Игорь Евдокимов

Дело о посрамителе воронов

I

Так было…

Отчий дом встретил Владимира Корсакова мраком и молчанием. Ступеньки на крыльце покрывал густой ковер опавших листьев. Выбитые окна ощерились клыками треснувших стекол. Ветер приносил откуда-то запах гари и разложения. Неведомая сила побывала в усадьбе незадолго до него, оставив после себя разрушения и смерть.

Верный дорожный саквояж выпал из ослабевших рук Корсакова. Поскальзываясь на мокрых листьях он взбежал вверх по ступенькам и ворвался в прихожую. Внутри было темно – свет давало лишь окно-фонарь высоко над входными дверями. Картина запустения лишь усугубилась. На полу то тут, то там валялись кучи деревяшек, бывшие когда-то роскошной мебелью. По стенам стекала вода, оставляя после себя едкую черную плесень. Напольные часы меж двух дверей в конце прихожей принялись бить немелодичным лязгом, словно лопались струны расстроенной гитары.

– Мама? – крикнул Владимир. Только шелест листвы и стоны ветра стали ему ответом.

Он пришел сюда за правдой. Жандармский полковник, который знал куда больше, чем говорил, дал ему совет: «На вашем месте я бы отправился в отчий дом и поискал там бумаги, которые отец не рискнул бы оставить на виду». Но как искать бумаги, если проклятое злобное нечто опередило его, явившись в усадьбу и разорив все самое дорогое, что оставалось в жизни Владимира?

Нетвердой походкой Корсаков пересек прихожую и распахнул двери в бальную залу. Он с детства любил эту комнату – огромную, с семью высокими окнами вдоль стены, выходящей в сад. Любил её праздничную атмосферу. Любил балы, собиравшие многочисленных друзей семьи и соседей из близких усадеб. Сейчас от былой роскоши ничего не осталось. Огромные люстры лежали разбитыми на полу. С карнизов свисали оборванные занавеси, напоминающие старые саваны.

– Володя… – раздался шелестящий шепот за его спиной.

Корсаков мгновенно обернулся. Противоположную стену бального зала украшало собой огромное зеркало. В отражении Владимир увидел себя – худого, измотанного, с запавшими глазами. Бледную тень прежнего Корсакова.

А потом время пошло вспять. Владимир оставался на месте, в разоренном семейном доме, но в отражении люстры взмывали обратно под потолок, освещая зал теплым светом. Грязные тряпки на окнах вновь становились бархатными гардинами. Доски паркета, словно части детской игрушки, возвращались обратно в пазы.

И зазеркальный Корсаков был не один. В каждом отражении стояли близкие ему люди – отец, мать, брат Петр. Все они с нежной гордостью смотрели на того, другого Владимира – упитанного, ухоженного, с роскошной гривой волос и солидной бородкой. Его двойник довольно и счастливо улыбался.

Завороженный Корсаков сделал шаг вперед и протянул руку, желая прикоснуться к той радостной жизни, что ждала его за стеклом. Под его ногой хрустнул разбитый хрусталь люстры – и как по команде его семья в зеркале взглянула на блудного сына. Черты их лиц заострились, глаза злобно блеснули, улыбки превратились в дикий оскал. Владимир в ужасе отшатнулся от зеркала. А оно вновь начало жуткую карусель, возвращая бальный зал в его текущее разоренное состояние. Вместе с помещением истлевали и рассыпались в прах ощерившиеся родители и Петр. Несколько мгновений спустя Корсаков остался один посреди пустого зала.

– Что происходит? – прошептал Владимир.

– Ты знаешь, – прошелестел его двойник.

Корсаков вздрогнул и всмотрелся в свое отражение, но оно вновь замолчало, изображая лишь напуганного молодого человека. Правильное, абсолютно нормальное поведение для зеркала. Так что же не так? Почему так страшно? Почему сердце чувствует – что-то не так?!

Владимир повернул голову влево.

Отражение повернуло голову влево.

Владимир повернул голову вправо.

Отражение помедлило, словно раздумывая, а затем лениво повернуло голову вправо.

Владимир сделал шаг вперед.

Отражение сделало шаг назад.

Владимир исступленно завопил.

Отражение довольно ухмыльнулось.

– Что тебе нужно?! – срывая голос крикнул Корсаков.

Вместо ответа отражение щелкнуло пальцами и вернуло идиллическую картину бального зала.

– Что тебе нужно? – вновь прошептал Корсаков.

– Ты знаешь, – повторило отражение.

И Владимир понял, что знает.

Он бросился к зеркалу и зло ударил в него кулаком.

Его двойник в окружении любимых людей только рассмеялся. Его хохот подхватил Петр. Затем мать. Затем отец. Они заливисто смеялись, указывая на Корсакова пальцем. А Владимир все стучал и стучал в стекло, с каждым ударом понимая, что все его усилия тщетны.

Все это время на неправильной стороне зеркала был он сам…

Он открыл рот. Закричал, что есть силы, в надежде, что либо треснет зеркало, либо разорвутся его собственные легкие.

Вместо этого Корсаков проснулся.

II

20 апреля 1881 года, четверг, где-то во Владимирской губернии

– Дурное там место, барин, – проводник перекрестился. – Не надо вам туда!

– И что там такого страшного? – бросил на него ироничный взгляд молодой человек.

– Народ бает, что церковь там стоит, брошенная! Черти её построили, чтоб, значит, над верой православной поглумиться! Кто её увидит – тому ходу назад уже не будет.

– Да? Но если ходу назад никому нет, то откуда люди знают про церковь?

На это ответа у проводника не нашлось. Молодой человек спешился и подошел к уродливому деревянному мосту. Сооружение покоилось на грубых, едва обработанных столбах из стволов деревьев. Доски на настиле частью подозрительно вздыбились или, наоборот, выглядели треснувшими и продавленными. Дерево со всех сторон облепили мох и грибок.

Ироничного господина звали Дмитрий Гаврилович Теплов и, как многие юноши из благополучных семей, которых ждала многообещающая карьера, служил он чиновником для особых поручений при особе губернатора. В данном случае – Владимирского.

Пост свой Дмитрий Гаврилович получил при не самых обычных обстоятельствах. Его предшественник, Василий Александрович Исаев, бесследно исчез. Отправился из Мурома обратно в губернский город – и как в воду канул. А человек, меж тем, был нужный, полезный. Вот и поставил губернатор Иосиф Михайлович Судиенко своему новому чиновнику первое самостоятельное задание – сыскать пропавшего.

Начав с уездного города, Теплов взял след, словно породистая гончая. Он двигался от селения к селению, от почтовой станции до почтовой станции по дороге из Мурома в сторону Судогды. И где-то на полпути цепочка оборвалась. Станционный смотритель отметил проехавший экипаж чиновника, но в Драчево, следующую остановку на пути, тот так и не принял.

«Ага!», сказал себе Теплов. Это упрощало дело. Раз есть две точки, то исчезнуть Василий Александрович должен между ними. Оставалось найти знатока здешних мест, который бы проследовал с чиновником до предыдущей станции в поисках следов Исаева. Звякнувшая горка монет перекочевала из рук Дмитрия в карман сельского охотника – и проводник был найден.

Вот только балагуривший и хорохорившийся всю дорогу провожатый побледнел, как простыня, стоило Теплову обратить внимание на тропку, уходящую в сторону от большака. Охотник все-таки последовал за ним, но перед мостом остановил коня и следовать дальше отказался.

– Не было тут вашего пропавшего чина, – снова подал голос провожатый. – Вы на мост-то гляньте! По нему ж карета не переедет!

– Карета и не переехала, – подтвердил Теплов. – Поди-ка сюда!

Нервничающий охотник подошел к крутому берегу и взглянул вниз. Чуть в стороне от моста на дне оврага лежал завалившийся на бок тарантас[1]. Даже с моста было видно, что внутри было пусто. Следов кучера или лошадей также не было видно.

– Здесь он где-то. Течение не достаточно сильное, чтобы уволочь трупы или раненых. А значит, либо кучер с пассажиром выжили, либо их тела кто-то забрал. Как и лошадей.

– Токмо куда его нелегкая понесла? – упорствовал охотник.

– Почем мне знать? Сбился с дороги в непогоду или кучер не тот поворот выбрал. В результате карета сорвалась с моста, но пассажир уцелел и попытался выйти к людям дальше по дороге. Как тебе такое?

– Да не живет за мостом никто! А если благородие сунулось – то там и конец ему настал! Скверный мост, и место за ним тоже скверное! Хоть режьте – не пойду!

– Хорошо, тогда жди меня тут, – не стал спорить Дмитрий. – Я порыскаю за мостом для уверенности и вернусь еще до заката.

– Охота вам голову сложить – так складывайте, – махнул рукой проводник.

– Голову мне складывать не охота, так что будь добр, братец, одолжи ружье. А то вдруг там не церковь проклятая, а обычные волки шалят.

Взяв лошадь под уздцы и осторожно ступая по доскам, Теплов начал переход. Мост, несмотря на печальное состояние, оказался удивительно крепким. Доски не стонали и не грозили треснуть. Дмитрий даже подумал, что если бы тарантас не улетел в кювет, то мог бы и переехать на другую сторону.

На противоположном тропка продолжалась, петляя и уводя все глубже в лес. Теплов забрался обратно в седло и послал лошадь вперед рысью. Молодой чиновник крутил головой, тщетно пытаясь увидеть следы, которые мог бы оставить его предшественник.

А вот места вокруг менялись. Апрель в этом году выдался теплый и уже к четвертой пасхальной седмице глаз радовала молодая зеленая листва. Но на другом берегу оврага будто бы еще правила зима. Зелени не было, одни голые ветви деревьев, под которыми еще лежал снег. Тот тут, то там виднелись поваленные стволы лесных исполинов. Спустя несколько минут тропа вывела Теплова к болотам, над которыми застыл густой туман. Дорога, меж тем, петляла дальше меж кочек и луж грязной воды.

«Да уж, местечко!», в сердцах подумал Дмитрий. Он слабо представлял немолодого уже Василия Александровича бредущим средь топей. С другой стороны, оглушенный после падения повозки в овраг – мог он держаться тропы в надежде, что в её конце будет чье-нибудь жилище? Вполне! Теплов решил следовать по дороге дальше, но если тропа уйдет под воду – развернуться обратно и на следующий день привести поисковую партию. Исследовать болота в одиночку гиблое дело, во всех смыслах. Дмитрий поежился, представив, как лошадь оступается и ныряет в гнилое водяное окно, где её вместе с седоком затягивает трясина. Несомненно он будет биться до конца, как и животное, но рано или поздно бурая жижа забьет рот и ноздри, поглотит еще недавно дышавшее и сопротивлявшееся живое существо. Топи заберут свое.

Теплов помотал головой, отгоняя мрачные мысли. Вопреки опасениям, дорога вскоре пошла в гору. Болота остались за спиной. Остался лишь туман с двух сторон от тропы, ставший совсем уж непроницаемым.

«Прав охотник», подумал Дмитрий, «кому взбредет в голову поселиться в таком медвежьем углу. Кстати, про медведей…» Молодой чиновник особых поручений вновь поежился, чувствуя неприятный холодок, пробежавший по спине.

Он все еще пытался разобрать хоть что-то по сторонам от тропки, когда его лошадь резко остановилась, едва не сбросив седока. Дмитрий потрепал животное по холке. Что же так напугало лошадь? Ответ возник из тумана очень быстро.

Это было распятье с крышей из двух грубых досок. Теплов пригляделся к нему – и почувствовал, как его передернуло от отвращения. Фигура на кресте не могла быть Иисусом. Перед ним висело распятое антропоморфное нечто – две ноги, две руки, голова. На этом его сходство с человеком заканчивалось. Конечности фигуры были вывернуты под острыми углами. Голова казалась слишком большой для худого изможденного тела. Лицо же… Теплов был уверен, что гротескное, будто оплавленное, лицо существа на кресте будет преследовать его в ночных кошмарах. С гадливым любопытством молодой человек вглядывался в фигуру, постепенно понимая, что это ужасное нечто было искусно вырезано из дерева гениальным, но безусловно больным резчиком. Россказни охотника про брошенную церковь больше не вызывали у Дмитрия усмешку.

Лошадь всхрапнула и нервно переступила с ноги на ногу.

– Ну, тихо… – ласково обратился к ней Дмитрий. Успокоение не подействовало. Фырканье перешло в громкое ржание. Лошадь начала взволнованно бить копытом.

– Да что с тобой такое?!

Вместо ответа, лошадь резко встала на дыбы. Теплов от неожиданности не удержался в седле и слетел на землю, чудом не зацепившись ногой за стремя. Лишившись седока, лошадь рванулась в сторону и скрылась в тумане.

Опираясь на ружье, как на палку, Дмитрий поднялся с земли, потирая ушибленную спину. Ржание и топот все удалялись, а понять в тумане, откуда исходит звук не представлялось возможным.

– Прав был охотник, черт бы его побрал, – уже вслух повторил Теплов. Он огляделся, пытаясь сообразить, что делать дальше. Искать лошадь в тумане – самоубийство. Идти дальше непонятно куда – глупо. Развернуться и попытаться найти дорогу обратно – самый верный вариант, но в таком тумане лезть на болота… И неизвестно, сколько придется идти без лошади.

Где-то рядом завыл волк. За ним еще. Присоединился третий. Дмитрий вскинул ружье, лихорадочно озираясь. Где-то рядом кружила стая волков, а у него одна охотничья двустволка, и ни одного патрона про запас. Из тумана вновь раздалось испуганное ржание, переходящее в булькающий истеричный хрип, утонувший в лае. Волки добрались до лошади – и скоро придут за ним…

Дмитрий отошел к кресту, дававшему хоть какую-то защиту от нападения со спины, и припал на колено у его подножия. Из тумана слышался хруст веток и сухой травы. Кто-то рычал. У самой границы белесого марева мелькнула чья-то тень. Теплов не пытался стрелять – патрона всего два, их стоило беречь, пока не представиться шанс выстрелить наверняка и не промахнуться.

Первый волк выступил из тумана буквально в паре саженей от него, сверкая звериными глазами. Серый хищник остановился и оскалил пасть, утробно рыча. Дмитрий навел на него ствол ружья и со щелчком взвел оба курка. Волк не пошевелился, продолжая низко рычать. Затем из-за белой завесы появился еще один зверь. За ним – еще один. И еще. Четверка волков окружила Теплова полукольцом, припадая к земле и скаля зубы. Несмотря на сжимающий сердце страх, ему бросилась в глаза необычность этих зверей – похоже было, что головы животных окружала грива на манер львиной. Дмитрий ожидал броска в любой момент, но хищников будто что-то удерживало. «Крест!»

Жуткое существо на кресте напугало его лошадь и, похоже, оказывало такое же воздействие на волков, которые не спешили броситься и разорвать его. Дмитрий застыл, перебирая варианты в голове. Оставаться на месте? Но сколько? Пока зверям не надоест? Или выстрелить? Только отпугнет ли это волков или наоборот, выведет их из транса и заставит напасть?

За спиной хрустнула ветка. Теплов позволил себе бегло оглянуться, но ничего не заметил. Только волки что-то почувствовали. Они нервно прижимали уши к голове и прятали хвосты между ног. Наконец, первый волк, видимо – вожак, заскулил и скрылся обратно в туман. За ним последовали три его собрата.

Теплов проводил их взглядом и впервые за все время успокоено выдохнул. Он обернулся – и встал как вкопанный. На границе тумана за распятием застыла человеческая фигура.

– Василий Александрович? – неуверенно спросил Теплов. Фигура покачала головой и сделала шаг вперед.

– Как вы здесь очутились? – раздался мелодичный женский голос.

III

4 мая 1881 года, среда, Пречистенка, Москва

Братья Корсаковы, Владимир и Петр, молча сверлили глазами лежащее между ними на столе письмо. Оно нашло адресата в старенькой, еще допожарной, усадьбе на Пречистенке. Владимир перебрался туда в начале марта, устав находиться в больнице. Восстановление проходило медленно, но верно. В начале февраля он уже гонял сиделок в лавки колониальных товаров и учил их варить кофе. К концу зимы начал вставать с постели, пусть и с помощью специально нанятого слуги и щегольской трости (сейчас Корсаков по большему счету обходился и без неё, но держал на случай внезапного приступа слабости). С тростью вообще вышла история – Владимир проявил упорное нежелание идти на компромисс с прежним образом жизни, так что выбирал аксессуар тщательно. У дверей его палаты выстроилась целая очередь мастеров, жаждущих продемонстрировать собственный товар. Рассерженные врачи вынуждены были их выгонять, что и повлияло на решение Корсакова перебраться в более приличествующие ему апартаменты. Тем более, что доктора к его выздоровлению никакого отношения не имели и их надзор более напоминал попытки разгадать природу его недуга, а не заботу о больном.

Поначалу Корсаков хотел вернуться в Петербург, в огромную съемную квартиру у Спасо-Преображенского собора. Конец этим планам положила трагедия, потрясшая всю Россию. 1 марта 1881 года от рук бомбистов-народовольцев погиб император Александр Николаевич. Адская машина, брошенная террористом, оторвала ему обе ноги. На смертном одре государь приказал отнести его в Зимний дворец, где и скончался, передав власть сыну. Столица погрузилась в хаос – ловили народовольцев. На покой в таких обстоятельствах рассчитывать не приходилось.

Матушка предлагала перевезти его домой, под Смоленск, но Корсаков упорно отказывался от её приглашений, утверждая, что не хочет обременять её. В результате, со штатом из слуг (которых он нанял впервые за всю свою взрослую жизнь), Владимир въехал в усадьбу одного промотавшегося дворянина, который был более, чем счастлив получить в лице жильца источник постоянного дохода на пару месяцев. Дом был старый, но комфортный, с обязательной колоннадой и маленьким садиком, куда завернутого в пледы Владимира (словно героя известного романа господина Гончарова) выносили в кресле.

На Пречистенку и доставили письмо, изначально пришедшее в больницу. На листе бумаге изящным почерком было выведено:

«Любезный друг Владимир Николаевич! (зачеркнуто)

А, чего уж там, Володя! Слыхал, ты оказался в больнице, поставив на уши господ докторов? Надеюсь, мое письмо найдет тебя в добром здравии. Ну, или хотя бы просто найдет.

Твой покорный слуга служит нынче чиновником особых поручений при особе Владимирского губернатора. Я тебе еще расскажу, как мне посчастливилось оказаться на эдакой должности, история презабавнейшая. Но пишу я тебе сейчас не за этим. Уж прости, вынужден просить твоей помощи.

Помнится еще в университете ты увлекался всяческими курьезными диковинами и чертовщиной. Я тогда еще смеялся над тобой. Сейчас не смеюсь, ибо оказался я персонажем истории, которая смахивает на произведения незабвенного Алексея Константиновича Толстого. И сердце мое сейчас разрывается между счастьем и страхом.

Володя, я счастлив! Я влюблен! При том – влюблен взаимно. Избранница моя до того прекрасна, что даже у такого ворчуна, как ты, не найдется язвительных словечек в её адрес. И это как раз причина, по которой я обращаюсь за твоей помощью.

Живет она с родней в усадьбе. И, доложу я тебе, более жуткого семейства видеть мне не доводилось. «Жуткого» – не в смысле отца-скряги и матери-грымзы. Нет, творятся там дела страшные и необъяснимые. За неделю у них в гостях я чуть не поседел, и сбежал только чудом, с помощью ненаглядной моей Танечки. Теперь мне нужно вернуться за ней, чтобы увезти подальше, но… Боюсь! Веришь, пишу эти строки – и волосы шевелятся на затылке! Подробности не могу доверить бумаге по причине, которая станет ясной, когда приедешь. Умоляю! Как только получишь мое письмо – сразу же ответь телеграммой и сколь возможно скоро приезжай во Владимир. Без тебя я с ними пропаду.

Всегда твой покорный слуга, Дмитрий Теплов».

– И ты намерен ему помочь? – наконец нарушил молчание Петр.

– Да. Более того, я уже отбил ответную телеграмму и послал слугу на вокзал за билетом.

– Прости, но мне казалось, что тебе нужно несколько в другую сторону, – по тону брата Владимир понял, что Петр по-настоящему зол.

– Я… – он замялся. – Я не могу…

– Черт возьми, Володя! – взорвался Петр. – Ты же слышал, что сказал тебе полковник! Ты знаешь, что тебе нужно сделать! Что нужно найти! И ты раз за разом находишь причины не ехать домой! Сначала здоровье! Потом «не хочешь обременять матушку своим присутствием», – он издевательски передразнил голос брата. – Что-то твое здоровье не мешает тебе отправиться во Владимир по зову университетского дружка! Так в чем же дело?

– Ты сам знаешь, в чем! – повысил голос в ответ Владимир.

– Твои кошмары? А ты не думал, что они показывают картину, которая ждет тебя, если ты не вернешься домой?!

– Во-первых, нет, не думал! В своих снах я приезжаю домой именно для того, чтобы найти ответы в отцовских документах! И ждет меня там лишь смерть и запустение! А во-вторых, кошмары – это полбеды. Раз уж ты апеллируешь к полковнику, не к ночи будь он помянут, то скажи-ка, что еще он мне тогда сказал? Или что мне сказал Павел?

Постольский навестил Владимира лишь один раз, перед возвращением в Петербург. Вид у молодого поручика был отстраненный, если не сказать больше. Когда Корсаков начал допытываться, в чем причина перемены, Павел первое время лишь отнекивался, но в конце все же уступил. Он рассказал все, что видел, пока сам Владимир лежал без сознания. О существе из зеркала. О страшной гибели убийцы из Дмитриевского училища.

– Оно сидит где-то во мне! – Владимир стукнул кулаком в грудь. – Полковник прав! Та тварь, что я видел в доме Ридигеров выделила меня не случайно. Её привлек мой дар. Что-то, что осталось у меня внутри после нашей схватки в той горной пещере. И ты хочешь, чтобы я притащил это домой?!

– Ну, броситься на выручку приятелю тебе это не мешает?

– Дмитрий мой друг, но с нашими тайнами он не связан. Мне нужно… Я даже не знаю, что сказать! Мне нужно понять, что я – это все еще я. Что из зеркала на меня не смотрит кто-то другой. Убедиться, что я не стал невольной дверью в наш мир для чего-то, чему здесь не место. Вот почему я еду во Владимир, а не домой. Доволен?!

– Буду доволен, когда ты вернешься в Корсаково и выяснишь, кто же пытался убить отца и нас, – отрезал Петр. – А до тех пор… Черт с тобой, поступай, как знаешь!

IV

5 мая 1881 года, четверг, Нижегородская железная дорога.

Путешествие поездом из Москвы в нижегородском направлении разительно отличалось от аналогичной поездки из Первопрестольной в Петербург, и Корсаков в полной мере прочувствовал это на себе. Взять к примеру вокзал! В столицах стоят красивейшие братья-близнецы работы Константина Тона – изящные дворцы с часовыми башенками, внутри – паркет, зеркала и мрамор. Даже окрестности кое-как привели в порядок, не говоря уже о том, что вокзалы хотя бы находились в черте города. Нижегородское же направление мало того, что брало свое начало за Камер-Коллежским валом, так еще встречало незадачливых путников мрачной разрухой Рогожского предместья – и это была просто затравочка для начала.

И без того погруженный в прескверное расположение духа, Владимир мрачно взирал убогонькое одноэтажное деревянное здание. По какому-то недоразумению этот сарай принадлежал одной из богатейших железных дорог, связывающей Москву с главной российской ярмаркой. Внутри царила невообразимая давка, пассажиры жались к дверям, ведущим на платформы, в ожидании разрешения садиться в вагоны. Корсаков, мрачно прищурившись, стоял посреди своих многочисленных баулов (хотя следует отдать должное – и в половину не столь объемных по сравнению с тем набором, что он привез в Москву) и пытался найти альтернативные проходы на перрон в обход шумной ароматной толпы, пока не увидел слегка облезлую табличку «Зала I класса». В этот момент часы, каким-то чудом встроенные в деревянное здание, пробили половину четвертого. Двери распахнулись и пассажиры, словно прорвавшая дамбу бурная река, бросились на перрон, занимать места.

– И куда меня понесло? – задумчиво пробормотал себе под нос Корсаков, но все же сунул трешку попавшемуся под руку носильщику и проследовал на перрон.

Единственное свободное место в вагоне первого класса оказалось напротив огромного краснолицего купца, которому и одному-то было тесно в старом купе с низким потолком и узкими короткими диванчиками. Корсаков кое-как протиснулся к окошку, вежливо улыбнулся попутчику и закрылся газетой прежде, чем тот успел открыть рот, чтобы завязать разговор. Публика за окном продолжала брать штурмом вагоны ниже классом и Владимир даже боялся представить, что творится там. В четыре часа пополудни раздался третий звонок, обер-кондуктор торопливо пробежал вдоль вагонов, давая на ходу свисток. Локомотив ответил ему своим протяжным гудком и поезд натужно отполз от перрона. Купец, тяжко дыша, перекрестился. Корсаков был близок к тому, чтобы сделать то же самое.

Дорога до Владимира не отличалась живописностью. Особенно глаз Корсакова оскорбило Орехово-Зуево с огромными фабричными бараками и жуткими высокими трубами, которые выплевывали в небо черные клубы дыма. Счастье только, что поезд пробегал расстояние от Москвы то древнего княжеского города за каких-то 4 часа, так что пытка немилосердно раскачивающимся вагоном обещала быть короткой.

Корсаков прилежно старался изучить каждую статью в газете (в основном – чтобы не пришлось общаться с соседом по купе), но спустя полчаса понял, что буквы плывут перед глазами, настырно отказываясь складываться в слова. Глаза немилосердно слипались. Незаметно для себя самого, Владимир привалился головой к стенке купе у окна и задремал.

Разбудило его вежливое, деликатное даже покашливание, не вязавшееся с образом соседа. Сонно моргая глазами, Корсаков выпрямился и опустил на столик порядком помявшуюся газету.

Напротив него с несвойственной самому Владимиру грацией удобно расположился его двойник. Он с ленцой склонил голову набок, изучая попутчика скучающим взглядом. Корсаков почувствовал, как его сковывает ледяной холод. Двойник наконец открыл рот, будто снизойдя до разговора, однако не издал ни звука. На лице не-Корсакова отразилось легкое изумление – как будто он выполнил все требуемые действия, но так и не получил необходимого результата. Двойник виновато улыбнулся, а затем протянул руку и коснулся груди Владимира, который, несмотря на весь свой ужас, не находил сил отстраниться. На этот раз голос не-Корсакова, пугающе схожий с его собственным, прозвучал у него в голове:

– Скажи, ты думаешь, что твое сердце и правда бьется, или оно всего лишь успокаивает тебя иллюзией, что ты жив?

Корсаков вскрикнул – и проснулся от звука собственного голоса. Его пробуждение вырвало из объятий Морфея и мирно, с прихрюком, храпящего купца напротив. Тот разлепил глаза, осоловело оглядел купе и тут же уснул обратно. Корсаков был бы рад столь же безмятежно последовать его примеру.

Уже на подъезде к Владимиру, купец вновь проснулся, с наслаждением потянулся (заняв бочкообразным туловищем большую часть купе), высунулся в коридор и кликнул кондуктора:

– Вот что, братец! Возьми мне в буфете бутылку вина.

– Какого прикажете? – заискивающе поинтересовался проводник.

– Все ровно, кокого-нибудь, чтобы на три рубля бутылка была, – солидно окая пробасил попутчик Корсакова и не глядя кинул кондуктору десятирублевку. Надо ли говорить, что выйдя на погруженный в вечерние сумерки Владимирский перрон, Корсаков чувствовал себя досрочно помилованным узником замка Иф.

Владимирский вокзал, в сравнении с только что виденным московским, был прекрасен и имел вид настолько респектабельного заведения, настолько, что проходящие через него пассажиры снимали головные уборы. Над привокзальной площадью, уже освещенной фонарями, нависал утопающий в молодой зелени Рождественский монастырь. Левее на фоне закатного неба высились древние соборы, Успенский и Дмитриевский.

Прибывший поезд оживил провинциальный вечер – богатые пассажиры нанимали коляски, чтобы забраться по холму в центральную часть города, менее состоятельный люд карабкался пешком. Корсакова уже ждали – как и обещал в телеграмме Дмитрий, правее выхода из вокзала стоял строгий крытый экипаж. Завидев Владимира в сопровождении очередного пыхтящего носильщика, кучер спрыгнул с козел и предупредительно распахнул дверь:

– Покорнейше просим-с!

По дороге Корсаков любопытствующе выглядывал то из левого, то из правого окошка – в городе-тезке он оказался впервые и, надо сказать, Владимир ему нравился. Чистые, мощеные булыжниками, улицы, по которым весело стучали колеса экипажа и цокали копыта лошадей. Дома – сплошь в два-три этажа, также опрятные. Вдоль главной улицы, Большой Московской, горели фонари, а по тротуарам, несмотря на поздний час, прогуливалась приличная публика. В гостинице недалеко Золотых ворот Корсакова ждал «наилучший номер» (по его критичной шкале оценки мест проживания комната получила балл «приемлемо») и записка от Теплова, в которой тот приглашал навестить его первым делом с утра.

V

6 мая 1881 года, пятница, губернский город Владимир.

