Владимир Каржавин

Небесные мстители

В оформлении обложки использована работа Вячеслава Остапенко

Серия «Окопная правда Победы. Романы, написанные внуками фронтовиков»

© Каржавин В. В., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Часть первая

Побег

Местность была ему знакома, но бензин предательски кончался. Пилот это чувствовал и ругался последними словами. Еще минут десять-пятнадцать, и он сумел бы приземлиться на взлетно-посадочной полосе своего полка! Но нет, не дотянуть. Куда же посадить самолет? Пару минут он покружил над лесом, пока не обнаружил большую поляну. Придется здесь. Эх, где наша не пропадала!

Двигатель начал давать сбои, потом заглох. Однако посадка, к немалому удивлению летчика, удалась наилучшим образом. Самолет стоял на поляне, и вокруг него царила тишина. Это было удивительно хотя бы потому, что совсем недалеко пролегала линия фронта. А может, эта тишина просто пригрезилась пилоту после огромного физического и морального напряжения?

Званцев тяжело дышал, упершись головой в лобовое стекло кабины, чувствовал, что покинуть самолет нет сил. Ему не верилось в такую удачу. Один шанс из ста, а он жив. За самолетом «Як-3» гнались, по нему стреляли. Он поднял его в воздух, каким-то чудом перелетел линию фронта и остался цел и невредим. Вот только силы, похоже, на исходе.

Но надо собраться, взять волю в кулак, стиснуть зубы и вылезать из кабины. Пилот сдвинул назад фонарь, оперся двумя руками о корпус машины и сделал попытку подняться в кресле.

В это время послышались шаги. На поляну осторожно вышли офицер в чине лейтенанта и двое солдат с автоматами. Свои!

Летчик кое-как вывалился из кабины, попытался встать по стойке смирно, но его шатало.

– Старший лейтенант Званцев, Четыреста сорок девятый бомбардировочный авиационный полк Семнадцатой воздушной армии. Бежал из плена, – представился он и осведомился – А вы, очевидно, Третий Украинский?

Но лейтенант не был расположен к разговору.

– Кто ты и откуда бежал, будем разбираться в штабе, – мрачно произнес он. – Оружие есть?

– Никак нет.

– Тогда вперед и с поднятыми руками!

Начальник дивизионного отдела контрразведки Смерш капитан Купцов собирался лечь и хоть пару часиков поспать. Сейчас, когда фронт приблизился к границам рейха, работы у него ничуть не убавилось. Появилось множество людей, освобожденных из плена, и военных, и гражданских. Попробуй разберись, кто и как туда попал и что там делал. На бывших оккупированных территориях полицаев пруд пруди. Есть и власовцы. Правда, с такими разговор короткий. А тут еще пленные немцы. Ни минуты покоя.

– Разрешите?

– Кто там еще? – недовольно спросил Купцов, поднимаясь с деревянной лежанки.

– Да вот, перелетел к нам, – доложил начальник патруля и толкнул Званцева в спину, пропуская вперед.

Купцов зевнул, накинул шинель. В блиндаже топили, но все равно было холодно.

– Садись, Сафин, протокол будешь вести, – сказал он и мрачно кивнул лейтенанту на скамью.

Сам капитан расположился за небольшим письменным столом, на котором стояли два телефонных аппарата и лежали несколько папок с документами. Званцеву он присесть не предложил.

Минуту Купцов рассматривал этого человека, потом закурил, выпустил струю дыма и осведомился:

– Что за наряд у тебя, сокол ты сизокрылый? С виду не наш, и на немецкий не похож.

– Это форма солдата бывшей чехословацкой армии. От моей родной остались одни лохмотья.

Купцов ехидно усмехнулся и спросил:

– Так ты и за чехов успел повоевать?

Разговор явно шел не в нужном направлении.

Поэтому Званцев не ответил на вопрос и сразу же высказал главное:

– Товарищ капитан, у меня имеются важные сведения о новом немецком самолете.

Но Купцов проигнорировал эту реплику.

– Здесь вопросы задаю я! – заявил он и грохнул кулаком по столу. – А твое дело отвечать. Врать, темнить не советую, все равно узнаем. Итак, фамилия, имя, отчество, место службы, как попал в плен? Хотя нет, отставить. Изложи-ка лучше все письменно, в виде объяснительной.

Купцов достал лист бумаги, карандаш и приказал Званцеву сесть за стол. Сам же продолжал курить, что-то прикидывая в уме.

Из объяснительной старшего лейтенанта 449 бомбардировочного полка 17 воздушной армии Званцева Игоря Николаевича

12 ноября 1944 года наш самолет «Пе-2», экипаж: летчик Званцев И. Н., штурман лейтенант Величко П. П., стрелок-радист сержант Балябин С. К., производил разведку дороги на участке Новы Замки – Трнава с целью вскрыть передвижение войск противника и сфотографировать рубеж обороны по реке Ваг. На высоте 4000 метров самолет был атакован двумя парами истребителей «Ме-109». В неравном бою с первой атаки был поврежден левый мотор нашего самолета. Я со снижением стал выходить из-под удара. При этом воздушному стрелку удалось сбить один «Ме-109». Но три других подожгли наш самолет. Величко и Балябин были убиты. Мне удалось покинуть самолет на парашюте. Приземляясь, я сильно ударился, потерял сознание и попал в плен.

Ст. лейтенант Званцев И. Н.

Купцов взял листок, прочел то, что было на нем написано.

– Что, не хватило духу застрелиться? – буркнул он, не вынимая папиросы изо рта.

– Я потерял сознание. Когда очнулся, передо мной стояли два немца с автоматами.

Купцов притушил окурок и заявил:

– А теперь о пребывании в плену.

Званцев взялся за карандаш, но сотрудник контрразведки Смерш остановил его:

– Отставить! Нечего бумагу переводить. Так рассказывай. Встать!

– Первоначально попал я в лагерь, находящийся в Чехии, – начал Званцев, поднявшись. – Мы расчищали завалы, строили казармы и административные здания.

– Для кого?

– Для наших предателей, власовцев.

– Почему так решил?

– Их представители приезжали не раз. Смотрели, как мы строим. Агитировали.

– И что, были желающие?

– Так, жалкие единицы.

– Дальше.

– В лагере нас почти не кормили. Было ясно, что долго не протянем. Поэтому решили мы готовить побег, тем более что по слухам недалеко в горах были партизаны. Но за два дня до побега меня и еще два десятка заключенных перевели в другой лагерь, в местечко Хинтербрюль, что в Австрии, на окраине Вены.

– За какие заслуги?

– Забрали всех, кто имел отношение к авиации: летчиков, механиков, строителей аэродромов.

– И что там, в этом самом Хинтербрюле?

– Там авиазавод. Но основное сборочное производство спрятано в старой меловой шахте.

– Как ты умудрился бежать?

– Всеми делами у них заправляет Эрнст Хейнкель, известный авиаконструктор. У него причуды. Он создал своего рода музей под открытым небом, собрал самолеты разных стран. Одним из них был «Як-3», на котором я улетел.

– Так вот сел и улетел?

– Мне помог один человек.

– Что за человек?

Званцев замер. Сказать правду или нет? Поверит ли этот капитан, что побег ему организовал его брат? Нет, лучше не рисковать:

– Это был человек из движения Сопротивления. Есть такая организация.

Капитан Купцов задумался, снова закурил, не спуская глаз с высокого худощавого летчика в чехословацкой форме.

В Смерше Купцов был почти с самого начала, с весны 1943 года. Случались у него и удачи, и проколы, но в целом он был у руководства на хорошем счету. Однако сейчас, в сорок пятом, в преддверии победы, этот сорокалетний мужчина ощутил, что создан не только для поимки дезертиров, предателей и полицаев. Ему хотелось большего. Да и в капитанах он засиделся.

