Игорь Евдокимов

Дело о проклятых портретах

I

21 июля 1880 года, ночь, борт парохода “Княжич”, верховья Камы.

-Разверзлись Есе источники великой бездны, и окна небесные отворились, и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей.[1]

Бубнящий голос набожного старика оторвал Корсакова от размышлений. Молодой человек недовольно посмотрел на причитающего соседа по каюте, взял плащ и вышел на палубу. Приходилось признать, что причины для молитв у старика имелись – необычайный ливень накрыл пароходик вскоре после отхода из Перми, и непогода лишь усиливалась по мере их плаванья на север. Крепкое и ладное судно товарищества братьев Каменских качало столь нещадно, что Корсакову пришлось схватиться за перила, чтобы не перелететь через них и не сгинуть в бушующих водах Камы. Стоило ладоням коснуться деревянных поручней, как в глазах помутилось, и он увидел…

Та же палуба. Тот же пароход. Погожий летний день. Человек, глазами которого Корсаков смотрит на мир, бегло окидывает взглядом свое отражение в блестящем на солнце иллюминаторе. Он не похож на Владимира – незнакомец чрезвычайно высок и красив особенной, дьявольской, красотой. Щегольский темный сюртук облегает фигуру, а бороду и длинные, черные, как смоль, кудрявые волосы легонько треплет ветер. Человек переводит взгляд с иллюминатор на нос корабля. Там, впереди, среди заросших густым лесом холмов, приютился городок, упрямо карабкающийся вверх по отвесным скалам. Над городом нависает утес, увенчанный исполинскими валунами и старой деревянной церковью. Немногочисленным пассажирам, вышедшим на палубу, неведомо то, что открылось незнакомцу – камни говорят с ним. Манят его. Повинуясь минутному импульсу, человек в черном сюртуке понимает – он должен сойти на берег

Видение покинуло Корсакова так же быстро, как налетело. Ночь, непогода и застилающие глаза потоки дождя скрывали берег из виду, но сомнений не оставалось – он стоит сейчас на том же месте, где стоял человек в сюртуке, и пароход подходит к той же пристани. А значит, погоня Корсакова близка к концу. Вот только… Телеграфа в этом городишке, наверняка, нет. И что делать теперь? Не получилось ли так, что задача окажется для него непосильной?

Он вернулся в каюту и, под немигающим взглядом старика, собрал свои вещи, особо убедившись, что револьвер надежно спрятан на дне дорожной сумки. Пароход причалил полчаса спустя.

–Постойте, – уже собравшись покинуть каюту, Корсаков услышал надтреснутый голос. Сосед смотрел на него слезящимися старческими глазами. – Не знаю, что за нужда выгоняет вас в эту дьявольскую ночь, но смею надеяться, что вас ждут дела праведные. Храни вас Бог, – с этими словами старик перекрестил его. Молодой человек не нашелся с ответом, молча кивнул и вновь вышел в непогоду.

Корсаков оказался единственным пассажиром, сошедшим на берег, и вообще единственным человеком на пристани. Ни рабочих, ни извозчиков – казалось, все живое спряталось под крыши от ветра и потоков воды, льющих с небес.

Городишко был захудалым, что для такого медвежьего угла и неудивительно. Жителям хватило усилий (или средств) замостить только одну улицу да центральную площадь, где стояли немногочисленные кирпичные дома, и теперь поселение расплачивалось за беспечность. Бегущие вверх по склону улицы превратились в бурные грязные реки. Кое где потоки были столь могучими, что увлекли за собой несколько изб, превратившихся в печальные груды бревен у подножья холма.

К моменту, когда Корсаков оказался на главной площади, он промок до нитки и был покрыт толстым слоем грязи. Владелец единственной в городе гостиницы, открывший ему дверь после двух минут безуспешного стука, мог бы принять его за отрывшегося из свежей могилы покойника. К счастью, две четвертных, как и ожидалось, сняли все вопросы, и гость с величайшим пиететом был препровожден в “лучший номер”, который, на взгляд Корсакова, не сильно отличался от худшего, но, по крайней мере, давал крышу над головой. Путешественник скинул с себя мокрую и грязную одежду, переоделся в чистое (в комнате было необыкновенно холодно для середины лета), проверил кровать на предмет клопов (насекомых не заметил, но веры в условия проживания ему это не добавило) и улегся спать. Снились ему валуны, нависшие над городом, и исходящий от них отвратительный шепот на неведомом языке.

II

Два месяца назад, Санкт-Петербург

Катеньке не спалось. Огромный дом, столь теплый и знакомый ребенку, в последние несколько недель стал чужим и пугающим. Maman отпустила всех слуг, кроме кухарки и дворецкого, да и те выставлялись за дверь, стоило огромным часам в холле пробить семь вечера. Коридоры, некогда освещенные яркими свечами, стояли темными. Привычный шум засиживающихся до утра гостей сменился свистом ветра в дымоходах, да стонами старого опустевшего особняка. Мамина комната, в которой холодными ночами всегда горел камин и пахло свежими цветами, превратилась в мрачную пещеру, которой избегала и Катенька, и немногие оставшиеся слуги.

Их особняк изменился не сам по себе – он угасал вместе с маменькой. Самая красивая и ласковая женщина на свете, даже поглощенная работой по дому или организацией званого вечера находившая время сказать Катеньке доброе слово или нежно взъерошить волосы, куда-то исчезла. Вместо неё в пещере обитало злобное и раздражительное привидение, худое и изможденное, проводящее каждую свободную минуту перед висящим на стене портретом. Катенька несколько раз пыталась поговорить с ней, разрушить наваждение, вернуть обратно родного и доброго человека. Последняя попытка закончилась пощечиной, сбившей девочку с ног. Искаженное злобой лицо, окаймленное редеющими сальными волосами, приблизилось к Кате, обдало смрадным дыханием и прошипело:

-Пош-ш-шла вон!

Сегодняшняя ночь была самой страшной за несколько недель. За окнами бесилась гроза. Ветер в дымоходах выл, словно в страшных книгах из маминой библиотеки, которые Катеньке по возрасту не полагалось читать. Но к раскатам грома, барабанящему по стеклам дождю и свисту ветра снаружи добавился еще холодящий жилы звук внутри дома. Катенька с головой спряталась под одеяло, но отгородится от него не удавалось. В доме кто-то плакал.

Меньше всего Катеньке хотелось выбираться из постели, ставшей единственным островком, где она чувствовала себя в безопасности. Но мама воспитала её смелой девочкой, напутствовав: “Если человек нуждается, и в твоих силах помочь ему – нет в мире такой причины, что может заставить тебя пройти мимо”.

Катя осторожно вышла из комнаты. Плач наполнял весь дом, что само по себе было невозможно – особняк был слишком большим, чтобы такой тихий звук достигал всех его уголков, отражаясь от стен и потолков. С величайшей осторожностью, стараясь не дать скрипнуть ни единой половице, девочка двинулась по коридору.

Рыдание доносилось из маменькиных покоев. Воспоминания о последнем визите были еще свежи, поэтому Катенька на мгновение помедлила перед закрытой комнатой. Вновь раздавшиеся всхлипы заставили её устыдиться – мама там, ей плохо, ей нужна помощь. Девочка потянула за ручку двери.

Комната была темна. Единственным источником света становились всполохи молний, разрезающие мрак сквозь неплотно зашторенные окна. Состояние маминых покоев поразило Катю – словно буря на улице ворвалась в дом, разметав бумаги, перевернув мебель и повалив книжные шкафы. С потолка стекали струйки воды. Очередная вспышка молнии за высоким французским окном осветила противоположную стену. Стоящий там силуэт Катенька узнала бы из тысяч.