Утро выдалось солнечным и жарким. Позавтракав в гостинице Владимир отправился навестить друга. Теплов на Троицкой улицы у одноименной церкви в пяти минутах ходьбы от резиденции своего патрона.

Атмосфера в доме неприятно удивила Корсакова. Несмотря на жару все окна в доме оказались закрыты наглухо, а печи продолжали топиться. В воздухе висел тяжелый аромат трав и лекарств, от которого у Владимира быстро разболелась голова. Но больше всего его поразил сам Теплов.

Корсаков помнил друга бойким, полным жизни молодым человеком, с озорной искоркой в глазах на вечно румяном лице. Поэтому, войдя в кабинет, Владимир не сразу понял, кто перед ним. В кресле у камина, укутанный пледами несмотря на жару и духоту, уместную, скорее, в бане, сидел бледный и пугающе худой мужчина с впавшими щеками и слезящимися глазами с темными кругами под ними. Хозяин кабинета взглянул на вошедшего и его бескровные шелушащиеся губы растянулись в слабом подобии улыбки.

– Бьюсь об заклад, не такой встречи ты ждал? – сказав это, человек содрогнулся от приступа жестокого клокочущего кашля.

– Дима? – пораженно спросил Корсаков. – Ты ли это? Что с тобой?

– О, боюсь, это как раз одна из тайн, которую тебе предстоит разгадать, – прохрипел Теплов. – Не смотри на меня так, умоляю! И без того тошно. Знаю, что вид у меня такой, что краше в гроб кладут. Кажется, я оставил у Маевских не только сердце, но и здоровье…

Он махнул иссохшей рукой в сторону соседнего с ним кресла и попросил:

– Подкинь дровишек в камин, будь любезен. Зябко тут…

Пот, градом стекающий по лицу, намекал Владимиру, что не так уж в кабинете и холодно, но он выполнил просьбу друга и уселся в соседнее с ним кресло. Дмитрий посмотрел на него вплотную и вновь улыбнулся, отчего в его глазах на секунду мелькнула искорка былого веселья.

– Гляжу, я не один здорово похудел с нашей последней встречи! Хотя, вынужден признать, тебе это больше идет, чертяка! Перестал напоминать толстовского Пьера.

– Хотел бы я ответить тем же, но язык не поворачивается, – ответил на колкость Владимир. – И давно с тобой такое?

– Нет, – покачал головой Теплов. – С неделю.

– А что говорят врачи?

– Разводят руками. Один даже рекомендовал сходить в церковь, благо недалеко, – фыркнул Дмитрий и снова закашлялся. – Сдается, я знаю о причинах этой болезни больше, чем они. Вернее, знаю – слишком сильное слово. Но догадываюсь.

– Из-за того визита в усадьбу из письма?

– Да, думаю, без Маевских не обошлось, – подтвердил Теплов. И он вкратце, прерываясь на новые приступы кашля, рассказал о поисках своего предшественника, приведшие его на болота. – Дальше заплутал в тумане, едва было не достался волкам, но меня спасло поистине ангельское существо.

– Исходя из письма, звалась она Татьяна? – позволил себе легкую улыбку Владимир.

– Да. Татьяна. Танечка Маевская. Живет она в имении своей семьи на острове, со всех сторон окруженном болотами. Место – словно заколдованное царство! Тут, как видишь, кругом зелень, а там будто зима не уходила, все стыло и мрачно.

– Думаешь, от этого холода ты и заболел?

– Заболел, да не от холода, – Теплов зябко поежился под многочисленными слоями одеял. – Странное это место. И семейство у Тани, Маевские то бишь, тоже странные. Отец, мать и бабушка по отцовской лини – кошмарнейшая старушенция, уж поверь. Усадьба… Да пожалуй, что обыкновенная. Местность весьма и весьма неавантажная – эдакая ровная, что твой стол, проплешина, со всех сторон окруженная лесом и болотами. При барском доме, на краю леса и относительно чистой речушки – деревенька, крохотная. Но все там… Даже не знаю, как описать… Иное… Странное… Знаешь, будто не живут там люди, а изображают жизнь и старый уклад, как актеры в театре. Мне показалось, что никто там не в курсе, что крепостное право давно отменили!

– В смысле? – опешил Владимир. – Хочешь сказать, они своим крестьянам пудрят мозги? Чтобы дальше держать в кабале?!

– А ты слушай лучше! Когда я говорю «никто», то и имею в виду – «никто»! Ни крестьяне, ни сами Маевские. Кажется, что они из своего имения не выезжают и знать не знают, что творится вокруг.

– Но это же невозможно!

– Я тоже так подумал! Но смотри – окрестные жители Маевки избегают. Напуганы так, словно черта увидели. Дорога через болота только одна, насколько мне известно. Крестьяне ни в соседние деревни, ни в город не ездят – говорят, незачем, и так все есть. И Таня говорит, что за пределами усадьбы она ни разу не была. Когда я рассказывал ей про Москву… Да что там, даже про Владимир, она слушала так, словно я ей какие-то сказки читаю!

– Мда… – задумался Корсаков. – Странно, конечно, но возможно. Для центральных губерний это не характерно, а вот за Уралом вполне можно найти целые деревни староверов, которые живут так же, как их предки до раскола. Там не то, что про крепостное право не слыхивали…

– Я тоже об этом подумал, – кивнул Теплов. – Поэтому когда вернулся в город, начал искать, пока хворь не накрыла. В конце концов, Маевские же из дворян! Не может быть, чтобы их никто не знал.

Разговор словно бы оживил Дмитрия. Владимиру даже показалось, что если бы не слабость и слои теплых одеял, его друг был готов вскочить с кресла и начать расхаживать по комнате, оживленно делясь с ним найденными подробностями.

– И что нашел? – подыграл ему Корсаков.

– А то, что их следы теряются после 1762 года. Предок Маевских служил в губернском архиве, вот он, скорее всего, и уничтожил все бумажные свидетельства. Представляешь, в старой дворянской книге на букве «М» место Маевских просто вымарано, а во всех последующих изданиях они отсутствуют!

– Любопытно. Но зачем им, или кому-то еще, если уж на то пошло, стирать следы своего существования?

– Именно! Более того, матушка Татьяны, Ольга Сергеевна, женщина очень скрытная и пугливая, но я смог вытянуть из неё, что до замужества она была сиротой. Я решил потянуть за эту ниточку, и начал искать сведения о девушках с таким именем, подходящих по возрасту. Нашел! В Муроме помнят, как к некой Ольге, находившейся на попечительстве у скаредной тетушки, около 1857 года сватался какой-то мелкий дворянин… – Дмитрий даже выдержал паузу, чувствуя, что интрига захватила его старого друга. – И фамилия у него была то ли Майский…

– То ли Маевский! – закончил Корсаков.

– Да! Есть тут, правда, одна странная деталь – видевшие Маевского утверждали, что тот имел вид крайне болезненный, словно готов был отдать Богу душу от чахотки. «Бледный, как смерть», так люди говорили. Что тоже, как ты понимаешь, наводит меня на определенные мысли.

– Да уж, – поддержал его умозаключения Владимир.

– Но Маевский, которого застал я, выглядел мужчиной здоровым и крепким… Но не суть! Несмотря на странности кавалера, сердобольная тетушка была только рада скинуть сироту с попечения, так что жених увез Ольгу Сергеевну спустя неделю после знакомства, и с тех пор о ней ни слуху, ни духу!

– Но это подтверждает, что, как минимум, отец Татьяны…

– Андрей Константинович, да! Как минимум, он из усадьбы выезжал! Если, конечно, это тот же Маевский. Но ты слушай самое интересное. Гостил я в усадьбе почти неделю и такого натерпелся…

– Например?

– Например волчий вой каждую ночь. Вокруг усадьбы и деревеньки постоянно рыскают волки. Я спросил Маевских, не боятся ли они этих зверей. А Андрей Константинович мне отвечает: «Нет, нас они не тронут». И я видел это своими глазами! Когда Таня спасла меня от волков они словно бы испугались её, хрупкую девушку, как не испугались моего ружья. А раз ночью я выглянул в окно… Там собралась целая стая! Они вышли к дому и уселись полукругом, словно выдрессированные собаки. Перед ними стояла Татьянина бабка и… Говорила с ними! Только не смейся, я не могу подобрать другого слова, но мне показалось, что она им проповедует…

– Что проповедует? – хохотнул Корсаков. – Заповеди? Не убий? Не возгрызи ближнего своего? Сдается мне, что ты на огонек к современным святым заглянул!

– Не знаю, как со святостью, а с набожностью у них все отлично! Вокруг усадьбы все утыкано крестами, а семейство каждое утро и каждый вечер собирается на молитву в часовню где-то в лесу за деревней. Меня, правда, ни разу не звали… Только тут такое дело… На крестах распят не Иисус, а что-то нечеловеческое. Выглядит богохульной шуткой над образом и подобием, знаешь ли! Куда не пойдешь – всегда увидишь, как эдакая страхолюдина торчит где-нибудь из кустов, словно следит за тобой. Дома, по счастью, таких украшений не заметил, но и там… Неспокойно… И спалось так, что кошмары снились каждую ночь.

– Может, это тебя уже болезнь начала точить, а ты не заметил? – выдвинул гипотезу Владимир.

– Может и так, – без особого энтузиазма пожал плечами Теплов. – Я, если честно, не особо на это внимание обращал. Понимаешь, я влюбился.

Тут Корсаков не выдержал и, невзирая на серьезность момента, хохотнул.

– Вот уж прости, Дима, но это для меня как раз не новость! В пору нашего студенчества ты влюблялся постоянно, иногда даже пару раз в день!

– Смейся-смейся, Фома Неверующий, – милостиво позволил ему Теплов. – Да только я никогда не встречал такой девушки, как Таня. Она прекрасна, иначе сказать не могу. И лицом, и телом, и душой. Нет на свете больше столь чистого и невинного создания.

Корсаков собрался было отпустить очередную колкость, но взглянул в глаза друга и понял, что тот, несмотря на свое здоровье, скорее вызовет Владимира на дуэль или разорвет всяческие отношения, чем проглотит шутку в адрес предмета обожания. Поэтому предпочел спросить:

– В письме ты сказал, что тебе удалось сбежать от Маевских только благодаря ей. Почему сбежать? Они тебя в плену держали что ли?

– Да нет. Формально я был предоставлен самому себе. Даже попытался отыскать следы своего предшественника.

– Удачно?

– Нет. От дома без кого-то из Маевских далеко не отойдешь. Раздается вой из леса и прямо кожей чуешь, как за тобой из чащи волки смотрят. Сдается мне, что Исаев пропал с концами. И я был бы готов закрыть на это глаза, но… Кто, в таком случае, забрал туши лошадей? Об этом после. В общем, при всех странностях, что окружают Маевских, я был готов оставаться у них хоть вечно, лишь бы не разлучаться с Таней. А потом набрался смелости – и попросил у Андрея Константиновича ее руки.

Корсаков ничего не сказал, лишь удивленно вскинул брови.

– Да, знаю, о чем ты думаешь, но мне плевать. Рядом с ней я счастлив, вдали от нее даже мое физическое нездоровье причиняет меньше неудобств, чем разлука, – Дмитрий был смертельно серьезен. – В общем, после моего предложения Маевские словно бы даже обрадовались. Сказали, что их домовой священник готов тут же нас и повенчать. Я, понятное дело, опешил. Не пойми меня превратно, я готов был пойти с ней под венец, прямо здесь и сейчас. Но… Пугает меня это семейство! Поэтому я сказал, что мне потребуется несколько недель, чтобы уладить некоторые дела до свадьбы.

– И тебя отпустили? – недоверчиво спросил Владимир.

– Я сам удивился, но да… – Дмитрий снова закашлялся. – Велели только вернуться через месяц, иначе они сочтут помолвку расторгнутой. И кажется, я знаю, отчего такой срок. Стоило мне отъехать от острова, как у меня разболелась голова. Чем дальше я удалялся, тем сильнее становилась боль. Потом появилась ломота во всем теле. Лихорадка. Кашель. Сдается мне, дружище, что я не протяну и недели.

– И ты думаешь, они знают про этот недуг?

– Держу пари, что знают, – мрачно кивнул Теплов. – Знаешь, кошмары ведь не закончились с отъездом. Стоит мне закрыть глаза, как я снова вижу тот остров. И их дом. И чертовы кресты кругом. Такое чувство, будто они шепчут мне. Слов не разобрать. Не уверен даже, что язык тот человеческий. Но послание, меж тем, никаких сомнений не вызывает. Они зовут меня назад. Домой.

– Ты думаешь, что с Маевским было то же самое, когда он приехал в Муром за невестой? – догадался Корсаков.

– Да. Их связывает с этим островом на болотах нечто странное. Незримое, но чертовски сильное. И теперь это нечто вцепилось в меня!

Теплов замолчал. Молчал и Владимир, лихорадочно что-то обдумывая. Первым тишину прервал Дмитрий.

– Слушай, ты не мог бы прекратить? Очень отвлекает! – Теплов неодобрительно покосился на руку Корсакова. Тот проследил за его взглядом и с удивлением обнаружил, что незаметно для себя перекатывает между пальцев правой руки серебряную монету. Полковник, оставивший ему этот сувенир, оказался прав – Корсаков начал практиковаться в его трюке с самого нового года, когда чувствительность только-только начала возвращаться. Благодаря многочасовым тренировкам, когда сил ни на что не было, постоянно роняя монету из не слушающихся пальцев, он смог поразительно быстро достичь определенных успехов. Рука начала слушаться его гораздо быстрее, чем остальные части тела.

– Да, извини, привычка…

– Пф, интересничаешь! – фыркнул Теплов, вновь на мгновение напомнив себя прежнего. – Теперь ты понимаешь, зачем я позвал тебя? Мне нужно вернуться туда. Чтобы спасти из этого места Татьяну. И спастись самому, – Дмитрий умоляюще взглянул на друга. – Я помню, насколько тебе интересны такие странные истории. И, поверь, я в курсе тех слухов, что витают вокруг твоей семьи. Сам знаешь, я человек не суеверный. Но сейчас у меня нет сомнений – над Маевскими, а теперь еще и надо мной, висит какое-то проклятье. И только ты можешь помочь его снять. Володя, пожалуйста. Мне очень нужна твоя помощь!

Корсаков помолчал несколько секунд. Решение он принял сразу же – одного вида и рассказа старого друга хватило, чтобы понять: без его вмешательства, Дмитрий погибнет. Но к такому делу и подходить стоило ответственно. Владимир озабоченно поглядел на друга:

– Ты дорогу-то переживешь?

– А у меня есть выбор? – ядовито поинтересовался Теплов.

– Когда хочешь выступать?

– Хоть сейчас! – Дмитрий был готов вскочить с места.

– Э нет, дружище! – покачал головой Корсаков. – Такие дела быстро не делаются. Нам с тобой нужно хорошенько подготовиться.

VI

7 мая 1881 года, суббота, утро, дорога на Муром.

Для начала Владимир убедил друга записать все, что тому известно об усадьбе Маевских, запечатать свои заметки в конверт, и оставить их на хранении у слуги. Тому было строго-настрого велено передать бумаги губернатору в случае, если Теплов не вернется через неделю.

Затем Корсаков закрылся в гостинице и начал разбирать привезенные с собой вещи. Судя по описанию Дмитрия, проехать на карете до Маевки было невозможно, а на лошади многочисленный его багаж не поместится. Поэтому Владимир определил предметы первой необходимости и аккуратно упаковал их в седельные сумки. Дмитрию он поручил послать слугу за ружьями – учитывая волков, наличие более серьезного арсенала, чем его револьвер Ле Ма становилось обязательным.

Перед выходом из комнаты Корсаков бегло оглядел себя в зеркало. В шутке Теплова была доля правды. За несколько месяцев болезни Владимир действительно осунулся, утратив свою щенячью округлость, из-за которой он и впрямь несколько напоминал Пьера Безухова из «Войны и мира». Особенно, когда надевал круглые очки для чтения. Однако похудевшее лицо внезапно явило гораздо большее сходство со старшим братом, чем казалось ранее. Тот же острый нос, те же проступившие скулы, те же вьющиеся черные волосы, выгодно оттеняющие породистые черты. Да, новый Корсаков нравился Владимиру больше, если бы… Если бы не сопровождающий его неотступно страх, что однажды его отражение откажется повторять его движения.

Выехали затемно. До моста через овраг за селом Драчево от Владимира было около 100 верст. Поездку начали в экипаже – Дмитрий, уже знающий дорогу, планировал к обеду быть в Судогде, около четырех пополудни сменить карету на лошадей в селе Мошок, и проделать остаток пути верхом, чтобы успеть в Маевку до темноты. Однако состояние Теплова ставило этот план под большой вопрос. Он чувствовал себя ослабевшим настолько, что слуги практически на руках отнесли его в экипаж, где он вновь укутался в многочисленные пледы. Даже в таком виде его била мелкая дрожь, а лицо покрывалось холодной испариной.

Путь по дорогам Владимирской губернии (если в отношении этого большака вообще можно было использовать слово «дорога») заставил Корсакова с ностальгией вспоминать купе нижегородского поезда. Экипаж трясло на ухабах нещадно и, что страшнее, нерегулярно. Когда Владимир пытался отпить из фляги, их транспорт подбросило на очередной кочке, в результате чего Корсаков облился к вящему удовольствию Дмитрия, который хохотнул и закашлялся.

С погодой им, впрочем, повезло. Из Владимира выезжали еще в прохладном утреннем тумане, но вскоре солнце вышло и разогнало белесую дымку. От Корсакова не укрылось, что чем больше они удалялись от города, тем легче становилось Дмитрию. Уже в Судогде его друг скинул с себя пледы и подставил лицо солнечным лучам. Поймав удивленный взгляд Корсакова, Теплов лишь недоуменно пожал плечами. Сил выйти из повозки ему, правда, не хватило. Корсакову пришлось принести ему горячего бульона из местного трактира.

Зато по приезде в Мошок Дмитрий уже самостоятельно вышел из экипажа. Вид он имел удручающий и держался на ногах нетвердо, но уже гораздо меньше напоминал живого мертвеца, которого выносили на руках из его владимирского дома.

– Уверен, что выдержишь езду в седле? – спросил его Корсаков.

– Ну, экипаж по дороге между болот не пройдет, а пешком я не дойду точно. Значит, выдержу. В крайнем случае – привяжешь к коню, чтобы не свалился, – усмехнулся Теплов.

***

Карета предыдущего чиновника особых поручений Исаева так и осталась лежать на дне оврага, разве что выглядела еще более потрепанной.

– Напомни мне, а что ты сказал Его Высокородию по поводу пропавшего? – спросил Корсаков, имея в виду губернатора. Владимир подъехал к краю обрыва и подозрительно обозревал открывшуюся картину.

– Что установил место его пропажи где-то в районе Драчева и испрашиваю разрешения вернуться и продолжить поиски. Сам понимаешь, болезнь внесла свои коррективы.

– Про карету, естественно, не обмолвился?

– Я же не хочу заявиться в усадьбу невесты в компании исправника и казачьего разъезда, – фыркнул Дмитрий. Улучшившееся самочувствие лишь подстегнуло его природное ехидство, в которым он мог потягаться с Корсаковым.

Владимир спешился и огляделся в поисках более полого спуска на дно оврага.

– Что ты задумал? – спросил Теплов.

– Хочу спуститься и посмотреть на карету поближе, – рассеяно ответил Корсаков. – Может, увижу что-то интересное.

«Не объяснять же ему, что мне нужно коснуться повозки и посмотреть, что подскажет мой дар», подумал про себя Владимир.

– Только побыстрее, – попросил Дмитрий. – Скоро начнет смеркаться. И, поверь мне, ты не хочешь проделать остаток пути в темноте. Я подожду тебя на другой стороне. Помоги-ка!

Опершись на руку Корсакова, он слез с коня. Опять Владимир заметил, как быстро к его другу возвращаются силы – Дмитрий почти не шатался, а мертвенная бледность постепенно начала сходить с лица. Теплов, похоже, был так же удивлен, внимательно рассматривая свою ладонь.

– Надо же! Я уже и думать забыл, что руки могут не трястись… – протянул он.

Корсаков лишь ободряюще улыбнулся. На душе, однако, скребли кошки. Нет, он был рад, что Дмитрий чувствует себя лучше, но его стремительная поправка по мере приближения к землям Маевских выглядела подозрительно. Еще утром Владимир переживал, что друг испустит дух по дороге. Сейчас же Теплов переводил лошадь под уздцы через крутой мост. Да, не совсем уверенно. Да, довольно медленно. Но даже это представляло разительный контраст. А значит, дело действительно нечисто. И теперь Владимиру предстояло понять, что же такого сотворили Маевские с его другом. Коль скоро они способны манипулировать здоровьем Теплова, чем еще они могут управлять?

Но время и впрямь терять не стоило. Аккуратно балансируя на коварном песчаном откосе и кляня свою новоприобретенную неловкость, Корсаков все же спустился к речушке на дне оврага. Благодаря высоким сапогам он смог не промочив ног дойти по неглубокому руслу до лежащего на боку тарантаса и прикоснуться к нему рукой.

Ночь. Ненастье. Тьма и дождь кругом. Экипаж стоит. Задрогший кучер, глазами которого Владимир смотрит на мир, напряженно вглядывается в беспросветный мрак вокруг. Сзади раздается окрик пассажира:

– Голубчик, сколько можно ждать?

– Вашвысокородие, да куда ж тут ехать, не видно же ни зги!

– Я, кажется, плачу не за то, чтобы ночевать в твоей развалюхе посреди леса! – возмущается пассажир. – Пшёл, давай!

Кучеру кажется, что он видит дорогу, ведущую дальше. Он свистит и дает лошадям кнута. Те послушно трогают, разгоняются и… Раздается волчий вой. Лошади хрипят, шарахаются. Земля уходит из-под копыт. Вместе с тарантасом, кучером и пассажиром они падают вниз с обрыва. Возница срывается с козел и летит вперед головой. Удар. Темнота.

Владимир вздрогнул. Нечасто его дар показывал ему последние мгновения жизни человека. Привыкнуть к этому было невозможно – ощущение, словно все тело выстыло на морозе. Первое время Корсакову пришлось стоять и хлопать глазами, отчаянно пытаясь убедить себя, что он просто видел чужую смерть, а сам – вот он, живой и здоровый. Наконец, Владимир сделал несколько шагов вперед, вышел из потока и опустился на колени перед острым камнем, лежащем на берегу.

– Что ты там нашел? – окрикнул его Теплов с берега.

– Не знаю, – покривил душой Корсаков, пытаясь придумать убедительное объяснение. В глаза ему бросились бурые запекшиеся пятна на поверхности камня. – Здесь кровь! Предположу, что карета сорвалась в обрыв. Скорее всего в темноте или из-за непогоды они не видели, куда править. Кучера выбросило с козел и он ударился головой об этот камень.

– Почему кучера? Точно не пассажира?

– Ни в чем нельзя быть уверенным, но, думаю, пассажир все-таки был внутри тарантаса, и наружу бы не вылетел, – ответил Владимир. Пусть лучше друг думает, что он дошел до этих выводов благодаря собственной наблюдательности. – После такого падения не выживают.

– Тогда где его тело?

– А вот это очень хороший вопрос, – мрачно констатировал Корсаков.

Подъем занял у него даже больше сил и времени, чем спуск. Трость не помогала – она лишь проваливалась в вязкую глинистую почву. Последний этап ему удалось преодолеть только благодаря протянутой руке Теплова, который помог другу подняться. от усилий они повалились на землю.

– Кто б увидел нас со стороны – позора не оберешься! – хохотнул Дмитрий. – Куда нас понесло? Два немощных инвалида! Что скажешь по поводу экипажа?

– Не нравится мне это, – пытаясь отдышаться заметил Владимир. – Карета и лошади сорвались в овраг, в этом особых сомнений нет. Но где тогда тела?

– Думаю, варианта два, – мысля вслух подхватил Дмитрий. – Унести течением их не могло. Если бы их сожрали волки, то утащить с собой туши двух лошадей им бы не хватило сил. Мы увидели бы хотя бы их останки. Значит либо сюда пришли поживиться драчевцы, и тогда мой проводник намеренно мне врал. Либо…

– Либо карету и её пассажира нашли родичи твоей возлюбленной, после чего уволокли к себе, что тоже, знаете ли, на благодушные мысли не настраивает, – мрачно подтвердил Владимир. – Ну что, продолжим путь?

Как и обещал Теплов, за мостом юная зелень начала быстро сходить на нет. Вместо травы путников окружал мрачный ковер из размокших прошлогодних листьев, превратившихся в вязкую бурую грязь. Деревья, тянувшие к ним свои изломанные ветви, похожие на костлявые руки скелетов, были лишены почек. Пение птиц, сопровождавшее их всю дорогу, также замолкло. А затем вновь, как перед отъездом из Владимира, опустился туман, скрадывая даже те немногие звуки, что были слышны. Клубы беловато-серой дымки мешали видеть, слышать, даже дышать. В самом тумане было что-то неправильное. Не говоря уже о тех созданиях, что могли таиться за его пеленой.

Корсакова охватило муторное чувство неясной тревоги. Он был бы рад списать его на печальное окружение, но на деле все обстояло сложнее. В чаще леса, куда вела их тропа, таилось нечто, пьющее жизнь из окрестных земель. Он уже ощущал подобное – почти год назад, на Каме, и потом в особняке Ридигеров. Опасения Дмитрия оказались не напрасны – семейство его суженой и впрямь обитало в очень нехорошем месте.

– Сейчас начнутся болота, – хрипло сообщил ему Теплов. Взгляд друга беспокойно шарил вокруг. Владимир решил последовать его примеру и отстегнул от седельной сумки охотничью двустволку. Ружье он повесил за спиной – ремень Корсаков отрегулировал заранее, так, чтобы можно в кратчайший срок крутануть оружие и начать стрелять из седла. Так его учили почти четыре года назад люди, которых уже не было в живых…

Болота, действительно, обступили их очень скоро. От топей на тропу тянуло стылой сыростью, заставляя путников ежиться. Клочья тумана призраками бродили меж поросших мхом кочек и камышей. В ноздри забирался мерзкий запах гнилой воды. Тропа вертелась под ногами лошадей, но, к счастью, не скрывалась под туманной дымкой. Корсакову очень не хотелось внезапно ухнуть вместе с конем в зловонную лужу. А то и хуже – в болотное «окно», гибельное для любого путника.

По мере продвижения сквозь топи, правая рука его холодела. Владимир начинал понимать волков, о которых рассказывал Теплов – ему тоже хотелось остановиться, повернуться и убраться как можно дальше отсюда. Он чувствовал, как они неумолимо приближаются к источнику здешнего холода и гниения.

Крест, выступивший из тумана, Корсаков поначалу принял за уродливое мертвое дерево, но, присмотревшись, понял, что так напугало Теплова в прошлый приезд. Распятое на нем существо действительно напоминало человека лишь отдаленно. Лицо, изъеденное ветрами и стихией, почти утратило свои черты, но вот два жуткого вида клыка и грозные глаза на выкате заставили даже повидавшего всякое Корсакова вздрогнуть. Он подъехал ближе и коснулся фигуры рукой, но тщетно. Дар внезапно отказался служить своему невольному хозяину.

– А вот это уже нехорошо, – пробормотал Владимир себе под нос.

– Что нехорошо? – не понял его Дмитрий.

Вместо ответа Корсаков осторожно слез с коня и внимательно осмотрел основание креста, уходящее в землю. Он попытался расчистить почву руками, но лишь тщетно поскреб грубый неподатливый грунт. Ругаясь сквозь зубы, Владимир достал из седельной сумки трость, щелкнул рукоятью – и извлек, словно из ножен, средней длины лезвие.

– Позер, – фыркнул Теплов. Не обращая на него внимания, Корсаков воспользовался мечом-тростью чтобы разрыхлить землю у креста. Через некоторое время лезвие чиркнуло обо что-то твердое. Владимир принялся копать еще усерднее, пока не открыл взгляду ровную полоску камней, уходящую под землю.

– Что это? – заинтересовано глянул ему через плечо Дмитрий.

– Заговоренное кольцо, причем очень древнее, – пояснил Владимир. – Наши давние предки делали такие, чтобы уберечься от нечистой силы.

– И как, помогало?

– Когда как, – уклончиво ответил Корсаков. – Похоже, кольцо тянется очень далеко. Я такое вижу впервые. Обычно их закладывали внутри помещений или хотя бы вокруг небольших домов. Но здесь оно почти не изгибается. Если представить, что из камней должен получиться круг, то…

– Насколько же огромным он должен выйти? – озираясь закончил его мысль Теплов.

– Именно. Такие кольца делали в двух случаях – либо не дать чему-то проникнуть внутрь кольца, либо… – он поднялся с колен и оглядел затянутые туманом окрестности. – Либо не дать чему-то из него выбраться.

– Мда, как мило… – фыркнул Теплов. – Но ведь это же суеверия, так?

– Конечно, суеверия… И сглазы на здоровье тоже к ним относятся, так? – иронично поинтересовался Владимир, снова взгромоздившись на коня и дав ему шпоры.