Месяц назад Купцов задумал важнейшую, как ему казалось, в своей жизни операцию. Он знал, что у подножия гор на немецкой территории находится лагерь военнопленных. Почти три тысячи человек, занятых на ремонте стратегической автодороги, пострадавшей после бомбежек.

Охрана небольшая, людей у немцев не хватает. В лагере вполне реально устроить восстание. Если оно удастся, то можно будет из освобожденных узников сформировать пару батальонов, сбросить им с самолетов оружие и поставить боевую задачу. Они должны будут захватить и удерживать до прихода своих ближайший к лагерю городок Суховец и стратегическую дорогу, проходящую через него.

Чем не идея! За такое можно и Героя отхватить.

Купцов вспомнил, как организовывал подготовку и заброс разведгруппы в район нахождения концлагеря. Цель – войти в контакт с подпольной организацией лагеря во главе с майором Петриченко. Купцов доверял этому человеку, поскольку знал его лично.

Однако данному замыслу не суждено было сбыться. Поначалу все шло нормально. Командир разведгруппы передал даже время и дату начала восстания. Но оно не состоялось. Разведгруппа погибла. Полтора десятка заключенных, прорвавшихся через колючую проволоку, были пойманы и расстреляны.

Купцов жадно затянулся.

«Кто виноват? Конечно же, я. Разведгруппу готовил наскоро, опыта в таких делах у меня нет. Придется в рапорте брать вину на себя. Ох, как не хочется. А может, восстание не состоялось потому, что среди организаторов нашелся предатель? Точно, предатель! Этот вот парень в чехословацкой форме вполне сойдет за такого».

Купцов окинул Званцева пристальным взглядом. Страха в глазах его он не нашел. Всякие люди стояли перед ним. Одни тряслись, зная, что их ждет, другие ненавидяще глядели на него исподлобья, готовые вцепиться в глотку. А этот смотрел куда-то в сторону, словно чувствовал собственную невиновность.

Что ж, и не таких ломали. Хотя сначала лучше с ним по-доброму.

– Садись, лейтенант. В ногах правды нет. – Купцов указал Званцеву на скамью и обратился к своему помощнику, который сидел и заполнял шапку протокола: – Пойди, Сафин, погуляй. – Когда тот вышел, Купцов негромко произнес: – Вот что, Званцев. Времени у меня в обрез, поэтому давай договоримся прямо сейчас.

– О чем?

– Молчи, слушай меня. – Купцов вытащил новую папиросу, закурил и продолжил: – Я понимаю все случившееся с тобой следующим образом. Ты входил в лагерный подпольный комитет. Так?

– Так.

– Комитет возглавлял майор Петриченко. Ты знал такого?

– Не только знал. Мы вместе готовили побег.

– Хорошо, пойдем дальше. Побег вы готовили, но тебя раскрыли, пытали. Ты не выдержал и…

– Вы хотите сказать, что я выдал?

Купцов глубоко затянулся, выпустил струю дыма прямо в глаза Званцеву и заявил:

– А ты парень догадливый.

Теперь уже Званцев глядел на офицера Смерш в упор.

– Хотите сделать из меня предателя?

– Подожди, не кипятись. Молчи и слушай меня. Ты напишешь покаянную, где изложишь все, что я тебе скажу. А затем… Ты офицер, летчик, участвовал в боях. Поэтому направим мы тебя не в трибунал, а в фильтрационный лагерь. Получишь ты пятерик и легко отделаешься. А если нет, то трибунал, но с другой формулировкой: «Добровольная служба у врага с отягчающими обстоятельствами». На юридическом языке это означает: статья пятьдесят восьмая, измена Родине. Понимаешь, чем тебе это грозит?

Званцев почувствовал, что в нем закипает злость.

– Это я-то предатель? Ишь ты, какой красивый! – Он, сам того не замечая, перешел на «ты». – Да меня за три дня до намечавшегося восстания отправили в другой лагерь!

– Ну и что? Выдал и отчалил, чтобы свои не придушили. – На лице контрразведчика появилась ехидная улыбка.

Званцев поднялся со стула.

– Вот что, товарищ капитан…

– Я тебе не товарищ. Для тебя я гражданин капитан.

– Так знай, гражданин капитан, что меня несколько раз могли убить. Я рисковал жизнью не только ради спасения собственной шкуры, а в первую очередь для того, чтобы донести до командования сведения о новейшем немецком самолете. Тебя, похоже, это не интересует.

Теперь уже поднялся Купцов, погасил папиросу и проговорил:

– Я представитель контрразведки Смерш, и меня интересует любая информация, даже если она похожа на сказку. Что за самолет? Откуда взялся?

– Новейший реактивный самолет. Я уже говорил об этом.

– Какой такой реактивный?

– Как вам объяснить? Это тот, который без винта. Он развивает гораздо большую скорость, чем обычный.

Теперь Купцов смотрел на Званцева уже с презрением. Капитан не любил, когда кто-то знал больше, чем он.

– Что ты несешь, прихвостень фашистский? То ему кто-то в плену заправил советский истребитель и помог долететь. То он обнаружил у немцев самолет без винта. Ха! Без винта самолет?! Да ты что, меня за идиота держишь?

– Выходит так, – почти шепотом произнес Званцев, но все-таки не настолько тихо, чтобы не услышал Купцов.

Тот изрядно разъярился и подошел вплотную к Званцеву. В такой манере с ним еще никто не разговаривал.

Удар был нанесен с размаху. Грузный Купцов так вот сбивал с ног любого мужика. Но Званцев устоял, лишь слегка попятился назад, вытер кровь с разбитой губы.

– Мордобитием занимаешься! – Званцев тяжело дышал. – Летную форму нацепил, а в кабину самолета, наверное, ни разу в жизни не садился.

Это было правдой. Работники контрразведки Смерш всегда облачались в форму того подразделения, при котором состояли.

Это напоминание вконец завело капитана. Он сжал кулаки, с остервенением набросился на Званцева, но тут же получил правый прямой в челюсть и упал на пол. Игорь Званцев был когда-то чемпионом Москвы и до сих пор не утратил боксерских навыков.

– Ко мне! Скорее! – заорал, поднимаясь, Купцов.

Тотчас в комнату влетели двое молодцев во главе с лейтенантом Сафиным, несколько минут назад писавшим протокол. Званцев не сопротивлялся. Его быстро повалили на пол. Первые удары и пинки он ощущал, но вскоре потерял сознание.

– Что с ним делать? – спросил Сафин.

– Что-что. В трибунал его! – прорычал Купцов, потер ушибленный подбородок, сплюнул и грязно выругался.

Во второй половине февраля день заметно прибыл, но график работы не изменился. Военный юрист третьего ранга Маргарита Мещерская устало перебирала листы с обвинительными заключениями и протоколами допроса для завтрашнего заседания военного трибунала. Шесть, семь… девять. Ох, когда же это кончится?

Опять будут приговоры, в том числе расстрельные. Ладно, эти двое каратели. Один из них был полицаем, другой шоферил на фашистской душегубке. Но своих-то зачем гробить? Вот сержант, пятьдесят два года, наверное, внуки есть. Вышел из окружения без документов. Или другой, совсем молодой парень, по ошибке стрелял по своим. Или вот этот летчик…

Стоп! Рита едва не выронила из рук лист с обвинительным заключением, где было разборчиво написано: «Званцев Игорь Николаевич, старший лейтенант». Далее было указано последнее место службы. Пятьдесят восьмая статья, измена Родине и добровольное пособничество врагу.

Рита отложила лист обвинительного заключения и протокол допроса в сторону, закрыла лицо руками. Званцев Игорь Николаевич, ее бывший муж!