Маменька застыла перед своим портретом, подаренным несколько недель назад. Кате он тогда не понравился – она не разбиралась в искусстве, хотя, если бы кто-то спросил девочку, ответила бы: внешнее сходство было поразительным, однако на картине художник изобразил кого угодно, но не её маму. Дело в глазах – они абсолютно чужие, словно лучащиеся из них свет, добро и ласка кто-то вывернул наизнанку, оставив пустоту и злость.

Снова вспыхнула молния. Катя присмотрелась – мама рыдала, спрятав в ладонях лицо. Что так расстроило её? Портрет?

–Мамочка? – неуверенно прошептала девочка. Силуэт не обернулся – плачущая женщина будто не слышала вопроса. Катенька сделала шаг. Потом другой. Чем ближе она подходила к содрогающейся от рыданий фигуре, тем страшнее ей становилось. Комнату словно накрыла зимняя стужа. Девочку била дрожь, ей хотелось закутаться в теплый плед у огня. Но сначала нужно было помочь маме.

Наконец, Катенька подошла к плачущей женщине вплотную. Девочка протянула дрожащую руку и коснулась маменькиного плеча. Рыдания стихли, и Катя отпрянула, опасаясь, что жуткая женщина, подменившая родного человека, снова набросится на неё. Силуэт медленно повернулся. Все звуки стихли – ни воя ветра, ни стука капель, ни грохота грома. Даже сердце перестало стучать, словно остановившись.

Женщина опустила руки – это Катя видела, но разглядеть скрывающееся в темноте лицо не могла. Молния на секунду развеяла мрак, осветив маменьку и портрет за её спиной. Катя закричала – закричала так, как никогда не кричала в жизни. Женщина на картине двигалась, повторяя все движения её мамы. И та прятала в ладонях не заплаканное лицо. Вместо слез по щекам стекали струйки крови. Капли падали с пальцев. Плачущая женщина в свете молний срывала с себя лицо.

III

22 июля 1880 года, утро, город в верховьях Камы.

Утром дождь не закончился – просто стал менее библейским. Урчащий пустой желудок настоятельно рекомендовал Корсакову отбросить сомнения по поводу качества гостиничной пищи и позавтракать. На первом этаже его ожидал сюрприз – за одним из трех грубых столов, символизирующих, видимо, местный ресторан, расположился рослый мужчина в форме уездного исправника[2], с солдатским орденом на груди.

–Доброе утро, – поприветствовал Корсакова визитер. Над роскошными рыжими усами блестели хитрые глаза, внимательно изучавшие приезжего.

–Доброе, господин полицейский, – Корсаков вспомнил наполеоновскую максиму, что лучшей защитой является нападение, и спокойно уселся напротив. – Составите компанию за завтраком? Что порекомендуете попробовать?

–У Михайлова? – исправник демонстративно обвел глазами убогий зал. – На вашем месте, я бы не рисковал. Хотя… Если очень голодны, попробуйте кашу – её испортить сложнее. Михайлов, принеси гостю, будь добр, – Корсаков успел увидеть крысиную мордочку хозяина гостиницы, на секунду высунувшуюся из дверей соседней комнаты и тут же скрывшуюся обратно. – Позвольте представиться – Родионов, Гаврила Викторович, здешний исправник.

–Очень приятно, Гаврила Викторович. Корсаков, Владимир Николаевич, – он протянул исправнику руку. Тот осторожно пожал её – и перед глазами молодого человека снова мелькнула картина из прошлого. Родионов приветствует бородатого незнакомца в щегольском сюртуке на главной площади, тогда еще не залитой дождем.

–Какими судьбами оказались в нашем Богом забытом городишке? – вопрос исправника в голове Корсакова прозвучал эхом – молодой человек словно услышал его дважды: здесь и сейчас, и несколько недель назад, на площади.

–Путешествую, Гаврила Викторович. Grand tour совершаю по городам и весям нашей империи. Проматываю родительское состояние помаленьку, да статьи для петербургских газет пишу, – Владимир улыбнулся и, не сдержавшись, повторил слово в слово ответ незнакомца в сюртуке. – Привлекла меня та маленькая древняя церквушка над городом, и не смог отказать себе в удовольствии осмотреть её повнимательнее.

Исправник впился в него удивленным взглядом и заметно напрягся.

–Да неужели, господин путешественник? – Родинов придвинулся к столу, упершись в него локтями, явно рассчитывая припугнуть собеседника своими впечатляющими габаритами. – Как же вы смогли её разглядеть-то, ночью и в непогоду?

–Одарен феноменальным зрением, Гаврила Викторович. К тому же товарищ мой высоко отзывался о вашем городке в письмах. Сергей Стасевич, художник. Слыхали о таком?

–Предположим, – исправник внимательно разглядывал лицо собеседника, пытаясь понять, куда тот клонит.

–Только, дырявая голова, забыл он мне написать, где остановился. Явно не в гостинице, иначе бы мы с ним уже встретились. Может, подскажете?

–Может, и подскажу, да только позвольте увидеть ваш паспорт. Хотелось бы убедиться, что вы тот, за кого себя выдаете. Не сочтите за оскорбление, да только городок у нас маленький и тихий, приезжих мало, а уж чтобы с разницей в несколько недель – так вообще не помню, когда такое случалось. Служба у меня – следить, чтобы порядок никто не нарушал.

–Какие оскорбления, Гаврила Викторович, все прекрасно понимаю. Только паспорта, увы, не имею[3]. А вот дворянскую карту – извольте, – Корсаков сходил в номер, извлек из походной сумки плотную папку с документами и, вернувшись за стол, предоставил исправнику удостоверение личности.

–Графы у нас появлялись и того реже, – хмыкнул Родионов. – Ну, что ж, друг ваш действительно появился две недели назад и остановился в усадьбе Серебрянских. Это шесть верст[4] от города, как раз за старой церковью. Только доберетесь вы туда вряд ли – дороги размыло ливнями. Сами видите – стихия у нас разгулялась.

–Я, пожалуй, испытаю удачу. А что за Серебрянские?

–Когда-то им принадлежала вся округа, – от Корсакова не укрылось, что исправник невольно понизил голос, словно боялся, что его услышат. – Древний род, скрытный к тому же. В городе почти не появлялись, только присылали слуг.

–Любопытное семейство приютило моего друга. Спасибо за помощь, Гаврила Викторович.

–Рад, что смог быть полезен, – исправник поднялся из-за стола. – Если понадоблюсь, то можете найти меня здесь же, на главной площади. Следующий дом за гостиницей.

–Спасибо, обязательно!

Исправник был уже у дверей, когда его остановил вопрос Корсакова.

–Позвольте полюбопытствовать: а когда у вас ненастье разыгралось?

–Дайте подумать, – Родионов задумался, а затем удивленно поднял глаза на гостя. – Да те же две недели назад. А что?

–Праздный интерес.

IV

Полтора месяца назад, кафе “Доминик”[5], Санкт-Петербург.

Вошедший солидный господин преклонных лет сразу заметил человека, которому назначил встречу. Тот вальяжно расположился за отдельным столиком у одного из шести окон, выходивших на Невский проспект. Перед ним стояло блюдце со сладостями и чашка кофе, а сам гость рассеянно листал газету. На вид молодому человеку было чуть меньше тридцати, среднего роста, слегка полноват, чисто выбрит, с густыми каштановыми волосами и очками для чтения, закрывавшими половину лица. Никому в голову не пришло бы назвать его красивым, но в его внешности было что-то, привлекавшее внимание.

–Владимир Николаевич? – осведомился пожилой господин, остановившись у столика.

–А, таинственный мсье N, – молодой человек отвлекся от газеты. – Присаживайтесь, прошу.

–Благодарю, что откликнулись на мое приглашение.

