь неделю подарят газетным разделам происшествий самоубийство или растрату, замечали первый поцелуй, последнюю, окончательную ссору. Им хотелось ублажить Гонтрана перед смертью, а для этого нужно было, чтобы весь мир любил, самозабвенно любил, презрев все низменное. Они следили за мной с сожалением, которое, впрочем, скоро рассеялось, ибо они заприметили в кондитерской на Бульварах знакомую продавщицу, и Жером вошел туда под тем предлогом, что хочет оценить качество выставленных у нее конфет. Небо сияло чистой синевой, Париж блестел, точно отлакированный. Я шагал справа от них, чтобы не выглядеть вором под охраной двух жандармов, и мой правый бок блаженствовал в этой солнечной ванне, в этом свободном выборе. Зато другая сторона, та, где билось сердце, состояла под их контролем. Я предчувствовал, что они ведут меня к окончательному разрыву или к решительному примирению; делать нечего, я проследовал вместе с ними в «Жокей».

Нынче состоялось открытие нового отеля сети «Жокей» — торжественная дата. Потеря старого «Жокея» казалась братьям д’Оргалес событием не менее ужасным, чем потеря библиотеки Лувена. Клубы и знаменитые рестораны были для них местами, чреватыми историей, кулисами подлинного театра, самыми чувствительными и, одновременно, самыми спокойными точками Парижа, где в атмосфере невозмутимого благородства и жары, за уровнем которой бдительно следили по градуснику метрдотели, отлично знавшие, какая температура подобает роду людскому, бушевали и смешивались воедино страсти, ненависть и безразличие. Это были их соборы, их молельни. И тот факт, что «Жокей» покинул улицу Обера, что французская аристократия в поисках любви или азартных игр больше не может попасть в тот, прежний «Жокей», миновав изысканно обставленную парикмахерскую на первом этаже, пройдя через Гранд-Отель, когда начинал идти дождь, сталкиваясь с южноамериканками на всей улице и только с Субизами или Грамонами начиная с лестницы, казался им абсолютно неприемлемым и прямо-таки лишал способности к ориентации. Сознание того, что теперь владельцы конюшен для скачек с препятствиями уже не смогут один-два раза в день садиться в роскошный лифт, что столько глав знаменитых семейств или миллиардеров не будут больше благоухать мылом туалетной комнаты, убранство которой не менялось на протяжении пятидесяти лет, унижал их так, словно кто-то подорвал сами основы их искусства или основы парижских страстей. Вот почему они так спешили к новому отелю, спрашивая себя с тоскливым нетерпением, какую розу ветров, какой перекресток сердец будет отныне символизировать для них новый «Жокей».

Переход от плюша к свежей штукатурке заставил этих старых плутов чихать; они с горечью взирали на открытые окна, с горечью констатировали исчезновение комнат Гранд-Отеля, где происходило столько забавных сцен; их нервировало близкое соседство нахальных воробьев и дроздов, приводил в ярость детский крик, доносившийся из сада вместо благопристойного взрослого гула, идущего с улицы Обера; они с ностальгической радостью обращали взгляды к потертым пальто французской аристократии, как к чему-то родному. Это было единственное, что им осталось от царства поддельной кордовской кожи, бархата, велюра и шнуров с бомбошками и бахромой на концах. Все им тут не нравилось. Зеркала, отражавшие на прежнем месте спокойный полумрак, теперь нестерпимо сверкали. Вместо того чтобы тактично возвращать какой-нибудь семье ее лестное подобие, они безжалостно выставляли ее во всех подробностях, бесконечно множа этот образ, беспардонно передавая его от зеркала к зеркалу. Если какой-то завсегдатай желал заказать тосты, уже нельзя было позвонить консьержу, который поджаривал их в заднем помещении парикмахерской. Если клиент терял пуговицу с брюк или ранил палец, уже нельзя было обратиться к домоправительнице старого доктора с пятого этажа с просьбой пришить, перевязать. Ушли в небытие секунды, разделявшие появление двух тележек с благоухающими блюдами.

Здесь никто знать не знал фирменных блюд старого «Жокея», коими были до переезда шпинат и компот из слив. Вместо того чтобы перебраться на новое место, сохранив все старые привычки, клиенты словно очутились в какой-то незнакомой гостинице.

Жером и Пьер д’Оргалесы жадно выискивали в этом интерьере свободные пустоты. На эти стены, пока еще девственно лишенные тайн, патетики, воспоминаний, они уже мысленно вешали свои первые приманки — будущее воспоминание об этом инаугурационном обеде с другом Беллы Ребандар и будущее воспоминание об их больном брате. В центре салонов уже не стояли круглые диванчики, что наводили на мысль о былых лесных пиршествах за круглыми столами и еще недавно позволяли пяти герцогам вести беседу, не видя друг друга; над лестницей уже не висели оленьи рога, вдохновлявшие знатных помещиков на фривольные намеки, и это исчезновение привычных вещей казалось братьям дерзким посягательством на моральные устои общества. Пятнадцатиминутное опоздание с обедом открывало новую эру в области чувств. И только «Панч» да «London Illustrated» связывали старый клуб с новым в представлениях персонала и хозяев обоих заведений. Посетители чуть ли не дрались друг с другом за эти газеты как за свидетельство незыблемости мира. Поистине, в Англии есть немало хорошего! Увы, застарелый запах трубочного табака и гнилых зубов, любезный сердцу посла, вернувшегося с Востока, или банкира, только что покинувшего будуар своей танцовщицы, уступил место рекламному запаху нового парфюма. То был первый запах этого многоголового существа: Жером и Пьер с наслаждением вдохнули его. Они засыпали меня любезными словами. Они представляли меня всем подряд. Я чувствовал, что они доставили меня сюда и замуровали в этих бесчисленных представлениях, как замуровывают кошку или золотую монету в фундаменте при закладке дома. Внезапно они смолкли при виде входившей пары и перемигнулись: настал миг первой встречи с дичью — с дичью по имени Белла и Ребандар.

Единственный свободный стол оказался рядом с нашим. Белла на миг заколебалась, замедлила шаг; я догадался, что она спрашивает себя, хватит ли у нее мужества сесть лицом ко мне, чтобы избавить меня от созерцания своего свекра. Но Ребандар уже занял место, и я теперь видел Беллу со спины. Она чуть ссутулилась, предлагая моему взгляду фермуар своего ожерелья, шнуровку платья, свернутые узлом волосы, пуговицы накидки: Белла любила застежки на спине, не признавая их ни спереди, ни сбоку. Она ощущала на себе мои взгляды, понимала, что все ее чувства, всё сопротивление также застегнуты сзади, что я свободно разглядываю все, что могло обнажить ее, сделать беззащитной. Нет более тяжкого гнета, чем гнет печали на женских плечах; сознание моего присутствия давило на Беллу, пригибало ее, как пригибает чемпиона к полу штанга весом сто двадцать килограммов. О, здесь рекорд по поднятию груза печали был побит с лихвой! О, с какой радостью были встречены тарелки со шпинатом! Едва они оказались на столе, как Белла с облегчением потянулась к ним, точно лань к свежей траве на лужайке. Спереди она болтала, она смеялась, зато ее плечи и спина выглядели поникшими. Иногда ее рука, казавшаяся чужой — словно принадлежала подруге, — ощупывала застежку ожерелья, верхнюю пуговицу блузки, гребень в волосах. Но, ощутив мой взгляд, рука тотчас исчезала. Ее можно было принять за руку воровки, только исчезала она неизменно пустой. До чего же прекрасна скорбь в прекрасном существе! Белла стала куда более величественной, более цветущей, чем в тот день, когда рассталась со мной. Наш разрыв даровал ей особую красоту — такую другим женщинам дарит рождение ребенка. Печаль округлила ее плечи и руки, придала плавную мягкость спине, лишила шею выступающих мускулов, уподобив ее гладкой, атласной колонне. Никогда больше мне уже не обнять прежнее, легкое и подвижное тело, — его облекала теперь новая мягкая, бархатистая плоть. И все, что я смогу, это ощутить, как оно бьется в попытке вырваться из тела этой новой женщины, которая удерживает его в футляре своей безупречной кожи без единого зазора, который тщетно пыталась нашарить ее вновь возникшая рука. Она сидела почти неподвижно. Она знала, что, наклонившись направо или налево, откроет моему взгляду лицо Ребандара. Теперь я понимал, как мучились все герои Библии или античных времен, не имевшие возможности обернуться к единственному человеческому существу, которое было им дорого и которое они покидали или, напротив, уводили из царства мертвых. Подавшись вперед, точно статуя на носу корабля — на носу моего корабля, — Белла в продолжение всей трапезы рассекала воды моих скорбей, тогда как Ребандар, эта современная сирена, пытался увлечь ее в океан юриспруденции и истории с помощью изысканных атак на Тацита. Братья д’Оргалес наслаждались этой пыткой. «Жокей» перестал быть дольменом без жертв. Один из них встал под каким-то надуманным предлогом, чтобы позвонить Гонтрану и сообщить, что они уловили нас, Беллу и меня, в новенькие сети, расставленные метрдотелями, которые сновали от ее стола к нашему, перенося туда-сюда горчицу, соль, а то и хлеб в шокирующей близости, причинявшей ей невыразимые муки. Ребандар доел остатки моего сливового компота. У Беллы забрали фрукты, чтобы отнести их нам. Так я получил от Беллы то, что влюбленные некогда дарили друг другу, — пирожные, яблоки. Стоило одному из столов потребовать какой-нибудь предмет, как другой стол тут же его предоставлял. Она согласилась выпить кофе. Мне казалось, что раньше она никогда его не пила. Тогда я громко заказал то же самое. И увидел, как она вздрогнула. Она знала, что кофе был мне запрещен, что он был мне вреден. Я неосторожно дотронулся до одного из самых ненадежных ее фермуаров. Наконец, мы покинули область еды, чтобы перейти в область настоев. Этот кофе в конце обеда, который был для нее чуть ли не последним порывом к свободе, к безразличию, а для меня легким — о, сколь легким! — жертвоприношением моей жизни, на мгновение вознес нас обоих над суетою этого ресторана, до боли обострил ощущения. Нам подали его одновременно. Я старался подносить чашку к губам синхронно с Беллой, на каждое звяканье ее ложечки тотчас отвечать своей. Поставив пустую чашку на стол, она в ту же секунду услышала, как моя стукнула о блюдце. Этот кофе на мгновение спаял воедино два наших существования, подвиг на одинаковые жесты. Теперь она уже не могла не думать о любви. Я громко заказал официанту вторую чашку кофе, попросив, чтобы он был еще крепче и еще горячее. Она склонила голову, понурилась так, что поверх ее тока[1] я увидел лоб Ребандара. Вынужденная столь неожиданно участвовать в этой кофейной игре, она тем не менее отказалась следовать за мной до этой второй ступени нашего тайного союза. Главный метрдотель и мажордом, устыдившись моих упреков, лично прибежали в зал, дабы проследить, что на сей раз мне подали достаточно крепкий кофе. Соседние столы буквально пожирали глазами мой кофейник. Принц Клермонтский обвинил мажордома в профанации, посоветовав ему воспользоваться новосельем, дабы начать готовить для своих гостей не отвар из поджаренных желудей, а что-нибудь более изысканное. Наблюдая за всей этой суматохой, я острил, я смеялся — натужно, как смеется человек, которому подают воздушную трапецию для полета под куполом цирка или хлорэтил; затем, игнорируя завистливые взгляды десяти стариков, которые вполне могли быть членами совета по делам регентства при Людовике XV, я выпил черную жидкость, грозящую ускорить борьбу моей крови с моим же слишком слабым сердцем. Жидкость отдавала пробкой. Это был первый кофе в моей жизни, который отдавал пробкой. Я выпил его залпом и вдруг — о, счастье! о, волшебная сила напитка! — увидел, обратив взор на стол Беллы, что Ребандар исчез.

Ребандар отбыл, притом весьма неохотно, в Палату, где, как он узнал, его ожидал запрос по поводу монополии на спички. Не то чтобы он боялся подобных запросов, просто в данном случае инициатором выступил молодой радикал-социалист, которому не удалось найти место в секции левых, и потому он атаковал Ребандара справа. Хотя убеждения Ребандара в ходе его карьеры слегка изменились, он терпеть не мог посредничать между этими секциями, передавая мнения левых направо и наоборот. А этот Пюжоле вот уже две недели вынуждал его своими назойливыми вопросами — о государственных железных дорогах, о каком-то префекте-роялисте, о кознях конгрегаций — обращаться к сподвижникам по Академии или по «Жокей-клубу» с декларациями о своем свободомыслии, о своей любви к республике. Он видел, как все эти лица, на которых немой упрек проступал тем яснее, что их не затеняли ни черные бородки, ни вообще какие-либо волосы, смущенно отворачиваются, избегая его взгляда. И пока Пюжоле, распаленный одним лишь фактом пребывания в этом реакционном болоте, неистовствовал, толкая Ребандара на сверхотважные республиканские высказывания, вся правая секция выказывала полнейшее безразличие к этому спектаклю и откровенное неодобрение этой вынужденной демонстрации и — отмалчивалась. Пюжоле настаивал, он упорно добивался от Ребандара ответа: намерен ли тот внести предложение о запрете шествий? И приходилось вступать с ним в дискуссии перед Барресом, перед Дени Кошеном. Это было поистине вульгарно. Ребандару казалось, что даже акустика Палаты, иными словами, акустика самого его сердца, и та изменилась. Он больше не узнавал клавиатуру этой говорильной машины, так похожей на пишущую. Ах, с каким облегчением он разворачивался в сторону крайне левых, стоило одному из коммунистов, к вящей его радости, вступить в дебаты, чтобы потом с тем же энтузиазмом обратить лик в сторону правых, если счастливая случайность позволяла ему на заседании пропеть дифирамбы нашей армии, от чего он испытывал — правда, последовательно, — всю прелесть двойной откровенности. Сам я просто благословлял Пюжоле, благодаря которому Белла осталась нынче в одиночестве посреди зала «Жокей-клуба», сидя на расстоянии всего четырех шагов от меня, которое, однако, невозможно было преодолеть, и не решаясь прервать свое неподвижное бегство, ибо ее кольца и броши, ее золотая пудреница, все эти привычные крохи бытия пока еще были рассыпаны вокруг кофейного блюдца.

Солнце сияло вовсю. Было ровно два часа — ведь стоял самый длинный день в году. Ветер давно улегся. Прекрасная погода царила в клубе повсюду, вплоть до воды в графинах и бассейне. Месяц близился к концу. Наступал конец главы в истории ветра, дождя или облаков, но каждый полагал, что речь идет об отдыхе в его существовании, и тормозил бег своих мыслей. И только двое моих хозяев не забывали о своем умирающем брате, твердо решив явиться к нему со свежими новостями. Не будь их здесь, мы с Беллой, конечно, разошлись бы, каждый в свою сторону, но оба брата д’Оргалес, углядевшие трещину в сплаве наших судеб, бросились ее заделывать. Они подошли к Белле, поздоровались, напомнили, что она обещала сопровождать их на Олимпийские игры, и, не успела она понять, еду ли я тоже, оказалась в одном такси со всеми нами.

Автомобиль был маленький, нам пришлось тесниться. Я сидел на приставной скамеечке напротив Беллы, так как д’Оргалесы поспешили усадить нас с ней лицом к лицу, и малейшее движение четырех братских ног подталкивало меня все ближе и ближе к моей подруге, причем соседи мои усугубляли физическим давлением — когда считали необходимым, — и без того гнетущее моральное давление, царившее в нашем авто. Белла не знала, состою ли я с братьями в заговоре, и силилась сохранить в чистоте хотя бы верхнюю часть тела, свое сознание, свою жизнь, уступая мне лишь свои бесчувственные ноги. Ее подбородок был вздернут на сантиметр выше обычного, зрачки устремлены вверх, ноздри раздуты; словом, она представляла собой воплощенное достоинство, какого никогда еще не демонстрировали мне соседки по такси. Угодив в ловушку моих коленей, куда более неожиданную, чем волчий капкан, она не могла сменить тему разговора, но зато сменила оттенок молчания, и между несколькими словами, которые д’Оргалесы вырывали у нее чуть ли не силой, я чувствовал упрямое безмолвие мученицы. А братья еле сдерживали ликование оттого, что стали свидетелями такой концентрированной, такой неподдельной страсти, да еще в таком ограниченном пространстве. Никогда еще им не доводилось настолько близко, настолько непосредственно соприкасаться с рассорившимися любовниками, мало того, с представителями двух враждующих семейств. Мы были для них Родриго и Хименой, Ромео и Джульеттой, скованными по ногам в такси, мчавшем их через ту магическую область в пределах Больших бульваров, где вся патетика, довлеющая над вами в слишком тяжелом воздухе Парижа, взрывается буйным фейерверком с того мгновения, как ее разбавляет живительный кислород Нантера или Сен-Дени. Д’Оргалесы везли нас на Олимпийские игры, питая на наш счет особые, изысканные намерения. Они-то знали, что любые лекарства, любые развязки романтических коллизий, рожденных в Париже, легче всего найти в Шантийи или в Орсэ, как нужно иногда искать фокус вне эллипса. В данный момент мы совершали, под их командованием, один из безнадежных, но столь дорогих осажденным парижским сердцам выездов в сторону Шампиньи, и братья даже содрогнулись от сладостного удовольствия, когда мы преодолели ближайшую парижскую заставу.