Дальше минут десять друзья ехали в тишине. Корсаков не хотел раньше времени пугать Теплова своими догадками. Защитное кольцо не было пустым суеверием – оно действительно работало. По крайней мере, корсаковский дар оно обрезало так же эффективно, как и фигуры в доме Ридигеров. Но их старательно рисовали несколько опытных оккультистов, вооружившиеся всеми доступными трактатами. В таком случае, кто же сотни лет назад создал это огромное каменное кольцо посреди глухих болот? А главное – от чего они спасались или что пытались запереть?

Внезапно туман и нависшие над ними крючковатые ветви деревьев расступились. Всадники выехали из чащи леса на огромную, в полверсты диаметром, почти идеально круглую поляну. В её центре, на небольшой возвышенности (не холме даже, кочке) стоял барский дом. После рассказов друга Корсаков ожидал жалкую развалюху или мрачный замок, но вместо этого его встретила обыкновенная старая усадьба. Небольшая, в два этажа – второй был значительно меньше и явно надстроен позже. Парадное крыльцо с обязательными колоннами, удивительно низкими, почти приплюснутыми – складывалось ощущение, что сама архитектурная деталь встраивалась скорее из чистого упорства и следования традициям, чем из необходимости. От края леса к дому вела тропка, обсаженная со всех сторон чахлыми яблонями в человеческий рост. За домом виднелись амбары. В стороне, на задах поместья, на берегу мелководного ручейка, расположилась деревенька – с десяток грубых изб, скотный двор, одна высокая ветряная мельница на выселках. Правее дома в ряд стояли несколько амбаров.

Когда всадники подъехали к дому из-за угла показалась поразительная пара – светловолосая девушка вела под руку согбенную старуху, закутанную в черное, с чепцом на голове и грубой клюкой. Корсаков не сомневался – прекрасное юное создание звалось Татьяной. Одного взгляда хватило, чтобы понять, отчего его друг потерял голову и сердце. Окажись здесь заезжий столичный художник – мигом бы предложил написать с девушки Елену Троянскую, столь поразительной и естественной была ее красота.

Увидев гостей, женщины остановились. Владимир внимательно разглядывал их, поэтому от него не укрылась разительная перемена, произошедшая с хозяйками поместья. Татьяна словно бы озарилась внутренним светом – она улыбалась, а Корсакова, похоже, просто не заметила. Её волновал лишь Теплов. А вот старушечий взгляд перебегал от одного всадника к другому. Женщина поджала губы, а её костлявые пальцы впились в руку Татьяны, отчего девушка вздрогнула.

Дмитрий соскочил с коня и бросился ей на встречу. Татьяна деликатно освободилась от руки старухи и будто бы порхнула в объятья возлюбленного. Теплов прижал её к груди, шепча что-то на ушко.

– Что здесь происходит?! – раздался грозный окрик с крыльца. Татьяна отпрянула от Теплова и метнулась назад. По ступенькам спускался крепкий коренастый мужчина средних лет с густой каштановой бородой. Лицо его в обычных обстоятельствах можно было бы счесть добродушным, но сейчас глаза незнакомца метали громы и молнии. Корсаков спешился, готовый быстро перебросить ружье в руки если придется. Но Дмитрий лишь сделал шаг навстречу мужчине, опустился перед ним на колено и громко произнес:

– Андрей Константинович, как и обещал, я прибыл вновь просить руки вашей дочери!

VII

7 мая 1881 года, суббота, вечер, усадьба Маевских

Маевский провел гостей в комнату на втором этаже и пригласил их на поздний ужин.

– О, благодарю… – начал отвечать Дмитрий, но Корсаков перебил друга и елейным голосом продолжил:

– Да, мы польщены столь заманчивым предложением, но, увы, не голодны с дороги! Однако с величайшим удовольствием составим компанию. Прошу, лишь – не сочтите отказ за оскорбление!

Андрей Константинович неопределенно кивнул и исчез в коридоре.

– Я, вообще-то, проголодался! – сварливым голосом отчитал друга Теплов.

– Понимаю, что внезапное исцеление и встреча с возлюбленной привели тебя в благостное расположение духа, но не мешало бы и головой подумать, – ответил ему тем же Корсаков. – Позволь вопрос: если принять, как данность, что твоя хворь прицепилась к тебе именно здесь, и, возможно, не без участия Маевских, то каким образом им это удалось?

Теплов сглотнул и побледнел, отчего сделался похож на утреннего болезного себя.

– Думаешь, меня отравили?

– Думаю, что ничего нельзя исключать. Поэтому, пока мы столовались в Судогде, я запасся вяленым мясом, хлебом и сухарями. В связи с чем приглашаю разделить со мной сию скромную трапезу, дабы не смущать хозяев урчащими животами.

– И как долго ты намереваешься избегать их приглашений к столу? – с набитым ртом спросил Дмитрий.

– Лучше спроси, как долго я намереваюсь здесь задерживаться, – криво усмехнулся Владимир. Его не покидало чувство смутного беспокойства, хотя усадьба и выглядела вполне обыкновенной.

Пока Дмитрий бросался к любимой и объяснялся с ее отцом, Корсаков внимательно осматривался, стараясь не пропустить ни одной детали. То же самое он проделал, когда лакей пригласил их проследовать за ним на ужин.

Дом смахивал на множество других усадеб мелкопоместного дворянства, в том числе соседей Корсаковых по Смоленской губернии. Выглядел он потрепанным, но крепким. С внутренним убранством дело обстояло хуже. Полы в парадной части дома были устланы тканью работы деревенской мануфактуры, очевидно, уже порядком потрепанной и протертой. То же самое можно было сказать про сюртучок молчаливого лакея – явно доставшийся с барского плеча, поэтому на худом слуге смотревшийся, как на вешалке. Ткань на левом локте сильно истончилась, а на правом красовалась заплатка.

Владимиру вообще показалось, что вещи в усадьбе делились на две категории – старые, потрепанные, словно дошедшие до наших дней с начала века, и грубоватые, надежные, сделанные местными умельцами из подручных материалов. Похоже, Теплов был прав, говоря, что Маевские не покидают усадьбу. В результате вещи, которых было не достать в глуши муромских лесов, либо служили до полной негодности, либо береглись, как зеница ока.

Маевские, собравшиеся за чаем в гостиной, полностью вписывались в эту картину. Семейство оделось со всей приличествующей торжественностью. Судя по состоянию костюмов и платьев, а также по висевшему в воздухе характерному запаху, не ношенные и тщательно оберегаемые одеяния были извлечены из сундуков за несколько минут до встречи в гостиной. Фасоны вышли из моды еще во времена Николая Павловича, если не при его августейшем старшем брате.

Владимир и Дмитрий чуть сконфуженно уселись за стол, сопровождаемые пристальными взглядами хозяев. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только тихим бурлением самовара. Перед хозяевами стояли чайные чашки и несколько блюдечек со сладостями и баранками, но сидящие не спешили к ним притрагиваться. Всем своими видом старшие Маевские словно укоряли гостей, отказавшихся разделить с ними трапезу. Корсаков очень не любил, когда его ставили в подобные обстоятельства, поэтому изобразил преувеличенно вежливую улыбку и уставился на хозяев в ответ. А посмотреть было на что.

Во главе стола восседал Андрей Константинович. Вблизи и среди домашних он выглядел более расслабленным, но вокруг глаз его пролегли множественные морщины. Хозяин усадьбы старался выглядеть властным и уверенным в себе, но Владимиру чудился в нем некий надлом, причину которого молодой человек пока не мог понять.

Слева от него расположилась светловолосая дама средних лет, которую Маевский представил, как свою жену, Ольгу Сергеевну. Очевидно – та самая сирота из Мурома, о которой рассказывал Теплов. В ее чертах угадывались следы той же красоты, каковой блистала Татьяна, но их скрадывали болезненная бледнота и настороженность. Ольга Маевская напоминала испуганного зверька, в любой момент ожидающего нападения хищника.

Сидящая напротив нее дочь, наоборот, казалась абсолютно спокойной, словно заботы, тяжким грузом лежащие на плечах родителей, ее миновали. Таня украдкой бросала смущенные взгляды на Дмитрия (который отвечал тем же).

Но больше всего внимание приковывала мать хозяина усадьбы. Казалось, Мария Васильевна сидит с отсутствующим видом, погруженная в собственные мысли, однако Корсаков видел, как старуха бросает быстрые, змеиные, взгляды на всех участников чаепития. Ее бледность, еще более подчеркнутая строгим черным траурным платьем, лишь усугубляла жутковатую картину.

– Прошу, не позволяйте нашему обществу отрывать вас от чаепития, – нарушил неловкое молчание Теплов. Старшие Маевские не двинулись с места, однако на помощь гостям пришла Татьяна. С детской непосредственностью она звонко плюхнула в чай ложку варенья, а затем протянула руку и переложила себе на блюдце кусочек пирога. Тишина была нарушена, и присутствующие волей-неволей вынуждены были это признать. Ольга Сергеевна вежливо осведомилась, как прошла поездка. Андрей Константинович извинился за холодный прием, объяснив его внезапностью визита. Дмитрий, со свойственным ему обаянием, включился в разговор, понемногу растапливая атмосферу. Владимир старался ему не мешать, изредка поддакивая, а сам продолжал наблюдать за хозяевами. Ему показалось, что от завязавшегося разговора все почувствовали себя легче.

Все, кроме Марии Васильевны. Старуха с неприятным хлюпом мусолила беззубым ртом моченое яблоко, продолжая мрачно посматривать на соседей по столу. В какой-то момент их с Корсаковым взгляды пересеклись – и Владимир поневоле поежился. Глаза старухи словно говорили: «Я знаю, ты что-то задумал, и слежу за тобой».

– Прости, Дмитрий, я тебя прерву, – чтобы избавиться от пристального взгляда Марии Васильевны, Корсаков обратился к хозяину дома. – Я не мог не заметить, что ваша усадьба стоит уж очень уединенно. Давно вы сюда перебрались?

– Этот дом построил мой прадед, – пояснил Андрей Константинович. – И с тех пор все Маевские живут здесь.

– Без исключения? – показным образом удивился Владимир. – И на страшно вам обитать посреди лесов и болот?

– Нет, – с достоинством ответил Маевский. – Мы люди неприхотливые. Как предок завещал – так и живем. В этом есть своя прелесть, знаете ли. Тут нас не беспокоят все бури и треволнения жизни в городах. Государь сказал отпустить крестьян – мы отпустили. Но для них барин словно отец родной. Куда им идти? Вся жизнь их здесь прошла. Я рос с их детками. Знаю каждого, по имени. Так они все и остались…

Владимир задумчиво кивнул. Последний пассаж явно предназначался гостям – Маевский очевидно сделал выводы из удивления Теплова установившимся в усадьбе порядкам. Андрей Константинович не слыхал ни о наделах, ни о выкупных, ни о других обременительных и неприятных для помещиков особенностях реформ царя-освободителя. Для него все было просто – сказали отпустить – он и отпустил.

– Но неужели вашим детям не хотелось бы побывать в городе? Или в гостях у соседей? Съездить на бал, в конце концов? – продолжил интересоваться Владимир.

– Мы выезжаем, – Андрей Константинович ответил твердо, но Корсаков видел, что его вопросы начинают доставлять хозяину усадьбы неудобство. – Когда приходит время свататься – мы отправляемся в город на поиск подходящей партии.

– А тут внезапно подходящая партия явилась сама, – понимающе улыбнулся Владимир. – А что же, к вам даже офени-коробейники не захаживают?

– Нет, – покачал головой Маевский. – А что им у нас делать? Нас-то найти сложно…

– Да, кстати, поразительные у вас тут вехи перед усадьбой, – сменил тему Корсаков. – Без них можно было бы совсем заплутать. Я про распятие, конечно же.

Чета Маевских переглянулась между собой, не зная, что ответить, но слово впервые за разговор взяла Мария Васильевна, надменно пояснив:

– То наш святой покровитель, святой Кааф, посрамитель воронов.

– Как-как? Кааф? – переспросил Корсаков. – Каюсь, Закон Божий не входил в число моих любимых предметов в гимназии, но, право слово, про святого Каафа я слышу впервые.

– Его распяли идолопоклонники во II веке от Рождества Христова, – нравоучительно продолжила старуха. Голос у нее был под стать внешности – скрипучий, неприятный. – Однако же святой Кааф вверил тело и душу свою спасителю, а посему даже спустя месяцы оставался на кресте нетленным. А вороны и иные падальщики, возжелавшие пировать его плотью, падали замертво пред его ногами.

– О, какая живописная картина…

Продолжить Владимиру не дали. Дверь в трапезную распахнулась столь стремительно, что все сидевшие за столом невольно повернулись в сторону вошедшего. Им оказался давешний молчаливый лакей, только теперь имевший крайне испуганный вид.

– Беда, Андрей Константинович, – дрожащим голосом заявил он. – Там староста…

Отодвинув его могучим плечом, в комнату вошел дюжий детина. Его рубаха была забрызгана чем-то красным. За детиной просеменил примечательный старичок – с белой шевелюрой, придававшей его голове сходство с отцветшим одуванчиком, и густой бородой. Из-под кустистых бровей глядели хитрющие глаза, которыми он быстро зацепился за двух незнакомцев за столом.

– Алешка, как это понимать?! – грозно встал из-за стола Маевский.

– А так, барин, что уговор у нас с вами был, – мрачно ответил не испугавшийся хозяйского гнева детина, судя по всему – деревенский староста. – Да только Кольку, кузнецова сына, все одно волки подкараулили!

Вокруг стола прокатился вздох. Таня всхлипнула и прикрыла рот рукой. Ольга Сергеевна подняла взгляд на мужа, ожидая его реакции. Страннее всего вела себя Мария Васильевна – она буравила старосту взглядом столь гневным, что Корсаков почти ожидал, что детина начнет дымиться. Владимир не сомневался – больше всего старухе хочется кликнуть слуг и приказать высечь наглеца, осмелившегося поднять голос на хозяев.

Немую сцену, продлившуюся буквально несколько мгновений, оборвал гулкий звон. Это Маевский так стукнул кулаком по столешнице, что посуда на столе подпрыгнула.

– Жив? – только и спросил Андрей Константинович.

– Жив еще, но не знаю, сколько протянет, – ответил староста.

– Веди! – скомандовал Маевский. Корсаков и Теплов вскочили следом, но помещик только рявкнул: – Не сметь! – поняв свою грубость он уже более спокойным тоном продолжил: – Прошу, господа, останьтесь, не омрачайте себе вечер нашими заботами.

Даже выраженная столь вежливо, это все равно была команда, а не просьба. Уже выходя, Андрей Константинович обернулся к старухе:

– Матушка…

– Ступай, – махнула рукой Мария Васильевна. – Все будет сделано.

Маевский и староста вышли первыми. Старичок, весь разговор выглядывавший из-за спины детины, шустро и низко, несмотря на годы, поклонился присутствующим, и засеменил следом. Корсаков и Дмитрий недоуменно переглянулись.

VIII

8 мая 1881 года, воскресенье, ночь, усадьба Маевских

– Будь я на твоем месте, то от таких родственничков уже бы скакал до самого Владимира и не вспоминал до конца дней своих, – проворчал Корсаков, вглядываясь в ночную темноту за окном.

– Будь ты на моем месте, то ради Тани пошел бы на все, – парировал Теплов. – Что это был за уговор такой, о котором их староста говорил?

– А, тебе тоже стало интересно? – усмехнулся Владимир. – Ну, наиболее логичным объяснением было бы не посылать детей в лес без присмотра, или вовремя истреблять волков. Только что-то подсказывает мне – не все так просто…

До конца ужина Маевский так и не вернулся. Ольга Сергеевна объявила, что пришла пора спать, и поручила слуге проводить друзей обратно в их комнату. Дмитрий и Татьяна успели лишь обменяться взглядами, прежде чем их увлекли в разные концы дома. Оказавшись в комнате, Корсаков задул все свечи, но укладываться (или хотя бы переодеваться) не спешил. Вместо этого он аккуратно, чтобы не маячить, занял наблюдательную позицию у окна.

– И это еще не считая чудесного Каафа, – продолжил Корсаков. – Богослова из меня не выйдет, конечно, но я готов биться об заклад, что нет святого Каафа ни у нас, ни у римлян. Особенно – не в виде такой образины!

– Что ты намерен делать? – спросил усевшийся на диван Дмитрий.

– Подожду еще чуток, чтобы все легли спать, и потихоньку выберусь наружу, осмотреться. Из окна можно достаточно легко спуститься.

– А я?

– А ты, друг мой недужный, сиди здесь, на случай, если хозяева решат проверить, насколько крепко нам спится. Дверь открывать рекомендую только в крайнем случае, а так – мычи «Подите прочь, придите утром». Если еще не разучился после университета.

Ждать пришлось долго, более часа. Их разместили в комнате напротив той, где располагался балкончик, поэтому главный вход не был виден, но Владимир был уверен, что возвращения Маевский еще не вернулся. Глава семьи весил немало и шаги его уж точно были бы слышны. Старый дом дышал и поскрипывал. Слышались стоны половиц, осторожная поступь слух и хозяев, обрывки разговоров и шепоты. Когда стихли и они, Корсаков решил действовать. Он прислонил трость к кровати (тем самым еще больше утвердив уверенность друга в том, что сей предмет ему нужен исключительно для солидности) и тихонько, чтобы не скрипнуло, открыл окно. Затем Владимир разулся и залез на подоконник.

– Скинешь мне вниз, – указал он Теплову.

На шершавую крышу Корсаков ступал с величайшей осторожностью – дабы не скатиться по ней в низ и не создать лишнего шума, который привлек бы внимание хозяев усадьбы. Оказавшись на краю, он прикинул расстояние до земли – попытаться спуститься, зацепившись за карниз, или прыгнуть? Не желая выдать себя предательским скрипом, решил прыгать. Дмитрий смотрел, как друг не очень ловко приземлился и перекатился. Но надо было отдать должное – получилось у него это практически бесшумно. Теплов скинул Владимиру его сапоги, тот быстро обулся и, пригнувшись, потрусил прочь от усадьбы.

Погода сегодня играла на руку Корсакову – будь ночь лунной его фигура на ровной, будто сковородка, поляне была бы видна издалека. Но к счастью небо затянуло тучами. Луна лишь изредка выглядывала из-за них, оставляя на траве узкие полоски света.

Владимир держал в уме увиденное по дороге расположение усадебных построек. Он решил описать крюк, заглянув сначала в деревню, затем на мельницу, а оттуда уже вернуться обратно в дом.

Деревня встретила его пустой улицей и закрытыми воротами крестьянских дворов. За заборами сонно брехали собаки. Корсакову бросилась в глаза надежность сооружений – каждый дом напоминал маленькую крепость с оградой почти в человеческий рост. Это представляло разительный контраст с открытым со всех сторон барским домом. Владимир подумал, что крестьяне боятся чего-то, а хозяева Маевки, напротив, чувствуют себя в полной безопасности.

Корсаков несколько раз заглядывал за заборы, но все осмотренные избы стояли темными. Свет встретил его только в здании на отшибе, со стороны мельницы. Дом был большим, имел пристрой сбоку, а ворота отличались дополнительными металлическими украшениями. Здесь явно жил кузнец. Владимир извлек из кармана утащенный за ужином кусочек мяса и перекинул его во двор, а сам зацепился за краешек забора, вглядываясь в ночную темень – не выглянет ли откуда хозяйский пёс. На его счастья, дополнительной четвероногой охраны кузнец не держал. Корсаков обошел ограду так, чтобы его не было видно из окон дома, и тихонько крякнув от натуги перевалился через забор.

Несколько мгновений он лежал, тревожно озираясь. К призракам и существам из других миров Владимир худо-бедно привык, но вот мысль о том, что сейчас из дверей выскочит озлобленный хозяин дома с топором пугала его не на шутку. Однако из дома, на его счастье, так никто и не вышел. Поэтому Корсаков приподнялся и на цыпочках подкрался к освещенному окну.

Комната была ярко освещена расставленными повсюду свечами. Внутри находились шестеро – Маевский, староста и его старик-спутник (застывшие у дверей), огромный суровый детина (видимо, кузнец), застывшая на коленях у иконы в углу женщина (мать ребенка) и сам мальчик, лежащий в постели. Тело несчастного ребенка покрывали многочисленные рваные раны. Окровавленные повязки валялись внизу, под кроватью. Маевский сидел на табурете у изголовья, напряженно вглядываясь в лицо мальчугана, но тот, казалось, не подавал признаков жизни. «Что он здесь делает?», подумал Корсаков, «Он что, врач?»

Вдруг мальчик на кровати пошевелился. Его отец взволнованно подался вперед, но Андрей Константинович властным движением руки остановил его и указал куда-то в сторону. Кузнец исчез из виду, а затем вернулся в грубой чашкой в руках, с превеликой осторожностью протягивая её помещику. Маевский извлек из ножен на поясе охотничий нож и, к удивлению Владимира, полоснул себя по ладони. Он сжал кулак и струйка алой крови стекла в протянутую чашку. Маевский убрал нож, взял сосуд здоровой рукой, поднес его ко губам раненного ребенка и влил содержимое. Мальчик закашлялся и открыл глаза. Увидев это, кузнец бухнулся на колени и перекрестился, а мать, наоборот, вскочила и бросилась к сыну.

Помещик поднялся с табурета, шепнул родителям что-то успокаивающее и отошел к старосте. Тот уважительно поклонился, но когда распрямился обратно и заговорил выражение лица у него все еще было суровое. Он задал Маевскому какой-то вопрос, но тот только отмахнулся и вышел в сени. Староста проследил за ним взглядом, тряхнул головой и двинулся следом. Перед выходом он извлек из кармана какой-то предмет и с силой впечатал его в стену над входом. Корсаков подался вперед, почти прижавшись к стеклу, силясь разглядеть непонятную вещицу. Владимиру пришлось прищуриться, но ответ на вопрос он все-таки получил – из грубого бревна торчала то ли собачья, то ли волчья челюсть, вдавленная вперед клыками.

Внезапно, Корсаков поймал на себе чей-то взгляд. Он повернулся и увидел, что на него внимательно и чуть насмешливо смотрит давешний старик, о существовании которого Владимир совсем забыл. Корсаков отшатнулся в сторону и прижался к стене избы. За углом скрипнула дверь. Раздались голоса Маевского и старосты Алексея – они о чем-то оживленно, но тихо спорили. Слов было не разобрать. Дверь скрипнула еще раз – видимо, вслед за ними вышел старик. Владимир приготовился бежать, ожидая, что тот предупредит Маевского и старосту о нежданном госте. Однако их голоса лишь удалялись, старик молчал, а затем раздался звук открывающейся и закрывающейся калитки. Не смея поверить своей удаче, Корсаков продолжал вжиматься в стену. Дверь скрипнула еще раз. Звякнул засов на воротах. Снова скрип. Видимо, хозяин выходил запереться. Наконец, поняв, что его никто не ищет, Владимир позволил себе слегка расслабиться и отлипнуть от избы. Уходить он собирался тем же путем – через часть забора, не видимую из избы. Перед уходом он еще раз заглянул в окно.

Ребенок, судя по всему, пришел в сознание. Мать, что-то шепча, накладывала на его раны новые повязки, но, кажется, они более не кровоточили. Кузнец истово крестился в углу перед иконой. Закончив молиться, он схватил со стола в углу топор и с силой вонзил его в пол перед дверью. Не желая больше искушать судьбы, Владимир двинулся прочь от избы.

Оставалась мельница. Кроме балкона в главном доме, это была самая высокая точка на огромной лесной прогалине, которую представляли угодья Маевских. Корсаков хотел убедиться, что с верхушки мельницы будет хорошо видна вся усадьба, и заодно найти способ незаметно туда пробираться и занимать наблюдательную позицию. Входа оказалось два – крылечко с дверью спереди и люк в подпол сзади, где вплотную подступал лес. Главный вход был заперт. Зато с люком Владимиру повезло – он закрывался на массивный засов, но снаружи. С превеликой осторожностью он отодвинул тяжелую деревянную планку и распахнул одну из створок.

Подпол встретил его духотой. Кругом валялись мешки с мукой, образовав настоящий брустверный лабиринт. Карманный фонарь Корсаков не зажигал, опасаясь устроить пожар или привлечь внимание к всполохам света внутри мельницы, поэтому пробираться приходилось в полной темноте, на ощупь. Наконец, он наткнулся на лестницу. На первом этаже уже падал лунный свет из окон – судя по всему, тучи расступились. Это усложняло обратную дорогу, но Владимир решил разбираться с проблемами по мере их поступления. Дорога под крышу, туда, где механизм приводил в движение огромные лопасти, заняла у него меньше времени, чем скитания по подвалу. Наверху Корсаков с удовлетворением увидел, что с фасада мельницы проделано небольшое световое окно. Как он и надеялся, вся усадьба была видна отсюда, как на ладони.

Именно удобный обзор и яркий лунный свет позволили ему увидеть темную сгорбленную фигуру, медленно приближавшуюся к опушке леса. В вытянутой руке она держала свечную лампу. Разглядеть лицо в темноте и с такого расстояния не представлялось возможным, но по фигуре и походке Корсаков решил, что перед ним старуха Маевская. Куда она идет в столь поздний час? А главное – зачем?

Маевская остановилась у опушки леса и опустила фонарь перед собой на землю. Корсаков приник к окошку, ожидая, что произойдет дальше. Из леса раздался протяжный волчий вой, от которого в жилах стыла кровь. Маевская воздела вверх руки – и с опушки на прогалину выплеснулся густой туман. Он медленно полз к одинокой фигуре, стелясь по густой траве. А с туманом появились и силуэты волков. Те крадучись приближались к старухе, обходя её полукольцом, но она, похоже, не проявляла ни малейших признаков беспокойства. Приблизившись к ней и частично выйдя из тумана, звери припали к земле и улеглись, настороженно прижав уши к головам. В лунном свете Маевская начала жестикулировать – и Корсаков понял, что имел в виду его друг, рассказывая об увиденном. Старуха не просто разговаривала с волками – нет. Пусть даже слова не были слышны, но Корсаков мог поклясться, что Маевская проповедует, а улегшиеся полукругом звери внимают ей и понимают. Так прошло несколько минут. Наконец, старуха взмахнула руками, гоня волков прочь, и те исчезли обратно в лесу. Туман нехотя вполз за ними следом. Маевская же подняла фонарь и посеменила по лугу обратно в усадьбу.

Решив, что приключений за одну ночь с него достаточно, Владимир спустился обратно в подвал, выбрался наружу и вернул на место засов. Оставалось вернуться в усадьбу незамеченным. Корсаков рассчитывал, что после ночных вояжей и Маевский, и его мать будут слишком утомлены, а значит он сможет беспрепятственно забраться обратно в окно. Уже отходя от мельницы Владимир краем глаза заметил, как что-то зашевелилось на опушке. Оглянувшись, он увидел волка, который внимательно разглядывал Корсакова, стоя на краю леса. Владимир замер, стараясь не спровоцировать хищника, но тот оставался недвижим. Медленно молодой человек потянулся к карману дорожного плаща, который оттягивал тяжелый револьвер «Ле Ма». Нащупав рукоятку, Корсаков взвел курок и, не вынимая оружия, навел ствол в сторону волка. Тот равнодушно оглядел Владимира, развернулся и потрусил обратно в лес. Миг – и хищник растворился в зарослях. Только теперь Корсаков понял, что все это время боялся вздохнуть. В голове промелькнула шальная мысль – если даже старый крестьянин не скажет барину о том, что видел Владимира в окне, то уж волк-то точно сможет наябедничать Маевской. Усмехнувшись про себя абсурдности ситуации, он двинулся к главному дому.

IX

9 мая 1881 года, понедельник, утро, усадьба Маевских

– Дмитрий Гаврилович, раз уж мы намереваемся породниться, то не согласитесь ли вы сопроводить нас на вечернюю службу? – спросил старший Маевский.

Утро выдалось на удивление солнечным и теплым, поэтому завтрак подали на крыльце. Семейство вновь собралось в полном составе, и даже Теплов присоединился к ним за трапезой. Столь радикальное решение он принял по итогам ночного разговора.

Когда Корсаков снова влез в окно усадебного мезонина, Дмитрий сладко дремал, устроившись на диванчике. Владимир присел рядом и толкнул старого друга. Тот встрепенулся и осоловело огляделся вокруг.

– Как я погляжу, спрашивать тебя о событиях в мое отсутствие бесполезно? – укоризненно спросил Корсаков.

– Ты недооцениваешь меня! – гордо возразил Теплов и сунул под нос другу свой указательный палец. К нему была привязана нитка, другой конец которой обвивал ручку двери. – Я могу с уверенностью утверждать, что никто не пытался проникнуть сюда незамеченным. Старые трюки из кадетского корпуса, знаешь ли. Но рассказывай! Что-то нашел?

– Боюсь, что так. Завтра утром, как только рассветет, ты идешь к своей невесте и объявляешь, что ты уезжаешь. Желательно – вместе с ней, но это не обязательное условие.

– Что?! – задохнулся Дмитрий. – Ты в своем уме?!

– Да! И оставь при себе свои бредни про «диких горцев» и «разбитое матушкино сердце». Единственное, что удерживает меня от немедленного отъезда – уверенность, что сунуться ночью в местные болота опаснее, чем остаться в усадьбе. Но завтра к обеду мы уже будем в ближайшем относительно цивилизованном селении, даже если мне придется тащить тебя силой.