–Оставьте! Даже не знаю, что меня заинтриговало больше – ваше письмо или приложенный к нему аванс. У вас, безусловно, эффектный способ вести дела. Только… Чем же я привлек ваше внимание?

–Я навел справки, – пожилой господин внимательно разглядывал собеседника. – Несмотря на возраст, вы успели заработать в определенных кругах двух столиц репутацию человека, разбирающегося в делах… Скажем так, неестественных.

–Давайте уж не будем изъясняться эвфемизмами – оккультных.

–Люди, которым я доверяю, сказали мне: “Помочь может лишь молодой граф Корсаков”. Поэтому, перейду сразу к делу. Слышали вы об эпидемии самоубийств, которая случилась в столице этой весной?

–Если бы я о ней не слышал, у вас было бы полное право встать и уйти отсюда прямо сейчас. Она унесла, как минимум, три жизни.

–Пять. Еще два случая не афишировались. И вы знаете, что их объединяет?

–Некий модный художник, я полагаю, – Корсаков взял театральную паузу, отпил кофе и зажмурился от удовольствия, а затем продолжил. – Стасевич. В трех случаях, о которых я справлялся, будущие жертвы за несколько недель до своей преждевременной кончины становились не слишком счастливыми обладателями портретов кисти этого автора. А также, внезапно, упоминали его в своих завещаниях.

–Что еще?

–Способы самоубийств вышли очень уж оригинальными. Особенно у наследника торгового дома Гуревичей, – молодой человек откинулся на спинку стула, словно оценивая, насколько подробным ему стоит быть, дабы вывести собеседника из равновесия. – Надо же, сервировать ужин из собственных внутренностей, да еще и прожить достаточно долго, чтобы начать его есть…

–Довольно. Вы знакомы с Стасевичем?

–Нет. Знаю, что он получил известность в особо экзальтированных кругах высшего общества, но мне среди этих недалеких особ скучно. Предположу, что художник разделял мою невысокую оценку – судя по тому, какой эффект, производят портреты на моделей, его таланты связаны с живописью лишь отчасти, и пользуется он ими явно не во благо. Если Вы желаете знать, как он создает свои картины, то, увы, этого не подскажу. Я имел возможность изучить один из портретов – Стасевич явно черпал силы в сферах, куда здравомыслящему человеку путь заказан. Но их эффект распространяется лишь на того, кто изображен на полотне. Я чувствовал исходящую от картин силу, но определить, как именно она воздействует на людей не смог.

–Мне не интересно знать, как создает свои богопротивные портреты.

–Тогда что Вы хотите от меня?

–Найти его. Мои люди были близки к этому, но несколько недель назад Стасевич словно испарился. Все, что мне известно – он купил билет на поезд до Москвы, дальше его следы теряются.

–Найти его и?..

–И остановить! – пожилой господин понизил голос, чтобы их не услышали, но даже так в его словах прозвучали стальные нотки. – Сделайте так, чтобы он никому больше не причинил вреда своими картинами.

–Я не наемный убийца, мсье N, – покачал головой Корсаков. – И Вы это прекрасно знаете, раз наводили обо мне справки. Но я понимаю вас. И разделяю ваши опасения, касательно того, что он может натворить своими портретами. Поэтому я даю слово, что найду его, и отобью вам сообщение с ближайшего телеграфа. Не скажу, что моя совесть будет чиста, но… Переживу. Только не приставляйте ваших людей присматривать за мной – я такого не выношу. Вон тот бабуин в углу за шахматной доской, который маячит рядом со мной с момента получения аванса, успел порядком мне опостылеть. Вы согласны с такими условиями?

–Вполне. Просто найдите его и дайте мне знать. Остальное вас не касается, – пожилой господин встал, достал из кармана конверт и положил его на стол. – В моей работе это называется “прогонными”. Надеюсь, данная сумма компенсирует ваши переезды. Честь имею.

Он развернулся и двинулся к выходу из кафе.

–Постойте, – бросил вслед Корсаков. – Позвольте полюбопытствовать. Недавно погибшая фрейлина Её Величества, оставившая после себя безутешную дочку Екатерину, приходилась вам…

–Если жизнь дорога вам, Владимир Николаевич, не продолжайте этот вопрос. Никогда!

V

22 июля 1880 года, день, город в верховьях Камы.

Позавтракав подгоревшей гречневой кашей, Корсаков попросил хозяина гостиницы найти ему провожатого, который согласится за несколько рублей показать дорогу к церкви и монолитам. Вскоре, в дверь номера постучал бойкий вихрастый мальчуга. В его чертах просматривалось несомненное фамильное сходство с Михайловым – эдакий маленький крысенок при большом жирном крысе-папе. Видимо, хозяин гостиницы считал, что все деньги должны оставаться в семье.

Серый свет пасмурного дня не добавил красоты главной площади. Проходя мимо дома исправника, Корсаков увидел в окне тень, тотчас отпрянувшую за занавески.

–Слушай, малец, а давно эта церковь стоит на вершине холма?

–Давно, Ваша Светлость! – провожатый, по незнанию, несколько возвысил Корсакова в обществе, что вызвало у молодого человека легкую ухмылку. – Мой дед говорил, что эт еще во времена его деда строили. Только странное то место, для церкви.

–Почему?

–Сам не знаю, только говорят так. Наша церковь в нижнем городе стоит, вона она, – он указал на храм, который, как обычно, выглядел самым богатым строением в городе. – А к той никто не ходит уже давно. Боятся. Нехорошее, говорят, место.

–Дай угадаю – из-за камней? – чуть задыхаясь уточнил Корсаков. Они вышли за околицу и оказались на опушке леса. Подъем вверх по размокшему склону оказался куда труднее, чем он ожидал. Почва становилась все более коварной, уходя из-под ног, а молчаливая стена леса подступала все ближе, пока ветви елей не скрыли небо полностью. Если на дорожной одежде Корсакова и оставались чистые участки после вчерашней прогулки от пристани, то подъем по холму исправил это упущение природы.

–Ваша правда, барин, из-за них. Дед говорил, что истинно верующий никогда рядом с такими бесовскими местами церковь не поставит!

–А кто же тогда её построил?

–Баре, из большого дома, что за лесом.

–Серебрянские?

–Они самые. Раньше им целая деревня принадлежала, но как Государь наш людей освободил[6], так все и сбежали помаленьку. Переселились в город, аж целую слободу новую отстроили.

–А чего сбежали?

–Да, говорят, свирепые баре были. Особенно старая тетка-помещица. Я её видел, когда еще совсем малой был. Она в город приезжала, с головой ругаться, как раз когда последние крестьяне сбежали. Ведьма-ведьмой! Как глянет – хоть сквозь землю провались. Но давно уже в городе не появлялась. Да и из дома тоже никто не приходил. Видно, некому стало.

–Когда дожди пошли? – Корсаков боролся с мелочным желанием вручить беззаботно карабкающемуся вверх подростку тяжелую намокшую походную сумку, которая упорно тянула его вниз.

–Не, барин, раньше, уж почитай года три. Когда дожди пошли – совсем не до того стало. Недобрая погода, никто такой в здешних краях не видал. Зверье это чует, бесится. И народ совсем странно вести себя начал.

–Это как?

–Да по-разному. Озверели за две недели так, словно не жили дружно столько лет. Батька мне говорил, чтобы я носу на улицу не казал в темноте – мало ли что. Уж и батюшка чудить стал, и без доктора мы остались, и голова[7] под замком сидит. Один исправник старается. Он солдат же бывший. Батька говорит, такого ничего не берет.

–А расскажи-ка еще про усадьбу. Много их там было, Серебрянских?