Белла молчала. Я чувствовал ее тело, такое близкое мне, словно она только что родилась от меня, и одновременно такое же отдаленное и чужое, каким тельце новорожденного сразу становится для тела матери. Ее кровь струилась по жилам совсем иными путями, нежели у меня. Впрочем, молчала она всегда — что в радостях, что в безразличии. Речь была для Беллы родом телефона, к которому она прибегала лишь в крайней необходимости. Ее монологами было покачивание головы, диалогами — томная медлительность. Крики, вздохи, звукоподражания — весь этот язык любовных объятий — были для Беллы мирским языком. Это не значит, что в существовании Беллы преобладала физическая жизнь. Напротив. Слово было для нее слишком грубо. Она пренебрегала озвученной мыслью, из которой говорящий путем хитроумных трюков изымает либо правду, либо душевный жар, либо фантазию. Она никогда не становилась прямо перед вами, как поступают другие люди, желая слышать собеседника, видеть его губы. Она держалась не как живое существо, а как предмет, вела себя так, словно у нее не было ушей, существовала иным, не человеческим образом, объединявшим ее с окружающими иными связями, нежели общепринятые, узаконенные. Приходилось разыскивать ее в дебрях созерцательной раздумчивости, в теплом убежище души, никак не сочетавшейся с атмосферой нынешнего века. Я и впрямь не понимал, зачем ей говорить, да и сумеет ли она, заговорив, сблизить с реальностью свои уста, свои зубы, которые, в моем воображении, были так же далеки от этой реальности, как ее глаза, ее взгляды. Иногда у меня возникало впечатление, что одни лишь ее чувства не были чувствительными. Впервые я встретил женскую душу в высшей степени оригинального устройства. И во мне снова проснулся мучительный интерес к качествам женской души, к форме этой души, подобный тому любопытству, что я испытывал в школьные годы к формам женского тела. Белла вернула мне юношеское неведение, вернула молодость. Я и любил ее, как может любить только юноша — с робким обожанием ее тела и сладострастным обожанием ее души. Я ровно ничего не знал о причинах, побудивших ее бросить меня, но был готов к немому спору с нею — при этой последней встрече, при этом первом матче олимпийского действа, — о той драме, что разлучила нас. А ее, я это чувствовал, переполняла ненависть, ее взгляд сверкал жаждой убийства. И именно этот момент наш шофер выбрал, чтобы раздавить таксу. Как ужасно видеть — в тот миг, когда вас обуревает жажда убивать людей, — брызнувшую из-под колес собачью кровь!

Этот пес никак не относился к породе, которая могла бы заинтересовать братьев д’Оргалес, — простая деревенская беспородная шавка, без ошейника и, стало быть, без родословной, способной хоть как-то приобщить ее к светской интриге, — собака учителя, наверняка никогда не помышлявшего об адюльтере, собака инженера дорожной службы, никогда не игравшего на скачках. Белла вышла из такси, несмотря на протесты наших попутчиков, чуждых животной патетики. Эта атрибуция людской боли обезьянам, собакам и прочему зверью мало трогала их, оставляя равнодушными. Страдание — едва оно переставало быть чисто человеческим личным достоянием — интересовало их не больше, чем электричество, пар или извержения вулканов. Переход животного от небытия мысли к небытию тела посредством смерти, этой операции, которую они считали Божьим делом, внушала им брезгливое смятение. Кроме того, они терпеть не могли собак из-за их блох и старались напугать Беллу.

— Не подходите к ней, дорогая, она явно бешеная. Да с ней ничего страшного и не случилось.

Однако Белла гладила пса, лежавшего на боку. Судьба, эта лучшая из дрессировщиц, научила его притворяться мертвым и подавать лапку, раздавив под колесами собачьи бока и сломав переднюю ногу. Наши носовые платки пошли в ход в качестве временных бинтов. Собачья лапа украсилась инициалами Ребандаров, туловище — инициалами Дюбардо, и пес как будто успокоился. Тем не менее ему требовался ветеринар. Впервые в жизни д’Оргалесам пришлось заниматься проблемой ветеринара. Это усугубило их мрачное настроение. О стригалях, о специалистах по кастрации животных они знали все. Но привести в порядок раздавленную таксу с помощью массажистки или китайского мастера педикюра было трудновато. И вдруг их осенило:

— Послушайте-ка, Филипп, ведь тут, в пяти минутах езды, находится летний домик вашего дяди. Шарль Дюбардо, наверное, сейчас там. Ведь это он приживил лапу черной гончей белому сеттеру?

Да, дядя Шарль был у себя.

— Тогда поехали скорей, собака умирает!

С восторгом предвкушая, как они введут Беллу в дом семейства Дюбардо, братья даже разыскали завалявшийся в кармане одного из них кусочек сахара; собака лизнула его и грустно отвернулась, на ее обиженной мордочке был написан вопрос: почему людям так нравится угощать раненых собак кусочками соли?

* * *

Белла была смертельно бледна. В ресторане Ребандар поведал ей, что именно сегодня днем братья Дюбардо затевают некий комплот в своем новом доме в Марли. Он знал из надежного источника, что маршал Бауэр, Эмманюэль Моиз и главный редактор самой главной вечерней газеты должны встретиться там в четыре часа. Это был странный заговор, в котором осмелились принять участие испанский посол, Антуан, директор «Одеона» и Блавен, амнистированный и вернувшийся накануне с Джерси после пяти лет изгнания, на которое его обрек приговор Верховного суда. Белла попыталась отвертеться, всучить собаку д’Оргалесам. Но они были начеку и первыми вышли из машины, взяв на себя всю инициативу. Ей поневоле пришлось следовать за ними, опустив глаза и шагая, как ходят слепые, за этим поводырем — раздавленной таксой — к дому своих противников.

Когда в поле зрения показался летний дом, ей показалось, что мои дяди-заговорщики выбрали весьма странные одеяния для своего злодейского замысла. Они были облачены в холщовые блузы, которые продаются по десять франков штука на улице Эколь-де-Медсин и годятся как для практических занятий по анатомии, так и для логарифмических расчетов, — только эти были перемазаны строительным раствором и сажей. Маршал Бауэр и Антуан, одетые в робы каменщиков, только что вставили слуховые оконца в пустые проемы на чердаке, приложив к этому неимоверные усилия, которых Антуан, привыкший к холщовым подобиям домов и картонным подобиям окон, никогда прежде не совершал, и теперь выглядели на фоне мансарды бдительными дозорными. Дело в том, что комплот действительно имел место и был еще более реальным, нежели заподозрил Ребандар. Подрядчик, которому поручили ремонт разоренного строения, не явился на работу по причине забастовки, и мои родственники, твердо решившие поселиться здесь с первым же летним днем, как селились на новых землях первые древние племена, разделились, подобно семейству Ноеву по выходе из ковчега, на бригады штукатуров, плотников и маляров. Первая ночь была дождливой, потолки пропускали воду, капавшую на ложа моих дядьев, и каждый из них был вынужден, в соответствии со своими историческими преференциями, прибегнуть к индивидуальному способу защиты — к навесу над постелью, к убежищу в дверном проеме, даже к зонтику, прикрепленному прямо к деревянной спинке кровати. Поутру они решили обратиться за помощью к друзьям — к сильнейшим из друзей, к тем, что были способны ходить по карнизам, сгибать железные прутья, переносить балки, и, окажись полиция Ребандара более проницательной, она сильно усомнилась бы в наличии заговора, объединившего великанов вроде Бауэра и чемпионов по поднятию тяжестей вроде испанского посла. В этой компании не хватало только дяди Жюля, который вот уже шесть недель, обуреваемый противоположной лихорадкой, силился разложить на атомы ион. Как раз сегодня он надеялся на успех. И каждый раз, как скрипела садовая калитка, заговорщики думали, что это идет он, что опыт удался и что в этот миг они строят дом в мире из внезапно выделенных атомов. Вокруг них завывал ветер. К ночи могла снова разразиться буря, и в этот последний день весны братья Дюбардо созывали к себе в дом по телеграфу или телефону политику, драматическое искусство и военную стратегию, дабы укрепить с их помощью кровлю и ставни. Временами Антуан отходил подальше от дома, разглядывал его издали, как разглядывают театральные декорации, и, заметив какой-нибудь просвет между досками или щель в стене, тотчас предупреждал об этом остальных, которые торопливо устраняли недоделки, усердствуя, словно бобры на постройке плотины. Казалось, этот наэлектризованный, неистовый день послан моим дядям в виде исключения, с железной башни Сент-Ассиз, как последний день древней весны, которую первобытные люди неумело изображали на стенах пещер чистыми красками — пронзительно-голубой, простодушно-желтой, угрожающе-красной. Одетые в свои «лабораторные» блузы, вооруженные пилами и коловоротами, они и впрямь казались участниками некоего гигантского эксперимента. Да он и был таковым. Ибо такой эксперимент, если он проходит успешно, дарит людям дом.

Вот в таком-то виде Белла и застала эти олицетворения честолюбия, эгоизма и нигилизма, этих заговорщиков, явно строивших козни — снаружи против ветра и дождя, а изнутри — против дырявых перегородок. Один лишь Блавен остался в своей собственной одежде, то есть в костюме, купленном на Джерси в магазине готового платья, в тот день, когда агентство Рейтер сообщило об его амнистии и когда у него так закружилась голова, что он никак не мог найти нужный магазин, принимая фотоателье за пошивочное, булочную за лавку мужских рубашек, бестолково тычась в витрины то грудью, то головой, — ни дать ни взять птица, нежданно оказавшаяся на свободе. Мои дяди пригласили Блавена в свою компанию, невзирая на его худобу и слабость, желая с первого же дня вовлечь изгнанника в это дружное сообщество чисто ручного труда, чтобы не заставлять его приобщаться к нашим славным деяниям и к нашим героям через посредников. Кроме того, из уважения к новому костюму они не стали поручать ему грязную работу. Для начала его попросили убрать из парка и из дома все следы пребывания прежних обитателей. Но эта задача показалась ему не из легких, ибо павильон служил раньше сиротским домом города Парижа. И Блавен с большим сожалением, сердясь на самого себя, убирал следы детских забав:

он то и дело обнаруживал в кустах, вместо птичьего гнезда, детские «захоронки» — жалкое подобие семейного гнездышка, где еще стояла скамеечка, валялась метелка для пыли. Он не мог запретить себе читать валявшиеся повсюду учебники, из которых неведомый филантроп убрал все упоминания об отцах и матерях, об отце Баярда, о матери святого Людовика и в которых все знаменитые деяния, казалось, были сотворены найденышами или сиротами. Возвращаясь во Францию после четырехлетней ссылки, он готовился увидеть свою родину пораженной болезнью слабой рождаемости, страной сплошных взрослых, но уж никак не страной сирот. Таким образом, несмотря на все усилия своих хозяев, которые обращались с ним точно с выздоравливающим или же из деликатности, желая подчеркнуть, как они ему доверяют, давали столь аристократические поручения, как, например, чистка трюмо или восстановление орнаментов на карнизах, он чувствовал себя не в своей тарелке. Выбраться из ссылки, почти что из тюрьмы для того, чтобы освежать ярко-голубой или карминовой краской углы гостиной времен Людовика XV, — нет, это занятие ему категорически не нравилось. Не эти пестрые следы собирался он оставить ныне в истории Франции. Эти чудесные цвета он уже не ощущал в себе. Так человеку не хочется приукрашивать женщину, изменившую ему накануне. Он позволил своему взгляду блуждать по окружающему пейзажу, и взгляд этот, слава Богу, теперь охватывал не океан, а облака над провинцией Иль-де-Франс, этим островком в небесном океане. Затем он попытался очистить зеркала в медных рамах, но работа эта, приводившая лишь к тому, что его новое отражение постепенно становилось все более ясным, заслоняя собой отражения времен ссылки, тут же стала ему претить, и он, отставив подальше мочалки и банки с эмалевой краской, как отставляют баночки с косметикой, собираясь принять ванну, сбросил пиджак и занялся переносом тяжестей. Притом не одних только балок — он еще ухитрился приподнять колодезный бортик. И так же как еще утром, у себя в ссылке, он пользовался лишь грубым просторечием без острот, без интеллектуальных изысков, и вернулся к привычному языку через его приземленные, чисто бытовые выражения, так он сейчас использовал предоставленную моими дядями возможность слиться с родной землей, ухватив самое весомое, самое вещественное из того, что на ней стояло. Слово «хлеб», слово «вино», слова «доброй ночи» — вот что он произносил с ликующей радостью, вернувшись во Францию. Он чувствовал себя очищенным от скверны изгнания, касаясь простых вещей — камня, добытого на дне карьеров, дерева, добытого в лесных чащах. Это было настолько очевидно, что дяди мои тотчас поняли его и уже без колебаний позволили взвалить на спину кадку с раствором. Мы услышали, как он смеется, взбираясь по лестнице. Наконец-то он обрел способность смеяться на этих счастливых принудительных работах, на этой дружеской каторге, — подмастерье, чернорабочий своей родины…

И хозяева и гости были так поглощены работой, что никто из них сперва не заметил нашего появления. Мой отец, зажавший в губах несколько гвоздей, вместо приветствия коснулся меня плечом — руки его были черны, как сажа. Он еще не усвоил обычай плотников держать гвозди во рту кончиками внутрь и, попытавшись меня поцеловать, оцарапал мне щеку этими остриями, — эдакое марсианское приветствие. Собака к тому времени успокоилась. Белла изумленно разглядывала моих увлеченно трудившихся родичей. Воображение, вдохновение озаряли лица взобравшихся на стремянки и на крыши людей тем же светом, что в их лабораториях. По этим лицам струился пот, знаменующий собой чисто человеческие деяния. В течение дня они открыли новые способы вкручивать шурупы, приделывать шпингалеты, осушать резервуары. Целый поток гениальных открытий захлестнул сегодня скромные ремесла с их незатейливыми приемами. На молотки, на клещи, на замазку обратились, наконец, четыре пары творческих глаз. В данный момент, в самый разгар начавшейся грозы, дядя Шарль, невзирая на молнии и мольбы испанского посла, боявшегося опрометчивых поступков и утверждавшего, что он видел воочию, как молния испепелила тяжеловеса, ударив в его гантели, водружал на крышу, точно первый штандарт — а может быть, семейное знамя, — первый громоотвод Франклина.

Не успели мы войти в салон, как мои дяди, скучившись вокруг собаки, уже начали оперировать и обихаживать ее, используя, за неимением подходящих материалов, наугольники, веревки и секатор, иными словами, инструменты, которыми оперируют и обихаживают дома; в тот же миг молния, презрев громоотвод великого американца, презрев семью Дюбардо, презрев науку, ударила в молодой тис на дворе и свалила его наземь. Так нашлась еще одна работа для Блавена, который на спине перетащил дерево к поленнице. Шел дождь. Упавшее дерево было тяжелым. Но сегодня он, переполненный радостью, согласился бы перетаскивать даже настоящих павших.

* * *

— Белла в раздумьях, — протелеграфировали Гонтрану братья д’Оргалес во время нашего ужина, по возвращении в Версаль. — И она и Филипп снова пьют кофе.