– Без Тани я точно не уеду, но ты ничего не забыл? – уточнил Теплов. – Может быть, во время ночных странствий ты наткнулся на чудодейственное средство, которое позволит мне не выхаркать легкие в ближайшем «относительно цивилизованном селении»?

Корсаков не нашелся с ответом. Действительно, разнюхивая странные обычаи Маевских и их крестьян, он настолько увлекся расследованием, что упустил из виду первостепенную причину, которая его сюда привела. И Дмитрий абсолютно справедливо ткнул его в это носом. Владимиру лишь оставалось сесть на кровать и с извиняющим видом поглядеть на друга. Выдавить из себя оправдание он не смог.

Теплов, однако, не стал втирать ему соль в раны. Он еще по университету прекрасно помнил, насколько горд и обидчив может быть Корсаков. Несмотря на прошедшие годы, Дмитрий сомневался, что Владимир сильно переменился. Но узы дружбы, которые сложились меж двух бывших студентов, оставались достаточно прочны, чтобы оба хорошо представляли, когда стоит просто понимающе промолчать.

– Так что успел увидеть? – наконец спросил Теплов.

– Достаточно, чтобы поверить в твои россказни, – усмехнулся Владимир, ободренный возможностью возобновить разговор. – Дело, действительно, нечисто. Я не понимаю пока, с чем мы столкнулись, но твои будущие родственники не кажутся мне безобидными сектаторами[2]-отшельниками. Уверен, что заговоренное кольцо вокруг болот проложено не просто так.

– И что ты предлагаешь делать?

– Ну, для начала – никому не доверять.

– Даже Тане?

– Особенно Тане, – отрезал Корсаков. – Но с важной оговоркой. Маевские явно не дураки. Они знают, что ты не просто так вернулся, тем более – с сопровождением. Связать отпущенный срок и внезапную болезнь способен любой дурак, даже такой влюбленный, как ты. А значит, за нами будут присматривать.

– Но если все настолько опасно, то почему им просто не избавиться от нас? Медвежий угол. В деревне и усадьбе все свои.

– А вот это интересный вопрос, – кивнул Владимир. – Возможно, конечно, они опасаются того, что наша пропажа привлечет к ним более пристальное внимание… Но вряд ли. Им логичнее было бы не отпускать тебя, а убить на месте. А Маевские вместо этого сделали так, чтобы ты вернулся. Значит, ты им для чего-то нужен. И пока эта цель не выполнена – ты можешь чувствовать себя в относительной безопасности. Так что веди себя максимально естественно. Очаровывай родителей. Томно вздыхай по Татьяне. Пусть вся их подозрительность будет направлена на меня.

– Да? – Теплов задумался. – В таком случае, я пожалуй соглашусь на их еду. Все равно искать средство от моей хвори придется, а сидеть впроголодь на вяленом мясе выше моих сил! Но ты-то, конечно, не поддавайся! Сам говоришь, я им нужнее, а к тебе и подозрений больше!

Владимир подавил острое желание запустить в друга тяжелым ботинком. На том и порешили. И вот теперь, в ясном свете майского солнца, они сидели на усадебном крыльце, когда Маевский внезапно обратился к Дмитрию.

– Прошу простить. Для вас, столичных господ, это может показаться странным, но мы здесь люди набожные, – продолжил отец семейства. – Господь и святые помогают жить в такой глуши.

Корсаков остро ощутил, что взгляды собравшихся устремились к Дмитрию. Даже Мария Васильевна прервала свой мерзостный ритуал – после завтрака она с причавкиванием мусолила беззубым ртом сушку. Все ждали ответа Теплова.

– Да, конечно, – после неловкой паузы согласился он. – Ради новой семьи – безусловно!

– А где, позвольте полюбопытствовать, будет служба? – поинтересовался Корсаков. – Я не заметил часовни в усадьбе или деревне.

Маевские переглянулись.

– Часовня у нас, словно у первых здешних христиан, в лоне природы, – ответил Андрей Константинович. – Только, уж простите, Владимир Николаевич, таинство это семейное. Я буду вынужден попросить…

– Ни слова больше! – замахал руками Корсаков. – Не имею ни малейшего намерения нарушать ваши фамильные традиции!

Выждав мгновение, пока Маевские расслабились, он добавил:

– Но не могу не спросить – а кто будет служить?

– Мы все духовные чада отца Варсафия, – наставительно каркнула Мария Васильевна. – То воистину святой человек!

– И что же, он тоже живет в усадьбе?

– Нет, он почти не покидает часовни, посвящая все свое время молитвам.

– Неужели? И не страшно ему жить одному посреди леса? У вас же тут волки вокруг деревни кружат…

– О, ни один дикий зверь в наших лесах не посмеет тронуть отца Варсафия, – с жутковатой беззубой улыбкой пояснила старуха Маевская и замолчала, давая понять, что разговор закончен.

После завтрака Дмитрий и Владимир поднялись обратно в свою комнату. При свете дня усадьба казалась куда менее зловещей, но при этом значительно более потрепанной. Свет солнца из окон безжалостно освещал вздыбившиеся местами полы, просевшие потолки и неправильные изгибы дверных проемов, скосившиеся от времени.

– Нет, я, безусловно, ради Татьяны готов на многое, но ты-то! Ты тоже хорош! – накинулся на друга Дмитрий, стоило им оказаться одним.

– О чем это ты? – невинно уточнил Корсаков.

– Про поход в этот чертов лес! Я помню, что им для чего-то нужен, но ты не думал, что они приведут меня в эту часовню и… Ну, я не знаю! Принесут в жертву!

– Такая мысль приходила мне в голову, – спокойно кивнул Владимир.

– Это радует! Но ты-то будешь в этот момент спокойно сидеть в доме!

– Кто тебе такое сказал? – усмехнулся Владимир. – А ты не допускаешь, что вы с будущей родней сходите, помолитесь, вернетесь в усадьбу – а твой друг внезапно взял и уехал?

– Как уехал? – не понял Дмитрий. – Ты меня бросить здесь хочешь что ли?

– Господи, объясни мне, невежде, как такой дурак стал чиновником особых поручений? – закатил глаза Корсаков. – Нет, конечно. Но с тем же успехом пока отсутствуешь ты, люди Маевских придут за мной. И сделают так, чтобы я исчез…

– Ужас какой! – помотал головой Теплов. – Послушать нас со стороны… Такие ужасы обсуждаем… Но что же делать, в таком случае?

– Делать мы будем так, – голос Корсакова стал спокойным и деловитым. – Они знают, что у нас есть ружья – к тому же, ты же не возьмешь с собой ружье на вечернюю службу в компании родителей невесты, м? Но вот револьверы – это наш козырь. Поэтому ты возьмешь свой. Держи себя беззаботно, а сам не теряй бдительности и, главное, не теряй из виду никого из Маевских.

– А ты?

– А я попробую тихонько улизнуть из усадьбы и незаметно последовать за вами. Не знаю, с какой целью они хотят нас разделить, но оставаться здесь одному мне, знаешь ли, тоже не хочется…

Их разговор прервал тихий, неуверенный стук в дверь. Дмитрий вопросительно взглянул на Корсакова. Тот утвердительно кивнул, а сам устроился на диване так, чтобы вошедший не мог сразу увидеть его от входа. Теплов приотворил дверь – и в комнату проскользнула Татьяна. Девушка была заметно взволнована.

– У меня очень мало времени, – не теряя времени сказала она. – Родные не знают, что я здесь. Но я обязана вас предупредить!

– О чем, Таня? – шагнул к ней Дмитрий.

– Я не знаю толком, но родные словно переменились после вашего приезда. Понимаете, у нас никогда раньше не было гостей. Никогда! Я знала, что где-то живут другие люди, но вся моя жизнь прошла здесь, среди одних и тех же лиц. И до встречи с тобой меня это устраивало, но теперь… После твоих рассказов я поняла, что моя семья не такая, как ваши. И все то, что я воспринимала, как данность вам кажется странным и необычным. Но у родных никогда не было от меня секретов!

– А теперь появились? – спросил Корсаков с дивана.

– Да! Появились! – рассерженно тряхнула головой Татьяна. – Из-за вас, Владимир Николаевич! Моя семья опасается вас!

– Меня? – рассмеялся Владимир. – Помилуйте, почему?

– Что вы делали этой ночью? – неожиданно ответила вопросом на вопрос девушка.

– Спал с дороги, конечно, – не моргнув глазом соврал Корсаков.

– А почему тогда бабушка сказала отцу, что видела вас ночью у мельницы?

Владимир похолодел. Мария Васильевна не должна – нет, не могла видеть его той ночью! Значит ей кто-то сказал. Но кто? Старик или волк?

– Чепуха какая, – Корсаков рассмеялся, но смех вышел наигранным. – Этого не может быть. К тому же что ваша бабушка делала ночью у мельницы?

– Заговаривала лес, – ответила Татьяна.

– Что?! – Дмитрий и Владимир спросили практически в унисон.

– Заговаривала лес! – повторила Татьяна. – Я же говорила, моя семья не такая, как ваши! Мне надо бежать, но я должна сказать – отец и бабка опасаются вас. Я постараюсь успокоить их, но… Я не знаю, что они могут задумать. Поэтому прошу, Дима, – она повернулась к Теплову. – Береги себя!

Она бегло поцеловала его в щеку и выпорхнула из комнаты, оставив мужчин одних.

***

До вечерней службы состоялось еще одно событие, подкинувшее Корсакову пищу для размышлений. Около двух часов пополудни в усадьбу явились староста Алексей в компании всегдашнего старичка. Дюжий мужичина вел себя совсем иначе по сравнению со вчерашним вечером, когда глаза его метали громы и молнии. Алексей выглядел покорным и безмерно благодарным. Казалось, он вот-вот упадет перед хозяином дома на колени.

– Выжил? – спросил его Маевский.

– Выжил, Андрей Константинович, вашими молитвами и заботами, выжил! Спасли моего детинушку!

– Добро, – кивнул Маевский. – Пошли со мной, поговорить надо.

Они удалились, оставив в одиночестве старичка-одуванчика. Тот, кажется, не возражал. Напротив, он с видимым интересом огляделся – и безошибочно увидел Корсакова, который наблюдал за разговором барина и старосты, скрываясь в тенях на втором этаже. Старичок довольно осклабился и засеменил к Владимиру. Тот почел за лучшее не суетиться.

– Знаток знатка всегда увидит, а, барин? – поприветствовал Корсакова дед.

– Кто? – не понял Владимир.

– Знаток! – пояснил старик. – Тот, кто с нечистой силой знается.

– Я не… – начал было Корсаков.

– Да не тушуйся ты, барин. Зря что ли ты ночью по деревне лазал, да за хозяином подсматривал, а? – старик весело подмигнул. – Не боись, вашество, Кузьма не выдаст!

– Кузьма?

– Имя у меня такое, – с достоинством кивнул старик. – Кузьма Силыч, значится. Староста бывший.

– Очень приятно, а я…

– А мне твое имя без надобности, барин, уж извиняй. Вот помощь твоя – нужна. Как и тебе моя ой как пригодится. Пойдем-ка, переговорим.

Он воровато огляделся, извлек из кармана ключ, открыл им стоящую рядом дверь и шмыгнул внутрь, поманив за собой Корсакова. Они оказались в темной пыльной комнате, скудно обставленной обернутой в чехлы мебелью. Старик тихонько притворил за собой дверь, предварительно кинув взгляд на коридор, а затем обернулся к Корсакову.

– Стал быть, приехал ты с тем судариком, что пропащее благородие искал, да в молодую барыню влюбился, – утвердительно начал Кузьма Силыч. – Не стоило ему, конечно, возвращаться, коль уж отпустили, но да выбора у него особого не было, верно я кумекаю?

Он вопросительно уставился на Корсакова. Тот предпочел уточнить:

– Как это «выбора не было»?

– А так это! Плохо сударику, значится, стало? Дохал, шмыгал да бледнел, пока не исхудал так, что краше в гроб кладут?

– Да! – Владимир подался вперед. – Что ты об этом знаешь?

– Знаю я много, да только рассказывать все не буду! Видал ты, как барин Алешкиного мальца кровью своей отпаивал?

Корсаков кивнул.

– То подсказка тебе! – удовлетворенно кивнул старик. – Я ж говорю, знаток знатка всегда видит! А голова на плечах у тебя есть, глаза внимательные и ушки на макушке. Все видишь, все подмечаешь. Токмо не разумеешь пока. А посему слушай…

X

Старый Маевский, дед Андрея Константиновича, считался человеком гордым, скупым и набожным. Поэтому, когда пришла пора награждать его за беспорочную службу, землю скряге выбрали плохонькую – вдали от городов, сел и других усадеб, посреди глухих лесов и гнилых болот. Иной бы плюнул, но не таким оказался старый Маевский. Он собрал семью и крестьян, отданных щедрой царской рукой, и отправился в путь.

Дорога была тяжкой, а еще труднее – жизнь на новом месте. Найдя средь топей широкую поляну, Маевский повелел заложить на ней дом и деревню, а сквозь лес рубить просеку да мост поставить, дабы с большака был видна. Дело было летом, да только усадьбу и селение наскоро закончили уже к осени. Первая зима вышла холодной и голодной. Что крестьяне, что баре питались привезенными запасами, а те оскудевали день за днем. Думали, околеют – да выжили. Хотя о цене вспоминать никто не желал. Я, понимашь, уже в деревне родился, а вот родители мои, значится, еще детками пришли с Маевскими. И отец мой, когда во хмелю был, обмолвился как-то, что братьев и сестер до той зимы у него было больше… Но это разумей, как хочешь.

Пришла весна, стало полегче. Люд начал поля вспахивать, огородики обустраивать, да в лес с пищалями на охоту ходить. Тогда-то и увидали то, чего видеть никому не следовало.

В чаще, значится, часовенку нашли. Да не простую, а старинную, сталбыть. С допотопных времен. Сама она низенькая, махонькая, но из камня сделанная. А вокруг ея дуб вырос, огромный, что гора, да корнями часовенку оплел. Зрелище, скажу тебе, невиданное. А барин, что разумел поболе нашего брата, так вообще сказал, церкви такой здесь стоять не может.

Глянули – а двери закрыты, забиты, да завалены. Так, чтобы, значится, никто не зашел и не вышел. А Маевского любопытство гложет. Кликнул людишек в помощь, и повелел дверцы те отворить. Работа не из легких вышла, но за несколько дней управились.

Внутри, сталбыть, темно. Окна-то все корни закрывают. Только из дверей, значит, свет струится. Ну, хозяин, значится, велит нести свечи да факела, и лезет внутрь. А там – ужасть! Фрески, сталбыть, жуткие, а на лавках – скелеты сидят. Народец, значится, струхнул, да побежал, большей частью. Не все, понятно, а то ведь старый Маевский не таков оказался – пошел дальше. А куда барин – туда и мы, особливо ежели барин такого крутого нраву. В общем, пошел он дальше – и нашел… На наши головы…

Во глубине часовни монах лежал. Одежда, сталбыть, драная, сам худой и сухой, будто мертвый – да только не мертвый. Глянули – а грудь легонько так вздымается. К груди припали – и сердце, сталбыть, бьется. Хозяин повелел его взять, да в дом отнести. Его отговаривали – мол, не просто так двери-то небось завалили! Надо, значится, все назад вернуть и не трогать. Да не послушал их Маевский…

Монаха принесли в усадьбу. Все, как полагается – помыли, отогрели, начали откармливать и отпаивать. А он помаленьку в себя стал приходить, значится. Даже дар речи вернулся. И сказал он, сталбыть, что зовут его отец Варсафий… Да не зыркай ты так! Слушай, лучше!

Говорил я тебе, что Маевский человек был набожный? Вот то-то! Представь, что он там себе напридумывал. Это ж, сталбыть, проведение! Государыня, считай, помазанница Божья, землю ему подарила, путь указала. Зиму он выстрадал, испытания библейские прошел. А теперь еще посреди дикого леса церковь отыскал, а в ней – святого нетленного!

Варсафий, сталбыть, это видит, да на ус себе мотает. И нашептывает Маевскому в ухо, тихонечко. Мол, в часовне реликвия сокрыта, древняя. А обладателю она дарует способности чудесные. И раз Маевский такой, значится, праведный, монах готов ему тайну сию открыть. А барин – он что рыба твоя! Пасть раззявил, наживку заглотил – попался, сталбыть.

Как Варсафий поправился, так и позвал Маевского с собой в часовню. Долго их не было – весь день да всю ночь пропадали, все уж обеспокоились страшно. А наутро вернулся Маевский… Да только узнать его сложно было. Весь бледный, что барские простыни, и поседел вмиг! Его пытают, мол, что он видел такого? А Маевский и отвечает – видение ему было! Явился святой Кааф, кровь от крови да плоть от плоти Христовой, и показал путь новый, праведный.

Перво-наперво Маевский запретил домашним да крестьянам усадьбу покидать под страхом кар небесных. А сам, понимашь, укатил! Отсутствовал неделю, потом вернулся – и больше не уезжал до самой смерти. Просеку до дороги, что с таким трудом рубили, приказал забвению придать, и вообще, все следы сокрыть.

Мастер у него среди крепостных был, что хорошо из дерева фигуры точил. Так пришел к нему Маевский, показал рисунок – мол, сделай мне такие вот распятия. А рисунок такой, что мастер чуть богу душу не отдал от ужаса. Спрашивает, что за бесовщина такая? А Маевский ему – сам ты бесовщина, морда твоя бесстыжая! А сие, значится, святой Кааф! Понатыкали эти распятия вокруг усадьбы, нечистые силы отгонять.

А под осень Маевский собрал всех крестьян – и объявил: мир, сталбыть, во власти Антихриста, а спасутся только праведные, что с ним собрались. Посему – за пределы деревни ни ногой, дабы от соблазнов удержаться. Ему говорят – а как мы зимовать-то будем? Он отвечает: земля вокруг них – святая. Каафова, сталбыть. И Кааф о чадах своих позаботится. Рыба в речке не оскудеет. Зверь лесной сам на заклание придет. Земля плодоротить будет каждый год. И людишки, мол, ни голода, ни хворей знать не будут.

Надобно только причаститься крови каафовой…

А народ слушает! Красиво ж кажет барин! Жри досыта, живи здорово, бед не знай. А что до мира антихристова – они и так окромя деревень своих его не видели, зачем он им. Так и стали жить, да забывать о прошлом. Годы терялись. Праздников не осталось – одно только соборование раз в месяц. А ежели кто приходил из мира греховного… Сам понимаешь, обратно не отпускали. Ежели сам, добром оставался – дело одно. А нет… Ну, управа на всякого найдется.

Токмо зиму вторую решили забыть, ибо была она тяжелее первой, хотя куда уж там. Шептались, будто бы благодать оказалась с червоточинкой, и не каждый ее принять способен. Если чист помыслами – исцелишься, ежели нет… Нехорошие дела той зимой творились. Недобрые. И не надобно, чтобы те времена вернулись.

XI

9 мая 1881 года, понедельник, вечер, усадьба Маевских

– А зачем ты мне это открыл? – спросил Корсаков, когда старик закончил рассказ. – И что за помощь тебе нужна?

– Помощь, значится… – Кузьма Силыч задумался и замолчал ненадолго. – Вот если б вы приехали лет так десять назад, то разговор был бы короткий.

Он выразительно провел пальцем по горлу.

– Сам понимаешь, нам чужаки тут ни к чему. Да только меняться что-то стало. Еще до того, как твой сударик приехал. Лес, который нас кормил и защищал, будто умом тронулся. Думаешь, чего Алешка так всполошился? За всю мою жисть не было такого, чтобы звери на деревенского напали, про барина я вообще молчу! Каафова кровь нас хранила. А теперь… Рыба в речке стала реже ловиться. Дичь гуляет, не поймать. Земля промерзла, сам вона видишь. И волки обезумели. Колька, кузнеца сын, сталбыть, не первый. Ему ить повезло, спасти успели. А других, вон, не спасли…

– Думаете, пакт был расторгнут? – спросил Владимир.

– Я слов-то таких не разумею, – фыркнул Кузьма Силыч. – Но, кажись, понимаю, к чему ведешь. Да, поменялось что-то, и неспроста. По барской вине – наш брат в таких делах не силен. Сталбыть, кто-то здесь, в этом самом доме, недоброе задумал. Так, что лес и кровь каафова на него серчают. Найдешь, вернешь, сталбыть, чтобы как встарь все было – спасешь сударика, и сам волен уйти будешь. Не найдешь… – старик жутковато усмехнулся щербатым ртом. – Не серчай, в общем.

Он повернулся и собрался уходить, но Корсаков остановил его:

– А что там, в часовне, Кузьма Силыч?

– Источник благодати каафовой, – пожал плечами старик. – Нас так учили. А чего там взаправду – никто не знает. Может, лешака старого да могучего там божьими молитвами заперли, да служить себе заставили. Может – кого похуже.

Кузьма Силыч приоткрыл дверь, опасливо зыркнул сквозь щелочку и, перед выходом, бросил Владимиру:

– Бывай, знаток. Держи ушки на макушке. Деревенские тебя не тронут, я им шепнул. А вот тот, кто в доме ворожбу творит – он твой враг и есть!

С этими словами старик вышмыгнул в коридор и засеменил прочь. Корсаков последовал за ним, чтобы не оставаться одному в комнате, которую явно закрывали от гостей. Остановившись у края лестницы, Владимир увидел спину Кузьмы Силовича, шустро исчезнувшую за парадной дверью. И незаметную для бывшего старосты Ольгу Сергеевну. Жена Маевского застыла за старой портьерой, провожая старика подозрительным взглядом.

***

Странная процессия, участником которой оказался Теплов, медленно шествовала по лесной тропе. Во главе шел Андрей Константинович. За ним следовали Дмитрий и Татьяна – девушка уже не таясь держала Теплова за руку, что его безмерно ободряло. Замыкали шествие женщины – Ольга Сергеевна и Мария Васильевна. Дмитрию чудилось, что они выполняют роль конвоя и следят, чтобы молодой человек не посмел сойти с тропы или повернуть назад. Было нечто жуткое в этой молчаливой прогулке по мертвому с зимы, непроснувшемуся лесу. Какую-никакую уверенность вселял лишь револьвер, спрятанный под одеждой, да уверенность, что Корсаков незаметно присматривает за ним.

Маевский тем временем вывел семью к часовне – и Теплов не мог поразиться уникальности этого места. Здание оказалось маленьким, не больше каретного сарая, сложенным из грубых камней с узенькими окошками-бойницами. Присмотревшись, Дмитрий понял, что это своего рода преддверие, выстроенное чтобы закрыть вход в пещеру. Скала, в которую уходила каверна, была почти не видна – ее оплел узловатыми корнями огромный старый дуб, вздымающийся вверх на высоту Александровской колонны и укрывающий поляну ветвями.

– Чудо, верно? – хрипло спросил Дмитрия Маевский, любуясь открывшимся видом.

– Чудо, – подтвердил Теплов. – Только несколько пугающее, если честно.

– Божьи дела могут вселять страх в сердца рабов Его, – прошамкала Мария Васильевна, появившись из леса. – Ибо мы лишь песчинки на фоне необъятной силы, что нас ведет и защищает.

Словно в ответ на ее слова распахнулись двери часовни. На пороге стоял могучий мужчина в черной рясе. Росту в нем было почти семь футов, а плечи еле помещались в дверном проеме. На них спадала грива длинных и черных как смоль волос, лицо украшала столь же черная окладистая борода. Но выразительнее всего выглядели глаза – жгучий их взгляд будто пронизывал насквозь.

– Батюшка, отец Варсафий, – благоговейно прошептала Мария Васильевна, но монах не обратил на нее ни малейшего внимания. Он внимательно разглядывал Дмитрия, словно купец, выбирающий породистого жеребца.

– Вернулся, значит, отрок? – наконец одобрительно пророкотал Варсафий. Теплов не был уверен, что ему нужно что-то говорить, но легкий тычок со стороны Татьяны подсказал, что ответа от него все-таки ждут.

– Вернулся, батюшка, как же не вернуться?

– Тоже верно, – чуть улыбнулся монах. Сомнений у Дмитрия не осталось – Варсафий знает о болезни, поразившей его после отъезда от Маевских. А монах теме временем продолжил: – Пойдем, чадо. Пришла тебе пора разделить службу с семейством.

Он развернулся и скрылся в часовне. За ним вошли Маевские. Дмитрий неуверенно остановился у ступеней.

– Идем, – Татьяна ободряюще сжала его ладонь. – Обещаю, я буду рядом.

***

Как и обещал, Корсаков действительно присматривал за другом. Опыта в бесшумном хождению по лесу ему не доставало (тут оставалось только завидовать деду, который, как гласят семейные предания, после партизанской войны с Наполеоном и его особым корпусом мог буквально растворяться в чащобе, не оставляя следов). Приходилось держаться на расстоянии, чтобы не выдать себя хрустнувшей веткой или мельканием одежды. Бурелом и минимум зелени вокруг тропы задачу не упрощали.

К счастью, Кузьма Силыч свое обещание сдержал – когда Маевские покинули усадьбу, а Корсаков тайком отправился за ними, все встреченные селяне старательно отводили глаза от странного барина, не пытаясь его остановить.

Владимир видел, как Теплов заходит в часовню. Корсакову пришлось обойти поляну по периметру и залечь за небольшим пригорком, чтобы не выдать себя. Выходить на открытое пространство перед входом в церковь было опасно, а иначе увидеть, что происходит внутри не представлялось возможным. Оставалось лишь лежать и ждать. Охотничью двустволку Владимир пристроил рядом – ему отнюдь не улыбалось соваться в лес, где рыщут дикие волки, без весомого аргумента.

Карманные часы, как назло, он оставил в усадьбе, поэтому время в ожидании тянулось медленно. Из часовни не доносилось ни звука. Корсаков надеялся, что Теплов выполнит его наставления – держать ухо востро, смотреть по сторонам и не поворачиваться ни к кому спиной. Револьвер другу он также пристроил хитро, чтобы выхватить оружие можно было молниеносно. Дальше приходилось лишь уповать на то, что Дмитрий сможет сам за себя постоять.

– Кар! – внезапно раздалось над самым ухом. Корсаков вздрогнул и обернулся.

С ветки, нависшей над его укрытием, Владимира деликатно разглядывал черными глазами-бусинками ворон. Корсаков готов был поклясться, что птица смотрит на него с неподдельным интересом.

– Кыш! – прошипел Владимир и махнул на ворона рукой. Птица не шелохнулась.

– Ну, как знаешь, – Корсаков отвернулся и вновь устремил взор на часовню.

– Кар! – вновь подал голос ворон.

Корсаков молчал.

– Кар! – не унималась птица. Послышался хлопот крыльев, зашуршала прелая листва. Ворон нагло приземлился перед самым лицом Корсакова.

– Кар! – требовательно заявил незваный гость и легонько ущипнул Владимира за рукав. Это подействовало – молодой человек взглянул на ворона внимательнее. «Если волки подчиняются Каафу и заговорам Маевских, то как быть с птицами?» подумалось Корсакову.

– Кар! – ему почудилось, что ворон, прочитав его мысли, отрицательно качнул клювом. Птица вновь ущипнула его за руку, а затем вспорхнула и перелетела на прежнюю ветку. Снова каркнула. Вновь взлетела, перебралась на следующее дерево – и каркнула, привлекая внимание.

– Ты что, зовешь за собой? – догадался и шепотом спросил Корсаков.

– Кар! – в этот раз ворон звучал утвердительно.

– Не могу! Я присматриваю за другом, – разговаривая вполголоса с птицей, Владимир чувствовал себя полнейшим идиотом. Но ворон вел себя слишком разумно, и списать это на совпадение не получалось.

– Кар! – на этот раз пернатый выражался требовательно.

– Это важно? – рискнул уточнить Владимир.

– Кар!

– Далеко?

– Кар-кар!

– Видимо, нет… – Корсаков вздохнул и бросил взгляд на часовню. Здание хранило молчание. – Будь по-твоему. Только быстро!

– Кар! – радостно заявил ворон и продолжил свои перелеты, внимательно следя, чтобы Владимир следовал за ним и не отставал. По мере удаления от часовни Корсакову начал слышаться новый звук, становившийся все громче и громче. Вскоре он догадался, в чем дело. Карканье. Гомон десятков, если не сотен воронов. Огромная стая кружила в небе – за летней листвой ее нельзя было бы разглядеть, но сейчас, среди голых ветвей они виднелись отчетливо. Щебет нарастал.

Корсаков вышел на поляну – во много раз меньше, чем та, где расположилась усадьба, и даже меньше прогалины, на которую выходила часовня. Под ногами хлюпала размокшая прошлогодняя листва.

А в центре поляны лежал человек.

Даже не подходя к нему, Корсаков знал, что мужчина мертв. Живые не лежат со столь неестественной неподвижностью и в такой неудобной позе.

– Кар! – его спутник взглянул на Владимира в последний раз, взмыл в воздух и присоединился к собратьям, кружащим над прогалиной. Корсаков перевел взгляд со стаи обратно на тело – и понял, что вызвало такую ажитацию у птиц.

На теле и вокруг него черными пятнами валялись мертвые вороны. Приблизившись поближе, Владимир заметил на теле несколько ранок. Следы клювов.