–Ой, не знаю, барин, – мальчишка притих. – Те, кто сбежал, баяли, что четверо – бабка, отец, мать, да дочка, молодая и красивая. Но злобная, что бестия. Только, дескать, не менялись они с годами-то. Будто бы, еще прадеды тех крестьян хозяев такими застали, а то и прадеды прадедов. Колдуны баре были, не иначе. Страшные. Потому и сидели здесь – стакнулись с духами лесными, которым безбожники раньше кланялись, пока христово слово сюда не принесли. И церковь поставили для отвода глаз, шоб народ думал, что баре у него набожные, а сами по ночам там жуткие непотребства творили.

Когда они достигли вершины, лес расступился, а ливень обрушился с новой силой. Церковь стояла у самого обрыва, казалось, готовая рухнуть под натиском стихии и времени. Рядом с ней возвышались могучие валуны, непонятно какими усилиями здесь поставленные, создавая откровенно жутковатую картину на фоне пасмурного неба. От покосившегося здания в лес уходила размокшая колея, видимо, являвшаяся до недавнего времени дорогой к усадьбе Серебрянских. Корсаков подошел к краю утеса. Отсюда были видны и городок, и река. В другую погоду и других обстоятельствах вид был бы красивым и захватывающим дух, сейчас же складывалось ощущение, словно церковь и монолиты довлеют над хлипкими человеческими жилищами, и осуждают пришлых чужаков, нарушивших их вечный покой.

–Внутрь заходил? – поинтересовался у провожающего Корсаков.

–Нет! – замотал головой мальчишка.

–Да ладно! Ни за что не поверю! Даже интересно не было?

–Было, барин! Да только боязно так, что никакого интереса не хватит!

–Хорошо, тогда верю! Подожди меня здесь, я загляну буквально на пару минут.

Дверь в церковь отворилась на удивление легко и тихо, словно кто-то следил за петлями. Внутри также оказалось куда меньше следов запустения, чем ожидал Корсаков. Смотря на здание снаружи, складывалось ощущение, что оно готово рухнуть от малейшего ветерка. Однако внутри было сухо – все окна целы, и даже крыша не прохудилась. Никаких птичьих гнезд, никакой паутины. Лавки расставлены вдоль стен, иногда друг на друге в три-четыре ряда, словно импровизированные лестницы или леса. Потолок утопал в темноте.

Владимир опустил походную сумку на пол и извлек из нее самый тяжелый предмет – переносной фонарь, напоминающий те, что используют путевые обходчики на чугунке[8]. Чиркнули старательно оберегаемые от непогоды спички – и полумрак церкви разрезал яркий желтый луч света. Молодой человек повел фонарем вокруг себя, а затем поднял его выше, чтобы разглядеть стены и потолок. Открывшаяся ему картина пугала и завораживала.

Потолок был закрыт туго натянутым полотном, которое раньше могло быть парусом. Украшала его незаконченная картина, выглядевшая в этой церкви словно богохульная, оскверненная фреска. По спине Корсакова побежали мурашки. На картине, несомненно, был изображен пейзаж, открывающийся с обрыва. Монолиты, лес, петляющая дорога, городок у подножья холма и изгибы реки. Над пейзажем застыло самое жуткое небо из тех, что ему доводилось видеть – темное, пурпурное и зеленоватое одновременно, словно пронизанное жилами, а в центре небосвода раззявил ненасытную пасть вихрь, напоминающий небесный водоворот. Вниз на землю низвергались потоки воды. Городская колокольня кренилась к земле, готовая упасть. Вода в реке будто вскипела, из неё ввысь тянулись сотни рук. Нет, даже не рук, а лап, с острыми когтями. Им навстречу из небесного водоворота уже показались кончики пальцев – огромные настолько, что воображение Корсакова отказывалось представить истинные размеры твари целиком. Надев очки для чтения и забравшись на одну из лавок, он смог разглядеть среди камней тщательно выписанную фигуру – высокий худой человек с развевающимися на ветру волосами и одеждой, стоящий у мольберта.

–Что ж, – пробормотал себе под нос Корсаков, снимая очки, и вздрогнул от звуков собственного голоса. – Это объясняет обезумевшую стихию.

Он вышел из церкви и огляделся в поисках провожатого. Мальчишки и дух простыл, зато на фоне леса застыла могучая фигура исправника, завернувшегося от непогоды в прорезиненный плащ, что придавало ему сходство с изображениями мрачного жнеца на старинных гравюрах.

–Гаврила Викторович! – громко и с показавшейся фальшивой даже ему самому радостью воскликнул Владимир. – Решили составить мне компанию на прогулке?

При этом рукой Корсаков старался как можно небрежнее дотянуться до револьвера, который он спрятал в кармане брюк выходя утром из гостиницы, отчаянно надеясь, что оружие ему не понадобится.

–Держите руки на виду, пожалуйста, господин Корсаков, – сурово ответил Родионов. – Я не люблю, когда меня принимают за дурака и врут в лицо.

–Что Вы… – попытался оправдаться Владимир.

–У нас не забирали почту с самого начала потопа, – исправник навел на него собственный револьвер и сделал шаг вперед. – Так что вы никак не могли получить письмо от своего друга. Более того – вся корреспонденция до сих пор лежит в почтовом доме, и я даже почел за труд бегло её просмотреть. Там нет ни одного письма, подписанного Стасевичем, и ни одной весточки, которую бы пытались отправить из усадьбы Серебрянских. Так что советую прекратить мне врать и ответить, за каким чертом вас принесло в мой город?!

–Чертом? Очень правильный вопрос! – даже находясь на мушке, Владимир не мог не усмехнуться над иронией обстоятельств. – Боюсь, вам будет сложно мне поверить. Но если все-таки хотите послушать – давайте укроемся внутри. Эта непогода меня утомила. А вам будет легче понять, о чем я говорю.

VI

Две недели назад, усадьба Серебрянских.

-Поверьте, выслушать меня в Ваших интересах!

Софья Николаевна Серебрянская никогда не видела человека, который не просто выдерживал на себе тяжелый взгляд, заставлявший трепетать крестьян, но даже позволял себе разглядывать её в ответ, дерзко и спокойно. Высокий чернобородый незнакомец в изящном сюртуке прошествовал от дверей столовой и уселся на массивный стул на другом конце длинного, накрытого порядком истлевшей скатертью, стола.

–Подплывая к этому чудесному городу, я не мог оторвать глаз от чудесной натуры, открывшейся мне. Древние камни, а рядом с ними – старая, покосившаяся церквушка. От валунов исходила такая зловещая сила, что я задал себе вопрос – кому же пришла в голову построить храм рядом с ними? Сойдя на берег, я попросил утолить мое любопытство и хозяина гостиницы, и местного исправника. Оба ответили мне – церковь строил род Серебрянских. И я понял, что именно вы, драгоценная Софья Николаевна – вы-то мне и нужны!

–И чем я могу помочь, молодой человек? Учтите, древность моего рода не стоит равнять с его богатством. Денег от меня вы не дождетесь!

–Помилуйте! Мы оба знаем, что богатство Серебрянских – не в деньгах! Оно покоится на краю холма, и, вот тут вы правы, пребывает в запустении, – его длинные пальцы изящным жестом пробежались по столешнице, словно по клавишам рояля. – Скажите, ведь невзгоды начались, когда император отнял у вас крестьян? И они лишились причин жить в страхе перед вами. Шептаться в своих убогих лачугах о тех, кто посмел провиниться перед барыней – и исчез. Как сквозь землю провалился.