Глава седьмая

Август выдался знойный. Однако Ребандар приказал отключить фонтан в саду. Он пользовался летним перерывом в заседаниях Палаты, чтобы готовить обвинение против моей семьи, и журчание веды мешало ему работать. Дрозды, наказанные заодно с Дюбардо, тщетно ожидали весь день, когда им позволят прополоскать горло и принять ванну. К девяти часам вечера, когда Ребандар наконец уходил, старший консьерж прокрадывался в темноте к фонтану, открывал кран и пускал на часок воду, после чего возвращался в привратницкую с удовлетворением человека, оросившего живительной влагой всю планету, и с пристыженной миной того отца-узника, который отсасывал молоко из груди своей дочери, дабы оно не бросилось ей в голову. Ребандару, жившему в средоточии юриспруденции, не составило труда подобрать адекватное наказание за каждое деяние моего отца и его братьев. Преступление дяди Жюля, осчастливившего целый континент слишком альтруистской банковской системой, заслуживало исправительной тюрьмы. Преступление дяди Эмиля, создавшего Международную компанию радио-телефонии, заслуживало приговора коммерческого Трибунала. Преступление моего отца, не допустившего конфликта между Англией и Америкой, заслуживало Верховного суда. Древним грекам следовало бы поручить Ребандару подыскать компетентную судебную комиссию для тех мифических или реальных героев, которые проявили слишком большую мудрость или инициативу, понеся за это слишком легкую кару, — например, суд присяжных для Икара, изгнание для Аристида, — и уж он бы не обманул их ожиданий. Но он проявил еще большее коварство: зная, что французы оспаривают приговоры, вынесенные судами, зато считают неоспоримыми вердикты комиссий без судей, он интриговал вовсю, добиваясь, чтобы дела братьев Дюбардо рассматривались дисциплинарными комитетами или судом присяжных… Это все происходило накануне выборов. И Ребандару повезло: наступил единственный момент, когда правящие партии, вместо того чтобы навязывать свою волю правительству, сами зависели от него. Таким образом, Палата депутатов была почти беззащитна перед Ребандаром, и он, как опытный медик, владеющий вдобавок техникой гипноза, усыпляющим голосом диктовал дремотным парламентским трибунам линию поведения, которую им следовало принять после окончательного пробуждения. При одном лишь звуке имени Дюбардо каждый депутат вздрагивал, еще не совсем разумея, какую реакцию должны вызвать у него эти три продиктованных ему слога, но уже чувствуя, что реакция эта больше не зависит от него самого, а будет в конечном счете предписана Ребандаром. Его помощники озаботились смешать нашу фамилию с другими, уже обесславленными, так, дело Эмиля Дюбардо должно было идти за делом Ландрю, дело Жюля Дюбардо вклинилось между процессами двух предателей. Нужны долгие века, чтобы очиститься в глазах общества после того, как вас судили между двумя негодяями. Ни Палата, ни общество не протестовали. Весь цвет Франции в это время отсутствовал: самые независимые мужчины находились в Контрексевиле, самые преданные и отважные женщины — в Люксейле. В какие-нибудь два месяца наше имя поблекло в достаточной мере для того, чтобы Ребандар осмелился объявить о скором аресте дяди Жюля.

Тем летом мы остались жить поблизости от Парижа, на холме в окрестностях Сен-Жермена, так как знали, что стоит кому-то из дядей уехать на отдых за границу, Ребандар тут же распустит слух, что тот сбежал из страны. Каждый вечер я поднимался на холм, чтобы поужинать вместе с родными, и каждый вечер выполнял должность вестника и почтальона, принося им очередную скверную новость, а также газеты и письма. Мы жили почти на самой вершине холма, где высится Версальский акведук, перед акведуком Марли. Оттуда, сверху, был виден весь Париж. Летние дни долги, и когда я прибывал на место, солнце еще не думало спускаться за горизонт. Мой отец и его братья, не признававшие болезней, также упрямо не признавали и жару. Поселившись на этой возвышенности, где единственным источником прохлады был вид на оба акведука, они вбили себе в голову, что должны научиться ездить на велосипеде — по этим крутым, лишенным тени дорогам, по этой брусчатке, изъеденной всеми язвами времени, поочередно оставляя на путевых столбиках редингот, служивший, наряду с зеленым фраком, форменной одеждой моей семьи. До сих пор у них не было для этого ни времени, ни подходящего случая. Я обнаруживал на этих пятидесятилетних мужчинах все те следы, что обличают в оставленном без присмотра ребенке непослушание и рассеянность, — шишку на лбу у физика, драные шорты у бывшего министра. Во время ужина вдруг оказывалось, что у одного из них побаливает копчик, у другого вывихнут большой палец. Они носили эти увечья с тем же пренебрежением и с той же серьезностью, что и шрамы, которые принесли миру пользу, а их самих разукрасили при экспериментах с радием, при взрывах какого-нибудь газа. Единственным огорчением дядей было отсутствие второго велосипеда, ибо каждый из них утверждал, что ездит быстрее остальных, и мечтал вызвать их на соревнование. Они делали вид, будто не замечают, какая сворка удерживает их, точно ссыльных, за воротами Парижа, но когда дяде Шарлю случалось разогнаться на своем велосипеде и на всем ходу вылететь со склонов Марли к вращающимся колесам фуникулера, он тотчас останавливал такси, чтобы поскорей вернуться, вместе со своей машиной, в родные пенаты. Если не считать физика, который еще во времена войны установил на соседней башне беспроволочный телеграф и оптический прибор, каждый из дядей понимал, насколько вредно для его работы отлучение от лаборатории или другого поля деятельности; делать нечего — за неимением редких насекомых натуралист обратился к изучению муравьев, а банкир наладил контакт со служащим сен-жерменского филиала банка «Креди Лионнэ». И ни разу никто из них не пожаловался на то, что его принудили заняться любимым делом с нуля. Со своим непобедимым оптимизмом они объясняли редкие визиты, редкие письма, редкие появления обычных гостей летними отпусками. Промежуток между 1 июля и 15 ноября — поистине благодатный период для неблагодарных натур. Или же мои дяди, как начинающие велосипедисты, оценивали всю трудность подъема на наш холм, извиняя этим отсутствие старых друзей, о чьем приезде в Париж нам сообщали газеты, — как будто бывший президент Республики, министр финансов или некая знаменитая поэтесса должны были нагрянуть к ним в гости на велосипеде. Увы, обедая в Париже, я и в самом деле видел, как все, что было в нем светского, буржуазного, отдалялось от нас, тактично или не очень. За два последних месяца мне пришлось констатировать, что манера судить, оценивать, понимать нашу семью изменилась коренным образом. Счастье и удача отличаются волшебной акустикой: острых словечек дяди Жюля, некогда переходивших из уст в уста, уже нигде не было слышно, да и весь жизненный уклад нашей семьи интересовал окружающих все меньше и меньше. Самые прославленные ученые мира, самые заслуженные государственные деятели оказались обреченными на ту же опалу, какая постигает кафешантанных певцов или боксеров. Будь у меня любовница, я бы наверняка почувствовал, по самым незначительным нюансам, ее безмерную любовь, повелевающую отдаваться даже сыну человека, впавшего в немилость. Но дяди мои не желали замечать никаких нюансов в той любви, с которой наука отдавалась им. Они отказывались учитывать в своих открытиях, в своих письменных работах тот поток пророчеств, на которые так щедро несчастье. Им стали меньше писать? Их стали реже навещать? Ну что ж, ведь сейчас каникулы. Подарки, которыми их заваливали земледельцы и проезжие вельможи, иссякли? Причина та же — каникулы. Каникулы наступили для всего — для орхидей, для персидских манускриптов. Посол, известивший моих дядей, что вернулся с Дальнего Востока специально затем, чтобы повидаться с ними, прочитав свою почту где-нибудь в Сингапуре или Порт-Саиде, направлял стопы в Версаль, летнюю резиденцию Ребандара, а не в Сен-Жермен, к нашему дому. Каникулы наступили и для признательности, и для мужества. Почта еще доставляла нам каталоги больших универмагов, извещения о свадьбах и похоронах. Но мои родственники обладали достаточно богатым воображением, чтобы довольствоваться этими чисто теоретическими контактами с человечеством. Однажды посыльный привез им новенький велосипед от неизвестного отправителя. Этот велосипед купил им я. Но они приписали этот подарок каждому из множества своих неблагодарных знакомых. Все шло прекрасно.

Они были счастливы.

Они страдали. По крайней мере, днем и во время своих изысканий. Им было необходимо ежедневно купаться в общении с давними друзьями и полуне-знакомцами, с их голосами и улыбками. Они любили работать в шуме и в проходных комнатах, где сновали взад-вперед люди по имени Дюран или Дюпон, Блох или Бешамор, Ларошфуко или Юзес, не только в силу привычки. Человечество было тем ферментом, который способствовал успеху их опытов. Во всех своих экспериментах над газовыми смесями, над гибридами растений, над жизнестойкостью Австрии они могли добавить к перечислению нужных ингредиентов еще один: «Я подмешал сюда и человека». Присутствие вполне ординарной личности по фамилии Лабавиль привело к успешному синтезу. И когда Ла-бавиля, с его пуговицами и кашемировым галстуком в золотом зажиме, не было рядом, дяде Шарлю плохо работалось. Все они, отвлекаясь на миг от опытов с кипящими смесями или впрыснутым ядом, хотели видеть рядом с собой — образно говоря, для очистки пера или очистки взгляда, — чье-то лицо. Даже астроному, и тому по вечерам для успешного обозрения небосвода требовалась бледная физиономия его секретаря. Ритм человеческой жизни вокруг этих экспериментов, которые столь же успешно могли бы проводить циклопы или марсиане, вероятно, был им нужен именно для того, чтобы достижения науки не рассеялись за пределами самого человечества. Увы, этот поток друзей, этот животворный бальзам иссякал на глазах. Однажды вечером я застал их в полном одиночестве — такого я еще никогда не видел в нашем доме. Даже на закрытых семейных торжествах кто-нибудь из них обязательно ухитрялся всунуть в нашу компанию своего давнего друга или просто утреннего посетителя. В доме всегда находилось хоть одно человеческое существо, красивое или безобразное, которое братья ласкали и привечали, передавая из рук в руки, точно персидского кота, и которому, словно коту, поверяли все на свете, вплоть до интимных тайн… Но в тот день они остались одни. Они как будто не понимали, что делает их менее многословными и менее веселыми. А причина была проста: в тот вечер для них настал малый конец света. Париж вспыхнул, засверкал огнями. Но из пяти миллионов его обитателей, скученных внизу, у подножия холма, к нам не наведался ни один из них. Наш беспроволочный телеграф донес последние новости: из двух миллиардов людей, рассеянных по всем континентам, никто не пил сейчас наш коньяк, никто не просил рассказать нашу семейную историю Версальского договора. Прибыла вечерняя почта. Но они не получили никаких писем, ни от кого, кроме своих коллег по наукам, по науке жизни. Не пришли в тот вечер письма, подписанные именами, которые можно прочесть на вывесках дорогих магазинов, — единственные визитные карточки человечества. Почта содержала лишь короткое, продиктованное по телефону послание от госпожи Кюри и длинное письмо от Анатоля Франса… Забыли о нас и Рудино, эти мелкие чиновники, которых все мы — Бог знает почему, ибо они были воплощением посредственности, — старались приобщить к самым замечательным зрелищам, к самым величественным воспоминаниям о войне, разворачивая перед ними битву на Марне в центре Париже, вводя к ним в дом генерала Першинга, добывая для них места на почетной трибуне прямо у Триумфальной арки в день парада победы. Забыли о нас и Баю, которым наша семья, напротив, дарила (опять-таки неизвестно почему, ибо они без конца воевали друг с другом!) самые что ни на есть миролюбивые торжества — ложи на представлениях русского балета, пропуска на столетние юбилеи. Раздался телефонный звонок. Но это был всего лишь Венсан д’Энди… Жаль, что не Вагнер! Единственные существа, единственные имена, которые нынче осеняли нас, были знаменитости, были имена более или менее бессмертных личностей; они не были связаны с нами общей жизнью, но их присутствие, даже после смерти, не стало бы менее реальным. Неужто судьба приговорила нас к общению с высшим эшелоном человечества — с Томасом Харди, Эйнштейном, Фошем, к подобию диалога живых с великими мертвецами — с Верцингеториксом, Фе-нелоном, Лавуазье?! Все хранило нам верность, все дышало несокрушимым спокойствием в нашем неустойчивом окружении, но эти знаки, посылаемые знаменитыми людьми знаменитым людям, слишком уж походили на первые сигнальные огни, с помощью которых сообщались между собой, от холма к холму, люди еще до возникновения человечества. Голоса ушедших еще достигали нашего слуха, но то были голоса мертвецов. Даже самолеты, десятками кружившие над нами в предзакатный час, возвращаясь к ночи в Шавиль, доставляли моим дядям чисто теоретическую радость! В этом кружке изобретателей состоял изобретатель сыворотки против рака, изобретатель электрической лампочки, работающей на сжиженном газе, изобретатель человеческих миграций, но не было среди них изобретателей гигиенического пояса или запонок для манишки, иными словами, здесь катастрофически не хватало других людей.

Однако наступала ночь. Та самая ночь, что напоминает большинству людей об их единении с так называемыми вечными стихиями, что приближает их к Богу, которого они себе избрали, что приносит им отрешение от мира, а моим близким как раз сейчас возвращала утраченную было связь с обитателями планеты. Сверкавшие над городом рекламы повторяли для них имена, столь необходимые для успешной работы — Дюваль, Ситроен. Радиоаппараты — правда, более совершенные здесь, чем где-либо еще, — засыпали нас новостями, представляли поименно солистов Эйфелевой башни, а именно Пенько и Мийяра, и вдруг одним махом лишали всего, что разносили этой ночью волны в эфире между Нойенштадтом и Шанхаем, — от мюзик-холлов до финансов и политики. Общение с неблагодарными друзьями и отступниками восстанавливалось через музыку духового оркестра республиканской гвардии, через призывы Армии спасения. Наступил час грубого разгула стихий, выпущенных на волю наукой. В Нейи начался праздник электричества. Мои дяди и отец, которым всегда нравилось кататься в Нейи на каруселях и посещать Аэроджин, с удовольствием приобщались и к этому развлечению. С той террасы, где во время войны находился пункт прослушивания сигналов немецких субмарин — которые больно ранили слух, когда шли со стороны Северного моря, и звучали гораздо мягче со стороны Средиземного, словно их передавали не по воздуху, а по воде, — и где нынче записывались, наряду с двумя фальшиво-наивными коммюнике, подлинные военные действия против нас, доносился голос Дамья, чьи-то монологи, объявления о результатах скачек. По вторникам в Лувесьене показывали кино, и все мы дружно отправлялись туда смотреть «Три мушкетера» или последние новости. Но образы на экране, устаревшие на несколько месяцев, казались устаревшими на несколько веков и только усиливали во мне ощущение полного одиночества моей семьи, словно она одна спаслась от потопа и теперь включает, дабы вспомнить о золотом прошлом, микрофоны, оставленные утонувшей полицией, или заводит пластинки, сохранившиеся в подвалах Школы искусств и ремесел. В городе, лежавшем у наших ног, мы видели только море огней — огненные полосы, обозначающие улицы, огненные снопы, обозначающие памятники, огненные круги, обозначающие площади. Единственными животными, которые сновали вокруг нас, были летучие мыши — доисторические создания. Слуги наши привыкли говорить приглушенными голосами и вести себя с тем божественным спокойствием, какое отличает в дни кораблекрушений и несчастий истинно преданных челяди нце в. В результате мы то и дело бегали смотреть на барометры и на термометры, словно совершали некое восхождение и пытались побить рекорд высоты. Впрочем, чтение книг на этом тоже выиграло. Незаметным образом все новые легковесные книги, чтение и обсуждение которых занимало не более одного дня, уступили место великим произведениям. Дядя Шарль перечитывал «Фауста», дядя Жюль — «Вступление в экспериментальную медицину», мой отец — «Робинзона Крузо». Отправляясь в Париж, я брал с собой список книг, которые нужно было забрать у модного книготорговца, — то Библию, то Монтескье. Но однажды, когда мне стало совсем невмоготу, я привез к нам на обед Фонтранжа.