Военный трибунал располагался в небольшом одноэтажном домике. В этот час, еще не самый поздний, кроме Риты там никого не было. Лишь часовой у входа одиноко прохаживался взад-вперед.

Трибунал состоял из четырех человек: председателя, двух членов и секретаря. Председателем был Нижегородов Павел Рудольфович, военный юрист второго ранга, суровый на вид мужчина лет сорока. Ему помогали Маргарита Мещерская и Лев Швейцер, немолодой уже, почти старик, который всегда и во всем соглашался с мнением Нижегородова. Все трое были членами ВКП (б). Беспартийной была только секретарь, совсем еще юная Зоя Василенко. Но к вынесению приговоров она не имела никакого отношения.

Военный трибунал был перегружен работой. Рассматривались обычные дела о военных преступлениях – дезертирстве, уклонении от призыва в армию, членовредительстве, а также об измене Родине – попытках перейти на сторону противника, антисоветской агитации и пропаганде.

Рита еще раз перечитала обвинительное заключение и протокол допроса. Никаких зацепок, чтобы смягчить наказание. Попал в плен, выдал участников подготовки восстания и его дату. За три дня до начала восстания был отправлен на авиазавод близ Вены, где работал больше месяца. Бежал на советском самолете. Подробности неизвестны. В своих показаниях путается. Набросился с кулаками на представителя контрразведки Смерш капитана Купцова. И наконец, злополучное: «Обвиняется по ст. 58».

Рита поднялась, прошлась несколько раз по маленькой комнате.

«Ох, Званцев, Званцев, опять ты натворил!.. Сколько же мы не виделись? Больше шести лет. А прожили вместе? Поженились в конце мая тридцать восьмого, а расстались в начале августа того же года. Получается два с небольшим месяца. Разошлись, хотя не было ни измен, ни ссор. А все дело в отце Игоря. Правильно ли я тогда поступила, что послушалась матери и подала на развод? Где сейчас его отец? В Праге? Но она ведь под немцами. Может, и Игорь добровольно решил на них работать? В это верится с трудом, да и в обвинительном заключении ничего такого не говорится. А вдруг отец и помог ему бежать, но он об этом сказать боится? Ох, голова идет кругом».

Рита устало опустилась на небольшой старенький диван, стоявший в углу комнаты.

Что делать? Молчать? Но она член партии, военный юрист, обязана сказать правду о том, кто у него отец и где он живет. Это на сто процентов расстрельный приговор!

Ну и что? Подумаешь, бывший муж. Одним предателем меньше. Справедливый советский суд воздает должное изменникам Родины.

Все было бы так, если бы не одно существенное «но». У нее от Игоря остался ребенок, дочь. Званцев об этом, конечно же, не догадывался.

Она безумно любила свою Иришку, которая уже начинала спрашивать:

«А где мой папа? Погиб на войне?».

Почему ей так не везет в личной жизни? Спустя месяц после развода она снова вышла замуж. Леонид Моисеевич был старше нее на восемнадцать лет. Он так был увлечен ею, что согласился признать чужого ребенка своим.

Была ли любовь? Нет, в отличие от первого брака ее не было. Но жить матерью-одиночкой Маргарита не хотела. Поэтому и дала согласие.

Со вторым мужем она тоже прожила недолго. Леонид Моисеевич, работник одного из столичных райкомов, был неожиданно арестован. Десять лет без права переписки. Таков был приговор. Она отлично знала, что это означает.

Да и сейчас, на войне, были люди, неравнодушные к ней. Взять хотя бы председателя трибунала Павла Рудольфовича. Юрист, профессионал, его слово здесь решающее. Чего греха таить, они уже не первый месяц близки. После войны, как он не раз повторял, будут вместе. Если она попросит за Игоря, за смягчение ему приговора, то Павел Рудольфович ей не откажет. Но вправе ли Маргарита так поступить?

С Игорем они не виделись шесть с лишним лет. А если Званцев уже не тот, каким она его знала? Вдруг он действительно изменник Родины? Конечно, Смерш часто перегибает, требует в обвинительном заключении смертный приговор. Но ведь война еще не окончена. На ней без суровых приговоров нельзя.

Дверь открылась, и на пороге появилась секретарь трибунала.

– Зоя, смени меня. Голова разрывается на части, – сказала Рита, имея в виду подготовку документов.

– Хорошо, Маргарита Михайловна, идите, – с пониманием отозвалась Зоя.

Рита вышла из душной комнатушки на крыльцо, жадно втянула свежий весенний воздух. Она знала, что надо делать.

– Ну здравствуй, Званцев.

Игорь, лежащий на соломе, поднял голову, оперся на локоть.

– Ты?..

Рита осторожно прикрыла дверь сарая, в котором находился арестант, и спросила:

– Что, удивлен?

– Я уже отвык чему-либо удивляться, – ответил он и криво усмехнулся.

Рита осмотрелась вокруг и сказала:

– Да у тебя отдельная комната. Шестерых других подследственных содержат в одной землянке.

– Выходит, я важная персона.

Глава дивизионного Смерша капитан Купцов специально отделил Званцева от остальных арестантов. Когда военный юрист третьего ранга Маргарита Мещерская попросила разрешения на свидание со своим бывшим мужем, капитан тотчас разрешил это, надеясь, что она вразумит арестованного и он напишет покаянную, именно такую, какую Купцов и задумал.

Рита присела на пустой ящик и сказала:

– Похоже, ты не особо рад меня видеть.

Игорь поднялся, сел напротив нее.

– Ну почему же, рад. Вижу, что ты жива-здорова и выглядишь для военного времени очень даже неплохо. Правда, есть одно обстоятельство, перечеркивающее радость от нашей встречи.

– Какое же?

– Мы с тобой находимся на разных берегах. Я – арестант, подследственный. Ты – военный юрист и будешь меня судить. Так?

– Так. Потому я сюда и пришла.

Игорь горько усмехнулся.

– Когда-то давно, в мае тридцать восьмого, ты меня защищала. А сейчас будешь судить. Как все меняется.

– Званцев, у нас нет времени на сантименты. Давай поговорим о главном.

Он почти как по команде встал, выпрямился во весь свой немалый рост и заявил:

– О главном? Хорошо. Если так, то слушай и запоминай. Я вырвался из плена не только для того, чтобы спасти свою шкуру. У меня имеются сведения о новейшей разработке немцев, реактивном самолете «Саламандра». У нас такого нет. Понимаешь, Ритка, нет! Это значит, что «Саламандра» не должна летать! Я пытался объяснить это капитану Смерша, а тот врезал мне в челюсть.

– А ты ему в ответ.

– Да, в ответ, но не об этом речь.

– Именно об этом, Званцев. Ты ударил представителя власти.

– Ритка, я погорячился. А что было делать? Он предлагал мне взять на себя предательство.

Игорь вкратце рассказал ей о концлагере, о подпольной организации и неудавшемся, как он слышал от Купцова, побеге. Рита слушала его молча. Главное она берегла напоследок.

– Скажи, Званцев, честно, ты встречался в Чехии с отцом? – вдруг спросила она.

Игорь почувствовал, как его больно кольнуло. При их расставании более шести лет назад разговор шел о его отце. И вот сейчас, при встрече то же самое.

– Оставь моего отца в покое, – зло процедил он. – Ты в своем уме? В Чехии я был в концлагере. Как выжил, не знаю. В бараке девятьсот человек, нары в три этажа. Каждый из нас был в полной власти капо, эсэсовцев, коменданта. Любого могли избить, изувечить, убить. Двести граммов хлеба, кружка баланды и три картофелины – вот и вся еда на день. Работа изнурительная. Ежедневно повозка, запряженная людьми, увозила трупы туда, где дымила труба. Может, хватит? Повторяю, я был в концлагере!

– Только ли в концлагере?