–Молодой человек, то, на что вы намекаете…

–Чудовищно, но необходимо! Ведь те силы, ради которых ваше семейство осталось здесь, в Богом забытом углу; те, что даровали вам жизнь, близкую к вечной; те, что позволяли вам править своей вотчиной силой крестьянского страха – они требуют жертв. А если нет крепостных – нет и жертв, так? Перед тем, как зайти в дом, я не мог не обратить внимание на могилы у беседки в старом парке. В городе шептались, что-де старуха Серебрянская, мать хозяев, приезжала в город и требовала у городского головы вернуть крестьян, – он поднялся со своего места и, не торопясь, подошел к женщине, продолжая вкрадчиво шептать. – Но люди глупы. Вы – дочь хозяев, красавица, разбивавшая сердца. Вы смотрели, как ваши старшие родичи обращаются в прах. Вы видели, как стареете, с каждым днем все больше, – пальцы незнакомца нежно скользнули по недвижимому лицу хозяйки дома. – Какая несправедливость, терять такую красоту…

–Чего вы хотите? – прошептала женщина.

–Я хочу помочь вам! Вернуть благосклонность покровительствующих вам сил! Вернуть вашу молодость!

–И что вы просите взамен?

–Всего ничего – лишь кусочек тех сил, что может дать круг камней. Видите ли, изучая в одной библиотеке старинные труды об искусстве, я случайно наткнулся на преинтереснейшую книжицу, переведенную с одного из мертвых языков. Очень полезный трактат. Он открыл мне глаза на те стороны нашего бытия, которые принято не замечать, и наделил одним полезным художественным талантом. Талантом, блага которого я готов предложить вам.

Хозяйка молчала, вглядываясь в лицо гостя. Ей смертельно хотелось поверить, что незнакомец говорит правду, но его слова были слишком хороши…

–Что вы намерены сделать?

–Вернуть этим силам то, чего они были лишены все эти годы, с лихвой. Видите ли, мой талант – наделять жизнью свои картины. То, что сокрыто на вашей земле, способно усилить этот талант стократно. Я начну с того, что напишу ваш портрет – картину, которая вернет вам молодость и красоту. А затем я обращусь к хозяевам каменного круга и предложу им жертву – весь этот жалкий городишко, укравший власть у них, и у вашей семьи. Все это – лишь за кров вашего дома и возможность ощутить всего кроху той силы, что могут дать ваши покровители. Что скажете, Софья Николаевна?

Она смерила художника взглядом, в котором вновь разожглась искра той властности и гордыни, что была свойственна роду Серебрянских. Её старческий рот, почти лишившийся зубов, осклабился в плотоядной ухмылке:

–Когда хотите приступить, господин художник?

VII

22 июля 1880 года, вечер, церковь на краю холма.

-Итак, позвольте уточнить, правильно ли я вас понял: наш потоп вызвал беглый столичный художник, который пишет картины, сводящие людей с ума. Прячется он у бывших помещиков Серебрянских. Которые, на самом деле, то ли язычники, то ли дьяволопоклонники. И церковь свою построили, чтобы незаметно приносить жертвы неведомым существам, оставившим после себя валуны на вершине обрыва. Ничего не пропустил? – насмешливо уточнил исправник.

–Я предупреждал, что вы мне не поверите, – устало покачал головой Корсаков. – Да только в глубине души вы знаете, что я прав. Что все слухи о Серебрянских, ходившие в здешних местах, появились неспроста. Что все страшные истории о них, которые принесли бежавшие крестьяне, правдивы. Что не зря вы ощущаете внутри странный тоскливый испуг, стоит вам поднять глаза на круг камней и старую церковь.

–Вот вы какого мнения обо мне?

–Вы смелый человек, Гаврила Викторович. Я же вижу медаль у вас на груди – Владимир III степени. По времени выходит, что за Бухарский поход, не так ли?

–Откуда?.. – вскинулся исправник, но затем махнул рукой и кивнул. – Да, за Самарканд[9].

–Но даже вы испытываете страх перед этим местом! И ведь стало только хуже, когда полил дождь, не так ли? Хуже, чем вы видывали за все годы службы.

Корсаков намерено положил руку на плечо исправника – и увидел его глазами события предыдущих недель. Увидел звонаря, повесившегося на веревке колокола; связанную и забитую до смерти жену городского головы; доктора с посиневшим лицом у пустого шкафа с лекарствами – он принял все, что хранилось в кабинете. Исправник видел: город, защите которого он посвятил всю свою жизнь, пожирает себя изнутри, под напором неведомого врага, противостоять которому обыкновенный служака не в силах. Кошмарные картины, пронесшиеся перед взором Корсакова, придали ему уверенности.

–Ваш город сходит с ума, Гаврила Викторович, и вот причина, – он указал на жуткое полотно под потолком. – Это работа Стасевича! Я гонюсь за ним второй месяц, от самого Петербурга. Он бежал в Москву, где оставил еще несколько проклятых картин, и сделал все, чтобы убедить меня и других преследователей в том, что он направляется в Польшу. А на самом деле бросился на восток – Нижний Новгород, Вятка, Пермь. Не знаю, специально ли он прибыл сюда, или просто хотел залечь на дно, и обстоятельства сложились так, что он случайно получил ключ к могуществу круга камней. Не знаю, был ли род Серебрянских проклят изначально, или их просто совратили крепостные из народа, что испокон веков тут жил и приносил жертвы своим идолам. Но я знаю, что если художника не остановить, то еще несколько дней или, от силы, неделя – и ваш город перестанет существовать, смытый ливнями и безумием. А Стасевич, в лучшем случае, обретет силу, с которой сможет творить еще более страшные дела.

–А в худшем? – с сухим смешком уточнил Родионов.

–А в худшем, он заигрался с силами, которых не понимает сам, и за рукой, что вы видите на картине, последует её хозяин. Целиком. И ваш город станет только началом.

–Вы звучите, как полный безумец, – констатировал исправник.

–Это легко проверить. Пока еще не стемнело – идемте к Серебрянским. К черту непогоду и распутицу. Если я ошибаюсь, то нас просто будут ждать недовольные бывшие помещики и испуганный столичный художник, которого случайным ветром занесло в ваши края. Если же я прав, то лишь мы с вами способны остановить те силы, что готовы вырваться на свободу.

VIII

22 июля 1880 года, ночь, усадьба Серебрянских.

К усадьбе они подошли, когда уже стемнело. Дорога действительно стала почти непроходимой из-за ливней, и путники совсем выбились из сил. Корсаков чувствовал, как улетучивается уверенность его спутника – Родионов решился поверить ему в церкви, под жуткой картиной на потолке. Сейчас же его волновало, что скажут Серебрянские, у которых на пороге на ночь глядя окажутся уездный исправник и непонятный безумец, утверждающий, что хозяева укрывают у себя художника-колдуна.

Старый дом посреди леса выглядел запущенным. Когда-то это был настоящий дворец – яркий, в два этажа, с парадным портиком из шести белых колонн, стоящий в глубине разительно отличающегося от окружающего леса липового сада. Сейчас же стена деревьев подошла вплотную к особняку, присвоив себе еще недавно окультуренные угодья, и превратив парк в лабиринт из скрюченных безлистных ветвей, склонившихся к поросшей мхом земле. Часть окон зияла провалами. Крыша местами прохудилась. Стены укрывали спутанные ветви мертвого плюща. Свет горел лишь в двух окнах на первом этаже.

Подходя к крыльцу, Корсаков обратил внимание на полуразвалившуюся деревянную беседку, когда-то белую и ажурную. У нее из земли выступали три небольших холмика. Он подошел, коснулся их рукой – и тут же её одернул. Мертвецы, здесь погребенные, были очень старыми и очень жестокими. Бросившие их крестьяне обрекли их на судьбу живых покойников, медленно гниющих и рассыпающихся в прах. Первой умерла старуха, основательница династии. За ней последовали сын и его жена. Оставалась лишь их дочь – самая молодая, она каким-то чудом цеплялась за жизнь, оставшись совсем одна в заброшенном доме. Корсаков готов был поспорить, что питала её лишь свирепая ненависть к предавшим семейство Серебрянских бывшим крепостным, да крохи старого колдовства.