Никогда еще незнакомца, попавшего к гостеприимному и любопытному племени, или батальон подкрепления, присланного на помощь осажденному гарнизону, не встречали с таким восторгом, с каким встретила Фонтранжа моя семья. Этот последний представитель исчезнувшего человечества носил все атрибуты, которыми наделили бы его наблюдатели с другой планеты, вздумай они написать историю нашей земли, — пышный галстук бантом, трость с золотым набалдашником, монокль. Аристократическая небрежность, сама по себе служившая гербом Фон-транжей уже во времена Столетней войны, и сегодня проглядывала в его черном пиджаке, обшитом тесьмой. Из нагрудного карманчика свисал длиннейший платок, монокль, болтавшийся на шелковом шнурке, казался единственным маятником его мысли, однако ногти были в полном порядке, а волосы надушены и сухи. Я безошибочно выбрал человека, благоухавшего самым лучшим мылом. Все его жесты были широки, но благопристойны, и он оказывал самое почтительное внимание людям и безделушкам, — так, наверное, марсиане представляли бы себе типичное поведение человеческих существ. Перед обедом мои дяди показали ему Марли. Он снимал шляпу перед священниками, монашками и памятниками погибшим, и вся буржуазия Марли сочувственно следила из окон за этим заложником общества, который прогуливался под конвоем братьев Дюбардо. Он увидел у нас на камине портрет Ренана. Он много слышал о Ренане. Кажется, тот был безупречным семьянином? Но при этом не таким уж безупречным католиком, не правда ли? И он отдал поклон Ренану. К науке он выказывал такую же почтительность, с какой относятся к малознакомой женщине. Он приветствовал ее издали. А это чей портрет? Ах, Киплинга! Он сожалел, что ему не довелось прочесть Киплинга. Мои дяди радостно суетились вокруг гостя. Ради него они оставили чтение «Робинзона», Монтеня и Евангелия. Каждый выискивал в своей отрасли знаний способ вознести в беседе на должную высоту это приветливое, необразованное, доброе создание. К счастью, вокруг нас имелось достаточно много предметов, с которыми он никогда не сталкивался, — велосипед, к примеру. И все эти члены Академии принялись увлеченно объяснять ему устройство этого современного многообещающего изобретения — велосипеда. На его глазах они сняли с машины заднее колесо. Гостя особенно заинтересовали шарикоподшипники и смена скоростей. Люди, вероятно, избавились бы от многих болезней, в частности, заразных, если бы наши суставы действовали по такому же принципу, не правда ли? Постепенно набираясь храбрости среди своих всезнающих хозяев, он отважился на вопросы, которые ему так и не довелось задать в молодые годы и которые ему задавал, с переменным успехом, его сын. Как устроены маяки? Что представляют собой приливы? Верно ли, что они зависят от луны? Имеет ли энергия морских приливов такие же шансы на развитие, как энергия рек? Словом, это был целый свод вопросов по поводу моря, которое он, впрочем, едва знал, проведя всего один день в Дьеппе, то есть знал лишь издали, как Киплинга и Ренана. Он вернулся в отель «Лувр» переполненный сведениями о миграции угрей и о Саргассовом море, где они производят потомство, о маленьком заводике, работающем на энергии приливов и отливов в Гасконской бухте, о красоте наших зеленых береговых огней — предмета зависти англичан. Дядя Жюль обещал ему как-нибудь вечером поднять на башню различные модели сигнальных фонарей — что не представляло для него трудности, так как он дружил с хранителем склада, — и испытать их в присутствии гостя. Однако несколько дней спустя Фонтранжу пришлось уехать из Парижа, и он так и не пришел на следующий ужин, зато в течение сентябрьских ночей парижанам довелось любоваться огнями на башне в районе Марли, — эти огни, самые разнообразные по цвету, яркости и длительности, возвещали близость мыса Ра, Сангинерские скалы, блокаду Средиземного моря и чуму в Сайгоне. На самом же деле это мои дяди посылали сигналы последнему человеку.

Глава восьмая

Накануне праздника Всех Святых дядя Шарль и мой отец получили предписание жандармерии Марли — явиться в три часа пополудни в министерство юстиции. Их вызывал Ребандар. К обеду приехал на автомобиле Моиз, сообщивший нам, что уже подписан приказ об аресте.

— Он задумал какую-то хитрую комбинацию, — сказал Моиз.

Это нас отнюдь не ободрило. Мы знали, как высоко ценит Моиз всяческие «комбинации» и их роль в жизненных удачах. Он уверял, что если и ухитрился в детстве избежать смерти, которая унесла большинство его братьев, то лишь потому, что своевременно придумал «комбинацию», помогавшую во многих случаях, — например, как есть сушеные фиги, не подхватив при этом рожистое воспаление, как избавлиться от сыпи с помощью пластыря, вырезанного из синей оберточной бумаги для сахарных голов, как обеззараживать молоко горных коз. Не проходило десяти минут, чтобы Моиз не подсказал кому-то — если он доверял этому человеку, — «комбинацию», помогавшую взобраться без проводника на вершину пирамиды, научиться дышать под водой, отыскать выход из лабиринта, заставить умолкнуть Форена. В тот день, когда он услышал от меня, как французы срезали пуговицы со штанов пленных немецких солдат, чтобы помешать им сбежать, он перестал сомневаться в победе Франции. Десяток таких блестящих «комбинаций» — и войне конец, не придется даже прибегать к американским «комбинациям». Банк, в глазах Моиза, был единственной стихией, в которой бесполезно было ловчить и прибегать к «комбинациям»: едва речь заходила о банке, как в Моизе возрождались те простые добродетели, которые создают матросов, укротителей и пожарных. В этом случае он забывал о суевериях и приметах. Писал первой попавшейся ручкой, говорил на любом языке, и тут уж вокруг него реяли «комбинации», которые звались дерзостью, убийством, самоубийством, даже надеждой, этой радужной «комбинацией».

— Вот только не могу понять, какую именно! — говорил он задумчиво, словно искал подходящее слово для кроссворда.

Дядя и отец не очень-то взволновались по такому пустяшному поводу. Выпив кофе, они совершили короткую прогулку по парку, где осень придумала на сей раз новую «комбинацию», окрасив дубы не в желтый цвет, а в багрово-красный. Накануне прошел дождь. По более влажным кругам и четырехугольникам они распознавали места бывших, ныне разрушенных водоемов; несколько красивых облачков, недвижно застывших в небе, казалось, тоже заняли в вышине те же классические позиции, что и вчера. Эти белые дымки и вода были нынче единственными символами верности. Когда отец и дядя шли мимо вдоль решетки, окружавшей охотничьи угодья, две белки, следившие за ними издали, поскакали следом, преисполнившись жалости к этим заключенным. Впрочем, пока еще они таковыми не были. Они только готовились к этой новой ипостаси, притом со смехом. Наступил мой черед собирать для них чемодан, как они собирали его для меня во времена войны, при каждой моей увольнительной. Они изучили этот чемодан так же досконально, как изучили в ту эпоху мою собственную вместимость, и точно знали, сколько можно было впихнуть в него — а стало быть, и в меня — рома, шоколада, артишоков. Теперь мне самому предстояло определить его объем, укладывая туда папки, книги. Мой отец вошел в тот момент, когда я засовывал в чемодан теплое солдатское белье, так как он рисковал подхватить простуду в Сантэ, а также его сигареты. Он улыбнулся: я собирал для своего отца чемодан школьника.

Моиз, не особенно спеша, повез нас вниз, в Париж. Солнце осталось позади. Мы вздрагивали от холода, зато видели освещенную солнцем спину шофера. Все женщины, дети и даже мужчины пользовались этим погожим деньком, чтобы отнести хризантемы на кладбище. Единственными открытыми магазинами были цветочные лавки. Нынче вся их торговля свелась к продаже хризантем. Маргаритки, бегонии, зимние розы робко уступали им место. Те, кто нес эти устаревшие цветочки, казалось, несут устаревшие лекарства. Зато хризантема, этот супер восточный рецепт, была признана повсюду, вплоть до предместий, наилучшим средством от печали, от траура. Скорбь по умершим во всей Европе уступила место другой заботе: какой цвет выбрать из трех видов хризантем, чтобы возложить на могилы, — белый, рыжеватый или желтый? Все семьи, в пестрой одежде и с цветами в руках, проделывали тот путь, который завтра им предстояло одолеть в траурных костюмах и с пустыми руками. Это был антипод театра, антипод искусственности. Настоящими вдовами выглядели сегодня почти все женщины, которые не несли хризантем, а дети, игравшие без цветов, казались сиротами. Да и сама смерть не подавала никакого знака, не подавала голоса в этот короткий прекрасный день. Мертвые также готовились к своему празднику, проявляя большую, чем обычно, скромность, отсутствуя нынче более, чем всегда. Настал тот единственный день, когда люди могли хозяйничать в обители мертвых, говорить в полный голос, бегать, где хочется, — единственный день, когда их самих там не было. И едва впереди показался Париж с его решетчатыми въездными воротами, с его сторожами, с его сутолокой, мы испытали приятное, убаюкивающее ощущение покоя, словно попали, наконец, на самое просторное из кладбищ.

Я вручил наш чемодан швейцару в «Ритце» и, выдав себя за секретаря, сумел проникнуть в министерство вместе с отцом и дядей. Плохо осведомленные привратники повели нас на поиски пустого зала и в конечном счете оставили в холле, где проходила в те времена, когда Хранитель печатей был Председателем Совета, Конференция послов. Именно здесь, помимо всего прочего, расчленили Австрию, ампутировали Германию. Зал с его красными портьерами, зеркалами в фигурных рамах и мраморными столиками походил на скотобойню в летние дни, когда всё пустует. Разделанную Европу отправили в холодильник. Судьба не любит менять свои эффекты, позволившие ей заслужить в истории репутацию умной, ироничной шутницы: она заставила моего отца пройти в день его ареста через тот самый зал, который подарил ему славу. Этот эффект ей вполне удался: шутка достигла своего логического конца в тот момент, когда мы увидели вместо Ребандара тридцать молодых людей, что вошли в зал и расселись вокруг стола в форме подковы — ибо это были кандидаты в Государственный совет, — а главное, когда экзаменатор распечатал конверт и огласил тему конкурса. Соискателей попросили вернуться в 1919 год и совершить передел Европы по своему разумению. Времени на это у них было предостаточно — целых три часа.

Для отца, по крайней мере, это стало развлечением. Ему было интересно наблюдать за ними, как в тех странах, где султан уступает на один день свою власть студенту, избранному его вельможами; в данном случае Конференция послов вверяла на сегодня Европу в юные руки, руки, большинство которых еще никогда не ласкали женщину. Впрочем, все эти молодые люди держались так, словно для них это дело привычное: склонившись над столом, они резво застрочили на широких пустых листах бумаги, единственных, которые еще остались чистыми во всех министерствах юстиции Европы. Время от времени они приподнимали головы, и по различным выражениям их лиц мой отец, который отлично знал, как отражаются проблемы городов на лицах переговорщиков, угадывал, кто из них думает о Мемеле, Фиуме или Темешваре. И только один соискатель ерзал на стуле, чинил карандаш, в общем, всем своим поведением давал понять, что не знает, как нужно переустроить Европу. В его оправдание следует сказать, что он сидел крайне неудобно: между его ногами находилась ножка стола, та самая двойная ножка, которая некогда мешала нагибаться и вставать американскому делегату, что, может быть, и воспрепятствовало участию Соединенных Штатов в этой Конференции. Вот и теперь всё, что стесняло американца — неуместная ножка стола, далеко отставленная чернильница, подхват гардины за спиной, о который все время терлась голова, — причиняло неудобство юному кандидату. А может быть, он готовился к переделу одной только Азии, или к созданию современной политики перешейков, или к более справедливому распределению нефтяных месторождений!.. Как бы то ни было, он отказался от борьбы и покинул зал, где двадцать девять его товарищей, совершенно распоясавшись, беспощадно кромсали тело нашего континента. Однако, поравнявшись с нами, молодой человек поклонился моему отцу и сказал, в оправдание не то своей бездарности, не то лени:

— Мне было стыдно разрабатывать эту тему в вашем присутствии, месье.

И вышел, переустроив, вместо Европы, гордость моего отца.

* * *

— Войдите, — сказал Ребандар.

Мы вошли в кабинет Ребандара. Министр юстиции неподвижно стоял за письменным столом, лицом к двери. Хотя было еще светло, прямо над нашими головами внезапно зажглась люстра, отбросив от нас бесформенное черное пятно, лишив наши тени человеческих очертаний, как будто стремилась запугать. Четыре обнаженные женщины в простенках кабинета, ожидавшие нас, с весами в руках, в мертвой точке, казалось, специально поставлены здесь, чтобы застать на месте Бог знает какого преступления этих троих одетых мужчин. Никогда еще я не видел столько весов, выточенных из дерева или отлитых из гипса. В результате даже весы для взвешивания писем на столе Ребандара — единственный металлический прибор — выглядели как оружие и наводили на мысль о пытках. Заместитель министра Ларюбанон со скучающим и одновременно подобострастным видом помощника палача проверял их нажимом указательного пальца.

Ребандар не предложил нам сесть. Он заранее решил, что наша встреча непременно должна пройти на такой высоте, где не приемлемы ни диваны, ни даже кресла. Его письменный стол был придвинут к камину, но не оттого, что он любил огонь, — просто он терпеть не мог писать рядом с окном, радом с деревьями. Когда гусеница падала на одну из его фраз, когда бабочка-подёнка трепыхалась в его чернильнице, не в силах заменить собой промокательную бумагу для чернил, которыми писались ноты, повергающие в трепет Европу, эти крошечные существа, эти посланцы природы, не признающие светских правил, внушали ему отвращение, на целых десять минут омрачая упоение властью. Но сегодня, стоя спиной к костру из огромных поленьев, он сиял как мститель и мечтал только об одном — заставить нас произнести слова, которые потребуют от него трех ответов, заготовленных еще накануне, а именно: о добропорядочном гражданине, о долге и о гордыне. Сидела только машинистка-стенографистка, единственная одетая женщина в этой комнате, среди этих статуй и картин, — рыжая особа, слишком надушенная, слишком гладкокожая и, казалось, отнявшая все ароматы, тени и кудри у расставленных вокруг нас безволосых нагих фигур. Она сидела неподвижно, глядя сквозь нас бесстрастными, застывшими фиолетовыми глазами, сообщая этой сцене своим пышным бюстом, своими скрещенными и довольно смело открытыми ногами оттенок не фривольности, но, напротив, пылкой преданности; безразличная и полная соблазнов, как сама история, она стучала на своей машинке, откуда выползала похожая на биржевую сводку бумажная лента, на которой Ребандар собирался не далее чем через час зафиксировать настоящий курс чести и настоящую смену власти. В ней только и было живого, что трепет ресниц да почти неприметное напряжение во взгляде, вызванное моим присутствием, присутствием молодого человека. Будучи единственным свидетелем, точно помнившим — ибо она работала в министерстве уже десять лет — все процессы, все сцены, все схватки между правителями Республики, а также единственной женщиной, которая не испытывала при этом никаких эмоций и никогда не выносила из этого здания никаких сведений, коими могла бы развлечь своего любовника, помощника начальника вокзала, встречаясь с ним в шесть вечера, она тем не менее почерпнула в высоком стиле этих поединков особое достоинство, не позволявшее ей поправлять волосы, взлохмаченные сквозняком, прикрывать грудь воротом блузки, распахнувшимся от резкого движения, смачивать слюной поехавшую петлю на чулке во время этих встреч, далеких от кокетства и ложной стыдливости, и возвращалась в комнату машинисток, затронутая Историей так же мало, как похотливым начальником машбюро. Ребандар слегка повернулся к ней и повысил голос. Мой отец, напротив, готовился ради нее приглушить свои слова. Ибо первый рассматривал историю как женщину или как свидетеля, а второй — как рупор.

— Господа… — начал Ребандар. — Вы кончили, Ларюбанон?