– Интересно… – пробормотал он себе под нос.

В других обстоятельствах, вороны, должно быть, уже исклевали бы тело, но теперь что-то мешало им. Птицы, посягнувшие на покойника, сами упали замертво.

– Что-то мне это напоминает, – вновь сказал сам себе Корсаков и взглянул в небо, словно пытаясь разглядеть птицу, приведшую его сюда. – Посрамитель воронов, да?

На древнего нетленного святого труп не тянул. Скорее это был средних лет неприметный человечек, одетый во вполне современное дорогое пальто, из тех, что Владимир не замечал в гардеробе у Маевских или их крестьян. Хотя вернее было бы назвать одежду тряпьем – настолько дорогая ткань оказалась драной и заляпанной грязью и кровью.

К какофонии кружащих воронов добавился еще один звук, который Корсаков не сразу смог уловить. Озираясь, он отступил от тела. Звук приближался.

Кто-то бежал по лесу и кричал.

«Черт, Дмитрий!» пронеслось в голове.

Но прежде, чем Владимир успел рвануться в чащу, его друг сам вылетел на поляну с диким воплем:

– Помогите!

Корсаков шагнул ему навстречу, отчего Теплов резко затормозил, упал и попытался отползти обратно в лес.

– Дима, стой! Это я! – крикнул Владимир.

Безумный взгляд Теплова, блуждавший по поляне, сфокусировался на лице Корсакова. Дмитрий испустил длинный выдох и обмяк, утратив силы.

– Что с тобой? – взволнованно спросил Корсаков, опускаясь на корточки перед распростертым другом.

– Ты обещал присматривать за мной! – чуть не плача заявил Дмитрий. – Где же тебя черти носили?!

Владимир не нашелся с ответом, а лишь подвинулся в сторону, открывая Теплову вид на лежащий посреди поляны труп. Сначала Дмитрий не обратил на тело внимание, но, увидев покойника, вздрогнул и бегло перекрестился:

– Господи!

– Думаю, Он тут ни при чем… – проворчал Корсаков.

– Но… – Дмитрий запнулся. – Кто это?

– Хороший вопрос. Не знаю. Явно не из деревенских.

– Но тогда… – Дмитрий вдруг замолчал, а на лице его отразилась напряженная работа мысли. Он встал и нетвердой походкой приблизился к телу.

– Что там? – спросил его Владимир. – О чем ты думаешь?

– Думаю, что приметы совпадают, – севшим голосом ответил Дмитрий. – Кажется, мы нашли моего пропавшего предшественника…

– Дмитрий Гаврилович, вот вы где! – раздался оклик за их спинами. Владимир и Дмитрий мгновенно обернулись.

На опушке леса, тяжело дыша, стоял Андрей Константинович Маевский.

– Боюсь, вы не так нас поняли… – он перевел взгляд на Корсакова, словно впервые его увидев. – Владимир Николаевич, а вы что здесь делаете?

Корсаков вновь предпочел не отвечать – он отступил в сторону, открывая Маевскому лежащее на земле тело исчезнувшего месяц назад чиновника особых поручений Исаева. Сам Владимир при этом не спускал глаз с лица Андрея Константиновича.

Корсаков, несмотря на сравнительно юный возраст, почитал себя достаточно опытным знатоком человеческих эмоций. Профессия обязывала. Он успел повидать как очень хороших лжецов, так и очень плохих. Встречались люди, по лицам которых их намерения прочитать было невозможно – тот же жандармский полковник, не к ночи будь помянут…

Сейчас, глядя на лицо Андрея Константиновича, Владимир не испытывал ни тени сомнений – судя по шокированному виду, хозяин усадьбы видел мертвого чиновника впервые.

И это Корсакова чертовски пугало…

XII

9 мая 1881 года, понедельник, ночь, усадьба Маевских

Под импровизированный морг Корсакову выделили холодный сарай на хозяйственном дворе за усадебным домом. Крестьяне, под бдительным оком Кузьмы Силыча (который как-то незаметно подвинул на задний план действительного старосту), внесли туда тело Василия Александровича Исаева. Владимир же извлек из дорожных сумок сверток с хирургическими инструментами. С опытными прозекторами Корсаков тягаться не смел, но кое-какие навыки, необходимые для фамильного дела все-таки получил. В результате они с Тепловым закрылись в сарае, а сам Владимир приступил к осмотру покойника.

Атмосфера в усадьбе накалилась. Дмитрий не смел поднять взгляда на Маевских (это касалось даже его ненаглядной Татьяны). Владимир и Андрей Константинович оставались в рамках приличий, однако глаз друг с друга не спускали. У Маевских, меж тем, также появилась причина недоверчиво коситься на Теплова – тот впервые огласил истинную цель, из-за которой оказался у них в усадьбе. И заодно упомянул, что (как и покойный) является чиновником особых поручений. Корсаков в этот момент смотрел не столько на Маевских, сколько на Кузьму Силыча. Глаза бывшего старосты, когда Теплов наконец-то официально представился, недобро блеснули. Корсаков был уверен, что какими бы силами ни обладали Маевские, ему удастся справиться с Андреем Константиновичем – остальные члены семьи представляли куда меньшую угрозу. А вот полторы дюжины деревенских, беспрекословно повинующихся Кузьме Силычу, вполне могли сделать так, что их с Дмитрием никто бы больше не увидел в царстве живых.

По чести, Владимир бы предпочел удирать как можно дальше от усадьбы с деревней и вернуться сюда даже не вместе с исправником и казачьим разъездом, как шутил Теплов. Нет, тут бы очень пригодилась помощь полковника – Корсаков поймал себя на мысли, что в сопровождении ротмистра Нораева он чувствовал бы себя куда спокойнее. Несмотря на то, что при их первой встрече жандарм был готов его убить. Но то дела прошедшие. Пока же гости, хозяева и их крестьяне молча разошлись. И в усадьбе, и в деревне сейчас явно шли разговоры о том, что делать дальше. А Корсаков даже не мог предложить сбежать – для Теплова это было бы верной смертью. Оставалось только сосредоточится на теле Исаева, которое, как надеялся Владимир, прольет свет на творящуюся вокруг чертовщину. Работать пришлось в свете принесенных из дома свечей и дорожного фонаря, который держал в подрагивающих руках Дмитрий.

На счастье Корсакова, бывший чиновник скончался сравнительно недавно, поэтому на долю новоявленного прозектора не досталось ни «ароматных» следов разложения, ни rigor mortis. Первым делом Владимир бегло осмотрел одежду Исаева, а точнее – на ее повреждения. Часть он мог списать на то, что бедняга бежал сквозь лес, падая и цепляясь за ветки. Однако кое-где видны были явственные порезы, а водном месте – даже следы когтей, не похожих на звериные. Если только в Муромских лесах не завелся пятипалый хищник.

Следом он обратил внимание на неестественную даже для покойника бледность. Под воротником на шее обнаружилась рана, нанесенная… Корсаков присмотрелся внимательнее, не веря своим глазам.

– Что там? – переспросил из-за спины Теплов.

– Я, конечно, не специалист в данной сфере, но, во-первых, это укус, – Владимир извлек из кармашка жилетки очки и нагнулся к шее Исаева, почти касаясь ее носом. – А во-вторых, я никогда не видел такого характера раны. После здешних хищников, вроде волков или медведей, остаются вполне типичные следы.

– А мог это оставить… человек? – Дмитрий содрогнулся.

– Сомневаюсь, – протянул Корсаков, отстраняясь от тела. – Я видел укусы, оставленные человеческими зубами. И прежде, чем ты задашь вопрос – не стоит, ты не хочешь знать, откуда мне это известно!

Теплов послушно закрыл рот.

– Человек таких следов не оставляет, – продолжил Владимир. – Тут дюжины и дюжины маленьких надрезов, точно в него что-то вцепилось и, за неимением другого слова, присосалось.

– Как пиявка что ли?!

– Да, огромная зубастая пиявка… – саркастически усмехнулся Владимир.

– Ну, по крайней мере мы теперь знаем, кто его не мог укусить, – внезапно фыркнул Дмитрий.

– Кто? – не понял Владимир.

– Мария Васильевна! Зубов-то у нее нет! – хохотнул Теплов. Вышло у него довольно нервно и неуверенно.

Владимир всем своим видом выказал скептическое отношение к чувству юмора своего друга и взялся за большие ножницы.

– Что ты собрался ими делать? – ужаснулся Теплов.

– Пока – ничего, от чего стоило бы отвернуться. Не беспокойся, отрезать части тела я не планирую.

Орудуя ножницами, Владимир срезал одежду Исаева. Взору его открылось тело, испещренное шрамами и укусами, подобными тому, что был найден на шее бывшего чиновника особых поручений. Но несколько глубоких царапин были оставлены не пастью, а ножом. Большинство из них пришлись на руки и ноги жертвы.

– Его пытали? – спросил Теплов, разглядывая своего покойного предшественника.

– Исключить этого, конечно, нельзя, но я сильно сомневаюсь, – ответил Корсаков.

– Тогда зачем столько ран?

– Знаешь, один британский ученый, Дарвин, предположил теорию, которую он назвал «естественным отбором» – что все существа развиваются под воздействием внешних факторов…

– Да, а еще он сказал, что мы произошли от обезьян, – оборвал его Дмитрий. – При чем здесь Дарвин?

– При том, что ты не дал мне договорить, – проворчал Корсаков. Он вооружился скальпелем, используя его, словно указку. – Обрати внимание на его раны. Какие тебе кажутся более свежими?

– Эээ… – протянул Дмитрий. Он нехотя подступил ближе к покойнику и осмотрел его. – Думаю, эти странные укусы?

– Именно, – кивнул Владимир. – А значит, мы видим практический пример эволюции. Тот, кто оставил эти раны, сначала пользовался ножом, но через какое-то время орудие стало ему или ей не нужным.

– Не нужным для чего? – не понял Теплов.

– А ты приглядись, – гостеприимно предложил Корсаков. – Нож был нужен, чтобы оставлять глубокие царапины. И сцеживать кровь. Потом раны обрабатывали и делали надрезы в других местах. Затем наш таинственный кровосос научился присасываться к нему своей странной пастью. Пока не выпил досуха. Исаева обескровили!

– Господи, – Теплов побледнел и отшатнулся. – Так вот, что это за ритуал я видел в часовне!

– Кстати, об этом, – Корсаков снял очки и устало потер глаза. – Ты так и не рассказал мне, что тебя там так напугало. Кажется, сейчас самое время, n’est ce pas?

***

Тяжелые двери часовни с лязгом закрылись за спиной Дмитрия, заставив его вздрогнуть. Он и Маевские оказались в мрачном сыром помещении с низким сводчатым потолком. Свет сквозь окна почти не проникал – их оплели корни циклопического дерева. Тьму рассеивали два факела, закрепленные в железных канделябрах на стенах.

Мебель в зале отсутствовала. Не хватало и привычного церковного убранства – ни свечей, ни икон, ни даже алтаря. Там, где он должен был находится, возвышался очередной крест, но очертания уродливого существа, на нем висящего, терялись в полумраке.

Как раз из-за распятия и появился вновь согбенный отец Варсафий – выпрямиться во весь рост ему мешал низкий потолок. В руках монах держал позолоченную чашу. Маевские расступились так, что Дмитрий оказался посреди их полукруга непосредственно против Варсафия. Озадаченный, Теплов начал озираться, пытаясь понять, как ему следует вести себя дальше. Семейство же молча опустилось на колени и склонило головы.

Дмитрий вновь повернулся к монаху, раздумывая, нужно ли следовать примеру Маевских – и вздрогнул. За те несколько мгновений, что Теплов не смотрел на него, Варсафий бесшумно преодолел разделявший их десяток шагов и теперь навис над молодым человеком. Взгляд его впился в глаза Дмитрия. На Теплова словно ухнул каменный свод часовни – такой вес лег ему на плечи. Противиться было бесполезно. Дмитрий сначала сгорбился, а потом и вовсе опустился на колени вслед за Маевскими.

– Кого славим мы, чада? – пророкотал Варсафий. Его бас, многократно усиленный эхом, словно весенний гром заполнил все пространство часовни.

– Святого Каафа, – торжественно, в унисон ответили Маевские.

– Кто спаситель и защитник наш?

– Святой Кааф.

– Чья благодать силы наши умножает?

– Святого Каафа.

– Почему вверяем себя ему?

– Ибо верим!

– Почему дары ему приносим?

– Ибо должно!

– Ныне, присно, и вовеки веков! Аминь!

Продолжая держать в одной руке чашу, другой отец Варсафий извлек из-под складок рясы кинжал. Сердце Теплова учащенно забилось. Он попытался шевельнуться, но взгляд монаха вновь приковал его к месту. Дмитрию почудилось, что на лице Варсафия при этом мелькнула усмешка.

Монах не торопясь обошел его и скрылся за спиной. Дмитрий слышал лишь шуршание одежды и тихий неразборчивый шепот, когда Варсафий подходил к каждому из Маевских. Почудилось, что Таня в какой-то момент тихонько и болезненно вскрикнула. Теплов тщился вскочить, обернуться, нащупать под плащом пистолет – тщетно. От того, что за спиной у него сейчас стоит огромный монах с жутким взглядом, держащий в руках острый нож, Дмитрий ощутил безоглядный ужас, от которого затряслись поджилки.

Но Варсафий внезапно вновь появился в его поле зрения, описав полный круг. Он встал перед коленопреклоненным Тепловым и вопросил:

– Андрей, владетель дома Маевских, достоин ли сей муж войти в семью твою?

– Достоин, – тихо ответил Андрей Константинович.

– Мария, старейшая из Маевских, готов ли сей муж принять благодать каафову?

– Готов, – прошамкала старуха, хотя уверенности в ее голосе не слышалось.

– Ольга, мать дочери своей, послужит ли сей муж роду вашему?

– Послужит, – произнесла женщина все тем же бесцветным голосом.

– Татьяна, невеста Каафова, сохранит ли сей муж таинство веры нашей?

– Сохранит, – Таня ответила быстро, порывисто, не раздумывая.

Варсафий довольно осклабился. Только сейчас Теплов заметил, что нож в руках монаха уже испачкан в крови. Не обращая внимание на его ужас, Варсафий опустился на колени напротив него и поставил чашу на пол. Дмитрий скосил глаза вниз, но в темноте так и не смог разглядеть ее содержимого.

Варсафий тем временем вытянул вперед руку – и не морщась полоснул по ней ножом. Будь на месте Дмитрия Корсаков, он бы несомненно узнал этот жест – точно также действовал старший Маевский в доме кузнеца прошлой ночью. Но Теплову оставалось лишь завороженно смотреть, как струйка крови стекает с руки монаха в чашу. Удовлетворенный результатом, Варсафий накрыл глубокий порез ладонью, зажмурился – а когда открыл глаза и убрал руку, Дмитрий пораженно увидел, что края раны мгновенно затянулись.

– Сие плоть Каафова! Сие кровь Каафова! – нараспев протянул монах. – Прими их, чадо, исполнись благодати его!

С этими словами, Варсафий протянул Дмитрию чашу, наполненную кровью.

Руки Теплова не слушались хозяина – против его воли они приняли жуткий сосуд.

– Пей, чадо, – почти ласково произнес Варсафий.

Стены словно бы сомкнулись вокруг Дмитрия. На него давил низкий потолок. Его жег испытующий взгляд монаха. Его обволакивало молчаливое ожидание застывших за спиной Маевских. Требовалось лишь одно. Самая малость. Совершеннейший пустяк.

Пригубить чужой крови из золотой чаши.

«Черт возьми!»

Внезапно раздался внутри уверенный голос.

«Я Дмитрий Теплов! Чиновник особых поручений при особе Владимирского губернатора! И я сейчас валяюсь на коленях в какой-то старой разваленной часовне! И собираюсь отхлебнуть крови?!»

– Дмитрий, не медли, – раздался из-за спины голос Маевского.

– Дима, пожалуйста, – прошептала Таня.

Но вместо того, чтобы успокоить его, голос любимой лишь разжег внутри яростный гнев.

С отчаянным криком Дмитрий разорвал невидимые цепи, стянувшие руки и тело, и запустил чашей в стену. Варсафий отпрянул. Маевские за спиной испуганно охнули.

Но Дмитрий уже поднялся с колен, выхватив револьвер.

– Прочь! Все прочь! – не своим голосом крикнул он.

***

– Не помню даже, как мне удалось открыть дверь, но, видимо, осилил. Вылетел на воздух – и побежал, куда глаза глядят. А дальше ты сам знаешь.

Теплов закончил рассказ и умолк, невидящим взглядом вперившись в танцующий огонек свечи. Молчал и Корсаков. Его душило неумолимое чувство стыда от того, что он бросил друга в беде, отправившись на зов ворона. Так они и сидели в тишине, пока меж досок сарая не просочились первые лучи солнца. Где-то в деревне пропел петух. Корсаков встряхнулся – стыд никому не принес бы пользы. Требовались знания и решительность.

– Не представляю, через что тебе довелось пройти, но ты справился, – хрипло сказал он Теплову. – Я знаю не так много людей, которым хватило бы смелости и воли поступить так же, как ты.

– Спасибо, – невесело улыбнулся Теплов. – Хоть раз в жизни мое баранье упрямство принесло пользу…

– Еще какую! – ободряюще сказал Корсаков. – Благодаря тебе и нашему невольному помощнику, – он неопределенно махнул рукой в сторону покойника – я представляю, с чем нам довелось столкнуться. Не хватает буквально пары деталей, но их я выясню тотчас же! И сниму с тебя их дурацкое проклятие! Ты меня знаешь, я обещаниями не разбрасываюсь!

– Ну да, – неуверенно кивнул Дмитрий. – Что будем делать?

– Для начала, прости, я должен спросить – ты абсолютно уверен, что не отпил из чаши священника?

– Да!

– Это хорошо, – Корсаков на минуту задумался. – В таком случае тебе нужно будет закрыться в гостевой комнате. Никого не слушай. Никого не впускай. Никому не доверяй! А мне нужно будет перекинуться парой слов с уважаемым Андреем Константиновичем…

Его блуждающий взгляд упал на останки Исаева.

– Ну, а в данном вопросе, пожалуй стоит проявить крайнюю осторожность…

XIII

10 мая 1881 года, вторник, утро, усадьба Маевских

Слуги оставили Маевских. Даже дворовые, служившие десятками лет верой и правдой, почли за лучшее перебраться в деревню. И было Андрею Константиновичу оттого горько. Горче оказались лишь слова матери, сидевшей тут же, в хозяйском кабинете.

– Я говорила, – прокаркала Мария Васильевна. – Я предупреждала, что так и будет! Слишком взрослый! Чужак! Своевольный! Нельзя было его отпускать!

– А что, по-вашему, следовало сделать, маменька? – мрачно осведомился Маевский.

– Будто бы сам не знаешь!

– А Таня? Как бы мы после этого ей в глаза смотрели?

– Таня – дитё несмышленое! – фыркнула старуха. – Погоревала бы – да образумилась.

Отвечать Андрей Константинович не стал. Вместо этого он уставился на тени, что рисовали на стене кабинета лучи восходящего солнца. И лишь спустя несколько мгновений понял, что пляшут они уж слишком резво для медленно встающего из-за горизонта светила. Маевский вскочил и подошел к окну.

Сарай, что он выделил гостям для найденного тела, ярко полыхал. Андрей Константинович яростно зарычал и бросился было к выходу из кабинета, но увидел, что в дверях уже застыл Корсаков.

– Да, как раз хотел вам сообщить о неприятности с сараем, – с невинным видом сообщил Владимир. – Не беспокойтесь, погода безветренная, других строений кругом нет, так что пламя не должно пойти дальше.

– Да как ты смеешь… – гневно взвилась Мария Васильевна.

– Матушка, погодите, – Маевский оставался спокойным. – Кажется, гость хочет со мной что-то обсудить. А пока же скажите Ольге и Тане, чтобы кликнули деревенских, пусть потушат пожар.

– Но…

– Матушка, не спорьте, – твердо сказал Андрей Константинович. Корсаков галантно пропустил старуху, которая одарила его взглядом кобры – разве что не зашипела.

– Боюсь, правда, что деревенские на ваш зов не откликнуться, – заметил Владимир, удобно устраиваясь в старом гостевом кресле. – Видите ли, они скорее ближе к тому, чтобы самостоятельно пустить вам красного петуха.

– Владимир Николаевич, не забывайтесь, – сказал Маевский опасно низким голосом. – Вы у меня в гостях. И в моей власти.

– Андрей Константинович, послушайте, – обратился к нему Корсаков. – Во-первых, как верно сказала ваша матушка (простите, вы общались на повышенных тонах, я не мог не услышать), вы уже допустили ошибку, отпустив Дмитрия. Неужели вы думаете, что, отправляясь к вам, мы не предприняли мер предосторожности? Если мы не вернемся во Владимир к четвергу, сюда, следуя оставленным нами указаниями, отправится исправник. Исчезнет он – прибудет казачий разъезд. А учитывая мои связи в жандармском… Простите, вы, скорее всего, даже не знаете о существовании такой службы. В общем, спокойной жизни в этом случае не ждите.

– А во-вторых? – терпеливо спросил Маевский.

– А во-вторых, – усмехнулся Корсаков. – Я знаю вашу тайну. И, как видите, совсем не удивлен. Понимаете ли, случаи, вроде вашего, в некотором роде моя профессия…

Он задумчиво извлек из кармана монету и перекатил ее между пальцами.

– Поэтому будь я человеком азартным, то в случае нашей схватки я бы поставил этот рубль на себя. Je suis plein de surprises.[3]

Корсаков немного блефовал. Отчасти – чтобы хорошенько напугать Маевского, дабы у того и мысли не осталось причинить им с Дмитрием вред. Отчасти – со злости, так как эта усадьба с ее обитателями, тайнами и болотами, откуда нельзя сбежать, не поставив на кон жизнь друга, порядком опротивела Владимиру. И, совсем немного – нужно быть откровенным – из-за собственного неуемного пижонства.

Маевский, однако, не выглядел напуганным. Он опустился в кресло напротив и выжидающе уставился на Корсакова.

– И откуда же у вас столь необыкновенное призвание? – поинтересовался он.

– О, в этом мы с вами немного похожи. Фамильные секреты, знаете ли. Вы обитаете в богом забытых болотах. Мы – якшаемся с нечистой силой.

– И в чем тогда мой фамильный секрет, раз уж вы утверждаете, что разгадали его?

– Попробую описать. Поправьте, если где-то ошибусь. Чуть больше века назад, ваш предок нашел в чаще часовню, а в ней – монаха. Он поделился с вашим предком секретом. В часовне сокрыто древнее существо, которое, с одной стороны, заперто на этом болотном острове, а с другой – обладает в его пределах значительной властью. Крупицей этой власти монах и развратил вашего предка и его семью. «Благодать каафова», о которой шепчутся ваши крестьяне – это кровь. Кровь существа из часовни. Но за все в этом мире нужно платить, даже посреди муромских болот. Кровь – за кровь. Князь Кропоткин, путешествуя по Сибири, открыл прелюбопытнейшие законы сосуществования среди разных животных, каждое из которых поступается частичкой собственной свободы ради взаимовыгодного союза. В случае вашего предка – собственный неприступный феод, послушное население, вечное изобилие. Неплохо, для обиженного на весь мир человека. Пока я прав?

– Продолжайте, – попросил Маевский, сохраняя непроницаемое лицо.

– Извольте, – согласился Владимир. – К сожалению, полнотой власти над вашим семейством обладает не его патриарх, а отец Варсафий. Ведь он и есть тот монах, найденный вашим предком? – Маевский кивнул. – О, чудо! Монах жив и бодр, а ваш предок – судя по всему, нет. И матушка стареет. Значит, бессмертием-то как раз Варсафий и не поделился. Благодать Каафова не бесконечна, а он – ее единственный властелин. Более того, у этой амброзии есть еще один недостаток. Вкусивший ее оказывается привязан к острову. Отдаляясь от Каафа он начинает болеть. Отчего возникает еще один деликатный момент – если бесконечно жить здесь, среди болот, то рано или поздно ваше семейство превратиться, пардон, в погрязших в кровосмешении вырожденцев. А это никуда не годиться, согласитесь! Вам нужна, простите за каламбур, не просто кровь, а свежая кровь. Так вы нашли жену – не по любви, вы просто забрали девушку, которую никто не хватится, и увезли ее к себе. И такую же судьбу уготовили Дмитрию. Да, он угодил к вам случайно, но Татьяна влюбилась в него. Так почему бы не воспользоваться столь удачным стечением обстоятельств. Предположу, что во время фамильных трапез вы начали его, так сказать, незаметно причащать благодатью. А когда он запросился уехать – отпустили, зная, что либо он вернется, либо его сведет в могилу ваше фамильное проклятие. И если называть вещи своими именами, то тайна семьи Маевских очень проста. Вы упыри. Вурдалаки. Кровопийцы из народных преданий. Итак, где я ошибся?

Маевский долго молча смотрел на Корсакова, а потом сказал:

– Вы дьявольски умны, Владимир Николаевич, спору нет. Почти все угадали верно. Только в одном ошиблись. Мы не властелины здешних болот. Мы их проклятые хранители. Позвольте вас просветить…

***

Настоящих истоков этой истории не знает никто. Все, что я вам расскажу, передавалось из уст в уста, и никто не может поручиться, что сказанное – правда. Варсафий, получив над Маевскими полную власть, как-то разоткровенничался с моим дедом, тот – рассказал отцу, а отец – мне. Это вторая тайна, которую мы держим даже от своей семьи. Так что не обессудьте.

Двести лет назад[4] закончился бунташный поход Стеньки Разина, а для соратников его настали тяжкие времена. Частью бежали они на юг, в Астрахань, где дали последний бой. Но то были самые смелые да отчаянные. Другие попытались скрыться, да сидеть тише воды, ниже травы. А некоторые тати сбились в разбойничьи шайки, да начали грабить что людей государевых, что крестьян простых. Завелась такая стая и в муромских лесах. Возглавлял ее атаман, бывший разинский казак, росту огромного и силищи неимоверной. Имени его теперь не помнит уже никто. Даже он сам.

Вольница разбойничья длилась недолго – прибыли солдаты из Владимира, да обложили их, будто волков. Загнали в глухие болота, забили по одному. А кого не нашли – так те сами утопли. Порешили на том и отбыли восвояси.

Только не таков был атаман, чтобы дать себя поймать или в топях пропасть. Гнали его по оврагам и урочищам, по кочкам и тропкам, свистели пули из пищалей над головой, а подчас к горлу подступала тина болотная. Но ушел-таки от погони. Вышел из топей, глянул – а там распятие стоит, жуткое, нечеловечье.

Другой бы испугался, да обратно в болота ушел, но атаман по-другому рассудил. А ну как есть рядом жилище человеческое, где можно будет провизией и вещами нужным разжиться. С теми, кто сопротивляться вздумает, у атамана разговор короткий.

Долго блуждал он, но все-таки вышел к часовне, в чаще сокрытой. А при часовенке – монах, седенький, старенький, крохотный. Не стал его атаман сходу пугать. Наплел, что мол охотник он, заплутавший. А монах и рад гостю. Пригласил в свою келью, да давай угощать и про жизнь вольную расспрашивать.

Задержался у монаха атаман. Жизнь на острове уж больно привольная была. Грибы да ягоды будто под ногами растут. Дичь сама на заклание приходит. И все вокруг воле монашеской подчиняется. «Уж не святого ли я встретил?» подумал себе атаман. И решил задержаться, дабы разузнать секрет старца. Стал дикий казак притворно набожным и смиренным, во всем соглашался с монахом, во всем угождал. Вставал рано утром, молился истово. А сам – глаз да глаз за стариком.

И увидел, что тот нет-нет, да нырнет ночью на лесенку потайную, что рядом с кельей. Атаман его не тревожил, не высматривал, только делал вид, что не замечает ничего, дабы старец спокойно себя чувствовал. А сам улучил случай – и как-то ночью последовал за монахом.

Открылась ему пещера, а в пещере той – крест. Только не обычный. Распята на нем страховидла жуткая, как две капли воды на болотный крест похожая. Да не мертвая, а живая, всамделишная. Дышит, глазами зыркает. И кровь из ран от гвоздей сочится. У подножья креста – две чаши стоят. В одну монах кровь чудовищную собирает и пьет. Во вторую – чирк себя ножичком – и свою сцеживает, да нечисть на кресте поит. Атаман посмотрел-посмотрел на это все, да и вернулся обратно, монаха дожидаться.

Как старец пришел, так разинец ему допрос учинил, лютый, такой, как только разбойники могут. Монах держался-держался, но силы-то у него, что у воробушка. Рассказал все неразумному. Давным-давно чудовище это, прозванное Каафом, наводило ужас в Святой Земле. Жажда крови его была ненасытна, а дела – черны, как безлунная ночь. Убивал он людей сотнями, а кого не трогал – так обращал в себе подобных. Не было на него управы, пока не обратились жители за помощью к монахам из далекого горного монастыря.