–Сын хозяина гостиницы говорил, что Серебрянских было четверо. Похоже, остался кто-то один, – Корсаков указал исправнику на могилы, словно размышляя вслух. Делиться со спутником своими видениями было бы глупо.

–Не может быть, – покачал головой Родионов. – Если бы кто-то из них умер, то оформлялись бы документы о наследстве, готовились похороны. Весь город бы узнал.

–При условии, что вы правы, а я просто сошел с ума – возможно.

Они поднялись по ступенькам на крыльцо, исправник уже было потянулся к дверному молотку, чтобы постучать, но Корсаков остановил его.

–Гаврила Викторович, запомните еще очень важную вещь – когда будете осматривать дом, делайте это сначала краем глаза.

–Не понял!

–Когда поворачиваете за угол, или открываете дверь – не смотрите туда прямо. У Стасевича было достаточно времени, чтобы написать ваш портрет. У тех, что я видел в Петербурге и Москве, уходили недели на то, чтобы свести своих жертв с ума. Но здесь, присосавшись к силе каменного круга… Он смог свести с ума половину города и обрушить на него библейский поток. Боюсь, портрет может лишить вас разума сразу же, стоит вам увидеть его.

–А не боитесь, что он и вас уже написал?

–Нет. Он знает, что его кто-то преследует, иначе бы не пустился в бега. Но мы ни разу не встречались с ним лицом к лицу. Не знаю, что ждет нас внутри, но хотя бы собственного портрета я могу не бояться.

Исправник постучал. Затем постучал еще раз. Некоторое время было тихо, а затем за дверью раздались шаги. Им открыла молодая женщина в черном бархатном платье. Она была бы невероятно красива, если бы не острые скулы и злые, колючие глаза, придававшие ей сходство с хищной птицей.

–Чем обязана в столь поздний час, господа? – поинтересовалась хозяйка. Корсаков не дал исправнику открыть рот и бросился в атаку:

–Прошу нас простить, мадемуазель. Я прибыл в ваш чудесный город сегодня днем, чтобы повидать своего старинного друга, Сергея Стасевича, и узнал, что он остановился у вас. Не корите строго вашего исправника, Гаврилу Викторовича, он согласился проводить меня в столь поздний час лишь после долгих увещеваний. Позвольте представиться – граф Корсаков, Владимир Николаевич. Очарован, положительно очарован! – он протянул руку ладонью вверх, и сбитая с толку его напором хозяйка дома машинально протянула свою руку для поцелуя. Перед глазами Корсакова мелькнуло очередное видение – художник заканчивает портрет сухой кошмарной старухи, позирующей ему в полутемной комнате. Вот он наносит последние штрихи – и её лицо, на картине и в реальности, начинает плыть и меняться, словно восковая маска. Сквозь неё проступают черты молодой красавицы.

Хозяйка почувствовала что-то в прикосновении Владимира. Она оскалилась, зашипела, словно дикий зверь, и попыталась захлопнуть перед ним дверь. Ценой прищемленной ноги Корсакову удалось этому помешать. Серебрянская яростно закричала, взмахнула рукой, целя ногтями в глаза незваному гостю, и, промахнувшись, бросилась вглубь дома, исчезнув в темных коридорах.

–Надо было биться с вами об заклад, Гаврила Викторович, – морщась от боли проворчал Корсаков. – Был бы сейчас богаче. Идемте.

Владимир и исправник оказались в полутемной прихожей. В нос ударил затхлый запах запущенного и брошенного людьми дома. Свет горел лишь в комнате справа – это была столовая. На стенах огромной комнаты плясали отблески свечей в одиноком канделябре. За длинным столом было накрыто два места. Корсаков брезгливо тронул рукой содержимое одной из тарелок – еще теплая.

–Господи, чем же она питалась здесь все эти годы, совсем одна? – почти сочувственно прошептал исправник.

–У меня есть правило, которое стоит взять на вооружение, Гаврила Викторович: не задавать вопросов, ответы на которые могут вам не понравится, – поморщился Корсаков. Он стал говорить, судя по блюду на столе, последние несколько лет старуха трапезничала червями и прочими ползучими гадами, что кишели в окрестностях усадьбы.

Владимир извлек из сумки фонарь, зажег его и протянул исправнику:

–Возьмите. Разделимся. Нужно найти Стасевича и хозяйку дома.

–А как же вы?

–Я же говорил – я одарен феноменальным зрением, – криво усмехнулся Владимир. – К тому же у меня будет это.

Он поднял со стола тяжелый канделябр.

–Возьмите на себя левое крыло, я осмотрю правое. Увидите художника или Серебрянскую – стреляйте.

–Не забывайтесь, Корсаков!

–Не забываюсь, господин исправник. Они смертельно опасны. Дадите им приблизиться к себе – пожалеете.

IX

22 июля 1880 года, ночь, усадьба Серебрянских, левое крыло.

С фонарем в левой руке и револьвером в правой, Родионов аккуратно ступал по темным коридорам старинного барского дома. Дело было не только в скрывающихся в темноте беглецах – особняк гнил и разваливался на глазах. В какой-то момент раздался треск, нога исправника провалилась сквозь трухлявые доски, и лишь чудом ему удалось сохранить равновесие.

Родионову было страшно – так страшно, как никогда в жизни. Даже когда в проломы самаркандской цитадели лезли обезумевшие от крови бухарцы, потрясающие своими кривыми клинками, он так не боялся. В те минуты его движения были спокойны, уверены и доведены до автоматизма – он стрелял, пока в револьвере не кончились патроны, а затем парировал, рубил и колол шашкой, пока напор нападающих не иссякал. Да, было не по себе, но враги его были людьми из плоти и крови, а сам бой шел днем. Сейчас было страшнее. Фонарь не мог полностью развеять темноту дома. За каждым поворотом, за каждой дверью таилось что-то страшное. Может, портрет, готовый свести его с ума. Может, красавица Серебрянская, с искаженным безумной улыбкой лицом, заносящая нож у него над головой. Исправник поборол желание бросить все и бежать – если странный, но убедительный Корсаков прав, то бежать ему было некуда. Оставалось лишь крепче сжать мокрой от пота ладонью рукоять револьвера и проверять комнату за комнатой, коридор за коридором.

Следуя указаниям Корсакова, исправник осматривал каждое новое помещение сперва краем глаза, а затем еще раз – внимательно и пристально. Ему начинало казаться, что все усилия тщетны – комнат было слишком много, они были связаны между собой и коридором, и внутренними анфиладами, да и фонарь не давал достаточно света, чтобы быть уверенным в тщательности обыска. Родионов замирал каждый раз, услышав подозрительный скрип гнилых половиц, ожидая, что художник или хозяйка дома обошли его со спины и сейчас подкрадываются, таясь в темноте.

Открыв очередную дверь, он подавил в себе желание зажмуриться. За ней оказалась художественная мастерская – комната была заставлена законченными портретами и набросками. Городской голова. Священник. Доктор. С замиранием сердца, Родионов пытался угадать в выхватываемых лучом фонаря изображениях одно единственное лицо – его собственное. Вместо этого он увидел какое-то движение в дальнем углу. Ему на миг показалось, что это худая женская фигура в черном платье. Выставив вперед револьвер, он сделал шаг внуть комнаты и попытался высветить силуэт фонарем. Луч света отразился, бросив россыпь бликов во все стороны, и Родионов с ужасом понял – перед ним зеркало, а значит увиденная им женщина в черном, на самом деле, у него за спиной.