Ларюбанон вытащил из носа палец, который засунул туда привычным жестом, делавшим его в автобусах предметом отвращения и попреков матерей семейств. Близорукий на правый глаз и дальнозоркий на левый, слегка кривоногий (до десяти лет он хромал на обе ноги, после чего наука избавила его от этой напасти, а он порвал все свои детские фотографии), Ларюбанон был плодом тайной, но прославленной любви одного из основателей Республики и певицы, которую Гамбетта прозвал — за то, что она фальшиво пела при Империи и безупречно верно после 4 сентября, — Дневным соловьем. Ежедневно после обеда, в течение того семестра, когда голосовались законы о претендентах и прессе, председатель Палаты — совсем как в театрах курортных городков, где антракты растягиваются на целый час, чтобы зрители могл и заглянуть в игорный зал, — устраивал часовые перерывы между заседаниями, чтобы позволить новым светочам государственной политики соединиться с артистами предыдущего режима, и, в частности, чтобы премьер-министр — пламенный трибун, певец высоких истин, большой любитель сандвичей и весьма плодовитый мужчина — успел встретиться с певицей, позлащенной лучами своей былой юной славы и закатным солнцем наступившей осени, но притом вполне приятной на ощупь, хотя и крайне озабоченной своим здоровьем и неореспубликанской зависимостью, — а встретившись, уединиться среди фальшивых «Булей», лионских шелков и нарождавшихся Жервексов, дабы произвести на свет Ларюбанона. Будучи сиротой почти с рождения, но сиротой, подброшенным к дверям Государства, этот недоносок всю жизнь, вплоть до нынешнего дня, превосходно сочетал в себе полу-сообразительность и полу-честолюбие. Помогало ему также и полу-везение. Он женился на полу-привлекательной девице, принесшей ему в приданое полмиллиона. В Палате он добился полу-успеха. Однако на своем новом посту он впервые констатировал любопытное явление: вместо того чтобы слегка заигрывать с удачей, как бывало прежде, и спокойно плыть по течению в ожидании победы, ему пришлось максимально напрягать всю свою сообразительность и жизненную силу. В течение трех месяцев работы в должности полу-министра он тщетно пытался открыть в себе стимулы, которые заставили бы судьбу превратить его в полновесного министра. Увы, он заваливал порученные дела; он впервые, и притом ужасно, нуждался в деньгах. Закостеневшие добродетели и убеждения, которые он считал своей сильной стороной и которые действительно позволили бы ему, останься он в референтах, умереть, ни разу не солгав, ни разу не изменив жене, вера в свою республиканскую миссию, которая в течение тридцати пяти лет воспрещала ему пользоваться автомобилями, теперь предстали перед ним в своем подлинном свете — устаревшими, смехотворными, но он был не в силах заменить их более надежными убеждениями и верой. Любая прекрасная вещь — жемчуга, рубины, золото, — чью ценность он вдруг начинал понимать, гасила в нем очередную искорку света. А на ее месте сгущались недобрые сумерки. Истекший месяц донес до него красоту цветных гравюр, эмалей, фар «Испано-Сюизы»… Но он больше ничего не видел во тьме своей души. Накануне он до того оплошал, что не понял Рембрандта, иными словами, упустил взятку. В то время как в нем иссякали честность и душевное благородство, он обнаруживал вместо них только тягу к низким интригам. Самый незначительный изъян в своей параболе, который любой другой устранил бы попросту хорошим настроением и остроумием, он мог устранить лишь с помощью клятвопреступления или клеветы. Каждое из его педантичных и наивных убеждений было вываляно в грязи: приверженность римскому праву уступала страсти к покеру, страстная любовь к Токвиллю меркла перед развратом. Прознав о его цинизме и вместе с тем о слабости, все те сомнительные персонажи, что стушёвываются перед министрами и смелеют перед их более корректными помощниками, бесстрашно обступали его. И он их не разочаровывал. Из робости, да еще из-за этого внутреннего кризиса, он предпочитал иметь дело с сам им жуликоватым теневым маклером-биржевиком, нежели с его гарантом-депутатом с хозяином притонов лично, нежели с его адвокатом — муниципальным советником. Все пороки, все преступления, которые по вызову Ребандара стекались в министерство под видом незапятнанной честности и парламентской неприкосновенности, входили в кабинет замминистра без грима. Что его, впрочем, сильно смущало, ибо при виде их он ясно понимал, что никогда не будет способен ни на что путное, кроме полу-изворотливости и полу-интриги.

— Господа, — произнес Ребандар, забыв о Ларюбаноне, который рассеянно обводил глазами ту из четырех женщин с весами, для которой, как говорили, позировала его мать, — мне предстоит тяжкая миссия. Я вынужден обвинить вас в должностном преступлении.

Ларюбанон, который отличался постоянной суетливостью и сейчас задергивал шторы у нас за спиной, благоразумно поспешил вернуться на половину невиновных. Затем он взглянул через свой двойной окуляр, где правое стекло приближало изображение, а левое удаляло, на материнские ягодицы; уж они-то были безупречно одинаковы — идеальный символ правосудия.

— Только в должностном? — спросил дядя Жюль.

Наступил удобный момент для монолога о гордыне. Но Ребандар чуть заколебался, и момент был навсегда упущен.

— Документ, с которым вас ознакомит господин Ларюбанон, не оставит ни малейших сомнений на сей счет, — с яростью объявил он.

Ларюбанон открыл папку, приготовился было читать, но вдруг нерешительно протянул документ Ребандару.

— Этот?

Ребандар нетерпеливо оттолкнул листок.

— Вы прекрасно знаете, что нет. Нужен документ по Дессалину, с распиской за подписью Дюбардо.

Я увидел, как побледнел мой отец. В бытность его депутатом он добился для семейства Дессалина государственного подряда. Несколько месяцев спустя Дессалин вручил ему чек на пятьдесят тысяч франков, который подписали отец и дядя Шарль и который предназначался для их общего друга, впавшего в нищету. Вероятно, их предал какой-то банкир, приятель Ребандара. Свидетелей при этом не было. Предмет их благодеяния жил теперь в Мексике. Сам Дессалин давно умер. В результате акт великодушия, испустив дух, оставил после себя труп акта преступления.

Ларюбанон никак не мог найти нужное досье. А ведь, по его словам, оба документа еще час назад были на месте. Он даже оцарапался скрепкой, которой скалывал их. В доказательство своей правдивости он показал платок со следами крови. Впрочем, на носу у него и впрямь виднелась царапина. Он попытался, правда безуспешно, выдавить из ранки свежую кровь. Ребандар позвонил.

— Мадемуазель Вернь! — приказал он.

Вошла мадемуазель Вернь — с молочно-белым цветом лица, но ничуть не уступавшая в цветущей красоте стенографистке. Видно было, что она набрала во всех роскошных бутиках, окружавших министерство, наименее ценные товары: в «Коти» рекламные духи, в «Орсэ» завалявшийся тюбик помады, в «Риго» пудру по 3.25, иными словами, самое дешевое, что можно было наложить на лицо в центральном квартале Парижа. Однако под этой славянской маской, под этими дешевыми прелестями в ее жилах вместо крови текло не что иное, как счастье. Это была женщина, созданная для плотских радостей уикенда накануне Дня поминовения мертвых — этого возвышенного уикенда; она сияла красотой и здоровьем, ее глаза увлажняла готовность подчиниться любому приказу, роскошные губы набухли, готовые ответить на любой вопрос. Папка, которую она внесла, никак не открывалась, и она прижала ее к груди, словно гнездышко с голубками. Арестованные нежно целовались клювиками, приговоры ласкали друг другу крылышки. Когда она признала свое неведение, ее сменила мадемуазель Ларби, более известная в министерстве под кличкой Трах-трах, пухленькая особа, одетая в блёстки. Вся эта распря между мужскими сердцами завязалась теперь и в стане женщин, которые одинаково мило улыбались обеим сторонам, словно Ребандары и Дюбардо сражались за обладание ими на фоне сладострастия, здоровья и природы, почти лишавшими схватку драматического накала. Впрочем, эти прелестные девицы отличались вполне солидным сложением и мускулистыми бедрами, какие бывают у жен цирковых атлетов, служащих «низовыми» в номерах своих мужей. Когда одна из них, покорно склонив голову, подходила к Ребандару, так и чудилось, что он вот-вот вспрыгнет ей на спину… Ни одна из них не видела нужного досье. Но тут Ларюбанон вспомнил, что оставил его у себя на столе, и помчался в свой кабинет.

Воцарилось молчание. Неприязнь между собравшимися была настолько сильна, что в этой атмосфере разговоры были невозможны. Отец совсем загрустил. Он думал о человеке, которому принес пятьдесят тысяч франков Дессалина на причал в Сен-Назере. Человек сильно нервничал. В этом порту ему предстояло сесть на пароход уже вторично — в первый раз его увезли в Кайенну. Пятью годами раньше он, как гласил приговор, изнасиловал и задушил пастушку. Нетрудно представить, какие воспоминания будили в нем теперь крики чаек, пароходные гудки, палубный колокол, да и само море — стихия вселенской несправедливости, — приносившее на гребне волны к краю пристани плевки, которыми каторжники усердно метили его в течение всего перехода. Мой отец знал этого путешественника еще до его первого плаванья. В те времена он был одним из молодых людей, которые, вырвавшись в Париж из скромной провинциальной чиновничьей семьи, внезапно завоевывают его блеском всех своих достоинств, всего своего обаяния. В течение двух лет не проходило и недели, чтобы успех не отметил его жизнь в какой-нибудь конкретной форме, одарив то деньгами, то властью, то любовью. Но он оставался по-прежнему скромным. Увы, в тот день, на том лугу, в конце тех каникул, после которых его снова ждал Париж, подготовивший ему высокий пост и дюжину любовниц, он совершил роковую ошибку. Он ошибся в игре с самой жизнью. Никогда еще его не переполняло такое чувство вечности, щедрой доброты ко всему на свете. Это был Пан в современном пиджаке. Птицы, что выпархивали у него из-под ног, вылетали из его сердца. Каждое новое облачко в безупречно-синем небе было порождением его мозга. Блестящий успех, которого добился он в свете, вызывал в его ликующей душе ощущение досадной задержки в этой сельской глуши, под этим простым небосводом, среди этих грубых холмов. Очутись он в итальянском пейзаже или просто где-нибудь в Перигоре, под небесами, уже освященными дыханием гения, уже воспетыми великими людьми, он, возможно, и сдержал бы свой порыв. Но он находился в Нижнем Лимузене. И, обнимая пастушку, которая была всего лишь смазливой крестьяночкой, он попросту платил дань этому скупому, неласковому краю, этой заброшенной, не знающей сладострастия провинции. Он решился на это приключение в знак смиренной признательности судьбе за свое блестящее будущее и его авансы, в знак готовности слиться с этой землей, с этой травой. Таким способом он хотел отблагодарить всех этих кротких, ничтожных посредников, в том числе и свою семью, приведших его к богатству через свою бедность, к славе — через свою безвестность. Окружающий пейзаж соблазнял его куда больше, чем сама пастушка, у которой были серые глаза, пунцовые щеки того пунцового оттенка, который в смерти сохранился на ее лице, как грим, и гниловатые зубы. Но зато как красива, как раскидиста была рябина, под которой она сидела! И он насильно овладевал этой непокорной землей. Рядом журчал ручеек, из которого потом так приятно было бы напиться. Жаворонки гонялись друг за другом в параллельном полете и возвращались к земле, так и не встретившись в небе; но больше всего его прельстила собака пастушки. Вместо того чтобы залаять, пес подбежал к нему, виляя хвостом, и стал лизать ему руки. Именно из-за этого пса, ради этого пса он не смог пройти мимо. Он сразу отвел ему почетное место в будущем воспоминании об этом чудесном дне. Ветер больших перемен уже свистел вокруг него, наполняя гулом уши, но из скромности, из смирения он удержался и не поспешил навстречу великим свершениям, а решил украсить свою жизнь этим мелким эпизодом. Ему чудилось, будто он совершает доброе дело. Он подошел к пастушке, ведомый псом, который бросил ради него стадо: при виде незнакомца с такими белыми руками, в таком элегантном — самом элегантном во всей Франции — костюме, эта грязная, взъерошенная псина смутно почуяла свое истинное призвание — призвание собаки для гостиной, для нежности. А он, обольщаемый множеством прекрасных женщин, но отвергавший их авансы, ибо хранил себя для одной-единственной подруги, вдруг решительно уселся наземь рядом с пастушкой. Спросил у нее кличку собаки — ту звали Ба-руж, Красный Чулок. Пастушка тоже была в Красных чулках. Он заметил, что ее серые глаза, как и глаза собаки, имеют чуть разные оттенки. Такое сходство между двумя этими деревенскими существами еще сильнее обострило завладевшее им в тот послеполуденный час ощущение, что он столкнулся с самою природой. Я забыл сказать, что он окончил университет. Он стал поддразнивать девушку, называя Красным Чулком.

Она смущенно хихикала. Каждый раз, как пес слышал это имя, он начинал радостно прыгать и лаять. Девушка согласилась показать верхнюю кромку своих красных чулок. Он все еще колебался. Но тут над ними пролетели куропатки, которых вспугнули далекие выстрелы, а где-то совсем уж далеко стучали вальки прачек, и там же скрипели колеса повозки; все эти сумеречные звуки, долетавшие сюда под знойным солнцем, влекли его к возвышенным мечтам о будущем, но по пути сталкивали с этим мелким, незначительным деянием. Так лиса принимает западню за дверцу, ведущую к вольной жизни, и беззаботно ступает в нее. Ему казалось, что короткий миг, проведенный с этой деревенской простушкой, откроет ему доступ в вечернюю прохладу, откроет доступ в ночь, обещавшую быть волшебной звездной феерией, откроет доступ в новую жизнь. Он заключил девушку в объятия. Красный Чулок сунул нос в сплетение их рук, требуя своей доли ласки. Он сказал ей, что Красный Чулок молодец, что ему нравится Красный Чулок, она уступила, но тут на лугу появились двое охотников, которых он не сразу заметил. Пастушка застыдилась, закричала, стала отбиваться. Ружейный выстрел отвлек его от борьбы. Один из охотников держал его на мушке, второй уложил на месте пса по имени Красный Чулок, который бросился на них, защищая его. На следующий день его фамилия и чуть ли не имя стали звучать по всей Европе как модное ругательство… Поэтому признаться, кому назначались пятьдесят тысяч франков Дессалина, было бы еще скандальнее, чем утаить их для себя. И вот теперь из-за Красного Чулка, из-за почти человеческой души, жившей в пастушьей собаке, из-за жителя Боса, одобрявшего все порывы человеческой натуры, даже второстепенные, Ребандар ополчился на братьев Дюбардо.

Мы все молчали. Мой отец глядел на свой бывший стол, угадывая по цвету папок, какие криминальные дела изучал сегодня Ребандар. Одно отцеубийство, два простых убийства. Это был тот день недели, когда министр решал, помиловать или гильотинировать преступника. На бумагах еще не было пометки красным или синим карандашом, означающей прощение или казнь. Однако даже по тому месту, которое Ребандар отвел этим папкам, этим несчастьям и смертям, бесцеремонно оттолкнув их на самый край стола и даже не позаботившись прикрыть имена и фамилии, нетрудно было понять движущую силу его поступков: этот человек был абсолютно бездушным. Классическая культура, знанием которой он кичился, латынь и греческий, которые он продолжал изучать, внушили ему определенную любовь к человечеству, но только во времени, а не в пространстве. Его трогало все, что касалось и Франции, и стран более старших, чем Франция, и стран более древних, нежели Рим или Афины: он страдал при мысли о несправедливостях, постигших трибунов, о скудных жилищных компенсациях, выдаваемых финикийским чиновникам, но стоило его воображению, вместо того, чтобы кануть во тьму веков, выйти за границы этого классического поля, точно совпадающие с пределами современной Франции, как за него можно было не опасаться: никакое переживание, никакое беспокойство не омрачало его души. Он страдал из-за того, что приливы разрушают основание маяка в Биаррице, но равнодушно выслушивал сообщения о чуме, голоде и прочих бедах в Азии. На его глазах все народы, пережившие тот страшный пожар, или всемирный потоп, или гром небесный, который поразил Европу, тщетно ждали возмещения убытков от неизвестно какой человеческой страховой компании, которая и не думала платить, и утешения от божественной, которая и не думала их утешать, но Ребандар ничуть не страдал по этому поводу, а продолжал сокрушаться из-за неправильного раздела владений Карла Великого. На его глазах инженеры всех стран силились, прибегая к наименее разорительным для их административных советов модификациям, заменить — увы, безуспешно! — заводы, производившие пушки, снаряды и колючую проволоку, фабриками, производящими макароны, высоконравственные картинки и ванны, но Ребандар ничуть не страдал по этому поводу, до глубины души возмущенный афронтом, постигшим наше королевство в Перонне. На его глазах директора заводов, эти филантропы, заваленные собственной продукцией, искали новое применение своей деятельности, которая осчастливила бы европейских детей главным образом чугуном и броней, а европейских женщин главным образом авиационным алюминием; то есть старательно пытались адаптировать колючую проволоку, вольфрам и ядовитый газ к мирной семейной жизни, но Ребандар, шокированный униженным положением провинциальных адвокатов при Людовике XIV, ничуть не страдал по этому поводу. На его глазах все достоинства, присущие народам старого континента, навсегда потеряли цену, а честь, менталитет, сама кровь некоторых из них изменились до неузнаваемости. Он видел поверженную, испускающую дух Германию, распластанную на карте Европы словно истаявшая свеча; видел, какими однообразными стали древние прекрасные европейские ремесла, переплавленные в горне войны; видел, что Соединенные Штаты Европы утвердились отныне и навеки там, где прежде царили инженеры, краснодеревщики и механики, и не был уверен, что удастся сберечь кого-нибудь из них, вернуть людям былое своеобразие, былую национальность; видел, что пришел конец штучным изделиям, ручным отливкам, часовым пружинам с личным клеймом мастера, уникальным, созданным в единственном экземпляре графинам, но Ребандар не жалел, не оплакивал этого, а страдал при мысли о злоключениях Теодоза. Он служил термометром для призраков, сейсмографом древних катаклизмов, и когда голос Ребандара теплел, а взгляд смягчался, можно было с уверенностью сказать, что в зал проникли последние флюиды Суллы или Кюжаса, последняя воздушная волна из Вавилона в день его разрушения.