Бились они со зверем несколько дней. Многие пали, но удалось-таки монахам Каафа одолеть. Не до конца, правда. Лишили они чудовище сил, но как ни старались – не смогли убить. Порешили на том, что зверя ослабевшего отправят на край света и там в темницу особую поместят, дабы не смог он из нее выбраться даже силы свои вернув. А край света в те времена как раз аккурат на нашу глухомань и пришелся…

Нашли монахи глубокую пещеру, построили над ней часовню, а ее уже обложили заговорами особыми. Да только нельзя супостата бессмертного без присмотра оставлять. Монахи раскрыли, что кровь Каафова особыми свойствами обладает. Кто ее испробует – не будет ни болеть, ни стареть, пока источник не иссякнет.

Кинули монахи жребий, кому выпадет остаться за чудовищем приглядывать. Один, видать, невезучий оказался – и остался стеречь. Обещали ему смену прислать, да только не пришла та смена. Так и коротали они вдвоем столетия – монах и чудовище. Влияние Каафа на весь остров, что в кольце заговоренном, разошлось. А монах его кровью своей подкармливал, дабы самому без средства продления жизни не остаться. Житье из продолжалось, пока атаман не заявился.

Разбойник слушает, да на ус мотает. Кому ж не захочется бессмертным стать? Монах его предостерегает – мол, отведав крови Каафовой не сможешь ты остров покинуть. Но атаману все нипочем. Отшвырнул он старца, спустился в пещеру – да встал перед зверем. Бахвалился, что ему теперь, с силой приобретенной, никто не страшен будет, а уж с острова он найдет способ выбраться. Взял нож, Каафа порезал, крови хлебнул – и вдруг будто свод небесный содрогнулся. Бросился разбойник наверх, глянул – а дверь в часовню обрушилась. Лежит перед ней монах бездыханный. Не знаю уж, что он сделал, но, думаю, смекнул, что не жить ему теперь, да решил выполнить долг до конца – не выпустить ни атамана, ни Каафа. Так и остался разбойник замурованным на сотню лет почти, пока его мой предок не освободил.

Атаман умный был, людей насквозь видел. Быстро смекнул, как Маевскому ключик подобрать. Назвался монахом Варсафием – да начал нашептывать, мол хранитель он древней святыни, мощей Святого Каафа. А дальше – все, как вы сказали. Сначала завладел мои предком, через него – семьей, а дальше уж деревней. Развел вокруг действа этого религию. Причащал Маевских своей кровью, дабы к Каафовой напрямую не пускать. Маевские уже своей делились на службах с крестьянами. А чем дальше от источника – тем меньше свойств чудодейственных. Крестьяне разве что здоровьем могли похвастаться, а срок жизни им обычный был отпущен. Зато лес и болота их слушались, почва плодоносила, хищники стороной обходили, а коль нападали – так тут же падали, словно отравленные. Так и жили.

Варсафий хоть и пробовал с острова уйти, да не мог – настолько с Каафом кровью сплелся, что и его заговоры с острова отпускать перестали. Мы, хозяева, способны выехать на пару недель, прежде, чем хворь заберет, но без крови Варсафия долго нам не протянуть. Крестьяне, быть может, и могли бы дольше протянуть, но так за островом защита Каафова кончается, а куда им бежать? И, главное, зачем?

***

– Вот вам моя история, Владимир Николаевич, – закончил рассказ Маевский. – Так и стал мой род хранителем тайны Каафа и Варсафия, а заодно – и рабами их.

– Любопытно, – констатировал Корсаков, не в состоянии найти других слов. Установилась тишина, которую нарушали лишь скрипы и вздохи старого дома.

– Секретность наша – обоюдоострый меч, – сказал Андрей Константинович. – Да, жить здесь тоскливо, но чем меньше мир за болотами о нас знает, тем лучше. Представьте, что случилось бы, если бы люди прознали о деревне, где живется тихо, сытно и привольно, без неурожаев и рекрутских наборов? Нет уж, пусть лучше мы будем нести бремя и сторожить Каафа с Варсафием.

– И что, способа снять проклятие нет? – спросил Владимир.

– За Дмитрия беспокоитесь? – проницательно прищурился Маевский. – Нет, Владимир Николаевич, раз вкусивший кровь – пленник этого острова. Дмитрий еще в начале пути, но ведь не просто же так он вернулся? Значит, тоже хворь фамильная одолела. Наш он теперь.

– А если я скажу, что меня такой исход не устраивает? – осклабился Корсаков.

– Все равно поделать ничего не сможете, – покачал головой Андрей Константинович. – Есть, конечно, один способ, как болезнь отогнать на какое-то время. Но вам он не понравится.

– Но вы уж расскажите, а дальше я сам решу.

– Кровь, Владимир Николаевич, – сказал Маевский. – Обыкновенная кровь, не Каафова. Она утихомиривает хворь. Да только легче от этого не становится. Чем больше человек ее пьет, тем меньше, собственно, человеческого в нем остается, и больше звериного. Такой кровопийца становится подобным Каафу. Раскрылось это на вторую зиму, когда брат старого Маевского повадился до крестьян. Мало ему было тех капель, которыми Варсафий делился. Домочадцы скоро заметили, как брат меняться стал. А когда раскрылись его делишки – так сбежал в лес, словно дикий зверь. Далеко не ушел, кружил вокруг деревни. Насилу с помощью Варсафия смогли его тогда изловить, но вернуть человеческий облик уже не удалось.

– И что с ним сделали? – спросил Корсаков.

– Убили. Тварью он стал живучей, но все равно смертной. Изрубили его и сожгли. Видимо, теми же соображениями вы руководствовались, поджигая мой сарай, не так ли? – Маевский позволил себе немного улыбнуться.

– Да, что-то вроде того, – кивнул Корсаков.

– И что нам с вами теперь делать, Владимир Николаевич? – тон Маевского оставался спокойным, но глаза угрожающе сузились. – Вы же не отступитесь?

– А как бы вы хотели? – ехидно спросил Корсаков. – Чтобы я оставил вам Дмитрия, уехал отсюда прочь и сохранил вашу тайну?

– Было бы неплохо. Тем более, вы понимаете, что иначе живым вам отсюда не выйти?

– Тут вы не правы, – Корсаков извлек из кармана сюртука верный револьвер «Ле Ма» и положил на колени, стволом в сторону собеседника. – Поверьте, вы слабо представляете, кто сидит напротив – это раз. С вами мы сразимся на равных. А если вы планируете крестьян на помощь позвать, то тут выйдет заминка.

– Почему же?

– Потому, что ваша власть над ними убывает. Она держалась на уверенности, что Маевские и Варсафий заботятся о крестьянах. Что почва плодоносит, рыба плещется в реке, а звери стороной обходят. Но ведь что-то же изменилось? Иначе не бросались бы вы позапрошлой ночью отпаивать сына кузнеца собственной кровью?

– Допустим, – признал Маевский.

– В таком случае, как ни печально мне это признавать, у нас с вами две общих проблемы, Андрей Константинович, – глядя в глаза собеседнику медленно произнес Корсаков. – Во-первых, ваши крестьяне меня не отпустят, это правда. Только вы смогли бы дать им такую команду, но они и вас не послушают. Более того, в их глазах именно вы и ваша семья выглядят главным источником угрозы. Лес больше не слушается вас.

– И почему, по-вашему, это происходит?

– А это уже второй момент, – продолжил Корсаков, довольный тем, что ему удалось завладеть вниманием хозяина усадьбы. – И связан он с мертвым чиновником особых поручений. Я верю, что лично вы его не трогали. Не меньше уверенности в том, что это не дело рук деревенских – они бы его либо сдали вам, либо тихо прикончили. Для них покойник – это лишнее подтверждение, что обитатели усадьбы занялись какими-то нечистыми делами, и от того благодать отвернулась. Так что – да, где-то на острове затаился убийца господина Исаева. А то и ближе…

– Вы что, подозреваете мою семью?! – повысил голос Маевский.

– Конечно я подозреваю вашу семью, Андрей Константинович! – так же жестко ответил Корсаков. – Или по здешним болотам шатаются десятки незнакомцев? Нет уж, простите, круг подозреваемых очень узкий. Но, предположим, я пока поверю вам. Ведь помимо обитателей усадьбы и деревни есть еще один очень интересный субъект.

– Отец Варсафий?

– Да, – кивнул Корсаков. – Может, отправимся к вашему монаху-разбойнику и поинтересуемся, не прогуливается ли он ночами по болотам? Или, того хуже, не выпускает ли погулять своего подопечного?

XIV

10 мая 1881 года, вторник, вечер, усадьба Маевских

Скрипнули половицы в коридоре. Раздался стук в дверь – слабый, неуверенный. Женский.

Дмитрий осторожно шагнул к выходу из комнаты, стараясь не издать ни звука. Сердце его учащенно забилось. Неужели Таня? Стук повторился, но Теплов снова промолчал.

– Вы, должно быть, полагаете, что мы сущие чудовища? – еле слышно раздалось из-за двери, и Дмитрий с удивлением узнал голос Ольги Сергеевны.

– Вам не нужно этого говорить, – продолжила гостья. – Поверьте, я была на вашем месте, когда Андрей привез меня сюда двадцать лет назад. Только мое положение было куда хуже вашего. Бедный чужой ребенок, отданный незнакомцем за горсть монет и уплату долгов. Куда уж мне до чиновника особых поручений…

Из-за двери раздался шорох платья, затем скрипнул стул в коридоре. Невидимая собеседница уселась и продолжила.

– Меня все пугало. Темный, вечной стылый дом. Мрачные родители мужа. Болота вокруг. Эта мерзкая часовня и отец Варсафий. Я хорошо представляю ваш ужас. Жаль только вашей смелости у меня не оказалось. Я выпила из чаши – и обрекла себя на проклятие. Тем же вечером попыталась бежать, но Андрей быстро нашел меня. Он сказал, что бежать мне некуда – тетка не примет, а сама я вдали от усадьбы теперь не выживу. Даже мне, не видевшей жизни за пределами Мурома, стало понятно, насколько это жуткий приговор. Весь мир, схлопнувшийся до размеров маленького болотного острова.

Ольга Сергеевна тихонько всхлипнула и замолчала.

– Зачем вы мне это рассказываете? – негромко спросил Дмитрий.

– Зачем? – переспросила женщина. – Извольте, объясню. С годами я привыкла к Андрею – уж по теткиной семье я представляю, что бывают мужчины в сотни раз хуже. Он строгий. Привык тащить на себе груз ответственности и муки совести. Слабого человека такое бы сломало. Но Андрей каким-то чудом сохранил доброе сердце. Как и меня, его тяготила жизнь среди болот, но другой он не знал. Участь Маевских он видел, как необходимое бремя. Мы договорились, что заведем только одного ребенка, ибо нельзя обрекать на такую жизнь…

Она снова осеклась, но быстро продолжила.

– Танечка стала нашей отдушиной. Маленьким солнышком в окружающем мраке. Проклятие передалось ей с кровью отца, поэтому она была обречена жить здесь, с нами. Но мы старались сделать ее жизнь счастливой и беззаботной, насколько это вообще возможно. Какой бы грех ни совершил дед Андрея, вина за него не лежит на моей дочери. Таня – доброе и светлое дитя. И любит вас всем сердцем. И это сердце вы разобьете, если ее отвергнете. Вот зачем я рассказываю вам свою историю. Моя дочь – не чудовище. Она такой же живой человек, как и вы. И заслуживает счастья.

Дмитрий стоял перед дверью не шелохнувшись. В его голове по-прежнему звучали слова Корсакова: «Никого не слушай! Никому не доверяй! Никому не открывай!». Но как можно было не слушать мольбу матери за единственного ребенка?

Теплов протянул ладонь к дверной ручке.

***

– И что вы намереваетесь делать потом? – поинтересовался у Владимира Андрей Константинович.

Несмотря на опускающиеся сумерки мужчины упрямо брели по лесной тропе в сторону часовни. Корсаков следовал за хозяином усадьбы, отставая на пару шагов. В руках он держал свою охотничью двустволку, отчего постороннему наблюдателю могло показаться, что Владимир конвоирует пленного. В какой-то степени так и было.

– В смысле, после нашего разговора с вашим фальшивым батюшкой? – уточнил Корсаков. – Ну, по натуре я скорее оптимист, поэтому планы у меня простые. Найти истинного убийцу Исаева. Выяснить побольше о вашем проклятье. Снять его с Дмитрия. И отправиться восвояси! Как вам такой план?

– Владимир Николаевич, пожалуйста, не обижайтесь, но вы не оптимист. Вы идиот, – фыркнул Маевский, переступая через очередную гнилую корягу.

– Все возможно, – не стал спорить Владимир. – Только вам не понравятся мои намерения на случай, если я не добьюсь своего.

Мужчины вышли на край поляны, где стояла опутанная корнями часовня. В сумерках здание и возвышающийся над ним огромный дуб выглядели еще более пугающе. Андрей Константинович, шедший впереди, внезапно остановился.

– Что такое? – подозрительно спросил Корсаков. Указательным пальцем он скользнул по скобе ружья, поближе к спусковому крючку.

– Двери, – ответил Маевский. – Двери в часовне открыты.

– Это необычно?

– Да, – кивнул хозяин усадьбы. – Конечно, отцу Варсафию нечего здесь бояться, и не от кого запираться. Но он все же ценит уединение.

Корсаков вгляделся во тьму за раскрытыми дверями. Из-за опустившихся сумерек и потухших факелов рассмотреть что-то внутри не представлялось возможным. Одновременно Владимир старался не упустить того, что происходит вокруг. Уж слишком обстановка наводила на мысли о ловушке.

– Видимо, нас приглашают заглянуть? – предположил он.

– Если желаете, – со смешком ответил Маевский. – Только, боюсь, вы недооцениваете силы отца Варсафия.

– Стращаете, Андрей Константинович? – Корсаков старался звучать бодро, хотя затея с осмотром часовни и встречей с бывшим разбойником казалась ему все менее и менее привлекательной.

– Нет, считаю долгом предупредить, – спокойно ответил Маевский. – Он знает все, что происходит вокруг. Слышит и видит глазами зверей. Не сомневайтесь, он знает, что мы пришли.

– Тогда он знает, что вы меня предупреждаете, не так ли?

– Боюсь, это ничего не значит для нашей с вами ситуации. Пойдемте?

– Вы первый, – Владимир демонстративно качнул стволом ружья в сторону дверей. Андрей Константинович пожал плечами и двинулся к часовне.

– Что-нибудь видно? – поинтересовался Корсаков у остановившегося на пороге хозяина усадьбы.

– А вы мне поверите, если я скажу «нет»? – спросил в ответ Маевский и шагнул в темноту.

– Пожалуй, не стану, – пробормотал Корсаков, разжигая карманный фонарь, и двинулся следом.

***

Дмитрий открыл дверь, но прежде, чем он успел сказать хоть слово с улицы раздался отдаленный, но настойчивый звон колокола.

– Что это? – Теплов обернулся к окну.

– Набат! – выдохнула Ольга Сергеевна. – В деревне беда!

Она выскочила в коридор и громко крикнула:

– Таня!

Ответом ей стала тишина.

– Она могла уйти в деревню? – спросил Дмитрий, вылетев за ней из комнаты.

– Должно быть… – неуверенно отозвалась Маевская. – Крестьяне ее любят. Особенно бывший староста – для него она что крестница. Может, она хотела поговорить с ним…

– Оставайтесь здесь! – потребовал Теплов и бросился по коридору. По старой скрипучей лестнице он слетел, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. «Лишь бы с Таней ничего не случилось!»

Седлать лошадь времени не было. Тяжело дыша Дмитрий бросился через сад в сторону деревни. Колокол продолжал звонить, наполняя воздух тревожным гулом. Чем ближе Теплов подбегал к крестьянским домам, тем отчетливее становились слышны гневные окрики. Отдельных голосов не разобрать, но, казалось, голосили и мужчины, и женщины.

Крестьян он нашел в центре деревни – на первый взгляд здесь собрались все жители небольшого поселения. Они были в гневе. Крестьяне кричали, вздымали в воздух руки и потрясали импровизированным оружием. Кто-то держал косы, кто-то – самодельные дубины, другие – ножи. Крестьяне стояли кругом, не давая кому-то вырваться из кольца.

«Таня!»

Сердце Дмитрия похолодело. Он рванулся в круг, расталкивая собравшихся жителей деревни, но это оказалось не так-то просто.

– Таня! – крикнул он изо всей мочи, но его голос потонул в окружающем гомоне. Тогда Теплов выхватил револьвер и выстрелил в воздух. Громкий треск, похожий на щелчок огромного кнута, заставил крестьян замолчать и в испуге отхлынуть перед молодым человеком. В гробовой тишине он прошел меж жителей деревни, оказавшись перед Татьяной.

Девушка стояла на коленях. На лице красовался свежий синяк, по щекам текли слезы, а платье покрыто кровавыми разводами. Дмитрий опустился рядом и тихонько позвал:

– Таня… Танюша… Ты меня слышишь?

Юная Маевская лишь кивнула, не в силах выговорить ни слова.

– Что произошло? – спросил Теплов. Таня снова не ответила, поэтому ему пришлось повысить голос: – Что с тобой случилось? Чья это кровь?

– Известно, чья! – раздался резкий окрик из толпы.

– Да! – подхватил второй голос. – Ведьма!

– Убийца! – заверещала какая-то баба.

Толпа вновь загалдела и пришла в движение, качнувшись в сторону Дмитрия и Тани. Теплов вскочил, вскинув револьвер, отчего люди вновь отпрянули назад.

– Кто здесь старший? – рявкнул он. – Где Кузьма Силыч?

– Умер он! – из толпы выступил староста Алексей и навис над Дмитрием. – Барская дочка его убила!

– Что?! – опешил Теплов.

– Что слышал! – грубо ответил староста. – Пришла к нему, зашла одна, а потом как завизжит! Люд заходит – а девка рядом с ним сидит. У Кузьмы горло разорвано, кровища так и хлещет…

– И ты думаешь, что это могла сделать Таня? – поднял голос Дмитрий. – Да посмотри на нее! Способна хрупкая девушка горло человеку разорвать, а?

– Не лез бы ты, коль ничего не понимаешь, барин, – угрожающе сказал Алексей, поддержанный одобрительным гулом крестьян. – Она Маевская! Знаешь, что ее прадед сотворил?! Иди-ка ты подобру-поздорову, а нам не мешай!

Он сделал шаг вперед, но Дмитрий упер ствол револьвера ему в лоб. Раскричавшаяся толпа вновь затихла.

– Уйду, – процедил Теплов. – Но Таня пойдет со мной. А вы все разойдетесь по домам, ясно?

– А ежели нет? – рыкнул староста. – Стрелять будешь?

Вместо ответа Дмитрий молниеносно опустил револьвер и нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел. Пуля попала старосте в ступню, отчего тот взревел и отшатнулся, упав на землю. Толпа испугано взвыла и расступилась.

– Еще желающие поспорить есть? – хрипло крикнул Теплов. – Подходите, пожалуйста! Пуль у меня на всех хватит!

На самом деле в барабане оставалось всего четыре патрона, но Дмитрий надеялся, что ему удастся хоть на несколько драгоценных мгновений запугать крестьян, не видевших раньше револьверов. Лишь бы купить достаточно времени, чтобы увести отсюда Таню и не дать деревенским броситься в погоню. Он еще раз обвел толпу разъяренным взглядом, а потом, не глядя, протянул Тане левую руку.

– Пойдем домой!

***

– Батюшка, вы здесь?

Голос Маевского эхом отразился от низких сводов пустой часовни и затих. Никто не ответил. Нигде не раздались шаги. Ни одна дверь не скрипнула внутри. Мертвецкая тишина.

– Желаете идти дальше? – спросил Андрей Константинович.

Корсаков, разгоняющий тьму светом дорожного фонаря, идти дальше не желал. Но выбора ему никто не оставил.

– Он может быть в этой вашей пещере? Просто не слышит…

– Поверьте, Владимир Николаевич, Варсафий слышит все, – мрачно ответил Маевский.

– Что наводит на нехорошие мысли… – пробормотал Корсаков. – Где должен находиться ход в пещеру Каафа?

– Сам я туда не спускался. Но, судя по рассказу отца – где-то за крестом, в конце часовни.

Мужчины двинулись дальше. Подойдя к распятию, Владимир осветил повисшую на нем фигуру – и вновь содрогнулся. Слишком чуждым и нечеловечески отвратительным выглядело изображенное существо. А уж мысль о том, что вскоре он встретиться лицом к лицу с оригиналом откровенно пугала.

За крестом действительно оказалась узкая расселина, ведущая вглубь скалы. Маевскому, шедшему впереди, пришлось пригнуться и немного повернуться боком, чтобы протиснутся. Более низкий Корсаков, которого никому не пришло бы в голову назвать широкоплечим, просочился без каких-либо проблем. Свет фонаря выхватил грубые крутые ступени, выдолбленные в камне и ведущие вниз. Андрею Константиновичу пришлось опираться руками о стены тоннеля, чтобы спуститься и не полететь кубарем вниз. Владимир такого удобства оказался лишен. Одна рука была занята двустволкой, вторая – держала фонарь. Пришлось ступать очень медленно и осторожно, опираясь спиной о влажную шершавую стену.

– Не уверен, что вам нужно ружье, – заметил Маевский, достигший дна. – Если верить легендам, Каафа им не остановишь. А грохот поднимется такой, что вы оглохнете. Или, того хуже, вызовите обвал.

– Справедливое замечание, но ружье не отдам, – буркнул Корсаков. – К тому же, это ваше чудовище пытались убить до того, как человечество изобрело огнестрельное оружие. Возможно, братьям Паркер[5] удастся решить нашу с вами проблему, м?

Внизу Владимир поежился от холода и сырости, исходившего из мрачного зева пещеры. Свет фонаря выхватил в стенах опустевшие выемки для самодельных лампадок. Камень слегка поблескивал от капелек воды. К тоннелю примыкал крохотный альков с ложем, наспех укрытым какими-то тряпками.

– Действительно, аскет ваш Варсафий, – протянул Корсаков.

– О, в моем детстве он любил приходить в наш дом и распоряжаться нами, словно барин, – усмехнулся Маевский. – Забирал себе лучшие комнаты, родительские. Спал на мягкой перине. Но с годами он возвращался все реже и реже. Думаю, после стольких лет он стал… Не совсем человеком. Эта пещера окончательно превратилась в его дом.

Они продолжили путь, пока стенки тоннеля не расступились, открыв мужчинам широкую залу, в центре которой обнаружилась огромная круглая клетка с обязательным крестом. Располагалась она на невысоком пьедестале, куда которому вели все те же грубые самодельные ступени. Но глаз цеплялся отнюдь не за них…

Страх мгновенно сжал сердце Корсакова. Он услышал, как рядом охнул Маевский, столь же пораженный.

Крест в клетке оказался пуст, а дверь распахнута настежь.

На ступенях пьедестала недвижимо лежала на спине обнаженная фигура. Голова бессильно свесилась на бок. Рот открылся в беззвучном крике. Спутанные окровавленные волосы падали на грудь. На шее зияла уже знакомая круглая рана.

Отец Варсафий, державший в страхе и повиновении Маевских и их крестьян был мертв.

XV

10 мая 1881 года, вторник, ночь, усадьба Маевских

– Он вырвался… Вырвался на свободу! – с благоговейным ужасом прошептал Андрей Константинович.

Корсаков бросил на него недовольный взгляд через плечо и вернулся к осмотру клетки и покойника перед ней.

– Я бы не был в этом так уверен, – мрачно произнес он наконец.

– О чем вы? – не понял Маевский.

– А полюбуйтесь, – пригласил его Владимир. – Судя по расположению укуса, на Варсафия напали сзади. Клыки порвали артерию. Не знаю, насколько уж он стал «не совсем человеком», но рана оказалась смертельной.

Он перевел луч света с Варсафия на клетку.

– Далее, обратите внимание сюда! – Владимир указал на острые шипы, покрытые отвратительной черной жижей, которыми был утыкан крест, а затем – на кандалы, призванные сковать руки и ноги подвешенного здесь существа. – Каафа явно держали, так сказать, на голодном пайке. Не уверен, что у него хватило бы сил выбраться из этого пыточного станка. И последнее…

Он закрыл дверь клетки. В свете фонаря блеснули золотом замысловатые узоры и рисунки, нанесенные на прутья темницы.

– Древние монахи постарались на славу, организовав сразу два барьера: вокруг острова, для надежности, но и саму клетку Кааф самостоятельно открыть бы не смог. Защитные письмена постарались. Но… – Корсаков указал на хитроумный замок на клетке. – Открыть тюрьму Каафа можно ключом. И он, как видите, в замке.

Корсаков развернулся и осветил фонарем лицо Маевского, отчего хозяину усадьбы пришлось прикрыть глаза рукой.

– Посему, позвольте вопрос, Андрей Константинович, – с отчетливой злостью в голосе сказал Владимир. – Кто из вашей чудесной семьи открыл клетку и выпустил Каафа?

– Господи… – в ужасе прошептал Маевский.

– И второй вопрос, следом – как думаете, куда они отправились теперь?

***

– Дима, постой! – взмолилась задыхающаяся от бега Татьяна.

– Нельзя, – отрезал Теплов. – Нам нужно добраться до усадьбы, пока крестьяне не опомнились…

– Дима, умоляю! – Таня без сил упала на траву и обратила на него взгляд, полный слез. – Это уже не важно! Скажи лишь одно – ты правда веришь мне? Веришь, что я не могла убить Кузьму Силыча?

– Таня, идем, – уже мягче попросил Теплов.

– Нет, мне нужно знать, – тихонько ответила Маевская. – Клянусь тебе, я нашла его уже умирающим! Кто-то побывал в его доме до меня! Если ты меня подозреваешь, то лучше иди, потому что я не смогу жить, зная, что мой любимый видит во мне убийцу!

Дмитрий опустился перед девушкой на колено, нежно накрыл ее ладони своими и произнес:

– Никогда. Я никогда не усомнюсь в тебе, слышишь? Но у нас еще будет время поговорить. А сейчас надо бежать!

Улыбка осветила заплаканное лицо Тани. Она оперлась на протянутую руку и с новыми силами бросилась бежать. Они пересекли луг и аллею из яблонь, наконец оказавшись на крыльце старой усадьбы, где смогли перевести дух. Теплов нервно оглянулся, но не заметил следов погони. Чуть успокоенный, он поднялся по скрипнувшим ступеням, мельком отметив, что каких-то два дня назад семейство Маевских спокойно пило чай на этом самом месте…

– Мама! – крикнула Таня, войдя в прихожую. Дом стоял темен и молчалив. Кажется, никто не озаботился тем, чтобы разжечь свечи.

– Матушка? – неуверенно повторила Таня, испуганно озираясь. Ее тревога передалась Теплову. Он извлек из кармана револьвер, ободряющее положив руку на плечо девушки.

– Я здесь, – раздался тихий голос Ольги Сергеевны. – В столовой.

Внутри молодых людей встретил все тот же полумрак, разгоняемый одиноким подсвечником на обеденном столе. Маевская стояла на границе освещенного круга, вскинув подбородок. Ее неестественно вытянувшаяся фигура будто дрожала от напряжения.

– Мама, что происходит? – шагнула к ней Таня, но Ольга предупреждающе вскинула руку:

– Стой! Ни шагу! Не подходи!

Девушка неуверенно остановилась, бросив беглый взгляд на Теплова, словно ища его поддержки. Но молодой человек смотрел не на нее, и не на Ольгу, а в темноту, сгустившуюся за спиной застывшей женщины. Туда, где пламя свечи едва заметно отражалось в паре блестящих глаз.

– Вернулись, голубки? – спросил кто-то из мрака. По плечу Ольги Сергеевны скользнула пятипалая лапа, насмешливо царапнув шею женщины острым когтем. Таня испуганно всхлипнула, тоненько, точно мышка.

– Что такое, дитя? – насмешливо спросило существо, скрывающееся за ее матерью. – Неужели ты не узнаешь меня?

Обладательница когтистой лапы сделала шажок вперед. В свете свечей из темноты проступило знакомое бледное лицо, обрамленное седыми волосами. Ввалившиеся глаза походили на черные провалы, в которых теплился жуткий маниакальный огонек.

– Разве так встречают любимую бабушку? – прошамкала Мария Васильевна.

***

Пробежка по ночному лесу давалась Корсакову тяжело. Он вообще не отличался излишним атлетизмом, а после нескольких месяцев, проведенных в постели и коротких прогулках по саду, подобный марафон грозил свести его в могилу. Маевский не обратил на это ни малейшего внимания. Подобно медведю он бежал напролом, движимый одной единственной целью – добраться до усадьбы раньше, чем освобожденный Кааф. Именно поэтому, когда Андрей Константинович резко остановился, Владимир, не ожидавший этого, чуть не влетел ему в спину.

– Что… – попытался спросить Корсаков, но горящие от напряжения легкие издали лишь хриплое шипение. – Что такое? Почему вы остановились?

– Тихо! – шикнул Маевский. Он поднял голову, став неуловимо похожим на охотничьего пса, только разве что воздух носом не втягивал. – Будто бы он перемещается по деревьям…

– Только этого не хватало, – пробормотал Корсаков, направив дуло охотничьего ружья вверх. Мертвые ветви, лишенные листьев, тихо поскрипывали в темноте. Несмотря на ночной холод, по спине Владимира струился холодный пот. Ему было не привыкать сталкиваться со потусторонними угрозами. Более того – Корсакова готовили к этому всю его жизнь. Но сейчас, впервые за долгое время, его посетила жуткая в своей простоте мысль: «Я же могу сгинуть здесь, в глуши, среди болот». Он не получит никаких ответов. Не найдет виновника трагедии в Балканских горах. Не раскроет тайну своих способностей и существа в зеркале. Он просто сдохнет, самонадеянно сунувшись выручать друга от сектантов, но столкнувшись с непостижимой древней силой.