Лишь инстинкты, ставшие за годы армейской службы второй натурой исправника, спасли ему жизнь. Он успел повернуться и в результате нож, грозивший впиться в шею Родионова, вспорол левое плечо, оставив длинную кровоточащую рану. Исправник оказался лицом к лицу с Серебрянской. Глаза её были широко распахнуты. Лицо искривлено гримасой ненависти – Родионову даже показалось, что оно идет трещинами, словно старая картина, и из-под личины молодой красавицы проступает образ жуткой старухи. Хозяйка дома уже заносила нож для второго удара. Не теряя ни секунды, Родионов перехватил её руку и ударил рукояткой револьвера в висок. Тело Серебрянской обмякло. Нож выпал из руки. Исправник аккуратно опустил её на пол и проверил пульс. Черт! Напуганный внезапным нападением, он перестарался с силой удара. Хозяйка дома была мертва.

Родионов глубоко вздохнул и вытер намокший от испарины лоб. Осмотрел рану на плече – выглядела она жутковато, но, кажется, перспектива истечь кровью ему не грозит. Исправник обернулся к двери, намереваясь продолжить осмотр – и замер.

То ли от недостатка свободного места, то ли от желания оставить ему ловушку, но художник повесил завершенный портрет Родионова на обратную сторону двери. Ужас внутри исправника боролся с восхищением – настолько точно и красиво была написана картина. На ней, Родионов стоял в полной униформе – начищенных до блеска сапогах по колено, перекинутых через грудь ремнях, в черной шапке и с орденом Святого Владимира на груди. В позе чувствовалась гордая сила и уверенность в себе. Настоящий солдат, русский орёл! Как тогда, в Самарканде! До того, как один из фанатиков вскользь ударил его саблей по голове. Господи, как же она болела! Прямо, как сейчас! Исправник схватился за виски, пытаясь унять пульсирующую боль в голове, но все усилия были тщетны.

Что там говорил врач в полевом госпитале? Пилюли! Нужны пилюли от головной боли! Что угодно, лишь бы унять ее! Исправник озирался, пока взгляд не упал на жестяную коробочку с пилюлями, которую он держал в руке. Как удобно! Он аккуратно достал одну и положил в рот. Почувствовал привкус металла на языке. Что это, кровь? Запить лекарство было нечем, поэтому, несмотря на болезненные ощущения, исправник заставил себя проглотить первую пилюлю просто так. Голова не унималась. Сколько там можно было выпить за раз? Не важно! Сколько угодно, лишь бы боль отступила! Вторая пилюля. Третья. Четвертая. Глотать становилось все тяжелее. Желудок бунтовал. Пятая! Пятая оказалась лишней! Она застряла в горле, перекрыв дыхание. Отчаянно содрогаясь от приступов кашля, исправник упал на колени, ища глазами что-то, что угодно, лишь бы помогло проглотить лекарство. Он заметил, что жестяная коробочка исчезла, вместо неё он держал в руке верный револьвер. То, что надо! Преодолевая жуткую боль, он засунул ствол как можно глубже в горло, стараясь протолкнуть застрявшую пилюлю. Стало только хуже. Оставалось последнее средство. Самое верное. Родионов надавил на спусковой крючок.

X

22 июля 1880 года, ночь, усадьба Серебрянских, правое крыло.

Корсаков вздрогнул, услышав выстрел. Он прижался к стене и замер, выжидая. Дом молчал. Владимир не мог быть в этом уверен, но сердце подсказывало – исправника настигла смерть. Он почувствовал укол совести. Не потяни Владимир служаку с собой… С другой стороны, если Корсакова постигнет неудача, исправник в любом случае бы погиб вместе с городом.

Опасность усиливалась. Не зная, что погубило полицейского, Владимир был вынужден ожидать, что обитатели дома сейчас объединят силы для охоты на него. Первым делом молодой человек задул свечи – островок света в темном коридоре слишком явно выдавал его. Закрыл глаза и медленно, про себя, досчитал до десяти. Конечно, он преувеличивал, когда говорил Родионову про феноменальное зрение, но ориентироваться в потемках ему действительно удавалось лучше многих. Владимир прислушался. Откуда-то из глубин особняка доносился глухой гул, заставляющий стены слабо вибрировать. Сомнений не оставалось – Стасевич должен быть там, рядом с источником этого звука.

Корсаков двинулся вперед. Чем ближе он подкрадывался, тем более мощным становился шум, и тем сильнее дрожали стены и половицы под ногами. Одно обнадеживало – если сохранять осторожность, то за этим гулом проклятый художник не услышит его приближения. Наконец, он увидел свет, пробивающийся по краям двери в конце коридора. Владимир взвел курок револьвера, приник к стене справа от входа, тихонько потянул за ручку и заглянул внутрь.

Сложно было понять, что находилось в комнате раньше – сейчас это был просто огромный пустой зал без единого окна, обставленный десятками свечей, отбрасывающими длинные тени на стены. В центре его у мольберта застыл Стасевич. Он рисовал, быстрыми, резкими движениями, явно торопясь. Художник действительно был дьявольски талантлив – с момента прибытия Корсакова и Родионова прошло не более получаса, но Стасевич за это время успел практически закончить огромный холст. На нем была изображена громадная приоткрытая дверь, словно врезанная в каменную породу. От холста исходило тошнотворное зеленоватое свечение, отбрасывающее жутковатые отсветы на фигуру художника. Более того – Корсаков понял, что гул, ставший практически оглушающим, тоже доносился от незаконченной картины. Стасевича нужно было остановить.

Владимир решительно шагнул внутрь зала и выстрелил в воздух из револьвера – даже в таких отчаянных обстоятельствах он не мог заставить себя стрелять в спину безоружному человеку, хотя и советовал Родионову обратное.

–Остановись! – велел молодой человек. Стасевич даже не дрогнул – ни выстрел, ни окрик Корсакова не заставили художника обернуться.

–Тебя послал этот старик из министерства? – поинтересовался Сергей. – Далеко же ты забрался! Извини, я не могу остановиться, иначе все мои труды пойдут прахом.

Корсаков уже и сам понял, что художник идет ва-банк – у Стасевича не оставалось времени ждать, пока его картина в церкви принесет в жертву божествам каменного круга город. Сейчас своей работой он пытался срочно открыть дверь туда, где спящие существа обитали, чтобы напитаться дармовой силой. Что ж, Владимиру ничего не оставалось, кроме как остановить безумца.

Он уже навел на художника пистолет, когда чутье буквально спасло от верной смерти – он даже не услышал, а почувствовал, как что-то шевельнулось у него за спиной. Корсаков кувыркнулся вперед, вскочил – и развернулся лицом к новой угрозе. Перед ним стояли Серебрянская и Родионов. Мертвые, в этом сомнений не оставалось. У женщины была пробита височная кость, у исправника разворочено выстрелом горло. Корсаков мог лишь предположить, что в движение эти жуткие создание приводила воля безумного художника, который управлял ими через портреты даже после смерти моделей. Владимир опустил револьвер – пули против покойников были бессильны.

Труп Родионова, страшно клокоча разорванным горлом, поднял руки и бросился на Корсакова. В последний момент, молодой человек, подражая испанскому тореадору перед быком, отступил в сторону. Бывший исправник пролетел мимо и упал прямо на груду свечей у стены. Не теряя ни секунды, Корсаков схватил оказавшийся под рукой канделябр-трехсвечник в половину своего роста, и, орудуя им, словно трезубцем, встретил уже тянущую к нему скрюченные пальцы Серебрянскую. Невероятным усилием воли, он оттеснил покойницу к двери и вытолкнул её в коридор, а затем захлопнул дверь и заблокировал её своим импровизированным оружием.