— Господа, — сказал, наконец, Ребандар, — я полагаю, что мы должны объясниться.

Мой отец всегда отличался жестами и импульсивностью ребенка. Приятно видеть в пожилом отце такие признаки — не его личной молодости, а молодости людей вообще. Он ответил:

— Я не желаю вести дискуссию с бесчувственным человеком.

— Речь идет не о дискуссии, — возразил Ребандар, — но о датах, которые категорически несовместимы с дискуссиями. Я имею в виду 12 мая 1917 года, когда вы по своей инициативе, без приказа свыше, послали эмиссара в Австрию, а также 1 декабря 1913 года, когда получили чек от Дессалина.

Откровенно говоря, Ребандару следовало бы добавить сюда еще несколько дат: 28 июня 1919 года — день подписания Версальского договора, который онтакине простил моему отцу, 5 февраля 1915 года — день, когда секретарь моего дяди Шарля в одной гостиной назвал его скрягой, и 3 сентября 1892 года — давнее, но самое ясное воспоминание, — когда мой отец заметил в Палате, что цитата из Паскаля, приведенная Ребандаром в речи на открытии парламентских сессий, была неточной. «О чем помышляют люди?.. Об игре на лютне», — писал Паскаль. «Об игре на арфе», — сказал Ребандар. Так он и просидел все это заседание, где обсуждалась монополия на спички, со своей дурацкой арфой в руках…

Но тут вошла другая секретарша. Она хотела забрать досье с делами осужденных. И попросила, чтобы министр завизировал их. Ребандар взял синий карандаш — знак смерти. И настолько сурова была дисциплина в Министерстве юстиции, настолько велико почтение перед вышестоящими, что эта красивая девушка не посмела умолять Ребандара о милосердии, не пала к его ногам, не предложила ему себя, лишь бы спасти жизнь троим людям. Да и самому Ребандару, хотя и уязвленному своей репутацией бесчувственного злодея, не пришло в голову, что проявить милосердие к трем убийцам значит проявить чувствительность. Он подписал бумаги. И юная красотка удалилась, держа подмышкой эти три папки, легкие, как урны с пеплом, и сама легкая, как пух.

В дверях ее оттолкнул расстроенный Ларюбанон. Он не нашел у себя искомых документов. Сомнений не было: их похитили. Зато он нашел виновного — дежурного оператора — и привел его. Это был некий Броди-Ларонде, тот самый злополучный чиновник, который недавно пытался, как мог, защитить в присутствии Моиза моего отца. Броди шел, еще не разогнув спину после пятнадцатиминутных розысков документов; он перевернул вверх дном всё, вплоть до собственного стола, где вместо них обнаружил свое завещание от июля 1914 года.

— Вы желаете отставки? — крикнул ему Ларюба-нон. — Вы ее получите!

Броди-Ларонде заметил моего отца, выпрямился, бесстрашно улыбнулся нам и исчез. Его сестра и три племянницы тщетно прождали его до самого утра. Один из друзей нашел его в кабаре Чрева Парижа, где он просидел всю ночь, пытаясь приспособить свое военное завещание к мирному времени, прежде чем броситься в Сену. Третья его племянница родилась позже 1914 года. Поэтому завещание было неполным — ведь он, как человек методичный, подробно расписал, кому из двух старших девочек достанется та или иная вещь, тот или иной предмет обстановки. Теперь следовало все переделать: купить третью вазу Галле, третью цветную гравюру Скотта. И он вернулся домой.

В тот момент, как он покидал кабинет Ребандара, гобелен, скрывавший вторую дверь, на котором, согласно Рубенсу, ангелы возносили с земли в небеса двенадцать корпулентных нагих дев, приподнялся, и на свет появилась Белла, улыбаясь и затмевая красотой дюжину царственных тел, внезапно скукоженных и поблекших от этих родов.

— Я сожгла документы, — сказала она.

* * *

Ребандар посмотрел на Беллу с ненавистью. Всю свою жизнь он старался избегать трагических ситуаций. Во всех случаях, когда встреча двух людей, одержимых страстями — двух богатых бизнесменов или двух военачальников — могла или должна была проходить в торжественной обстановке, он уклонялся от участия в ней. В течение последних десяти лет, когда судьба вихрем пронеслась по всей земле, он неизменно старался заменить наземные переходы на ее пути виадуками. Это из-за него не состоялась встреча Людендорфа с Фошем, Вильгельма II с Виви-ани, Клемансо с папой римским. Будь он химиком, как мой дядя, он посвятил бы свою жизнь попыткам воспрепятствовать соединению азота с водородом, помешать всем возможным драматическим коллизиям между углем и кислородом. Недостаток воображения, а также боязнь человеческих реакций вынуждали его гасить, с помощью документов, любые конфликты между политиками или философиями. Ни в его семье, ни в его правительстве не бывало больше никаких сцен, кроме тех, что провоцировал его дурной характер. Гнев Ребандара — вот все, что осталось ему от судьбы и своего ослепления. Прибегая к лицемерному жульничеству, незаметному даже его секретарям и подстроенному с помощью гостиничного справочника «Шэ» или расписания трансатлантических рейсов, он всю свою жизнь избегал конфронтации между государственными деятелями и приказывал задерживать прибытие поездов, лишь бы не выходить из них в тот момент, когда ожидание встречающих — под ярким солнцем, в торжественной атмосфере, царившей на тот день в провинции или во всей Франции, — грозило превратить его приезд в слишком уж патетическое событие. Достаточно было бы запустить Ребандара в «Одиссею» или в Библию, чтобы мифы лишились всех встреч своих героев, состоявшихся именно благодаря их преклонению перед судьбой, покорному следованию по маршруту, предначертанному высшими силами. При Ребандаре Навсикая уж точно не увиделась бы с Улиссом, а Саломея — с Ионафаном. Он презирал крестные муки Спасителя, считая эту сцену нагромождением драматических жестов, от которых богу с хорошим вкусом следовало бы воздержаться. Он не переносил вида умирающих. Педантичность души, спешащей навстречу смерти, педантичность смерти на этом неестественном свидании, холод смерти, превращающий в лед одежды присутствующих, час, когда педантичное движение жизни покидает самых что ни на есть благопристойных персонажей, важных тетушек, принципиальных племянниц и даже плохих Ребандаров, — все это, вместе с фальшивой свободой, было ему ненавистно… Разве фальшивая жизнь имеет право кончаться смертью?! Вот почему его раздражение против Беллы не знало границ. То, что она предала его, он еще готов был ей простить! Но она хотя бы могла после сожжения документов уехать, исчезнуть, написать ему… вместо того, чтобы ждать здесь, за портьерой, и появиться — в этом бледно-зеленом платье, в этих украшениях, с этими обнаженными руками, придавшими совершенно неуместную окраску этой трагической минуте. Она дерзко внесла современный цвет, новую ткань, модную прическу, всё, вплоть до аромата духов, в административное разбирательство. С какой стати она вмешалась в эту смуту? Какая безвкусица! Офелиям не место рядом с нефтью, рядом с углем. Ребандар знал, что ни право, ни логика не помогут ему, если вместо дисциплинарных комиссий и юридических санкций кто-то вздумает противопоставить ему в конфликте Ребандар — Дюбардо абстрактные понятия, аллегории. Ибо представители семейства Дюбардо слишком хорошо владели двойным астралом законов, эктоплазмой кодексов. Все шлюзы, возведенные Ребандаром, трудившимся куда усерднее голландцев, чтобы создать для себя осушенное поле деятельности среди военных бурь и гражданских битв, сегодня бесстрашно открыла Белла. И вот теперь здесь, на этом низменном уровне, в глубине этого тупика, куда он завлек нас, выманив с наших Медонских холмов, развязка в духе Кребийона-старшего неожиданно вернула нам свободу, и это искусственное, по-детски наивное решение проблемы хотя бы временно отсрочило его месть.

Что вы сказали? Но это же безумие!

Позже я узнал, что эта сцена была намного значительней, чем мне казалось, ибо Ларюбанон, мечтавший развестись, чтобы жениться на Белле, посвятил ее в свой план как раз нынче утром… Белла сияла так же, как в тот день, когда упросила Клемансо, перед его последней поездкой в Соединенные Штаты, нанести визит Вильсону. Эта картина — Клемансо, звонящий в дверь маленького дома паралитика, душным грозовым вечером, — много недель будоражила ее воображение. И так же она сияла в тот день, когда ей удалось — завлекая их не пошлыми уловками, а лишь доводами официального или светского порядка, — свести в одном салоне д'Аннунцио и Дузе… Я глядел на нее с восторгом и не без легких угрызений совести. Наконец-то мне открылась причина ее упрямого сопротивления, ее бегства: то были приглашения к трагедии… Я был готов упрекать себя в том, что, забыв о вражде между нашими семьями, любил ее, не испытывая других угрызений совести. Невестка нашего смертельного недруга приходила ко мне, ложилась со мной в постель на заре. На заре, когда чайки, летевшие за лососем в Париж от самого устья Сены, видели площадь Согласия и оглашали ее криками, я обнимал дочь тирана. И только сегодня мне пришло в голову, что мы с Беллой могли бы — даже в этом пошлом мире, даже в эту эпоху, когда страсти больше не сливались воедино, больше не соединялись в людских душах, настолько эгоистична и стремительна была их траектория, а проявляли себя каждая по отдельности, почти как физическая функция; даже в этом городе, где скупцы больше не знали любви, а ревнивцы забыли о наживе, — даже здесь мы могли бы разыграть подобие какой-нибудь достаточно красивой драмы. Увы, современные любовницы не позволяют зарождаться в себе ни конфликтам, ни сыновьям. И я высоко оценил тот факт, что Белла выносила этот конфликт, дала ему созреть. И сделала меня, беззаботного, счастливым отцом звонкого скандала, да что там, целой трагедии! Как же я восхищался этим стройным телом с его незримой, но пылкой беременностью, этим лицом, таким чистым и непорочным под маской роженицы! Первый и последний раз в жизни театральное действо не вызвало у меня никакого отвращения. Я был бесконечно благодарен Белле за ее ожидание позади скопища нагих цариц, за это появление, за эту пунктуальность, в которой ощущал пунктуальность всего доброжелательного и прекрасного, чем мир мог почтить моего невиновного отца. Меня восхитила даже сама продуманность ее выхода, сам этот наигрыш, явивший собой пример наивысшей простоты, исполненного долга. Те несколько чудес, которые мне довелось увидеть в своей жизни — битва на Марне, к примеру, — были на самом деле так скверно срежиссированы, так запутаны, что глаза бы не глядели! И я был взволнован этим маленьким, но безупречным чудом, наконец-то подоспевшим точно вовремя.

Ребандар бросился к ней, вне себя от бешенства. — Что вы наделали! Как вы могли пойти на такое безумие… на такое предательство?!

Белла улыбнулась ему, подняла руку, указала на меня. О, как безупречно воспитали ее в пансионе Шарльё! Я был, несомненно, первым человеком, на которого Белла указала пальцем. Ее рука была поднята почти вертикально, ладонь раскрыта, словно она давала клятву.

— Я люблю Филиппа, — сказала она.

Но, едва произнеся эти слова, она уже отвернулась от меня и, схватив одной рукой руку моего отца, а другой руку Ребандара, попыталась соединить их. Какой-то миг она боролась с судьбой. Мой отец, из жалости к ней, подчинялся, но Ребандар свирепо противился. Улыбка Беллы превратилась в гримасу усилия. Она уже не старалась, как задумала, достичь того, чтобы эти руки соединились в пожатии, чтобы десять пальцев Ребандара сплелись с десятью пальцами Дюбардо. Казалось, теперь она уповала только на одно — чтобы они коснулись друг друга, чтобы между ними возник если не постоянный ток, то хотя бы проскочила искра примирения. Она ощущала, насколько одна из этих рук покорна и прохладна, а другая враждебна и горяча. Еще десять секунд она боролась, теперь уже совсем безнадежно, в попытке сцепить воедино эти две разных чести, два разных мужества, два разных благородства французского характера. Невозможная задача! И внезапно я увидел, как она побледнела, закрыла глаза, упала на колени, откинулась назад и соскользнула на пол, еще не слишком ловко принимая эти торжественные, последние позы, нарушая правила падения, запечатлевая его медлительность в наших глазах.

Такова была «комбинация», изобретенная Беллой для избавления моего отца от тюрьмы, — разрыв аорты.

Когда-нибудь я наберусь мужества, чтобы рассказать вам, чем была смерть Беллы.

Я отнес Беллу в ее комнату. Смерть придала одинаковую плотность каждой части ее тела. Всю свою жизнь я буду чувствовать на своих руках этот тяжкий груз, равный весу моей подруги. Она стиснула мою руку, принимая ее за руку Ребандара. Она обрела силу трупа, и я не мог высвободиться. Врач, горничная, сам Ребандар, вероятно, сочли нас неразделимой группой. Всю ночь часть моей свободы была рукой умирающей. Мною владело горькое ощущение, что я составляю живую часть ее агонии. В комнате забыли задернуть портьеры, и в окно уже проникал вечер дня усопших. Напротив, в «Ритце», зажигались огни. Малорослый аргентинец, который, что ни утро, пытался разглядеть в бинокль, как Белла выходит из ванны, мог теперь видеть ее полураздетую, умирающую. Она по-прежнему сжимала мои стиснутые руки. Она требовала от моих рук полного, абсолютного примирения. Требовала, чтобы каждая часть меня самого простила, наконец, другой части, чтобы внутри меня не осталось Ребандара и Дюбардо, чтобы все вещи, враждующие между собой в человеке — детство и отрочество, слабость и сила, мужество и отчаяние, — заключили наконец мир. И вскоре во мне не осталось ничего, что напоминало бы раскол, раздоры. Впервые я почувствовал, как в душе моей прочно замкнулся благодаря ей ток — ток моей жизни… Я не услышал ни одного стона. Ни одного слова. Это было все то же молчание, куда более красноречивое, более понятное, нежели любая речь… Ее последнее молчание… Каждое движение, которым один из нас хотел поправить подушку или простыню, сбрасывало с постели или обнаруживало какую-нибудь детскую вещицу — куклу, скрытую валиком, школьную медаль, собачий ошейник. Да и в ее лице, когда ее заставляли пить, заставляли дышать, все яснее проступали детские черты. При малейшем толчке детство вырывалось из нее наружу. Никогда еще человеческое существо не приближалось к смерти с такой смиренной простотой.

К полуночи я задремал, как вдруг меня разбудило ощущение покоя, свободы. Белла выпустила мою руку. Семья тут же ринулась в эту брешь и оттеснила меня прочь.

Глава девятая

Фонтранж следовал за гробом вместе с Ребандаром. Он робел в присутствии министра, стеснялся любых своих жестов и мыслей в присутствии умершей, и та скромная близость, что соединяла его с Беллой, не избавляла его от этого стеснения. Ему было так же тяжко отдавать Беллу смерти, как он отдавал ее в свое время Жоржу Ребандару, и так же, как любой отец старается не думать в суматохе торжественной свадебной церемонии о том, что ждет его дочь после свадебной мессы, так и сейчас он чувствовал себя неспособным думать о той первой ночи, которую Белле суждено провести под землей. Он констатировал, что горюет не больше других, — ведь он видел меня, видел подавленного Моиза (даже Моиза!) и понимал всю справедливость того, что печаль распределена поровну между близкими, ибо сам мало знал Беллу и потому не претендовал на исключительность. Слишком горько страдал он по смерти сына, чтобы считать траур если не преимуществом, то хотя бы собственностью, и душевное благородство, да и попросту учтивость не позволили бы ему сегодня такую нескромность — слишком явную демонстрацию отеческой скорби по отношению к этой усопшей.