Игорь в упор смотрел на Риту.

«Эту женщину я когда-то любил. Она даже была моей женой», – говорил его презрительный взгляд.

– Значит, и ты веришь, что я предал?

– Званцев, ты несносен! У меня нет времени вести следствие. У тебя есть единственный шанс не оказаться у нас в трибунале. Это принять условия Купцова и написать покаянную.

– Что? Ты тоже предлагаешь мне стать предателем?

– Званцев!

– Я рисковал жизнью, добыл секретные сведения, а ты!.. Пошла вон!

Игорь распалился не на шутку. Еще немного, и он обложил бы свою бывшую жену трехэтажным матом или запустил бы в нее чем-нибудь.

Рита Мещерская захлопнула дверь сарая, устало прислонилась к ней спиной.

Часовой, стоявший рядом, скорее всего, слышал проклятия арестанта, адресованные ей. Поэтому он с удивлением наблюдал за душевными переживаниями представителя военной юстиции.

Придя в себя, Рита неторопливо зашагала по тропинке в сторону единственной дороги, проходящей через село. Самое главное Званцеву она так и не сказала. Он и сейчас не знал о том, что она воспитывает их дочь.

– Кто посмел заправить русский самолет? – Оберштурмбаннфюрер Вальц прохаживался вдоль строя своих подчиненных и орал, не умолкая. Эсэсовцы, все в черных мундирах – командиры рот, взводов, рядовые из охраны концлагеря и завода – вытянулись в струнку, застыли на месте.

Не получив ответа на этот вопрос, Вальц перешел к другому:

– Чей взвод дежурил этой ночью на взлетной полосе? – Он с недоверием окинул взглядом людей, стоявших навытяжку.

Из строя вышел немолодой эсэсовец, командир роты, с заметным шрамом над переносицей и с черной повязкой на глазу. Видно было, что ему пришлось повоевать.

– Господин оберштурмбаннфюрер, взлетную полосу охранял третий взвод шарфюрера Бонхофа.

– Бонхоф! – взревел Вальц.

Ответом ему было молчание.

– Где Бонхоф? Не вижу его.

– Бонхофа вчера днем госпитализировали. У него язва желудка, – пояснил одноглазый офицер.

– Ну и кто за него?

Из строя вышел молодой парень. На вид ему было лет восемнадцать, никак не больше.

– Шарфюрер Эрих Бухгольц, – представился он.

Вальц всмотрелся в лицо парня. Пополнение пришло совсем недавно, и он не успел еще всех запомнить.

– Ты что, не слышал рев мотора?

– Слышал.

– Почему не предотвратил вылет?

Парень поправил очки с толстыми стеклами, сползшие на нос, и ответил:

– Я плохо вижу в темноте. Я думал, что это наш самолет.

Вальц театрально развел руками.

– Посмотрите на него. Он думал! Ты что, вчера родился? Не знаешь, что за нас думает фюрер? Твое собачье дело – исполнять приказы, не только его собственные, но и тех людей, которых он поставил над тобой. Инструкции читал?

В ответ молодой эсэсовец отрицательно покачал головой и тихо промямлил:

– Не успел еще. Я здесь только второй день.

Вальц почувствовал, что вспотел.

«С такого молокососа взятки гладки, – подумал он. – А одноглазого ветерана отдавать под суд душа не лежит. Ведь он еще на Курской дуге воевал в дивизии «Мертвая голова». Ох, придется отвечать мне».

– Разойдись! – теперь уже негромко выкрикнул Вальц и устало опустился на лавку. Достал сигареты, закурил.

«Во что превратили СС! – размышлял он. – Когда-то один удаленный зуб – и пошел вон, не служить тебе, парень, в элите. А сейчас что? Одноглазые, язвенники, очкарики. Неужели у Германии людские ресурсы на пределе?»

Оберштурмбаннфюрер быстро докурил сигарету, поднялся и пошел в сторону комендатуры.

В июле сорок четвертого ему повезло. Машину с двумя важными участниками покушения на фюрера он, начальник охраны сторожевого пункта, пропустил беспрепятственно, за что мог угодить под суд. Выручил Эвальд, брат жены. Теперь придется попросить его о помощи еще раз. Но гарантии, что Эвальд поможет, нет.

Вальц расположился за столом в своем кабинете, не снимая шинели и фуражки, набрал нужный номер.

– Группенфюрер Брайтнер будет через полчаса, – услышал он. – Кто его спрашивает?

Вальц представился.

– Что передать?

– Я сам перезвоню, – сказал он и положил трубку.

Но Брайтнер вернулся раньше и позвонил сам:

– Густав?

– Слушаю тебя, Эвальд.

– Это я тебя слушаю.

Вальц хотел было сразу рассказать обо всем, что случилось, но вовремя остановился, понимая, что телефон может прослушиваться.

Поэтому он ограничился только короткой фразой:

– Надо увидеться. Срочно.

Брайтнер хорошо знал своего зятя, был в курсе его проделок и подвигов. Похоже, Густав снова влип. Будь на его месте кто-то другой, Брайтнер и пальцем не пошевелил бы, чтобы помочь. Слишком большое число ступенек карьерной лестницы отделяло его от какого-то там оберштурмбаннфюрера. Но Густав Вальц был женат на его младшей сестре Эмме.

Кроме Эммы и двух ее крошек-дочерей у Брайтнера никого не осталось. Родители давно умерли, а у жены сердце не выдержало после сообщения о гибели сына под Сталинградом. Еще они с Густавом были старые приятели, однокашники по мюнхенскому университету, хоть Вальц его и не окончил.

Группенфюрер Эвальд Брайтнер не заставил себя долго ждать. Через час он уже сидел напротив Вальца в прокуренном кабинете и вопрошающе глядел на своего родственника.

– У нас ЧП, – сообщил ему Вальц. – Заключенный сбежал на русском самолете.

Брайтнера такая новость вроде бы никак не задела. Но это только казалось. С минуту он раздумывал, что-то сопоставлял, затем приставил палец к губам и кивнул на дверь. Мол, давай выйдем и обсудим все на свежем воздухе, а не здесь, в кабинете, где запросто может быть установлена прослушка.

Они вышли в небольшой садик, разбитый вокруг здания комендатуры. Здесь Брайтнер сразу изменился в лице.

– Выкладывай все начистоту, – жестким голосом произнес он. – Только в этом случае я смогу тебе помочь. Итак, вопрос первый. Кто сбежал?

– Заключенный номер триста пятьдесят шесть.

– Ты что, меня за идиота держишь? – вспылил Брайтнер. – На кой черт мне номер! Ты говори, кто он, русский, поляк или француз?

– Русский, некто Званцев. Обер-лейтенант, летчик. – Вальц достал картонную карточку, на которой красовался номер и были указаны фамилия, имя и воинское звание Званцева.

К ней были приклеены небольшие фотографии в анфас и в профиль. Всех, кто переступал территорию завода, фотографировали, такой был порядок.

– Ясно, что не пехотинец, – заявил Брайтнер, держа в руках карточку, и осведомился: – Он мог знать какие-то секреты, связанные с «Саламандрой»?

– Конечно, нет. Он работал на участке, где проверяют гидравлику. Она есть у каждого самолета. – Вальц сжал кулаки. – Ох, попадись мне этот русский!

– Еще неизвестно, кто кому попадется. Он теперь знает, куда надо бомбы бросать, – сказал Брайтнер и криво усмехнулся, но его взгляд тут же стал серьезным. – Кто его туда поставил?

– Петер Рауш, инженер.

– Немец?

– Фольксдойч. Отец чех, мать немка.

– Его допросили?

– Нет. Он исчез.

– Как исчез?

– Он вольнонаемный, у него пропуск с правом свободного выхода за территорию завода. Его ищут.