– Черта с два, – пробормотал Владимир. Звук собственного голоса развеял морок. Нет. Не для того он захлопнул дверь в другой мир. Не для того отправил обратно в ад баронессу Ридигер. И не для того спас юнкеров от мстительного колдуна. Он выжил тогда – и уж точно не станет сдаваться сейчас.

– Прошел мимо, – шепнул Маевский рядом. – Он идет в сторону усадьбы, как вы и думали.

– Мы сможем его опередить?

– Нет. Если только он не наведается в деревню сначала.

– Это было бы вполне логично, – признал Корсаков. – Там больше пищи. А Кааф, после векового заключения, очень голоден.

– Да простит меня Бог, но надеюсь, что вы правы, – мрачно сказал Маевский. – Идемте!

Мужчины снова перешли на бег. Уже достигнув опушки до них донесся отчаянный звон колокола.

– Все-таки в деревню, значит, – с тяжелым сердцем произнес Маевский. Он остановился, глубоко вздохнул и обернулся к Корсакову. – Владимир Николаевич, обещайте, что позаботитесь о моих родных!

– О чем вы? – не понял Корсаков.

– Бегите в дом, помогите им подготовиться. А я пойду в деревню.

– Вы с ума сошли?!

– Нет. Но я в ответе за своих крестьян так же, как за семью. Быть может, я смогу помочь им дать отпор Каафу и задержать его. Поспешите!

С этими словами Андрей Константинович бросился в сторону деревни.

***

В доме тоже услышали бешенный звон деревенского колокола. Мария Васильевна рассмеялась мерзким каркающим смехом.

– Что там происходит? – спросил ее Дмитрий.

– Мой господин почтил их своим присутствием, – пояснила старуха.

– Господин? – переспросила ее Татьяна.

– Святой Кааф, посрамитель воронов, деточка, – ответила Мария Васильевна. – Я отпустила его на волю. Он не любит солнечный свет. А сейчас настало его время, время тьмы и крови!

– Но зачем, матушка, зачем вы выпустили его? – подала голос Ольга, которую старуха продолжала крепко держать за шею.

– Зачем? – Маевская снова рассмеялась. – Затем, что я стара, дорогуша. Я умираю. Каково это, как думаешь, знать, что в твоих землях заключен секрет бессмертия, но распоряжается им один человек. «Батюшка» Варсафий, – она пролепетала это имя с издевательской подобострастностью. – Источник был в его власти, но он ни с кем не желал делиться. Он думал, что ему решать, кому умирать, а кому жить вечно. Что ж, я с этим не согласна! И нашла другой выход!

– Так это вы! – внезапно понял Теплов. – Вы убили Исаева!

– Кого? – не поняла Мария Васильевна, но затем на ее лице проступило узнавание. – А, ты про того человечка, которого явился искать. Умный мальчик! Да. Кровь Каафова избрала меня говорить с лесом и зверями, что в нем обитают. Благодаря мне родила земля! Ловилась рыба! Приходили на заклание животные! Волки, охраняющие остров, шепнули мне о разбившейся повозке. И я поняла, что вот он, мой шанс. Мой дядя, брат первого Маевского, тоже открыл этот способ. Видишь ли, кровь Каафа наделяет нас чудесными силами, но чтобы выжить – хватит и любой другой. Когда я нашла повозку, кучер был уже мертв. Я припала к его ране прямо там, на месте крушения. Никогда ранее не чувствовала я себя столь сильной. Столь свободной.

– А Исаев? – спросил Теплов, пытаясь как можно небрежнее сделать шаг в сторону.

– Он был еще жив, – ответила старуха. – Я забрала его. Спрятала в землянке, что когда-то вырыл дядюшка. Даже выходила его, по доброте душевной… Хотя нет, конечно же. Он был моим источником живой крови. Я пила, пока не набралась сил. Пока не стала иной.

Мария Васильевна чиркнула когтем по шее замершей Ольги, оставив кровавую царапину.

– Думаешь, я не разгляжу твои намерения! – рявкнула она Дмитрию. – А ну остановись! И брось свое диковинное оружие, иначе она умрет!

– Нет! Мама! – крикнула Таня.

– Поговори с любимым, Танюша, – ласково обратилась к ней бабушка. – Убеди его быть послушным. Ради мамочки.

– Дима, прошу тебя, – всхлипнула Таня. – Сделай так, как она просит!

Теплов никогда не считал себя хорошим стрелком. Вероятность того, что он сможет выстрелить в старуху и не задеть при этом Ольгу Сергеевну, казалась минимальной. И хотя он понимал, что другого выхода у него нет, Дмитрий не мог заставить себя стрелять в мать Тани, под умоляющим взглядом девушки. С тяжелым вздохом он опустил пистолет на пол и вернулся обратно к любимой.

– Умничка, – наградила его довольным взглядом Мария Васильевна.

– Но почему лес перестал слушаться тебя? – спросила ее Татьяна.

– Не перестал, конечно! – старуха будто бы усмехнулась абсурдности предположения. – Мне просто стало не до мерзких наглых смердов и их спокойствия. Увы, Кузьма, старый умный лис, пронюхал, что дело нечисто. Стал подозревать меня, когда лес отвернулся от них. Пришлось заставить его замолчать. А твой потерянный друг, деточка, просто перестал быть нужен. Я стала сильной, высосав всю его кровь до последней капли. Теперь Варсафий мертв, а мой господин свободен! И вознаградит меня вечной жизнью!

– А что будет с нами? – сдавленно спросила ее Ольга Сергеевна.

– Это решать Ему! – возвестила Мария Васильевна. – Вас я оставлю до его прихода.

Взгляд ее блестящих безумных глаз упал на Теплова.

– А вот тебя, вредный щенок, я убью тотчас же!

Старуха Маевская продолжила свою пугающую перемену. Ее лицо вытянулось вслед за выдавшейся вперед челюстью. На месте беззубого рта, прокалывая окровавленные десны, проступили острые клыки, похожие на акульи. Согбенная спина еще больше выгнулась колесом. Пасть с хрустом выдалась вперед, принимая форму круга, знакомую Теплову по ранам на теле Исаева.

Резким движением Мария Васильевна отбросила Ольгу в угол комнаты, а сама припала на четвереньки, скребя ногтями пол. Татьяна в ужасе прижала руки ко рту и отступила назад. Дмитрий закрыл её собой от стремительно превращающейся в чудовище старухи. Глаза Марии Васильевны в полумраке столовой сверкнули волчьим блеском. Она ощерилась, а затем, с невозможной для своего возраста и казавшегося тщедушным тельца ловкостью, подпрыгнула, взгромоздившись на обеденный стол. Пальцы рук игриво пробежались по столешнице. Старуха уперлась ладонями, оттолкнулась и вновь со звериной прытью взмыла в воздух, шипя и протягивая когти к горлу Дмитрия.

Раздался грохот, от которого уши находящихся в столовой наполнились болезненным звоном. Посреди своего прыжка старуха встретилась с зарядом дроби и бесформенным кулем отлетела к противоположной стене комнаты, прочь от Дмитрия и Татьяны. В дверях столовой стоял Корсаков, опустив дымящийся ствол охотничьей двустволки.

– Право слово, дети мои, вас ни на секунду нельзя оставить одних, – невозмутимо объявил он.

Прежде, чем Дмитрий успел ответить, от стены, где упала Мария Васильевна, раздался препротивный хруст. Корсаков обеспокоенно привстал на цыпочках, стараясь разглядеть из-за стола, что там происходит. Маевская, несмотря на дуплет дроби почти в упор, не просто осталась жива. Её раны кровоточили, плоть местами была вырвана с мясом, а на левой руке не хватало нескольких пальцев, но старуха уже поднималась с явным намерением выпустить Корсакову кишки.

– Нет-нет, мадам, прошу вас, не надо вставать ради меня! – с нервным смешком обратился к ней Владимир, со щелчком преломив ствол ружья. Стрелянные гильзы упали на пол с гулким цокотом, отчетливо слышным в повисшей тишине.

– Ты не посмеешь! – пробулькала окровавленной пастью Маевская. – Я бессмертна! Во мне течет благодать Каафова! Я…

Корсаков не дал ей договорить. Второй выстрел дуплетом с близкого расстояния снес чудовищу голову, разбрызгав кровь по стене. Лишенное мозга изломанное тело, трепыхаясь, осело обратно на пол. Сопровождаемый шокированными взглядами забившихся по углам Ольги и Татьяны, Владимир прошествовал к ближайшему стулу и несколькими мощными ударами отломал ему ножку. В полном молчании он поднял с пола револьвер Дмитрия, подошел к телу Марии Васильевны, упер острый конец деревяшки ей в грудь на манер кола и, под испуганные всхлипы, забил его, используя пистолет в качестве молотка. Лишь после этого он обернулся к собравшимся и сказал:

– Боюсь, что это только начало. И если вы намереваетесь пережить эту ночь, то слушайте меня внимательно.

XVI

10 мая 1881 года, вторник, ночь, усадьба Маевских

Корсаков отдавал команды – коротко, четко, отрывисто. На счету была каждая секунда. Колокол в деревне умолк. То ли от безысходности, то ли потому, что звонить стало некому. Это означало лишь одно: вскоре Кааф явится в усадьбу. Поэтому каждый обитатель дома получил свою задачу.

Ольге и Татьяне Владимир передал два мешочка с загадочным порошком. Женщины получили наказ обойти дом и рассыпать содержимое так, чтобы оно образовало два замкнутых круга. Занятие оказалось весьма кстати – мать и дочь пребывали в состоянии глубокого шока. Весть о том, что Андрей Константинович вероятно погиб также легла на их плечи тяжким грузом. Дмитрий, вооружившись топором, строгал колья из ножек кухонной мебели. Сам Корсаков закрылся в кабинете Маевского на втором этаже, яростно чертя защитные фигуры.

Спустя пять минут выжившие вновь собрались в столовой, где Владимир организовал импровизированный военный совет. Оружие было сложено на обеденный стол – два ружья, два револьвера, четыре импровизированных кола, топор и кухонный тесак, да трость-шпага. Корсаков скептически оглядел нехитрый арсенал.

– Думаешь, это поможет? – неуверенно спросил Теплов, проследив за взглядом.

– Я не знаю, – честно ответил Корсаков. – Но я дал Андрею Константиновичу слово, что сделаю все, что в моих силах, дабы вас защитить. И сдаваться без боя не собираюсь.

– Он придет за нами? Кааф? – тихонько спросила Татьяна. Она стояла, зябко ежась, за спиной матери, уступив той один из сохранившихся стульев. Ольга Сергеевна сидела, уставившись в пространство отсутствующим взглядом.

– Да, – кивнул Корсаков. – У него нет другого выхода. Это чудовище сковано защитным кругом, опоясывающим остров с вашей усадьбой. В иных обстоятельствах я бы давно предложил покинуть это место, но…

– За пределами острова мы умрем, – констатировал Теплов.

– А значит, так или иначе, нам придется встретиться с ним лицом к лицу, – подтвердил Владимир.

– Но кто он… Или что оно такое?

– Я не знаю, – признался Корсаков. – Судя по превращению Марии Васильевны, и вашим кровавым ритуалам, я бы предположил, что он является существом, которое у нас зовут вурдалаком или упырем, а в Европе – вампиром.

– Однако у вас есть сомнения, Владимир Николаевич, – впервые подала голос Ольга.

– Да. Легенды о созданиях, пьющих кровь, есть почти в каждой культуре. Конечно, в чем-то сильно отличаются друг от друга – римские вампиры, например, откусывали жертвам носы. Некоторые случаи обнаружения вурдалаков даже задокументированы. Мой предок сталкивался с подобным существом в годы Отечественной войны. Но Кааф не похож на все эти истории. Он управляет природой вокруг. Его кровь целительна для людей, но губительна для животных – отсюда мертвые вороны из преданий и вокруг мертвого чиновника. Волки почуяли это в вас, Татьяна, когда вы нашли Дмитрия. Но из-за действий Марии Васильевны защита начала спадать, отсюда и искусанный сын кузнеца. О таком я раньше не слышал. Если верить легендам, которые пересказали мне Андрей Константинович и Кузьма, Кааф существует с библейских времен. Но уже тогда люди передавали друг другу знания о том, как уничтожить вампира. Раз его не смоги убить, а единственным выходом стало заточение здесь, то…

Корсаков тяжело вздохнул и обвел присутствующих усталым взглядом.

– Я не знаю, насколько действенным окажется наше оружие. Но попробовать стоит.

– Вы сказали, что люди знали, как убить упыря? – спросила Таня. – Что для этого требуется?

– О, тут есть из чего выбрать! Марии Васильевне, как мы видим, хватило пуль. Что же касается традиционных способов… Вампира можно проткнуть металлическим штырем, пригвоздив его к земле. Вбить в сердце острый деревянный кол, желательно – осиновый, но выбирать не приходится. Отрубить голову. Набить пасть чесноком. Сжечь дотла и развеять прах по ветру.

На суровом лице Корсакова впервые за разговор блеснула улыбка, от которой собравшимся, правда, стало слегка не по себе.

– И будьте уверены, – закончил он. – Я намереваюсь опробовать каждый способ, пока эта тварь не уползет обратно в свою пещеру, закрыв за собой дверь клетки!

***

Кааф не заставил себя ждать. Облаченный в черную рясу отца Варсафия, он был бы почти не виден в ночи, если бы не белые, словно простыня, голова и руки, выглядывающие поверх одежды. Кааф не шел – он плыл, паря в нескольких метрах над землей. В одной руке чудовище без видимых усилий держало обмякшее тело человека. За ним, следуя на почтительном расстоянии, бежали три волка.

Приблизившись к дому, Кааф увидел Корсакова, ждущего его за пределами двух охранных кругов, рассыпанных Маевскими. Вампир плавно опустился на землю и бросил свою жертву к ногам Владимира. Тот с трудом подавил желание вздрогнуть, когда перед ним упал окровавленный человек, в котором при ближайшем рассмотрении удалось опознать Маевского. Израненный хозяин усадьбы тихо застонал – в нем еще теплилась жизнь.

Кааф молча разглядывал Корсакова. Тот смотрел на чудовище в ответ. Во плоти он оказался даже ужаснее, чем на статуях. Ростом под три метра, увенчанный непропорциональной лысой головой, покрытой странными шишками и наростами. На лице алела круглая пасть-присоска, полная острыми клыками. Над ней горели два узких хищных глаза, похожих на змеиные. Руки оканчивались длинными когтистыми мальцами, покрытыми начавшей запекаться кровью. Да, Кааф был поистине кошмарен.

– Склонись, – прошелестело чудовище. Сказано это было шепотом, но от его голоса будто бы задрожала земля. – Склонись предо мной!

Корсаков, однако, не стал опускаться на колени. Или отвечать. Он просто вскинул ружье и спустил оба курка. Мощный заряд дроби врезался в грудь вампира. Тот устоял, однако, не ожидая такой прыти, отступил на шаг назад. Из-за его спины с рычанием рванулись вперед волки. Владимир отбросил в сторону разряженную двустволку и, схватив Маевского подмышки, потащил его в сторону дома, явно проигрывая хищникам в скорости. Но когда первый зверь почти достиг Корсакова, с балкона дома раздался сухой треск винтовки. Волк жалобно заскулил и упал, завертевшись на земле от боли. Стоящий на балконе Теплов передернул затвор ружья и выстрелил снова. На этот раз пуля не попала в бегущего следом зверя, но тот был вынужден инстинктивно отшатнуться в сторону. Это дало Корсакову время перевалиться с Маевским за первый из охранных кругов. Волки прыгнули вперед, но в воздухе натолкнулись на невидимую преграду и откатились от нее, будто от стены. Владимир уже извлек из кармана револьвер и выстрелил в ближайшего хищника почти в упор. Ручная пушка системы Ле Ма громыхнула, выкрутив руку отдачей, но пуля достигла цели. С балкона опять выстрелил Теплов, поразив третьего волка.

Кааф уже опомнился и последовал за Корсаковым. Он не летел, и не прыгал, как Мария Васильевна. Вампир двигался медленной походкой хищника, уверенного, что добыча от него никуда не денется.

Владимир миновал второй круг защиты. Из дома ему навстречу выскочили Татьяна и Ольга, несущая в руках кувшин, куда Корсаков и Теплов предварительно перелили керосин для фонаря. Кааф к этому моменту достиг первого кольца – и перешагнул его, не замедлив поступи ни на мгновение. Ольга Сергеевна с отчаянным криком метнула в приближающееся чудовище свой кувшин. Сосуд попал в Каафа и разбился, облив вампира горючим содержимым.

Корсаков не упустил своего шанса. Он со щелчком взвел курок для второго, дробового, ствола своего массивного револьвера, куда он зарядил самодельный зажигательный патрон. Оглушительно грохнул выстрел, окутав Владимира облаком дыма. Облитый керосином Кааф вновь пошатнулся – и вспыхнул, словно спичка.

Но не остановился.

Полыхая, как гигантский факел, вампир шагнул вперед, будто огонь не доставил ему ни малейшего неудобства.

– Назад, в кабинет! – крикнул Корсаков. Ольга и Татьяна подхватили обессиленного Маевского под руки и потащили в дом. Снова хлестнул выстрел с балкона. Владимир, осознавая тщетность своих усилий, все равно начал всаживать в наступающего вампира пулю за пулей, постепенно отходя к дверям.

Огонь, объявший Каафа, тем временем почти погас, дотлевая на обрывках рясы. Пламя не оставило и следа на коже чудовища. Преследуемый по пятам неуязвимым чудовищем, Корсаков почел за лучшее развернуться и броситься в дом. Внутри ему пришлось подгонять и помочь женщинам, но общими усилиями им удалось втащить Андрея Константиновича в кабинет, наскоро защищенный защитными фигурами. К ним присоединился ушедший с балкона Теплов. Дмитрий сменил винтовку на кол и топор, Владимир бросил на стол разряженный револьвер и вооружился клинком из трости. Мужчины заслонили собой Ольгу и Татьяну, и устремили взгляды на дверь кабинета.

Кааф не спеша поднялся по лестнице и остановился на пороге. Он оглядел защитные знаки – как Корсакову показалось, с интересом.

– Искусно, – прошелестел вампир. А затем, снова без всяких видимых усилий, переступил охранную черту и оказался внутри кабинета.

«Я сейчас умру», снова подумал Корсаков. Они бегло переглянулись с Тепловым – и бросились в последнюю безнадежную атаку.

Дмитрий успел первым. Он со всей силы опустил занесенный топор на голову Каафа, но вампир лишь отмахнулся, отразив лезвие голой рукой. Зато это дало Корсакову шанс достигнуть противника. Он вогнал клинок в грудь Каафа и налег плечом, стремясь опрокинуть чудовище. С тем же успехом Владимир мог пытаться опрокинуть кирпичную стену. Кааф не шелохнулся, лишь взмахнул руками, отбрасывая мужчин прочь. Дмитрий улетел в угол, Владимир болезненно приземлился на рабочий стол. Он со стоном сполз на пол и попытался вновь подняться, но силы покинули его. Ольга и Татьяна вжались спинами в дальнюю стену кабинета.

Однако Кааф остановился. Он извлек обвел взглядом своих жутких глаз выживших – и спросил:

– Кто оставил сии чары? – Кааф мимолетным взмахом руки указал на защитные узоры на полу.

Таится смысла не было.

– Я, – хрипло ответил Корсаков. Он все-таки смог подняться и собрать достаточно сил и смелости, чтобы вызывающе взглянуть на вампира.

– Хорошо, – Кааф сказал это почти нежно. – Умеющий создавать знает, как разрушить. Пожалуй, я сохраню тебе жизнь…

Владимир удивленно уставился на Каафа. Его поразили не только слова вампира – он старался не смотреть за спину вампира. Там всеми забытый Андрей Константинович нечеловеческими усилиями смог подняться и тихонько взять оброненный Дмитрием кол.

– Ты освободишь меня из новой темницы, – продолжил тем временем Кааф.

– Какой темницы? – спросил Корсаков. Маевский бесшумно шагнул вперед, почти сократив дистанцию между собой и вампиром.

– Той, что воздвигли вокруг этих болот, я чувствую ее, – ответил Кааф.

В этот момент Маевский прыгнул.

Он повис на плечах Каафа, впившись зубами в шею чудовища. Вампир зашипел и начал шарить рукой, пытаясь сбросить с себя противника. Андрей Константинович, не разжимая мертвой хватки, занес правую руку и всадил кол в сердце чудовищу.

Впервые за ночь, Кааф содрогнулся, выказав боль. Но для того, чтобы убить его, усилий Маевского оказалось недостаточно. Вампир нащупал голову противника, схватил его длинной рукой за шею и, перевалив через себя, грохнул мужчину об пол, выбив из него дух. Уродливое лицо Каафа еще больше исказилось гримасой ненависти.

– Так-то ты платишь мне? – прорычал вампир. Он перевел взгляд на Корсакова и приказал: – Найди, как разомкнуть кольцо вокруг болот. Времени тебе до заката. Иначе ты и те, кого ты пытаешься защитить, позавидуют ему!

С этими словами он положил левую руку на плечо Маевского, схватил его другой рукой за шею – и одним жутким быстрым движением оторвал Андрею Константиновичу голову, бросив ее под ноги жене и дочери.

***

Первые солнечные лучи осветили дом Маевских, ставший ареной битвы. В иных обстоятельствах то, что им удалось дожить до рассвета, уже можно было бы счесть победой. Но ни сил, ни повода для радости у спасшихся не было. Ольга и Татьяна не могли даже плакать, чтобы дать выход своему горю – ими овладела серая и беспросветная апатия.

Истерзанное тело Андрея Константиновича отнесли в его спальню и положили на кровать. Тратить время и усилия на его похороны было бы непростительной роскошью. Поэтому, закончив скорбное дело, Корсаков и Теплов закрыли за собой дверь и спустились вниз. Они сели на ступеньки крыльца, тревожно всматриваясь в сторону леса, куда удалился Кааф.

– Ты же не станешь выполнять его волю? – спросил наконец Дмитрий.

– Нет, – покачал головой Корсаков. – Ты же видел, на что он способен. Я на знаю, как его остановить. Выпустить это чудовище на волю, сейчас, в наше время – значит обречь на гибель тысячи и тысячи людей.

– Тогда спасайтесь, – раздался за их спинами женский голос. Они обернулись и увидели Татьяну, стоящую в дверях дома. Она устало вышла на крыльцо и уселась рядом, обняв Теплова за руку. – Мама уснула. Ей необходим отдых. А я не могу.

– Татьяна, о чем вы? – спросил ее Корсаков.

– Спасайтесь, – повторила девушка. – Это не упрек вам, Владимир Николаевич, поверьте. Просто вы не привязаны к этому месту так, как мы. Нас ждет смерть в любом случае – что здесь, что там, за пределами острова. А у вас есть шанс выбраться отсюда.

– Я не брошу вас, – покачал головой Владимир.

– Но она права, – поддержал невесту Дмитрий. – Ты должен спастись. Только ты знаешь о том, что здесь произошло! Только у тебя достаточно умений и знаний, чтобы понять, как все-таки разделаться с Каафом. Тебе лишь нужно время, которого ты здесь лишен. Поэтому беги! Обещай, что найдешь управу на это чудовище! Что вернешься – и уничтожишь его раз и на всегда!

– Повторю еще раз – я вас здесь не брошу! – повысил голос Корсаков.

– Но это же глупо! – крикнул в ответ Теплов. – Если ты погибнешь, то рано или поздно сюда придут другие люди. Может быть, не завтра. И даже не через десяток лет. Но придут. И вновь станут жертвами Каафа. Или того хуже – освободят его. Ведь если ты не смог справиться с ним – то никто не сможет! Человеческих сил для этого мало! Тут нужны…

Корсаков вздрогнул и посмотрел друга.

– Что? – осекся Теплов.

– Тут нужны нечеловеческие, – прошептал в ответ Владимир.

– О чем ты? – не понял Дмитрий.

– О том, что остался еще один шанс, – Корсаков вскочил и начал лихорадочно мерить крыльцо шагами. – Он опасный. Возможно – тщетный. Быть может, я сделаю лишь хуже, но… Надо подумать! Надо все продумать! И вы должны будете в точности исполнить все, что я вам прикажу!

Он остановился и спросил Татьяну:

– Скажите, у вас в доме есть большое старинное зеркало?

XVII

11 мая 1881 года, среда, день, усадьба Маевских

Отражение в зеркале несомненно принадлежало Корсакову. Та же напряженная поза. То же осунувшееся лицо. Тот же испуг пополам с мрачной уверенностью в глазах. И даже движения те же. Другими словами – зеркало молчало.

– Я не знаю, что ты собрался делать, но… Ты уверен? – спросил его Теплов, стоящий за спиной.

– Нет, но все иные варианты означают, что я либо погибаю, либо оставляю вас на растерзание Каафу, – ответил Владимир. – Ты запомнил все, что я тебе сказал?

– Да.

– Уверен? – Корсаков усмехнулся. – Может, шпаргалку написать?

– Иди ты к черту! – рассмеялся Дмитрий. – Но, право слово, ты не обязан…

– Обязан, – отрезал Владимир. – А ты обязан спасти свою новую семью. Поэтому слушай еще раз – я могу обещать, что угодно. Могу корчиться от боли. Могу лежать, точно мертвец. Не знаю, что еще я могу делать, если честно. Ничему из этого не верь. Я выйду отсюда в одном единственном случае. Понял?

– Да, – кивнул Дмитрий. – Спасибо тебе!

– Поблагодаришь, если выберемся, – протянул ему руку Владимир. Теплов пожал ее и оставил друга одного.

Корсаков дождался пока стихнут шаги. Хлопнет входная дверь. Проследил из окна за тремя фигурами, бегущими прочь от усадьбы. Удовлетворившись, он вернулся обратно к зеркалу и сел перед ним на стул.

Отражение в зеркале несомненно принадлежало Корсакову. Оно повторяло его движения точь-в-точь, без изменений и запаздываний. Без жутких ухмылок. Без свистящего шепота. Другими словами – зеркало оставалось зеркалом.

– Так и будешь молчать? – спросил наконец Владимир.

Ответа не последовало.

– Другими словами, ты влезаешь в мои сны. Пугаешь меня до икоты. А сейчас отказываешься являться. Не вежливо, mon ami, не вежливо…

Наблюдение за собой в зеркале напоминало ему монолог бездарного актера.

– Возможно, ты ждешь какого-нибудь ритуала? Поклонения? Жертвоприношения? Извини, это не в моих правилах, да и жертв вокруг особо нет. Или тебя тоже останавливает круг? В этом все дело? Он не дает мне использовать дар – и тебя тоже отсекает?

Корсаков встал со стула и заходил по комнате.

– Ты уже спас меня однажды. Меня – и других ни в чем не повинных людей. А затем ушел. Значит, я тебе для чего-то нужен, так?

Владимир остановился перед зеркалом, схватил его за края и закричал:

– Тогда почему ты молчишь сейчас?! Какой тебе резон было спасать меня в Москве, чтобы бросить погибать в этом чертовом болоте, а?! Отвечай!

Но в отражении он по-прежнему видел только свое перекошенное от гнева и отчаяния лицо. Корсаков разъяренно закричал и ударил в зеркало кулаком. Руку пронзила острая боль, по ободранным и изрезанным костяшкам потекла кровь. Зеркало хрустнуло, по его поверхности побежали трещины.

А потом наступила абсолютная, мертвая тишина. Замолчал старый дом. Не скрипнула ни одна половица под ногами. Не донеслось ни звука сквозь открытое окно.

Брызги крови на разбитом зеркале медленно начали втягиваться в трещины. Поверхность его сделалась жидкой и вязкой словно ртуть. Трещины срастались обратно, будто кто-то запустил время вспять.

Отражение в зеркале медленно растянуло губы в зловещей усмешке.

И Корсакова не стало.

***

Его голова стала тюремной каретой, внутри которой беснуется пленник, ведомый на казнь. Он все еще видел и слышал происходящее вокруг, но тело подчинялось чужой воле существа из зеркала. Не-Корсаков внимательно оглядел себя – и очевидно остался доволен увиденным. Легкой и беззаботной походкой он вышел из комнаты Ольги Сергеевны. По лестнице – так вообще сбежал вниз с видом беззаботного повесы, только что прилипчивую мелодию из оперетки не насвистывал. Казалось, что новый обитатель тела Владимира воспринимал его, как ребенок – новую дорогую игрушку, которой надобно насладиться.

День уже начал клониться к вечеру, но точное время угадывалось с трудом – небо затянули свинцовые тучи, не пропускавшие солнечных лучей. С болот поднялся холодный пронизывающий ветер, а трава, еще вчера начавшая наливаться зеленью, вновь пожухла и увяла. Со стороны разоренной деревни тянуло гарью и смертью. Черным гнилым зубом торчали развалины мельницы, разрушенной за ночь неведомой силой. Освобожденный Кааф своим присутствием убивал землю вокруг себя.