Полыхающий Родионов поднялся с пола. Огонь распространялся вокруг него и опрокинутых свечек, охватывая пол и стены. Но самым страшным было не это. Стасевич закончил свою картину. Чернобородый художник протянул руку вглубь холста, взялся за нарисованную створку и приотворил дверь, за которой уже ожидали хозяева каменного круга. Счет шел буквально на мгновения. Не обращая внимания на приближающегося к нему Родионова, Владимир вскинул револьвер и начал стрелять. Наполовину вошедший в картину Стасевич вздрогнул, медленно обернулся и с пораженным выражением лица перевел взгляд с оставленных пулями дыр в сюртуке на Корсакова. Кажется, он не верил, что его могут остановить в момент величайшего триумфа.

С отчаянным криком, Владимир бросился вперед и толкнул художника внутрь написанной им картины. Тот провалился сквозь холст – и оказался за дверью, посреди источника зеленого сияния. Одного взгляда на существ, ждавших художника за порогом, почти хватило, чтобы лишить Владимира рассудка. Корсаков утопил руки в стремительно твердеющей картине, упер их в нарисованную створку и изо всех сил толкнул. Дверь начала закрываться – медленно, слишком медленно. Из-за неё выскользнула дрожащая рука Стасевича и попыталась ухватить молодого человека за рукав. Из последних сил Корсаков надавил на нарисованную дверь и отпрянул от холста, вытянув руки из картины. Ладонь художника, похожая на отвратительного белого паука из мертвенной плоти, шевеля длинными пальцами показалась следом. Но картина, поглотившая создателя, уже теряла свою силу. Дверь на ней захлопнулась, отрубив руку художника по самое плечо, а затвердевший холст отсек кисть, бессильно рухнувшую на пол.

Окружающий хаос резко вернул Корсакова к действительности. Чудом ему удалось увернуться от обрушившегося на мольберт безжизненного горящего тела Родионова. Марионетка лишилась своего хозяина. Пламя стремительно распространялось вокруг, грозя поглотить молодого человека. Он бросился к уже занявшейся двери, вышиб её плечом, перепрыгнул через горящее тело последней из Серебрянских в коридоре – и бежал, бежал, бежал, пока не оказался на свежем воздухе. За его спиной, огонь пожирал трухлявые внутренности усадебного дома. Лишь отсыревшие стены и крыша пытались ему сопротивляться, но пламя уже лизало и их. Уцелевшие окна лопались одно за другим. А затем в глубине усадьбы что-то ухнуло – и особняк сложился внутрь, словно карточный домик под рукой неловкого игрока. Пылающие бревна завалили тела погибших и проклятые картины.

XI

23 июля 1880 года, утро, церковь на краю холма.

Чувствуя себя опьяненным пироманом, Корсаков сорвал с потолка картину Стасевича, облил её керосином из запасной фляги (фонарь сгинул вместе с Родионовым) и запалил второй за сутки пожар, сжигая проклятое полотно вместе с оскверненной церковью. Нетвердой походкой, молодой человек прошествовал к краю обрыва и без сил уселся на мокрую землю. Подозрительно покосился на древние валуны, но те хранили молчание. Владимир трезво оценивал свои шансы покончить с этим проклятым местом – вряд ли его сил (да и сил всех горожан, если уж на то пошло) хватило бы, чтобы уничтожить каменный круг, а значит оставалось лишь надеяться, что с гибелью последних Серебрянских и Стасевича в живых не осталось никого, кто мог бы обратить его силу во зло. Но Корсаков был в меру циничен (сам себя он почитал, конечно, реалистом), и не сомневался, что рано или поздно пароход доставит на городскую пристань очередного безумца, который почувствует могущество монолитов и попытается заполучить его. Но – в другой раз. И, хотелось бы верить, не на его, Корсакова, веку.

Дождь потихоньку заканчивался, впервые за две недели. На горизонте, за рекой, выглянуло солнце. С того места, где сидел Корсаков, было видно, как первые люди, казавшиеся отсюда муравьишками, высыпали на городскую площадь, встречая рассвет и завершение ненастья. Жаль только, что в последний раз не успел увидеть храбрый исправник. Молодой человек невольно улыбнулся, глядя на спасенных ими жителей города, перевел взгляд на разгорающийся сруб – и позволил себе улечься на землю, которая, несмотря на холод и влагу, казалась сейчас самой мягкой периной на свете.

–Господи, – пробормотал он. – Пусть какой-нибудь пароход уже плывет обратно к цивилизации! Нескольких дней стряпни в здешней гостинице я просто не выдержу…

Заключение

Драгоценный читатель! Спасибо за прочитанный рассказ! «Дело о проклятых портретах» очень дорого для меня потому, что это мой первый опубликованный рассказ, и первый рассказ, которым я остался доволен почти полностью. Надеюсь, вложенные силы и настроение передались Вам в процессе чтения.

«Архив Корсакова» – это просто эдакий костюмированный детективный «ужастик», без претензий на полную историческую достоверность и аутентичность. В нем есть как сознательные анахронизмы, так и (вполне возможно) ошибки, допущенные по невнимательности или незнанию, за что прошу прощения. Осмелюсь лишь заметить, что никто особо не обращает внимание на картонные декорации Клаузенбурга и говорящих по-английски крестьян в каком-нибудь «хаммеровском» «Дракуле». Вот и в «Архивах» герои общаются вполне современным языком с минимальной щепоткой необходимого исторического флёра. Выбор сознательный, на стилиста «под Чехова» я не претендую. При этом, я старался уважительно отнестись к описываемой эпохе и передать хотя бы часть атмосферы периода истории, который вызывает у меня лично живейший интерес.

Все персонажи «Дела о проклятых портретах» выдуманы. Не ищите мсье N в табелях министерства внутренних дел Российской империи за 1880 год. Не ищите также загадочный городок где-то в верховьях Камы (хотя он и должен находиться где-то чуть севернее Соликамска).

Если же говорить о вдохновении, то маленький городок с мрачной деревянной церковью на утесе и сошедший на берег художник, привлеченный этой картиной, появились не просто так. Любители путешествий и истории живописи XIX века эту историю, конечно же, узнают. Да, действительно, темноволосый художник с бородой и в щегольском фраке, проплывая мимо одного волжского городка, увидел над ним церковь – и сошел на берег, чтобы войти в историю. Живописца звали Исаак Левитан. Городок назывался Плёс. Я ни в коем случае не утверждаю, что Исаак Ильич писал проклятые портреты, а над Плёсом стоит жуткое капище, которому приносили жертву злобные помещики! Но уж больно силен был образ, который и дал толчок написанию рассказа. Попытка представить, как мотивы Говарда Лавкрафта могли бы перенестись во вполне реальные декорации России конца XIX века, тоже лишней не была, знаете ли.

Ссылки на другие реально существовавшие события, явления и реалии я оставил в самом тексте. Надеюсь, «Дело о проклятых портретах» вам понравилось и, возможно, даже заронило легкий интерес на тему «А что же с Владимиром Корсаковым будет дальше?» Отвечаю – дальше будет интереснее и страшнее, ведь ему предстоит распутать «Дело о безутешном отце», где мы вновь встретим мсье N, а также познакомимся с другими героями, положительными и не очень. Мне остается лишь еще раз поблагодарить вас за прочтение и пожелать новых встреч!

Примечания

1

Быт. 7:11

2

Глава уездного полицейского управления.

3

Паспорта в Российской империи полагались купцам, мещанам и крестьянам, служили для удостоверения личности и давали право на поездки по стране.

4

ок. 6,5 км.

5

первое кафе в Российской империи, основано в 1841 году. Славилось своими сладостями, кофе и шахматным клубом.

6

т.е. за 19 лет до описываемых событий – отмена крепостного права произошла в 1861 году

7

проще говоря – мэр города.

8

“Чугункой” просторечно называли железную дорогу.

9

1868 год, когда около 660 солдат обороняли цитадель Самарканда от 65 000 бухарских повстанцев.

Content

Игорь Евдокимов
Дело о проклятых портретах

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Заключение

Примечания