Далее Вальц, запинаясь, начал говорить об оплошности охранников-эсэсовцев, не предотвративших этот вылет. Брайтнер с презрением смотрел на своего родственника, как бы говоря: «Расстрелять бы тебя!».

– Вопрос второй, – прервал он его. – Ты, Густав, не сказал главного. Где ты сам был вчера ночью?

Вальц почувствовал, как у него кольнуло в груди:

– Я ездил в Вену, – тихо выговорил он.

Солнце светило ласково, по-весеннему.

Эвальд Брайтнер снял фуражку, вытер платком вспотевшую голову и заявил:

– Так я и знал. Конечно же, к девкам с Рингштрассе.

Вальцу ничего не оставалось, как молча утвердительно кивнуть.

На Рингштрассе располагался известный в Вене публичный дом.

– Ну а где был твой заместитель, Крюгер? – едва не закричал Брайтнер.

– Я ему дал три дня отпуска. У него вся семья погибла в Дрездене под бомбами.

Брайтнер достал из позолоченного портсигара сигарету, закурил, но Вальцу не предложил. Он еле сдерживал себя.

– Понимаю. То, что американцы и англичане сделали с Дрезденом, просто чудовищно. В городе не было ни воинских частей, ни военных объектов, только мирное население, – тихо выговорил он и тут же резко повысил голос: – Вот поэтому мы и создаем оружие возмездия! Ракеты фон Брауна долетают до Лондона, но разброс большой. Нам бы еще полгода на доработку. «Ме-262» вроде бы хорош, но тяжел в управлении. Да и расход топлива большой. В воздухе может находиться лишь несколько минут. Поэтому вся надежда на Хейнкеля, на его «Саламандру» «Хе-162».

Вальц слушал и молчал, понимая, что любое слово в свое оправдание может вывести Брайтнера из равновесия. Он знал, какая ответственная миссия возложена на его родственника. Тот отвечал за охрану всех секретных заводов, расположенных в Австрии.

Но ему было известно не все. Брайтнер еще и курировал все научно-технические разработки, производимые в Германии.

Совсем недавно ответственности ему добавилось. Он встречался с рейхсфюрером Гиммлером и получил секретный приказ: должен был обеспечить безопасность при проезде нескольких сотен грузовиков в высокогорные районы Альп. Задавать вопросы не полагалось, но Брайтнер догадался, что речь идет о золоте, валюте, картинах.

Сейчас, в феврале сорок пятого, он уже прекрасно понимал, что секретные заводы и научно-технические разработки вряд ли помогут Третьему рейху избежать поражения в войне. Ценности, надежно спрятанные в Альпийских горах, – это будущее Германии, которое надо сохранить во что бы то ни стало. А будет фюрер жив или нет, это не так уж и важно.

– Ладно, поступим так, – сказал Брайтнер и оценивающе посмотрел на своего родственника. – Я задним числом оформлю тебе вызов к нам в штаб, в Вену, за новым назначением. Будем считать, что ночью тебя не было в комендатуре по причине, скажем, поломки машины в дороге.

Услышав о новом назначении, Вальц оживился, поднял голову, взглядом спрашивая:

«Куда?».

– В Быстрицу поедешь начальником местного гестапо.

– А как же Кросс?

– Кросс убит. На днях его машину вместе с господином Хорстмайером и охраной обстреляли партизаны. Слава всевышнему, Хорстмайер остался жив.

– Кто такой Хорстмайер?

– Главный инженер завода в Быстрице. Доверенное лицо самого Хейнкеля.

– Что выпускает завод?

– Крылья к нашей «Саламандре», причем деревянные.

– Деревянные? А что, у нас мало металла?

«Послал же мне господь в родство такого болвана», – подумал Брайтнер, тяжело вздохнул, достав новую сигарету, закурил и поучительно произнес:

– А когда у нас и чего было много? Железную руду мы закупаем у шведов, лес и никель у финнов, нефть у румын, алюминий и каучук у американцев.

– У американцев? Но мы же с ними воюем?

– К сожалению, воюем.

– Почему к сожалению?

«А ведь этот человек учился в университете», – зло подумал Брайтнер и пояснил:

– Да потому, что у нас один общий враг – большевистская Россия. Что же касается поставок, то через подставные фирмы можно торговать с кем угодно.

Вальц достал свои сигареты, тоже закурил. Пару минут они молчали.

Первым заговорил Брайтнер:

– Смотри, Густав, Быстрица – твой последний шанс! Завод должен работать бесперебойно. Если «Саламандра» останется без крыльев, то тебе, как говорят русские, не сносить головы. Завтра с приказом о переводе от меня прибудет офицер, который займет твое место. Ты сразу же передашь ему дела и отправишься в Быстрицу.

– Понял. А как быть с виновными? Каждого десятого тра-та-та?

– Так тебе Хейнкель и позволит. У него людей катастрофически не хватает. Не зря же он стал использовать русских пленных, связанных с авиацией. Кстати, в побеге виноват и сам Хейнкель. Взбрело ему в голову устроить музей, как он называл, авиационной техники. А вот того гада, который заправил русский самолет, обязательно надо найти и повесить. Прилюдно.

Вальц жадно курил, не отрывая взгляда от брата своей жены и однокашника по университету.

– Эвальд, ты для меня как добрый волшебник. Спасибо тебе, – сказал он.

– Эмме скажи спасибо, – заявил Брайтнер. – Если с тобой что-либо случится, то она этого не переживет. Моя сестра по-прежнему любит тебя, шалопая. Еще благодари рейхсфюрера.

– Рейхсфюрера?

– Да, я не оговорился. Когда на тебя завели дело по поводу двадцатого июля, я добился у рейхсфюрера приема. Он помнит меня по Мюнхенскому университету. «Вальц? Этот рыжий толстяк? Бабник и кутила? Помню, – сказал Геббельс, выслушав мои доводы. – Ладно, пусть живет». Так что, дорогой Густав, живи, но не делай глупостей.

Эрнст Хейнкель всегда располагался на заднем сиденье автомобиля. Усталость, бессонные ночи сказывались, а здесь, в машине, можно было подремать. В молодые годы он увлекался полетами на самых различных самолетах, и своей конструкции, и чужих, выделывал различные фигуры, в том числе опасные, и не боялся. А все потому, что это были самолеты, а за штурвалом сидел он, их создатель, человек, не мыслящий себя без авиации.

А тут не самолет – автомобиль. Не в воздухе, а на земле. Пусть впереди идет такая же машина с охраной, но мало ли что. Три дня назад один из его ближайших помощников был обстрелян на дороге. Он чудом остался жив, а вот начальник местного гестапо погиб.

Хейнкель поежился на сиденье, поднял ворот пальто, хотя в машине было комфортно и тепло. Как и за окном. Стояла вторая половина февраля. Здесь, в Центральной Европе, весна вовсю вступала в свои права.

За окнами машины мелькали горные склоны Австрийских Альп, островерхие крыши аккуратных деревенских домиков. Хейнкель почувствовал, что начинает дремать. Сказывалось нервное напряжение, хотя в целом день прошел удачно.

Утром он, Эрнст Хейнкель, один из ведущих авиаконструкторов Германии, разговаривал с самим фюрером. При этом присутствовали рейхсмаршал Геринг и министр вооружений Шпеер. Речь шла о новом детище Хейнкеля, реактивном истребителе «Хе-162» «Саламандра». Конечно, реактивные самолеты в Германии создавал не только он. Над ними трудились и Мессершмитт, и Липпиш, и Танк. Но его «Саламандра», похоже, взяла верх.

В последние годы войны, когда неизбежность поражения Германии стала очевидной, Гитлером овладела идея создания оружия возмездия. В этот период одна за другой появлялись новые военные разработки, выглядевшие весьма эффективными. Среди них был и истребитель «Хе-162».