«Я их обманываю, — думал он. — Они полагают, что я следую за катафалком моей дочери, а я иду за гробом сына…»

Тут он заметил, что сохранил на шляпе траурный креп, оставшийся от похорон Жака и слегка уже выцветший, что и его монокль тоже висит на черной ленточке, послужившей в тот день. Он рассердился на себя за это. Ради Беллы он мог бы надеть и свежую траурную повязку. Его белый галстук также относился к той минувшей эпохе. Он и этим начал корить себя, пока не впал в то подавленное состояние, которое настигало его каждый Божий день со дня смерти Жака, делая взгляд рассеянным, а спину согбенной. Душевная щепетильность, служившая ему почти единственным проявлением нежности и деликатности, повелевала ему при нынешней церемонии омыть сердце от той, прежней скорби, сменить одежду. Сменить даже носовой платок, слишком обильно политый парфюмом времен Жака, времен смерти Жака, — сейчас этот аромат усугублял его недовольство собой. Белла всегда была ему послушной, кроткой дочерью. И Жаку не пристало сердиться на отца за эти угрызения совести. Не имея возможности тут же сменить башмаки, носки, рубашку времен траурной мессы по Жаку, он решил хотя бы сменить выражение скорби, служившее ему, вот уже несколько лет, символом памяти о Жаке. Ради Беллы он переменил осанку: выпрямился, поднял голову, широко открыл глаза, зашагал четкой походкой. У одного из могильщиков шла носом кровь, и он то и дело ронял — что производило тягостное впечатление на погребальное шествие — капли крови на дорогу. Фонтранж попросил передать ему свой платок, обрадовавшись, что избавился от запаха духов, и не подумав, что на самом-то деле платок — насущно необходимый предмет для отца, хоронящего дочь. На его лице даже слегка разгладились горькие морщины. Друзьям показалось, будто на кладбище он стал выглядеть двумя годами моложе, чем в церкви. А причина была проста: между храмом и могилой он успел принять траур по Белле. Да и сам день, с утра хмурый и непогожий, стал ослепительно ясным. И в те минуты, когда небо избавлялось от своих облаков над залитыми солнцем бульварами, над благостной улицей Рокетт, сердце Фонтранжа избавлялось, под предлогом скорби, от былого похоронного декора. В тот же день, после полудня, Фонтранж обошел портных и рубашечников, заказал, в честь Беллы, новый костюм, новые галстуки и носки. Среди последних были черные шелковые, украшенные стрелками. Он воспользовался этим обстоятельством, чтобы купить пару белых подтяжек с черной каймой. Ему казалось, что это начало нового траура… А это было началом новой любви.

Быть может, скорбь, вызванная смертью Жака, исчерпала себя, и сердцу Фонтранжа хватило, чтобы пошатнуть воздвигнутый в нем памятник сыну, того легкого горя, той душевной расслабленности, которые принесла смерть Беллы. Возможно также, что нежная душа Фонтранжа, перед которой внезапно открылась перспектива незнакомого доселе чувства, не нашла в себе достаточной силы, чтобы противостоять этой слабости, этой новой страсти. Мало-помалу мысли Фонтранжа обратились к Белле и уже не покидали ее. Нотариус вручил ему завещание. Это был простой лист бумаги с ее инициалами; она просила отца похоронить ее в имении Фонтранжей, под указанным ею деревом в парке. Как ни странно, в завещании была проставлена не только дата, но и ее адрес… «Для какого ответа?» — спросил себя Фонтранж. Это было первое письмо, полученное им от его новой возлюбленной. Оно источало слабый аромат духов. Слезы навернулись ему на глаза, когда он вдохнул запах этой еще незнакомой любви. У него не было фотографий Беллы. Он отправился к фотографу, которому, однако, было приказано не продавать их. Ему было противно сообщать этому безразличному, постороннему человеку, что он ее отец; он подкупил его, как сделал бы любовник. Нотариус удерживал его в Париже: нужно было дождаться истечения законного срока, чтобы произвести эксгумацию и перевезти Беллу в Фонтранж. Начались дожди. Мысль о дождях смущала его, он беспокоился об этой юной умершей — и отказался от одиночества. Посетил Моиза, меня, всех, кого знала или любила Белла, прибегая к чисто детским уловкам, чтобы посмотреть фотографии, которые я сделал с нее в Эври и каждая из которых становилась для него воспоминанием. От Беллы в туманной дымке, которой окружил ее фотограф-профессионал, он постепенно переходил к любительским снимкам молодой женщины с четкими чертами. Его глаза, его воображение больше не затуманивались при виде дочери. Он захотел также узнать адреса поставщиков ее духов. И пошел к ним, следуя, как опытный охотник, по следу ее любимого аромата. Ему было хорошо в этом неопределенном промежутке времени, который, ввиду предстоящих вторых похорон, касался скорее жизни Беллы и в котором он разыскивал, так, словно она еще была жива, все впечатления о ней, все ее вещи, пока не наступила окончательная смерть. Гибель Жака стала для него просто исчезновением. Он не видел сына мертвым. Ему пришлось ждать целых пять лет, пока он смог посетить могилу Жака в Бельгии, где и оставил его покоиться из-за своего родства с Кобургами, которые похоронили усопшего в своем фамильном склепе. Умерев, Жак внезапно покинул отцовское сердце, наполненное им. Другое дело Белла: она вверяла себя отцу, сближалась с ним в этой своей тихой агонии, не окончившейся со смертью, которая все длилась и длилась — во время этой торжественной, солнечной погребальной церемонии, во время этих юридических формальностей, которые сейчас держали Фонтранжа в ожидании между двумя отверстыми могилами. Тот, на кого доселе смерть обрушивалась грубо и беспощадно, вдруг открыл для себя, что бывают усопшие женского рода, что бывает смерть-женщина, исполненная нежности. Целый месяц Белла дарила отцу свои еще не остывшие, теплые мысли. Фонтранжу пришлось посещать нотариуса, получать драгоценности Беллы, выбирать мрамор для памятника. Он рассчитался с поставщиками дочери, оплатил несколько долгов, оставленных ею в этом низменном мире. Он настоял на том, чтобы покрыть их из собственных средств, подарив ей тем самым ее последние платья, ее последнее манто. Целый месяц Белла длила эту первую близость, возникшую между ними. Ребандар отбыл в путешествие; значит, это второе погребение, эта вторая смерть достанутся Фонтранжу, одному только Фонтранжу. Он был благодарен Белле за то, что она не скрылась от него, подобно бедняге Жаку, лежавшему в фамильном склепе Кобургов, а, напротив, вверила себя земле Фонтранжей, дереву Фонтранжей. Это было дерево, под которым некогда он ставил колыбель Жака, — одинокий дуб посреди крутых зеленых взгорков, отделявших замок от парка; во время войны это дерево служило тригонометрическим ориентиром на штабных картах. А теперь стало еще и заветной точкой на скорбной карте Нежности — в сердце Фонтранжа. Если бы еще так упорно не лил дождь, если бы наконец расчистилось небо, он почувствовал бы себя почти счастливым. Его мысль в поисках Жака всегда наталкивалась на жестокие образы, на прошлое, становившееся с каждым днем все мрачнее, зато, думая о Белле, он неизменно призывал себе на помощь не то чтобы воспоминания — ибо не виделся с нею годами, — но все те мелкие радости, которые доставляет отцу рождение ребенка. О, скольких разочарований можно избегнуть, начав любить не свое живое дитя, а дитя умершее! Вместо того чтобы обращать свою привязанность на лицо, покрытое потом, искаженное бурными чувствами и жестокостью, он теперь каждую минуту мог с нежностью вспоминать эту очаровательную головку, эти чистые глаза. Когда он получил от Ребандара два чемодана вещей, собранных в комнате Беллы, ему не пришлось вынимать из них, как из ящика с пожитками Жака, револьвер, подозрительные предметы туалета, книжицу фривольного содержания, притом сброшюрованную, что особенно покоробило Фонтранжа, привыкшего читать книги в солидных обложках; в этих чемоданах он нашел персидские ткани, стихи Виньи в тисненом кожаном переплете, бальную маску с бахромой, куклу. Ему запомнилось лицо этой куклы даже, может быть, яснее, чем лицо самой Беллы. Он взял ее в руки… и она медленно открыла глаза. Эти чемоданы содержали все, что египтяне положили бы в гробницу своей усопшей; он обследовал то, что в них лежало, но это были поиски в его собственном, отцовском сердце. Впервые с тех пор, как на земле появились Фонтранжи, один из них пытался разобраться в самом себе. Он недоуменно спрашивал себя, отчего смерть, которая до сих пор ожесточала его, иссушала тело, бороздила морщинами лицо, нынче неизменно смягчает душу, попросту делает его счастливым. Заменив траур по сыну трауром по дочери, он сменил прежний мир эгоизма, борьбы, мерзости на мир, где царили одновременно и покой, и роскошь. Он чувствовал, что жизнь нашла новый способ связи с Фонтран-жами. И снова заигрывал с этой жизнью. Посреди улицы, при виде самой обыкновенной витрины с мехами или красивой женщины, он поневоле останавливался, чувствуя, как что-то затрагивает новые струны в его сердце. Что же это было, если от прохожей веяло духами Беллы?.. А было вот что: его траур, его горе сменили пол. И еще: Фонтранж, уверенный, что вся его жизнь посвящена сыну, уступал, на склоне лет, своей андрогинной натуре. Душа Фонтранжа, бедный двойной цветок! Весь автоматизм ритуальных жестов и печалей, выработанный им после первого несчастья, мало-помалу сошел на нет в течение этих трех недель ожидания эксгумации, словно после курса лечения в Виттеле. Тем временем наступила среда, на которую выпал день рождения Жака. Грустный это был день. Фонтранж надел прежний костюм и увидел, что тот ему тесен, — оказывается, он пополнел. Оторванный на целый день от тех счастливых мыслей, что еще вчера вели его бодрым шагом на кладбище, он со стесненной душой бродил по Парижу, заглянул в Булонский лес, в кафе. Прошлое Жака ревниво отодвинуло прочь те скудные воспоминания о дочери, что удалось наскрести Фон-транжу. Вся жизнь сына, его трагический конец внезапно ворвались в настоящее через приоткрытое окошко этой среды, грозя навсегда унести с собой и куклу, и тисненый кожаный переплет, и персидские ткани. Но они ему не дались. И вечером Фонтранж нашел их на прежнем месте, нетронутыми, неоскверненными. На следующий день он не стал дожидаться послеобеденных часов, чтобы отправиться на кладбище. Впервые он поехал туда пораньше, купив, как всегда, букетик пармских фиалок (отчего некоторые пассажиры в трамвае принимали его за влюбленного), чтобы посмотреть, как выглядят в утренней росе, за хлопотами поливальщиков и уборщиц, и могила Беллы и все остальное. Его сопровождал Жильбер, маленький ирландский терьер Беллы, недавно подаренный ей Ребандаром. Это был умный щенок; правда, он слегка прихрамывал, а сейчас еще страдал оттого, что у него тяжело резались зубки, но Фонтранжу эти собачьи несовершенства впервые казались достоинствами. Возле могилы песик почуял крыс и принялся рыть землю. Фонтранжа вдруг осенило: может, он ищет свою хозяйку? То была первая метафора, когда-либо посещавшая одного из Фон-транжей, первый, легчайший всплеск воображения, однако Фонтранж затрепетал так, словно ему грозила подмена его сущности. Что же это происходит? Неужто он превращается в поэта? Он даже испытал нечто вроде тщеславного удовольствия и странную, незнакомую легкость, словно Белла вознесла его над этим бренным миром, где он прожил пятьдесят семь лет, ни разу не прибегнув к сравнению. Жильбер извлек из ямки плоские камешки, и Фонтранж подумал: наверное, это Белла, лежа в каменистой парижской земле, строит себе убежище перед тем, как укрыться в глубокой могиле родного края… Сомнений не было, он разродился еще одним сравнением. «Что это со мной?» — тревожно думал Фонтранж. И потом весь день ощущал в себе чуть заметные всплески воображения, останавливаясь при каждом из них, словно сердечник в момент остановки пульса. Какое-то неведомое божество украшало своими перлами жизнь Фонтранжа. Вернувшись домой, Жильбер учуял аромат духов Беллы в незакрытом чемодане и залаял, глядя на флакон. Что может быть естественнее и понятнее, чем собака, привлеченная запахом своего хозяина?! Но Фонтранж и этот лай воспринял как метафору. Он не мог ее сформулировать, но как же точна она была! Да, чему только не найдется сравнение в этой жизни! Фонтранж чувствовал теперь, что ему хватило бы даже небольшой толики ума и изобретательности, чтобы уловить, сформулировать поэтическую сущность каждого предмета обстановки, каждого своего жеста, каждого солнечного зайчика, каждого блика от лампы. Как чудесно было бы жить, если бы реальный мир так мирно сочетался с воображаемым! Он беззаботно доверился сну, точно еще одной неведомой метафоре. И поступил правильно. Среди ночи он внезапно вздрогнул и проснулся. Оказывается, его перенесли на кровать его молодости. Та же фактура простыни, та же прохлада при малейшем движении. Он признал эту постель по ее температуре, по тем ласкающим флюидам, по каким итальянец, вернувшийся из Америки, признает Средиземное море, куда приятели сталкивают его ночью, забавы ради. Он вновь услышал все, что долгие годы оставляло его глухим — тоскливый зов поезда, упрямо требующего допуска на станцию, песни хмельных гуляк… Это Белла возвращала старику-отцу молодость в ласковой ночной полутьме. Он только не решался скрестить руки на груди, боясь, что его тело, менее постоянное, чем полотно, утратило свою прежнюю фактуру; опасался кашлять, чтобы не услышать изменившийся голос. Но боязнь оказалась напрасной: пока он лежал, глядя широко открытыми глазами в безмолвную ночную тьму, ничто не опровергало вернувшуюся молодость. И полумрак был таким же, как в ночи его юности, и тою же была слепота… На самом же деле это родилась одна из тех узаконенных, но гибельных страстей, что периодически разрушали души Фон транжей.

Поначалу она была вполне безобидной. Вернувшись в замок, Фонтранж с удивлением обнаружил повсюду следы Беллы. Собаки все еще носили ошейники с ее именем. Он открыл ящики стола. Прочел дневник, в котором Белла писала о нем. Любила ли она его? Он порылся в связках писем и даже в книжных шкафах, следуя методе того профессора, который приехал сюда, чтобы проверить, действительно ли Лора де Фонтранж любила Шатобриана. Лора не любила Шатобриана, и нашлось очень мало свидетельств того, что Белла любила своего отца, однако если для подкрепления первой гипотезы требовались подлинные, убедительные доказательства, то для второй Фонтранж довольствовался отрицательными. Легко было допустить, что любящая дочь любила своего отца, что дочь, которая была воплощением нежности, любила того, кто дал ей жизнь. Ни в одном письме, ни в одном блокноте не было написано, что она его ненавидела, что она его презирала. Стремясь разгадать чувства, которые Белла питала к нему, он доходил до того, что изучал себя, разглядывал даже в зеркале и видел почти таким, каким и был в действительности, — не злым, не жестким; видел и познавал. Он пересматривал свои фотографии, пытаясь понять, что привлекательного могла найти в них девочка или юная девушка. Более того, в результате, благодаря Белле, ему удалось немного полюбить себя самого, тогда как Жак в конечном счете внушил ему отвращение и к себе и ко всем остальным. И так же, как после злосчастного происшествия с сыном он искал в грязи, подле самых жалких своих арендаторов, способа заразиться, так теперь он открывал для себя дорогу, которой ходила Белла, по самым тенистым деревьям, самым ласковым собакам, самым чистым лицам. Таким же образом, с помощью надписей и заметок на полях, он смог восстановить пути ее чтения в Библиотеке. Ни одного разочарования. Все книги, как одна, в роскошных переплетах. Насколько же приятнее соприкасаться с благодатью, нежели с пороком! Его здоровье, его столь здоровая плоть и такие же внутренности больше не казались ему привилегией, похищенной у Беллы, ибо тело дочери в смерти выглядело более легким, почти текучим. До чего же приятно чувствовать себя плотнее, тяжеловеснее той, кого любишь! Он читал стихи Виньи, сидя на тех скамьях, где, как ему помнилось, сиживала с книгой Белла. «Смерть Волка» восхитила его. Он пожалел о том, что перестал охотиться, что ему не довелось убить такого достойного противника. Он садился возле могилы на складной стул, на котором сидел у колыбели Жака, ибо, в отличие от атрибутов траура, атрибуты счастья вполне годились для обоих его детей. Иногда его неожиданно осеняло одно из тех вдохновений, что посетили его в то утро на кладбище благодаря Жильберу. Парившие над ним вороны казались ему обугленными листками бумаги, гонимыми ветром. Осенний виноградник выглядел багряным, как вино. Всякий раз у него возникало чувство, что по милости Беллы на него нисходит благодать… Теперь он часто выходил из дома, ездил в гости к семьям, которые посещала Белла, где были у нее подруги-ровесницы, учтиво заговаривал с патриархом — бабушкой, быстро преодолевал следующие этапы беседы — со старой теткой, с матерью, уделяя каждому поколению не больше пяти минут; наконец добирался до самой молодой из женщин и редко когда приезжал домой, не раздобыв сведений, заменявших ему отцовское прошлое. Три самых четких его воспоминания о Белле относились к торжественным дням, когда долг повелевал ему временно забыть о своей страсти к Жаку, чтобы возглавить праздничную церемонию или трапезу, посвященную другим, как-то: крещение Беллы, ее первое причастие, день свадьбы. Промежутки между этими тремя воспоминаниями, связанными с церковными таинствами, он заполнял своей добычей — рассказами о Белле, а иногда и памятными вещицами, доставшимися ему в гостях. Иногда всплывали и собственные воспоминания. Так, однажды ему выпал счастливый сюрприз: он вспомнил, что в день рождения Беллы целый час держал ее на руках. Колыбель была приготовлена только для одной девочки, а врач-акушер внезапно объявил о второй. Двадцать минут спустя на свет появилась Беллита и тотчас стала всеобщей любимицей. Ее-то и уложили в ту колыбель. А для Беллы спустили с чердака детскую кроватку Жака, и во время всех этих пертурбаций Фонтранж держал Беллу на руках как самая неловкая из кормилиц, зато первая. Это воспоминание исцелило его от многих сожалений. Конечно, на его долю не достались те дни, когда его дочь явила миру свои первые страстные увлечения. Не достался вечер, когда Белла, с детства проявлявшая склонность к астрономии, узнала, что звезды не прибиты к небосводу; и другой, когда Белла обнаружила, что земля имеет овальную форму, но он владел самым первым часом ее жизни в этом низменном мире. И теперь ему чудилось, будто эту девочку — которую он, в общем-то, видел только под вуалью первого причастия или венчания, если не считать дня рождения, когда она была совсем голенькой, в аппетитных складочках, и дня смерти, когда он увидел обнаженными ее грудь и бедра, — эту молодую женщину, чье тело он видел лишь в миг ее прихода в жизнь и ее ухода в смерть, он носил на руках в каждый период ее жизни, явственно ощущая, каким необременительным грузом была она для кресел, для качелей, для лужаек, наконец, для самой жизни. Разумеется, было захватывающе интересно следить за маленькой мужской фигуркой Жака, воевавшего с природой, за его реакциями юного самца на собак, на дичь, на пищу, на времена года, но и эта борьба женского сердца с дружбой, с любовью, борьба женского тела с холодом, с мягкими подушками, а также с мужскими телами умиляла Фонтранжа до глубины души. Он наблюдал за тем, как дышит госпожа Бар-дини. Смотрел, как горничные набирают воду. Он читал жизнеописания — теперь уже не охотников, а знаменитых охотниц. Как Жак переродился в Беллу, так святой Губерт переродился в Диану. Существо, за которым не очень-то проницательное сердце Фонтранжа охотилось с самой юности, внезапно сбросило с себя мужской наряд и обернулось женщиной.