Не-Корсаков без труда обнаружил уже знакомую своему вместилищу тропинку на краю усадебных угодий. Сквозь мертвый и жуткий лес он шагал чуть ли не вприпрыжку. Он не обращал ни малейшего внимания на то, что за ним, перепрыгивая с ветки на ветку или пикируя с неба следовали черные вороны. А вот Владимира, который продолжал следить за происходящим, будто пассажир, глядящий в окно кареты, чувствовал, как птиц притягивает мрачная непреодолимая сила. Крикливая стая все разрасталась и разрасталась, а лес наполнялся их отрывистым карканьем.

Не-Корсаков вышел на поляну, перед часовней в корнях дерева и остановился. Двери в темное помещение так и остались открытыми. Над ними, в богохульной имитации распятия, висело обескровленное тело Варсафия. Кажется, обитатель часовни затаил на бывшего разбойника злобу за сотни лет заточений. Не-Корсаков окинул покойника оценочным взглядом, но остался не впечатлен. С ветки за его спиной слетел ворон и приземлился на плечо. Владимир не мог знать наверняка, но готов был поклясться, что именно эта птица привела его к покойному Исаеву. Ворон оглушительно каркнул – прозвучало это вызовом на бой. Не-Корсаков кинул на пернатого спутника ироничный взгляд, а затем принялся ждать.

Тьма за дверями шевельнулась. На пороге появился уродливый силуэт Каафа. Солнечный свет, похоже, не причинял ему боли, но все равно вызывал неприятные ощущения. По крайней мере, выходить из часовни он не торопился.

– Ты пришел? – проскрипел древний вампир. – Смельчак…

Не-Корсаков шутовски поклонился, выражая благодарность за столь высокую оценку. Не ожидавший такого ворон каркнул и взлетел, вернувшись к своим сородичам. Птицы расселись на голых ветвях деревьев вокруг поляны, точно зрители в древнеримском амфитеатре.

– Я чувствую, что стены вокруг моей темницы все еще стоят, – продолжил Кааф. – Ты так торопишься умереть?

Не-Корсаков неопределенно пожал плечами, как бы говоря: «Уж извините!».

Кааф двигался дьявольски быстро. Вот он стоял в дверях часовни – а вот возник прямо перед Владимиром в мгновение ока. Корсаков с ужасом понял, что вчерашний неторопливый марш за ними был лишь извращенной шуткой древнего существа. Пули, колья, горящие лампы – Кааф просто рисовался перед ними. Захоти вампир убить их – сделал бы это за долю секунды, и Корсаков не успел бы даже выстрелить.

Кааф тем временем схватил его за шею, сдавил и поднял над землей. Глаза существа метали громы и молнии.

– Глупец! – прошипел вампир. – Я живу на этом свете более тысячи лет! Знаешь, сколько таких червей, как ты, я повидал? Знаешь, скольких убил?!

Он попытался нажать еще сильнее, но… Рука существа напряглась. Взбугрились мускулы под серой мертвенной кожей. Затем конечность забила дрожь. Казалось, что не-Корсаков внезапно потяжелел, как минимум, на тонну. Кааф разжал хватку и отшатнулся. Гнев в его взгляде сменила эмоция, отдаленная похожая на удивление.

– Quis es? [6]– пораженно спросил он.

Не-Корсаков склонил голову на бок, будто предлагая собеседнику угадать.

– Не может быть! Я единственный! Нет подобных мне!

Не-Корсаков покачал головой, показывая: «Не угадал». А затем он шагнул вперед.

И Кааф, тысячелетний вампир, вселявший ужас в людей с незапамятных времен, повелевающий и человеком, и зверем, неуязвимый для смертного оружия – отступил.

Не-Корсаков сделал еще шаг.

Кааф попятился.

Впервые в своей бесконечно долгой жизни он испытал настоящий страх.

Не-Корсаков улыбнулся, а затем медленно развел руки в стороны, став похожим на самое элегантное огородное пугало на сотни верст вокруг.

– Кар!

Одинокий ворон сорвался с дерева и спикировал на Каафа. Он ударил клювом по голове чудовища и вновь взмыл в воздух. Описав круг над поляной, ворон уселся обратно на плечо не-Корсакова.

Кааф коснулся раны на голове и поднес когтистую ладонь к лицу. На ней алела кровь.

А затем воздух над поляной разорвался от птичьего крика. Сотни воронов вспорхнули и упали сверху на вампира. Клювы и когти рвали его плоть, вырывали куски и целили в глаза. Дико завопив, Кааф закрутился на месте, размахивая длинными руками-плетьми, но его усилия оказались тщетны. Каркающая черная волна накрыла его, свалила с ног и не дала подняться. Владимир никогда бы не подумал, что глотка столь жуткого существа способна издавать такие жалобные звуки.

Вороны ждали тысячу лет. И их черед настал.

Не-Корсаков удовлетворенно отряхнул руки, развернулся и зашагал прочь.

Прямиком к границе защитного круга.

***

– Мне кажется, нам стоит поговорить? – позвал Владимир из крохотного закутка где-то в глубинах своего тела.

Его новый хозяин не отреагировал. Он шел по прямой, не выискивая тропинок и не обращая внимания на препятствия. Острые крючковатые ветви деревьев и кустарников расступались перед ним. Коварная болотная топь отказывалась принимать. Весь остров точно боялся разозлить своего нового владетеля.

– Остановись! – снова попытался Владимир. – Я не позволю тебе пользоваться моим телом, как экипажем!

Не-Корсаков лишь отмахнулся от его мыслей, как от назойливых мошек. Он без труда поднялся по крутому склону, оказавшись у одного из жутких каафовых распятий, обозначающих границы бывших владений вампира. Остановившись у мерзкого идола, не-Корсаков смерил его разочарованным взглядом и легонько ткнул пальцем. Массивное деревянное изваяние с протяжным стоном рухнуло наземь. Не-Корсаков удовлетворенно кивнул и двинулся дальше, но тут его ожидал неприятный сюрприз. Как он ни старался, но сделать следующий шаг прочь от острова ему не удавалось. Не-Корсаков раздраженно остановился и задумался. Попробовал шагнуть вперед правой ногой. Затем левой. Подпрыгнул. Все его ужимки оказались бесполезны. Он опустился на колени и зашуршал прошлогодней листвой. Затем, игнорируя грязь, а затем и кровь на ладонях и пальцах, принялся копать, пока не обнажил камень с древним узором. Не-Корсаков поднялся и гневно топнул ногой.

– Теперь готов поговорить? – со всем возможным в бестелесном состоянии ехидством уточнил Владимир.

И в его голове стало тесно.

Они стояли друг напротив друга. Корсаков – усталый, грязный, окровавленный. Его двойник – такой же, как в повторяющемся кошмаре. Элегантный, уверенный в себе, порочный. Идеальный.

– Думаю, ты узнаешь охранный круг? – обратился к нему Владимир. – Если мы с тобой действительно встретились полгода назад в доме Ридигеров, то там было нечто похоже. Сделано куда более топорно, конечно. Но хватило, чтобы удержать тебя внутри. А здесь… Ты погляди-ка, настоящий шедевр. Образец утраченных ныне знаний.

Не-Корсаков утомленно склонил голову набок и покрутил в воздухе указательным пальцем – «Переходи к делу уже».

– Я не мог позволить тебе спокойно разгуливать по миру в виде меня, – продолжил Владимир. – Судя по тому, что я только что видел, ты страшнее и сильнее даже Каафа.

Не-Корсаков благодарно кивнул, принимая его слова, как комплимент.

– Поэтому я отослал Дмитрия и Маевских прочь. Да, возможно, они недолго проживут вне усадьбы. Но ведь и я не вечен. Как думаешь, сколько я смогу здесь протянуть? Насколько ты сможешь продлить мою жизнь?

Не-Корсаков пожал плечами.

– Не знаю, какие цели ты преследуешь, но вряд ли они включают в себя прозябание посреди Муромских болот, – вкрадчиво сказал Владимир. – Поэтому позволь сделать тебе предложение. Уходи прочь. Оставь меня сейчас. Я уже знаю, что ты всегда рядом. Ждешь своего шанса. И, сдается мне, что ты азартен.

Не-Корсаков дважды хлопнул в ладоши, бесшумно, отрывисто, поздравляя собеседника с удачной догадкой.

– Так отступись сегодня, – попросил Владимир. – Сам понимаешь, мне от тебя не сбежать. Рано или поздно мы встретимся вновь. И ты получишь новый шанс, а дальше – посмотрим, чья возьмет. Что скажешь?

Не-Корсаков покивал, притворно раздумывая над его предложением. Лицо двойника вновь исказила усмешка. Он протянул руку и вновь, как тогда, на Большой Морской, коснулся лба Владимира указательным пальцем.

Голову пронзила адская боль.

***

Согласно уговору, Теплов и Маевские остались ждать Корсакова на тропинке сразу за охранным кругом – там, где Дмитрий и Татьяна встретились впервые. На болота опускались сумерки, от воды тянуло промозглой сыростью. Женщины кутались в те немногие вещи, что успели унести из дома. Дмитрий же, не выпуская из рук винтовки, вглядывался в лес по ту сторону защитной границы.

Его ожидание было вознаграждено.

Из-за деревьев показался человек. Он брел медленно, слегка пошатываясь. На руках запеклась кровь, щеки изможденно впали, а черты лица заострились.

Словом, Корсаков походил на покойника.

Теплов, окрыленный внезапной надеждой, поднялся с земли и ступил было на встречу, но остановился. Он вспомнил напутственные слова Корсакова: «Дождись пока я сам переступлю границу круга. Не пытайся помочь мне. Не входи внутрь сам. Не пытайся его нарушить, как бы я не умолял тебя. Если видишь, что я не могу покинуть остров – забирай Маевских и беги. Проживи хоть еще несколько недель вместе с невестой».

Дмитрий подозрительно уставился на направляющегося к ним Корсакова.

Тот подошел вплотную к тому месту, где под землей лежала древняя защитная граница. Помедлил. Занес ногу.

И переступил круг.

Это последнее усилие лишило его всех оставшихся сил. Он опустился на землю и нервно расхохотался. Теплов неуверенно переминался с ноги на ногу, не понимая, как реагировать на такое странное поведение друга.

– Кончено? – нервно спросила Татьяна из-за спины.

Корсаков отсмеялся и утомленно кивнул головой:

– Конечно!

– Он мертв?

– Мертвее не бывает, – подтвердил Корсаков. Его слова обрушили невидимый барьер, застывший между ним и его новыми друзьями. Дмитрий, Татьяна и Ольга Сергеевна бросились к нему, наперебой спрашивая о его здоровье, обнимая, целуя и радостно смеясь.

В этот момент Владимир, как никогда раньше, был уверен – все пережитые ужасы, затраченные усилия, полученные раны и пролитая им кровь стоили того.

– Спасибо, друзья мои, – обратился он к Теплову и Маевским. – Но давайте уж либо вернемся обратно в дом, чего бы мне ни хотелось, либо попытаемся выйти на дорогу. Ночевать на этой тропке я не согласен.

– Но как же… – начала Таня. – Разве нам…

– Разве вам можно покинуть остров? – понял ее Владимир. – Увы, я не знаю. Но, быть может, со смертью Каафа спало и ваше проклятье. И, боюсь, у нас лишь один способ это проверить! Пойдемте?

Он ободряюще улыбнулся и зашагал по тропинке.

XVIII

23 мая 1881 года, понедельник, день, Владимир

Венчались безотлагательно – в пустой Троицкой церкви, что стояла у владимирского дома Теплова. Восприемниками выступили Корсаков и служанка, подтвердившая, что «знает брачующихся с младых ногтей». Нарушение, конечно, вышло грубейшее, но Дмитрий и Татьяна не готовы были терять ни секунды.

– Господи, Боже наш, славою и честию венчай я! – троекратно благословил их батюшка, пузатый и карикатурно низкий дедушка с теплой улыбкой и добрым взглядом, разительно отличающийся от отца Варсафия.

В за спинами молодых и поручителей счастливо плакала Ольга Сергеевна.

Первые дни четы Тепловых были наполнены радостью. Для Татьяны, проведшей всю жизнь среди болот, да и для ее матери, не видевшей ничего, кроме бедного теткиного дома, даже провинциальный Владимир стал ярким, непознанным миром, наполненным светом и новыми ощущениями. Дмитрий без устали водил их по городу, кормил в ресторанах или зазывал в увеселительный сад на городском бульваре. Баснословные деньги тратились на наряды, украшения и угощения. Корсаков, решивший задержаться во Владимире для поправки сил и нервов, не мог нарадоваться, глядя на них.

Именно поэтому он стал первым, кто увидел тревожные признаки.

Легкий кашель временами одолевал молодоженов еще в церкви. Но чем дальше, тем более явным он становился. А спустя неделю симптомы хвори Маевских игнорировать стало невозможно. На прогулки не хватало сил. Еда не давала насыщения. Подарки не приносили радости. Для Корсакова стало настоящим ударом – он почти поверил, что ему удалось-таки победить и Каафа, и фамильное проклятие, чтобы Теплов с избранницей могли оставить все ужасы позади и жить счастливой полноценной жизнью. Он судорожно перебирал в памяти ритуалы снятия сглазов, листал привезенные с собой книги и записи, но ответа не было. Судьба оказалась сильнее.

В последний раз они с Дмитрием встретились ранним утром в понедельник, на гребне холма у древних соборов. В город пришло лето – сияло рано взошедшее солнце, в садах пели птицы, а воздух был напоен ароматом цветов. Столь тихий и безмятежный день делал расставание еще больнее.

– Уезжаете? – спросил Владимир, стараясь не глядеть на друга.

– Уезжаем, – подтвердил Теплов. Он еще не вернулся к состоянию разбитого болезнью старца, в котором Корсаков застал его несколько недель назад, но бледность, худоба и слезящиеся глаза буквально кричали о болезни.

– Ты же понимаешь, что со смертью Каафа и целительные для вас свойства острова могли исчезнуть?

– Понимаю, конечно, – кивнул Теплов. – Может, и стоило бы провести последние дни здесь, или даже рискнуть и вернуться в Москву, но не уверен, что это доставит мне хоть какое-то облегчение. Не говоря уже о Тане и Ольге Сергеевне. Нет, дружище, уж лучше мы рискнем.

– Хочешь, я поеду с вами? – голос Корсакова дрогнул.

– Нет уж, уволь, – рассмеялся Дмитрий, и тут же согнулся от скрутившего приступа кашля. – Не гоже тебе снова видеть меня таким развалиной. Уж лучше запомни нас с Таней на венчании – красивыми и беззаботно счастливыми.

Он оглядел панораму, открывающуюся с холма, и неуверенно продолжил:

– К тому же, мы уже знаем, что неделю протянуть вне усадьбы мы можем. Так что поверь: если нам станет легче, я найду способ дать тебе знать.

– А что скажешь родным?

– Уже отписал письма. Сказал, что влюбился в циркачку, сбегаю с ней в Европу и прошу сильно меня не бранить…

– Ты всегда был оригиналом, – против воли улыбнулся Корсаков.

– Это да… Со службы я тоже уволился. Так что стану затворником. Приведу в порядок усадьбу. Займусь яблоньками. Мог ли ты меня представить провинциальным помещиком, а?

– Никогда.

Теплов обошел Корсакова и встал прямо перед ним, не давая другу отвести глаза.

– Я хотел еще раз поблагодарить тебя.

– За что?! – вскричал Владимир. – За убитого Маевского? За вырезанную деревню? За то, что не смог спасти вас от чертовой болезни?

– Чушь, – спокойно ответил Дмитрий. – Никто бы не смог сделать большего. Если бы не ты, то мы бы были уже мертвы, а Кааф разгуливал по болотам в надежде выбраться с острова и утопить весь мир в крови. Нет уж. Для большего требовалось бы чудо, а ты, уж прости, не тянешь на святого чудотворца. Но я никогда не забуду, что ты сделал для нас с Таней!

Он порывисто обнял Владимира и быстрым шагом заспешил прочь.

– Дмитрий! – крикнул ему вслед Владимир. Теплов остановился, но не повернулся.

– Ты всегда будешь моим другом! – сказал Корсаков. – Я обязан тебе кое-что сказать. Ты же слышал от старухи Маевской об ином способе продлить себе жизнь, так?

Дмитрий кивнул, все еще стоя спиной к Владимиру. Корсаков мрачно продолжил:

– Тогда ты понимаешь, что я обязательно узнаю, если в муромских топях начали пропадать люди, и у меня не будет иного выбора, кроме как проведать тебя и твою новую семью. Случись так, что я найду вас… – он осекся, но заставил себя продолжить. – Изменившимися…

– В таком случае, я буду рад, что нас найдешь именно ты, – глухо ответил Теплов. Он скрылся за могучим силуэтом Дмитриевского собора. И на этот раз Владимир не пытался его окликнуть.

XIX

25 мая 1881 года, среда, день, Москва

– Итак, позволь подвести итог твоего развлекательного вояжа во Владимирскую губернию, дабы отвлечься от мыслей о присосавшейся к тебе хищной сущности из иного мира…

Петр пребывал в наиязвительнешем расположении духа и не считал нужным это скрывать. Братья заняли в плетеные кресла посреди сада в доме на Остоженке, из которого младший Корсаков выехал менее месяца назад. Слуга, поставивший на стол между ними чайник с ароматным травяным отваром и две чашки, бросил на Владимира обеспокоенный взгляд, но предпочел промолчать и скрыться внутри усадьбы.

– Ты встретил хищную кровососущую тварь чуть ли не библейских времен. Чуть не погиб от ее когтей. Позволил в себя вселиться тому самому духу, от которого бежал и который являлся тебе в кошмарах. И – как я мог забыть? – оставил среди болот гнездо упырей, которые, возможно, скоро начнут выходить на охоту. Позволь тебе поаплодировать, ты проделал великолепную работу, всем бы так отдыхать!

Владимир достойно выдержал упреки брата, невозмутимо попивая чай. Когда Петр закончил, он наградил старшего Корсакова вежливой улыбкой.

– Конечно, ты абсолютно прав.

– Вот только не надо строить из себя блаженного! – взорвался Петр. – Твое место дома! Вместо этого ты струсил – и это чуть не стоило тебе жизни! Ты хоть подумал, что бы стало с матерью, если бы умер там?!

– Ты закончил? – уточнил Владимир.

– Да! Есть, что сказать?

– Есть, – кивнул Владимир. – И если ты перестанешь кипеть, то сам все поймешь. Я больше не боюсь.

– Да неужели? Может, зря?

– Ну, я же не дурак! – усмехнулся Владимир. – Опасаюсь, конечно. Но пойми – я победил его однажды! Я понял, каким законам он существует! Я точно знаю, чего он хочет!

– И что тебе это дает? – осведомился Петр.

– Оружие, – ответил Владимир. – С помощью которого однажды я смогу выжечь из себя эту заразу. Но до этого – возможно обращу его против наших врагов.

– Ты с ума сошел?! – ужаснулся Петр.

– Нет. И поверь мне, я буду крайне осторожен. Но в одном ты был прав – если бы не он, я бы не выбрался с того острова. В каком-то смысле мне следует быть благодарным…

Петр не нашелся с ответом. Некоторое время они сидели в тишине, наслаждаясь запахами весеннего сада. Владимир потихоньку пил чай. Петр лишь мрачно глядел на него. Но все же не выдержал:

– И что же ты намерен делать теперь?

– Как, «что»? –Владимир выглядел крайне довольным собой. – То, на чем ты настаиваешь уже несколько месяцев. Отправлюсь домой. Сегодня же отправлю слугу за билетами на поезд. В субботу буду в Смоленске. И начну поиск тех, кто заманил отца в западню.

– Что ж, слова не мальчика, но мужа! – одобрительно кивнул Петр.

– Да. Мне кажется, нам задолжали ответы!

Он вернул на блюдце допитую чашку и направился в дом, собирать вещи в дорогу, оставив брата задумчиво смотреть ему вслед.

XX

Так будет…

Июньское наступление провалилось. Корниловские ударные полки, элита и гордость армии, глубоко врубились в австрийские позиции, но бесстрашные штурмовики погибали один за другим, а идущей следом распропагандированной массе умирать за Временной правительство ой-как не хотелось. И когда немцы нанесли ответный удар – они дрогнули. Отступление переросло в бегство. Банды испуганных оборванцев, недостойных зваться солдатами, убивали офицеров, жгли и грабили все на своем пути, откатываясь обратно к границам бывшей империи.

Унтер Жилин пытался помочь капитану навести порядок в роте, и им даже удалось ненадолго остановить панику. Но затем с опушки леса застучали немецкие пулеметы. Коса смерти косила людей направо и налево. Единственным укрытием стала разоренная церковь на окраине городка. Выжившие закрепились там, отстреливаясь до последнего патрона. Но фрицы подтянули артиллерию – и стены перестали быть защитой.

Грохнуло! Стена взорвалась в осколками кирпичей, погребая под собой солдат. Воздух наполнился дымом и пылью. Жилина бросило на пол, выбив воздух из легких. Сверху навалились горы щебня, не давая шевельнуться. Ему оставалось лишь бессильно наблюдать, как ринувшиеся в пролом немцы и последние из его боевых товарищей схлестнулись в отчаянной рубке. В ход шли шашки, штыки, приклады, кулаки и зубы. Бой был страшен – и безнадежен. Один за другим бойцы Жилина падали, сраженные неприятелем. Пока битва не стихла окончательно.

Немцы были ужасающе дотошны. Они переходили от одного павшего к другому. Если лежащий подавал признаки жизни – добивали. Жестко, быстро, не тратя патронов. Штыками и самодельными палицами.

Постепенно фрицы начали покидать церковь. Осталось всего три солдата, заканчивающие грязную работу. И обирающие мертвецов. Их добычей становились медали, фляги, портсигары. Фотокарточки. Шаг за шагом троица приближалась к Жилину. Пока не подошла вплотную.

– Schau! Er lebt noch![7] – отрывисто хохотнул солдат.

– Töte ihn! [8]– подначил его приятель.

– Jetzt bist du dran[9], – бросил главарь третьему бойцу. Тот пожал плечами, перехватил поудобнее палицу и направился к Жилину.

Не дошел.

Из темноты к нему рванулась стремительная тень. Свистнула сабля. Рука с палицей упала на пол. Солдат завопил, но следующий взмах оружия снес ему голову. Его приятели не успели опомниться, а жуткая фигура с саблей уже оказалась рядом. Несколько ударов – и немцы, захлебываясь кровью, упали.

Стоящий над ними солдат тяжело дышал, разглядывая дело своих рук. А потом случилось нечто, чего Жилин, прошедший три года войны и навидавшийся всяких ужасов, не видел никогда. Таинственный убийца поднес саблю к лицу – и жадно слизал с оружия брызги крови.

– Господи! – выдохнул унтер.

Фигура стремительно, по-звериному, развернулась к нему. Миг – и он оказался рядом. Жуткое окровавленное лицо нависло на Жилиным. И внезапно улыбнулось. Его спаситель бросил на пол саблю и принялся разгребать завал, без видимых усилий поднимая тяжелые камни, которые не давали унтеру шевельнуться. Счистив обломки, он спросил:

– Жив? Можешь встать?

Жилин неуверенно пошевелил конечностями. Было больно – но, кажется, обошлось без серьезных переломов. Жилин кивнул. Спасший его человек протянул руку и рывком поставил унтера на ноги.

– Рад видеть! – поприветствовал его капитан Андрей Дмитриевич Теплов-Маевский. Окровавленное породистое лицо офицера походило сейчас на морду хищного зверя. Не замечая страха на лице унтера, капитан поинтересовался: – Ну что, Жилин, еще повоюем? Попьем вражеской кровушки, а?

От автора

Драгоценный читатель! Спасибо тебе за прочитанное «Дело о посрамителе воронов» (или, как минимум, за желание узнать, чем оно кончиться, которое привело тебя в конец книги раньше времени). Очень надеюсь, что повесть понравилась… Потому что для меня ее написание вышло тем еще мучением! Есть явственная ирония в том, что книга о легком побочном приключении Корсакова, которое оказалось для него жутким испытанием, писалась примерно в том же ключе. Сразу после окончания третьей части, «Дела о призрачном юнкере», я самонадеянно пообещал, что Владимир скоро вернется. Ведь к этому моменту у меня уже был вполне подробный план будущего «Посрамителя воронов». «Щас, пару месяцев, и новая история будет готова»! Ага…

Четвертая повесть о Владимире Корсакове создавалась без малого два года. За это время я успел параллельно написать «Убийство в губернском театре» (и хорошо написать, оно в шорт-лист премии за лучший исторический детектив на Литрес попало), два отдельных рассказа о Корсакове, и даже начать новый детектив, который к двум моим сериалам никакого отношения не имеет. А «Посрамитель воронов» упорно отказывался заканчиваться – менялись сцены, мотивы, планы, порядок событий. Начавшие читать его в «Черновиках» даже успели застать маленького брата Татьяны Маевской, которого пришлось из итоговой версии исключить! В общем, в какой-то момент я понял, что либо буду годами мучать плохой роман, либо пинками загоню то, что стоило оставить, в (смею надеяться) достаточно увлекательную повесть. Удалось или нет – решать читателю.

«Архив Корсакова» – это просто эдакий костюмированный детективный «ужастик», без претензий на полную историческую достоверность и аутентичность. В нем есть как сознательные анахронизмы, так и (вполне возможно) ошибки, допущенные по невнимательности или незнанию, за что прошу прощения. Осмелюсь лишь заметить, что никто особо не обращает внимание на картонные декорации Клаузенбурга и говорящих по-английски крестьян в каком-нибудь «хаммеровском» «Дракуле». Вот и в «Архивах» герои общаются вполне современным языком с минимальной щепоткой необходимого исторического флёра. Выбор сознательный, на стилиста «под Чехова» я не претендую. При этом я старался уважительно отнестись к описываемой эпохе и передать хотя бы часть атмосферы периода истории, который вызывает у меня лично живейший интерес.

Что касается источников вдохновения – то «Посрамитель воронов» вышел эдаким оммажем классической русской готике и нео-готике, от «Семьи вурдалака» Алексея Толстого до «Дикой охоты короля Стаха» Владимира Короткевича, со щедрой иностранной щепоткой «Падения дома Ашеров» и «Собаки Баскервилей» (в детстве она казалась мне невероятно страшной книгой). Если при чтении эти (или другие) ассоциации всплывали у вас в голове – я только порадуюсь. А если вам кажется, что именно эта часть «Архива Корсакова» получилась излишне кровавой, то напомню, что у Алексея Константиновича вурдалаки протыкали кольями кровожадных младенцев и кидались ими в главного героя, пока тот удирал на коне. Про финальный жестокий пафос «Дикой охоты» я просто молчу!

Теперь, по привычке, чуть-чуть о реальных исторических деталях, которые в повести все-таки есть. В создании усадьбы Маевских мне здорово помогла книга Кэтрин Пикеринг-Антоновой «Господа Чихачевы», о быте небольшой семьи среднепоместного дворянина во Владимирской губернии времен Николая I. Проклятыми квази-вампирами они, конечно, не были, но детали их небогатого быта здорово помогли разнообразить повесть. Если интересно солидное и очень конкретное исследование по той эпохе – крайне рекомендую.

Второй важный источник – восхитительный труд «Знатки, ведуны и чернокнижники. Колдовство и бытовая магия на Русском Севере», вышедший в издательстве «Неолит». Верования, связанные с лесом, или, например, воткнутая в дверной косяк волчья челюсть от нечисти – детали мало того, что аутентичные, так еще и до сих пор практикуемые в труднодоступных частях нашей огромной страны.

Описания будущего Курского вокзала, путешествия по Нижегородской железной дороге и города Владимира последней четверти XIX века местами дословно перекочевали из статей, дневников и мемуаров той эпохи. И да, современники действительно гадали, как для такой важной дороги построили такой ужасный вокзал в одной из самых непрезентабельных частей Москвы. В остальном – история вышла более камерной, отсюда и меньший объем источников.

Засим – буду откланиваться. Пятая часть «Архива Корсакова» пойдет в работу в сентябре, там будет детективное расследование в Смоленске, знакомство с семейством главного героя, раскрытие множества тайн и флешбэки в Русско-турецкую войну 1877 года. А вот с обещаниями «напишу максимально быстро», пожалуй, впредь буду поосторожнее! В любом случае – сначала другой, классический, детектив. Подписывайтесь, кстати, на канал в Телеграм – я там и иллюстрации выкладываю, и о прогрессе держу в курсе, да и просто интересные истории о любимой эпохе рассказываю. Еще раз спасибо за прочтенную книгу, уже сам этот факт меня здорово поддерживает! До новых встреч!

Примечания

1

Тарантас – вид крытой повозки на длинной раме, что уменьшало тряску в дороге. Роскошью тарантасы не отличались, зато ездили быстро и не требовали множества лошадей.

2

Старый вариант слова «сектант»

3

Я полон сюрпризов

4

В 1671 году.

5

Корсаков имеет в виду двуствольное ружье американской фирмы Parker Brothers.

6

Кто ты? (лат)

7

Гляди-ка! Он еще жив!

8

Прикончи его!

9

Теперь твой черед.

Content

Игорь Евдокимов
Дело о посрамителе воронов

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

От автора

Примечания