У одного из руководителей Министерства вооружения родилась идея создать небольшой, простой в управлении реактивный истребитель. На нем должны были летать не только опытные пилоты, но и мальчики из гитлерюгенда после короткого обучения в планерных школах.

Задание на разработку было выдано одновременно пяти фирмам: «Блом и Фосс», «Юнкерс», «Арадо», «Фокке-Вульф» и «Хейнкель». Согласно требованиям скорость самолета должна была составлять не менее 750 км/ч, вооружение – 2 пушки, время полета – 20 минут, вес – 2000 кг, силовая установка – один турбореактивный двигатель БМВ 003 с тягой 810 кг.

Заказ на проектирование самолета Хейнкель получил 8 сентября 1944 года. Еще не приступая к его компоновке, он считал, что единственный двигатель нецелесообразно устанавливать в фюзеляже. Проще было разместить его над ним. В целях простоты производства крыло и оперение было решено сделать деревянными. Даже бак для горючего намечалось выклеить из шпона. Шасси с носовым колесом обеспечило бы хорошие взлетно-посадочные качества машины.

Конструкторская проработка самолета «Хе-162» началась 24 сентября 1944 года, а уже 6 декабря он был поднят в воздух. При его испытании была достигнута максимальная скорость 840 км/ч на высоте 6000 метров. Случались и неудачи, но Гитлер торопил, и самолет после незначительных доработок все же был запущен в серию.

Сегодня, 20 февраля 1945 года фюрер в своей резиденции, расположенной в Баварских Альпах, лично поблагодарил его, Эрнста Хейнкеля, и возглавляемый им коллектив за проделанную работу.

– Скорее, Хейнкель, скорее. Ваш самолет ждет Германия! – сказал он и пожал на прощание руку конструктора.

После этого даже сообщение о бегстве военнопленного не покоробило Хейнкеля. Улетел, ну и черт с ним! Самолет-то русский. Вот если бы, не дай бог, на «Саламандре»!..

Впрочем, эти опасения были совершенно напрасны. У русских нет реактивных самолетов, а значит, управлять ими никто из них не умеет. Правда, по данным разведки года два назад была предпринята попытка полета реактивного самолета, но ничего из этого не получилось. Машина разбилась, а проект большевики заморозили. Теперь, наверное, хватились. А ведь у русских есть талантливые конструкторы.

Хейнкель вспомнил, как перед самой войной в Германию прибыла делегация советских авиастроителей и военных. Им показали ряд заводов, выпускавших новейшие самолеты, в том числе один из его, Хейнкеля. Ведь он был не только конструктором, но и крупным промышленником, владельцем ряда предприятий.

Помнится, тогда он пригласил русских на обед. С ним были его ближайшие помощники, летчики-испытатели и представители Министерства авиации. Обед проходил очень оживленно, Хейнкель провозглашал много тостов и сам изрядно выпил. Он хвалил русское искусство, икру и водку, в довершение всего вдруг, коверкая слова, запел «Стеньку Разина». Это прозвучало до того неожиданно, что в первый момент никто не поверил, что поет сам Хейнкель. Откуда он знал эту песню? Скорее всего, слышал, записанной на пластинку, в исполнении знаменитого Шаляпина.

Его любовь, если это слово здесь вообще уместно, к русским объяснялась просто. В трудное для него время, в начале тридцатых годов, советский заказ на катапульту и летающую лодку, изобретенные им, выручил его из финансовой беды. Заказ Хейнкель выполнил в срок.

Да, быстро летит время. Сон не шел, Хейнкель открыл глаза. Его мысли из прошлого переместились в настоящее. Интересно, как отреагирует Мессершмитт, узнав о результатах сегодняшней встречи с фюрером? Его неуклюжий и ненасытный по части топлива «Ме-262» окажется вдвое тяжелее «Саламандры».

Но не только дух соперничества заставлял Эрнста Хейнкеля недолюбливать, а порой и ненавидеть своих конкурентов, авиастроителей и ракетчиков. Дело в том, что он внешне походил на еврея, несмотря на то что был чистый немец. Хейнкель втайне завидовал Вилли Мессершмитту и Вернеру фон Брауну, внешность которых олицетворяла собой принадлежность к арийской расе. Как-то утешало его то обстоятельство, что и министр пропаганды доктор Геббельс мало походил на арийца. Да и сам фюрер, чего уж греха таить.

При мысли о фюрере Хейнкель очнулся и посмотрел по сторонам так, словно опасался, что его подслушивают. Но в машине, кроме шофера, никого не было. За окном по-прежнему мелькали зеленые отроги гор. Хейнкель облегченно вздохнул и снова закрыл глаза. Ему вспомнилось далекое детство.

Он родился в тихой горной деревушке Грюнбах, недалеко от Штутгарта. Еврей? Да их сроду не было в Грюнбахе. Его мать, Катарина Хейнкель, урожденная Хандер, была из той же деревни. Ее предки занимались выращиванием винограда. Отец, Карл Хейнкель, был жестянщиком. Маленький Эрнст часто бывал в большом доме, на первом этаже которого размещались лавка и мастерская отца, помогал ему.

Когда он с отличием окончил школу, отец понял, что у сына большое будущее. Он должен получить высшее образование и стать инженером. Так перед деревенским мальчиком открылись двери Высшей технической школы Штутгарта.

5 августа 1908 года он считал вторым своим днем рождения, потому что впервые увидел летательный аппарат. Нет, не самолет, а дирижабль. «Цеппелин LZ4» со своим создателем на борту величаво проплыл в безоблачном небе и совершил посадку на окраине Штутгарта. Множество людей устремилось туда. Среди них был и он, двадцатилетний студент Эрнст Хейнкель, который как зачарованный любовался невиданным чудом техники.

Вдруг корпус дирижабля охватило голубоватое пламя, и он начал оседать на землю! На глазах у всех чудо техники превратилось в груду искореженных металлических ферм.

Он помнил душераздирающие крики создателя дирижабля графа фон Цеппелина:

«Мне конец! Мне конец!».

Может быть, именно тогда он, Эрнст Хейнкель, понял, что будущее не за дирижаблями, а за летательными аппаратами тяжелее воздуха. А после было…

Скрип тормозов заставил Хейнкеля очнуться. Шофер остановил автомобиль у самых ворот. Хейнкель неторопливо вышел из машины. Его встречал один только группенфюрер Брайтнер.

Хейнкель понял, что прежде чем он соберет своих ближайших сподвижников и передаст им благодарность фюрера, ему предстоит разговор с Брайтнером по поводу бегства русского пленного. Своей вины в случившемся Хейнкель не чувствовал. Кому какое дело, что он создал маленький музей авиационной техники? Там были русские, американские, английские боевые машины. С ними воевали, их сбивали самолеты, созданные им, Хейнкелем. Ничего секретного. Новейших германских самолетов тут не было.

Эти олухи в черных мундирах прошляпили бегство русского и хотят бросить тень на него, создателя собственного музея. Нет, господа из СС, ничего у вас не получится. В данный момент он, Эрнст Хейнкель, пользуется неограниченным доверием фюрера, потому что создает оружие возмездия для Германии. Одно его слово, и…

Хейнкель холодно ответил на приветствие Брайтнера и после небольшой паузы произнес одно слово:

– Знаю.

Брайтнер был хмур.

– Что будем делать, господин Хейнкель? Наводить страх? Расстреливать? – осведомился он.

– Расстреливать, говорите? Тогда вашим людям снова придется выезжать в концлагеря и искать им замену, с большим трудом находить тех людей, которые хоть немного соображают в авиационной технике.

– Все-таки, господин Хейнкель, каковы ваши предложения?