Осень выдалась изумительная, такой Фоитранж не видел никогда. С утра до вечера он бродил по золоту. Началась охота на барсуков. Он пощадил молодую самочку — в честь Беллы. Она помчалась к своей норке под высоким дубом, чтобы укрыться — в подражание метафоре Жильбера, да и откуда ей было взять оригинальности?! — возле той, что всегда защищала ее. Душа Беллы переселялась во всех самок — куропаток, мышей — и расслабляла его руки. Куница посмотрела на него глазами Беллы. Потом он спасовал, подняв ружье стволом вверх, перед водяными курочками, перед лисицами. Более того, женская природа одерживала верх над всей природой в целом. Парк становился рощей, луг превращался в лужайку, и даже замок со смиренной улыбкой опростился, приняв в сердце Фонтранжа звание домашней обители. Всё, что доселе привлекало его своими мужскими отличиями — утесами, широкими потоками, шпилями колоколен, остроконечными силуэтами елей, — все эти атрибуты самцов мало-помалу сменяли пол, соблазняя своими скалами и речками, напоминая мягкими очертаниями своих холмов и тенистыми ложбинками, точно распаленному школьнику, женские груди, женское лоно. В мире становилось все меньше и меньше мужского. Мужчины, самцы казались ему редкостями, исключениями, безнадежно затерянными в этом женском царстве равнин и гор. Деревья — и те казались ему изменившимися… От кюре он узнал, что дерево на латыни имеет женский род. Значит, древние латиняне постигли суть вещей так же хорошо, как мы. И этот человек на склоне лет полагал себя счастливым оттого, что прожил свой век не на мужском земном шаре, а на женской планете, и будет погребен в женской земле. Бродя по лесу, он позволял веткам трогать себя, задерживать себя, позволял дождевым каплям смачивать себе лицо… Как же приятны эти женские ласки… Все ласки… Даже ласки Индианы!

* * *

А осень все не кончалась. Чудилось, будто она решила на сей раз во всеоружии достигнуть своего официального предела — двадцатого декабря, обычно погребенного под зимой. И всё самое уязвимое, что гибло в течение года, сейчас еще упрямо продолжало жить. Листья на деревьях одряхлели так, как никогда еще не успевали одряхлеть. Отпраздновали столетний юбилей былинки в поле, пауки и мухи. Фонтранж, приехавший на несколько дней в Париж, посиживал на террасах кафе — музеи его больше не интересовали… Он выглядел таким чужаком на фоне парижской суеты, на фоне самой жизни, что ему предлагали, как знатному иностранцу, виды города и путеводители. Иногда его окружал — возникший так неожиданно, что он считал это порождением своей фантазии, — хоровод юных девушек в бумажных колпаках: это наступил праздник святой Екатерины. Они атаковали этого беззащитного мужчину самым жестоким своим оружием — белоснежными улыбками, блестящими юными глазами. Но они были слишком веселы, слишком шумливы. И потому не нужны Фонтранжу. Эти юные существа слегка напоминали мальчиков. Человеку, постигшему женскую сущность земли, осени, мало интересен пол работниц из Пату. По вечерам он ходил в кино. До сих пор он видел только фильмы о войне, с бомбардировками и трупами. И был очень удивлен, обнаружив, что в царстве теней на экране снова воцарился мир. Тени могучих юношей обнимали девушек. Тень океана принимала десяток хорошеньких купальщиц из Сан-Франциско и возвращала их на берег нагими. Тени горилл спасали маленьких девочек. Эта всеобщая нежность к женщинам приводила его в умиление. Однажды, выйдя из кинозала, он увидел бар, где когда-то познакомился с Индианой. Он открыл дверь и вошел.

Война, разоряющая все на свете, украсила этот бар красным деревом и бронзой. Из войны, разрушительницы любой цивилизации, этот бар вышел оформленным в стиле Директории и вдобавок раззолоченным в духе помпейских фресок. За стойкой работал тот же бармен. Война, косившая всех подряд, не тронула и волоса на его голове. Фонтранж как будто вошел в незыблемую вечность. Он направился — уверенно, словно завсегдатай, — к тому столику, который занимал лишь однажды, и сел там. Отчего он вздрагивал, когда растворялась дверь? Отчего замирало его сердце при самой банальной процедуре — приготовлении лимонада? По улице шли люди с флагами. Он спросил, в чем дело. То были похороны Жореса. Сегодня хоронили того, кого убили в последний раз, когда он виделся с Индианой. Он не был застигнут врасплох или недоволен тем, что судьба связала его с этой девушкой. Когда Жорес восстанет из мертвых или когда коммунисты развеют по ветру прах Жореса, он снова будет сидеть в этом баре, влекомый к Индиане каким-нибудь третьим траурным событием. Ему почти хотелось увидеть саму Индиану, коснуться финишного столба этой десятилетней гонки, коснуться Индианы… Рядом села женщина, мягко заговорила с ним, повела атаку на все те оборонные сооружения, что предают мужчин именно в барах, — на его портсигар, на его зажигалку и часы. Она выглядела более утонченной, чем Индиана. Она безошибочно истолковала герб Фонтранжей на его перстне, улыбнулась, воздержавшись от комментариев, при виде девиза «Ferrumubique»[2], назвала именно так, как положено в геральдике, птичек без клюва и зеленый цвет поля. Бармен, поначалу обеспокоенный, все-таки поостерегся вмешиваться в дискуссию о гербах. Однако этот сельский помещик, в котором на один вечер проснулась интуиция, открывающая гениальным писателям то, что посредственные писаки именуют вечной женственностью, не испытывал к ней никакого влечения. Эта женщина у него на глазах превращалась в мужчину… А ведь она обольщала Фонтранжа очень ловко, наводя разговор на самые близкие ему темы — охоту, лошадей. Она разыгрывала этот вечер, ведущий к ночи, с мягким упорством — так женщина выстраивает свою карьеру будущей жены, если стремится к прочному супружескому союзу. На одну эту ночь она сулила ему все, что делает браки долгими и счастливыми, — сговорчивый характер, любезный нрав; а еще она умеет шить, ни на что не обижается. Никогда еще невеста, чувствующая, что жених готов ее бросить, не творила с таким тактом, с таким мягким достоинством, она не красит волосы, не стрижет их коротко. Но Фонтранж отвечал ей крайне нелюбезно Даже не спросил, как ее зовут. Пускай зовется Огюстом, Жоржем, да как ей угодно. Он даже осмелился спросить ее, не знает ли она блондинку с большими голубыми глазами и молочно-белой кожей по имени Индиана. И сам удивился, откуда у него взялось столько подробностей для описания Индианы; он мог бы добавить, что у нее густые ресницы, узенькие ноздри и розовые ушки, одно из которых проколото. Женщина знала Индиану. Индиана больше не посещала этот бар с тех пор, как бармен отвесил ей пару оплеух, отчего из ее узеньких ноздрей вытекло не менее полулитра крови. Она написала адрес того бара, где бывает Индиана, не добавив своего собственного. И тотчас ушла, но ушла вполне достойно, отказавшись от оплаты ее напитков и послав ему на прощанье беглую улыбку, понимающую и грустную, словно это было расставание после двадцати лет совместной жизни. Едва она исчезла, как он отправился на поиски бара Индианы.

Он оказался совсем рядом. За десять прошедших лет Индиана так никогда и не съездила за город, не села в автомобиль, даже не переступила дверей театров. Бары, которые поочередно укрывали ее от снарядов, от бомб, от полиции, все находились под разными номерами, но на одной улице. Она сменила № 27 на № 15, а этот последний на № 9 — сменила клеточки на игорном столе, но не сам этот стол своей жизни. Конец бульвара Османн сузил границы этого стола, но ей даже в голову не пришло перейти к другому. В наше время нужно уметь держать себя в рамках. Таким образом, недоразумения, происходившие между ней и барменами, другими девицами или полицейскими, накапливались, словно она жила на острове, — Париж был для нее местом обитания трех барменов и шести полицейских. Нетрудно догадаться, что они узнали бы ее с закрытыми глазами! Фонтранж провел в новом баре всего несколько минут, когда вошла Индиана.

Она была одна. Впрочем, Индиана всегда была одна. Никто и никогда не видел ее под руку с мужчиной, на прогулке с мужчиной… Нужно уметь заниматься этим ремеслом, не компрометируя себя. А в ее глазах компрометировать могли дружба, приятельство. Она совсем не изменилась — та же молочно-белая кожа без пудры, те же пунцовые губы без помады, те же голубые глаза под черными бровями, с такой широкой радужной оболочкой, что они казались пораженными катарактой, те же белокурые волосы, забранные назад и равнодушно обнажавшие ее безжизненное лицо, на котором краски, достигшие апогея яркости, жестоко соперничали между собой. Этот розовый, этот голубой, этот белый различались приметами века, климата, материи… Бар был почти пуст. Машинально, будто под гипнозом, она направилась к Фонтранжу, села рядом, и все началось сначала. Фонтранж разглядывал этот красивый бездумный лоб, эти красивые невидящие глаза, это тяжелое, плотное тело с хрупкими запястьями и лодыжками, которое скорее лень, нежели мода, облекла в незатейливые, почти детские одежды. Какое зло, какую человеческую слабость хотел он, из любви к Белле, почерпнуть на сей раз у этой женщины? Она не узнала его. Как не узнала и предметы, извлеченные Фонтранжем из карманов, чтобы разбудить ее память, — портсигар с выгравированным на крышке вздыбленным конем, спичечницу с изображением кабаньего выводка, — а ведь по этим зверям можно было узнать их с первого взгляда. Но она никогда ничего не узнавала, даже Оперу — и ту с трудом. Она заговорила. Он узнал все, что произошло за эти десять лет. И реванш Беллы над мужчинами продолжился. Она воровала у них кокаин, героин. Один придурок, очень богатый, решил на ней жениться. Думал, у нее нет любовника. Ну уж она ему и отомстила! Подстроила так, что он застал ее с мужиком в постели. Он и тут хотел ее простить, принес ей в подарок три кольца на выбор; она выбрала самое дорогое и отослала ему назад в баночке из-под горчицы, распилив предварительно рубин надвое. Она говорила монотонно, глядя не на него, а прямо перед собой, как суфлерша, как безжалостный суфлер того одержимого персонажа, которого Фонтранж временами видел как живого… Бар закрылся, они вышли. Он проводил ее, так и не услышав ни слова приглашения, ни слова отказа, словно она ждала именно его все эти десять лет по вечерам, ближе к полуночи. Она жила в том же доме, в той же комнате. Фонтранж явственно помнил каждого из тех испуганных жильцов, что выглядывали десять лет назад из-за каждой двери с вопросом: что там слышно о войне? Он с нежным сожалением думал о своих остановках на каждом этаже, о детишках, которых утешал на каждом этаже. Пожалуй, скорее это они его тогда утешали, а не он их. В комнате по-прежнему не было стула. И приходилось по-прежнему нырять в эту жуткую и сладкую ночь, как пловец ныряет в реку с пригорка. Когда он лег в постель, она погасила лампу и долго еще расхаживала голой по комнате, заправляя свой примус бензином. Это был ее способ избежать пожара, которого она боялась. Такой вот голой, местами ледяной, местами горячей от огня, она и улеглась рядом с Фонтранжем.

Среди ночи она проснулась. Фонтранж рыдал. Жак и Белла склонились над ним, внезапно слившись в идеальной любви. «Я твоя дочь», — говорил Жак. «Я твой сын», — говорила Белла… и они обнимались… Индиана никогда не слышала, как плачет мужчина. Однако в ее жизни было предостаточно всяких других событий, чтобы попытаться распознать природу этих звуков. Она навострила уши… Это не чихание, люди не чихают сто раз подряд. И не приступ грудной жабы, как три недели назад. При такой напасти человек бьется, зовет на помощь… Может, газы? Нет, этот слишком стар, не мог он воевать… А вдруг у него попросту удар?.. Опять-таки нет: удар мигом лишает человека речи, а этот все еще подает голос!.. Сомнений не было: мужчина, лежавший рядом с ней, плакал. Ну что ты будешь делать, везет же Индиане на такие истории! Впервые в жизни беда, приключившаяся с мужчиной, вырвала у нее слово утешения.

— Ты что, папочка? — спросила она на том мерзком языке инцеста, которым только и умела выражать свою нежность. — Ты чего плачешь?

Он с трудом, кое-как сдержал всхлипы…

— Не полегчало, дядюшка? Может, аспиринчику дать?

Прошла минута… Рыдание повторилось…

— Да, братец ты мой, любовь — это не шутки! — сказала она.

О Жане Жироду

Жан Жироду — тёзка Лафонтена, как он в шутку называл себя, — французский новеллист, эссеист, драматург и дипломат, родился в 1882 году, детство и юность провел в провинции Лимузен (Франция). С юных лет Жироду занимался литературной деятельностью, совмещая ее затем с дипломатической работой в Министерстве иностранных дел. Во время Первой мировой войны он сражался на фронте и получил несколько ранений. После войны Жироду продолжал работать в Министерстве, в службе информации и прессы, и писать. В1921 году он выпустил роман «Сюзанна и Тихий океан», а в 1922 — «Зигфрид и Лимузен», удостоенный премии Бальзака. Всего Жироду создал более 15 романов и 17 пьес, не считая произведений малых форм.

Его проза отличается блестящим, виртуозным стилем, отмеченным фантазией, острой иронией, юмором и поэтическими находками. Недаром знаменитый французский писатель Андре Моруа говорил: «Жироду пишет не на французском, он пишет на “жироду”».

В последнее десятилетие жизни Жироду занимался в основном драматургической деятельностью. Его пьесы принесли ему мировую славу.

Жан Жироду умер в Париже в 1944 году.

Примечания

1

Ток — небольшая, скромно украшенная дамская шляпка без полей, модная в 1 половине XX века (прим, переводчика).

2

Часть латинской поговорки «Проложить (себе путь) мечом». Полный текст поговорки: «Проложить себе путь огнем и мечом» (прим, переводчика).

Content

Белла: роман.
Жан Жироду

Ромео и Джульетта XX века

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

О Жане Жироду

Примечания