Создатель самолетов снизу вверх посмотрел на высокого Брайтнера и ответил:

– Мои предложения? Никаких массовых устрашений и расстрелов! Если кого и покарать, то только двух-трех человек самых виновных, в том числе из охраны. Главное сейчас не в этом. Я только что от фюрера. Он верит в нас, в нашу «Саламандру». А поэтому работать, работать и работать!

Авиационный завод, расположенный близ австрийского городка Хинтербрюль, недалеко от Вены, был одним из нескольких таких предприятий, принадлежащих фирме «Хейнкель» и выпускавших реактивные самолеты «Хе-162» «Саламандра». Планировка завода была довольно хитрая. Часть цехов располагалась у подножия гор, но основное производство, сборочное, было упрятано в старых меловых шахтах. Несмотря на строгую секретность, готовые фюзеляжи «Хе-162» рабочие часто выкатывали оттуда, поскольку шахты были слишком узкими для монтажа крыльев. А жесткие задания по выпуску самолетов нужно было выполнять неукоснительно.

Завод в Хинтербрюле являлся любимым детищем Хейнкеля в первую очередь потому, что был хорошо защищен. Цеха, расположенные у подножия гор, плохо просматривались с большой высоты, на которой летали английские и американские бомбардировщики. Опуститься ниже для них было опасно. Зенитные батареи, расположенные в горах, своими залпами доставали их. Бомбометание с больших высот давало сильный разброс, так как союзная авиация била по территории, а не по цели. Что же касается меловых шахт, то там производство было защищено еще надежнее. Вся территория завода была огорожена колючей проволокой под током, а через каждые пятьсот метров возвышались сторожевые будки.

Три других завода, выпускавших «Хе-162», находились в Ростоке, Хордхаузене и в Бернбурге. Все они располагались на открытой местности и к февралю 1945 года подвергались интенсивным бомбардировкам.

Почти вплотную к заводу в Хинтербрюле примыкали территории двух концлагерей, а также поселения для вольнонаемных и расконвоированных работников. Лагерь номер один был фильтрационным. Людей, прибывших из других концлагерей Германии, Австрии, Польши, там сортировали в зависимости от их специальности. Тех, кто подходил для работы на авиазаводе, отправляли в лагерь номер два. Всех прочих ждала одна дорога – в крематорий.

В лагере номер два режим был, конечно, не такой жестокий, как в Освенциме, Бухенвальде или Дахау. Но за малейшую провинность заключенный мог угодить обратно, в лагерь номер один. А там крематорий дымил и днем, и ночью.

На авиазаводе работали люди различных национальностей. Вольнонаемных администрация набирала из немцев, австрийцев, венгров, чехов и итальянцев. Им доверяли основные виды работ. К расконвоированным относились военнопленные из Франции, Голландии, Дании, Бельгии. На заводе они носили одежду с опознавательным знаком «А», что означало «ауслендер», то есть иностранец. Им разрешалось посещать небольшие городки, увеселительные заведения и магазины, в которых они по карточкам получали продукты.

Только русские и поляки были лишены чести попасть в эту категорию. Первые носили на одежде знак «R», русский, вторые – «Р», поляк. В аусвайсах, документах, представляющих собой кусок картона с номером заключенного, были небольшие фотографии в анфас и в профиль, а также надпись «Работа под надзором».

Да, режим в концлагере номер два был терпимее, нежели в других, расположенных на территории рейха. В первую очередь это касалось питания. Заключенных здесь голодом не морили, понимали, что работник должен быть сыт, хотя бы относительно. Но главное заключалось в том, что к концу войны людей в рейхе катастрофически не хватало. Поэтому пленными перестали брезговать, особенно теми, кто имел хоть какую-то квалификацию.

Страха не было, его место занимала злость. Побег, успех которого он оценивал как один шанс из ста, удался. Теперь он обладал наиценнейшими сведениями, а его хотели сделать предателем, козлом отпущения. Побои почти не чувствовались, хотя люди Купцова крепко отделали Званцева.

Очутившись в холодном сарае, старший лейтенант устало плюхнулся на солому и закрыл глаза. Но сон, несмотря на жуткую усталость, не шел.

Этот сарай очень напоминал ему холодный продуваемый барак, куда месяц назад гитлеровцы согнали двадцать пять советских военнопленных, имевших отношение к авиации. Эти люди были последними, которых им удалось собрать в близлежащих концлагерях.

За столом восседали двое в штатском, распорядитель работ и переводчик. Вдоль стен барака прохаживались эсэсовцы из охраны.

Игорь Званцев сидел на скамье из неотесанных досок в дальнем углу, напротив входа в барак. Настроение у пленника было самое отвратительное. Его товарищи, готовившие массовый побег из лагеря, расположенного в Чехии, уже, наверное, на свободе. А он, боевой летчик, сидит в этом проклятом бараке и слушает корявую речь распорядителя работ, а переводчик то и дело повторяет слово «расстрел».

Вдруг Званцев почувствовал, как чья-то рука опустилась на его плечо.

– Не оборачивайся, это я, Петр, – услышал он негромкую русскую речь с небольшим акцентом. – Если спросят, говори, что ты авиационный инженер.

Из двадцати пяти военнопленных, прибывших в лагерь, распорядитель работ отобрал восемь человек, имевших отношение к технике. В специальном помещении, похожем на деревянный сарай, они сбросили лагерные лохмотья и облачились в форму солдат чехословацкой армии. Очевидно, после ликвидации этого государства она в немалом количестве оставалась на складах. Каждому на спине вывели белой краской букву «R». Всех снабдили картонными карточками с соответствующим номером, надписью и фотографиями.

Игорь Званцев, точнее сказать, заключенный под номером 356, был единственным, кто попал в бригаду, занимавшуюся испытанием гидросистем самолета.

За массивной трансформаторной будкой их никто не видел. Они имели минуту на разговор.

– Петр! Не может быть! – воскликнул Игорь, едва они удалились от посторонних глаз.

– Тс-с-с. – Человек, названный Петром, улыбнулся, приложил указательный палец к губам и тихо произнес: – Запомни, я теперь Петер Рауш. Петр Шнайдер на время исчез.

Петр, он же Петер, говорил по-русски очень хорошо, с едва заметным акцентом.

– Ты теперь в моей бригаде, поэтому слушай меня и делай то, что я скажу, – добавил Петр.

Званцев смотрел в лицо брату и чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. После стольких дней мытарств и унижений, тяжелых ночей, когда он в полудреме шептал: «Вернусь, обязательно вернусь», но уже почти не верил, что это случится, наконец-то радость, да еще какая! Сколько же они не виделись? Почти семь лет, с мая тридцать восьмого.

Очень скоро Игорь Званцев понял, что Петер Рауш, он же Петр Шнайдер, имевший возможность покидать территорию завода, является участником движения Сопротивления. От Петра он узнал, где расположен завод, как охраняется, какую продукцию производит. Хотя об этом Игорь и сам догадывался, увидев, как из главных ворот, закрывающих вход в подземное пространство завода, один за другим выкатываются наружу новенькие небольшие самолеты без пропеллеров.

«Реактивные!» – сразу понял Званцев.

Его поразили две особенности этих самолетов: малогабаритность и то, что двигатель располагался над фюзеляжем. Это было что-то новое.

Едва они в тот памятный день удалились от посторонних глаз и оказались за трансформаторной будкой, Петр сказал:

– Ты должен бежать и донести до своего командования все, что я тебе сообщил о самолете «Саламандра». Шансы мизерные, но рискнуть надо. «Саламандра» летать не должна. Она является одной из последних надежд Гитлера. Но это еще не все. Если ваши войска или англо-американцы будут приближаться к заводу, то фашисты уничтожат всех заключенных. Так что решайся.

– Бежать я готов, но как? – У Званцева учащенно забилось сердце.

– У Хейнкеля здесь есть небольшой музей авиационной техники. В нем имеются и ваши машины. Справишься?

– Обижаешь. Но самолет должен быть готов к полету.

– Все самолеты из музея находятся в исправном состоянии.

– А горючее? Кто заправит самолет?

– Это я и мои товарищи берем на себя. Так как? Согласен?

Игорь крепко схватил брата за плечи и заявил:

– Конечно, согласен. Но мы должны бежать вместе!

– Нет, – тихо ответил Петр. – Я и моя группа работаем на Лондон, на англичан. С вами, советскими, мы союзники. Но пойми меня правильно. В Лондоне сейчас находится наше правительство во главе с Бенешем, у меня свое командование. Поэтому к вам, в Россию, лететь я не могу. К тому же в Лондоне мой… наш отец.

Игорь молчал. Петр стал поглядывать по сторонам, понимая, что времени в обрез.

– Что задумался? – спросил он Игоря.

У Званцева вопрос был серьезный:

– Ну хорошо, перелечу я, сбегу. А что дальше? Бомбить завод бесполезно. Основное производство под землей, внутри горы. Ты же сам мне сказал, что англичане отказались от воздушных налетов.

Петр тяжело вздохнул.

– Ты прав. Я и сам думаю над этим. У тебя есть на этот счет какие-нибудь мысли?

Званцев чуть подумал и ответил:

– Пожалуй, есть. Слушай, ты ведь мне говорил, что у «Саламандры» крылья деревянные?

– Говорил, и что?

– Но ведь не было случая, чтобы к главным воротам подходил состав с древесиной. Только низкие платформы, на которых что-то основательно укрыто брезентом.

– Ты прав.

– Значит, крылья к «Саламандре» делают где-то на стороне.

Петр потер виски, начинающие седеть.

– Слушай, а ведь это мысль!

– А если это мысль, то давай отложим побег, пока ты не разведаешь все о заводе-изготовителе крыльев.

– Что ж, попробую. В первую очередь надо осторожно поговорить с машинистами. Завод обслуживают четыре железнодорожные бригады: две чешских и две немецких.

Через три дня Петр сообщил Игорю, что железнодорожный состав, перевозящий крылья к месту сборки новых реактивных самолетов, базируется где-то в районе городка Быстрица, расположенного в Чешских Татрах.

– А где конкретно? – спросил Званцев.

Петр отрицательно покачал головой и ответил:

– Это установить не удалось. Машинисты принимают уже готовый груженый состав. Из каких мест его подают, они не знают.

– Значит, в районе Быстрицы. Это уже кое-что, – сказал Званцев. – Ну а с тобой что будет? Ведь если я сбегу, то тебя сразу арестуют!

– Не волнуйся. Через несколько минут после взлета твоего самолета меня в Хинтербрюле не будет.

– В Прагу, домой?

– Нет, туда опасно. Поеду в Быстрицу. Там у меня любимая женщина. Кстати, если с тобой все будет нормально, и тебе или кому-то из ваших доведется быть в этой самой Быстрице, то я помогу.

Глаза Званцева горели.

– Быстрица, конечно, не Прага. Но все-таки где тебя там искать?

Петр на всякий случай огляделся по сторонам и ответил:

– Запомни, улица Яна Гуса, шестнадцать. Это почти у самого леса. Пароля нет. Надо просто спросить Петра.

Теперь было дело только за побегом. Он удался! А результат? Холодный вонючий сарай и приговор, который последует завтра.

Званцев, охваченный воспоминаниями, резко поднялся, выругался, пнул сгоряча пустое ржавое ведро и сжал кулаки. Ну почему ему никто не верит, не желает его выслушать? В контрразведке Смерш и военной прокуратуре вроде бы должны служить государственные люди. Однако у них все мысли в одном направлении. Они хотят посадить или поставить к стенке как можно больше врагов. Теперь известно, каких именно. Секреты настоящего противника их не интересуют.

Да еще эта бывшая его супружница, в прошлом комсомольский деятель. Черт ее сюда принес. Она только разбередила память о мае тридцать восьмого. Хорошее было время, не вернуть его.

Много лет спустя, будучи уже солидным мужем, Игорь Николаевич Званцев, ведущий инженер одного из крупных авиационных заводов, ловил себя на не самой простой мысли. Тридцать восьмой год, повсюду аресты, черные воронки по ночам, суды, процессы, расстрелы, а он с радостью вспоминал тот май. Что так? Почему? Возможно, по самой простой причине. Он был тогда молодым.

Часть вторая

Май тридцать восьмого

В тридцатые годы социалистический Советский Союз и капиталистическая Чехословакия активно сотрудничали в военно-технической сфере. Чешские заводы «Шкода» и «ЧКД», оснащенные новейшим оборудованием, были сравнимы по своим возможностям с немецкими гигантами «Крупп» и «Тиссен». Заводы «Шкода» специализировались на производстве самых различных видов артиллерийских орудий. СССР, осуществлявший тогда перевооружение Красной армии, был заинтересован, в первую очередь, в горных орудиях и тяжелых гаубицах.

В то же время советские конструкторы создали отличный для своего времени скоростной бомбардировщик «СБ-2». Он очень нравился чешским военным, поскольку развивал скорость до 424 км/ч, превосходил самые быстрые самолеты, имевшиеся в этой стране. В результате в начале 1937 года было подписано соглашение, по которому «Шкода» передавала Советскому Союзу лицензию и техническую документацию на изготовление горных пушек «С-5» в обмен на право производства советского бомбардировщика «СБ-2». Предполагалось, что в Чехословакии будет изготовлено порядка 160 таких самолетов.

Но производство разворачивалось очень медленно. Тогда чехословацкие военные решили приобрести в СССР 60 самолетов «СБ-2». В конце апреля 1938 года, перед самым первомайским праздником в СССР для их получения прибыла достаточно внушительная делегация.

Игорь Званцев окончил Московский авиационный институт, стал инженером и получил направление на подмосковный завод, выпускавший помимо других самолетов скоростные бомбардировщики «СБ-2». При заводе работал аэроклуб, в котором учились летному делу не только молодые рабочие и инженеры этого предприятия, но и молодежь городка, на окраине которого оно располагалось.

В те годы авиацией болели миллионы представителей советской молодежи. «Комсомолец – на самолет!», «Трудовой народ, строй воздушный флот!», «Все выше, выше и выше стремим мы полет наших птиц». Эти лозунги, слова песни знал каждый. Число аэроклубов росло по всей стране в связи с тем, что при бурно развивающейся авиационной промышленности ощущалась острая нехватка авиаторов.

Ликвидировать такое несоответствие правительство решило через сеть аэроклубов такой организации, как ОСОАВИАХИМ, Общество содействия обороне, авиации и химическому строительству. Первичную подготовку летчиков было решено осуществлять без отрыва от работы или учебы.

Денег на аэроклубы государство не жалело. Появлялись учебные самолеты, строились ангары, ремонтные базы, общежития для обслуживающего персонала. В то же время требования к людям, желающим стать курсантами – учлетами, как их называли, – предъявлялись очень строгие, причем не только по состоянию здоровья. Кандидатам для поступления необходимо было помимо медицинской пройти еще и мандатную комиссию, состоящую из председателя, то есть главы аэроклуба, представителей ОСОАВИАХИМа, ВЛКСМ, ВКП (б) и НКВД. Нужно было заполнить анкету и предъявить характеристику с места работы или учебы.

Игорь Званцев прошел все указанные комиссии, будучи еще студентом, и с середины первого курса стал посещать Тушинский аэроклуб. В канун защиты диплома он получил удостоверение летчика-инструктора, которое очень пригодилось ему во время работы на авиазаводе. Инженерам, работавшим еще и инструкторами летного дела, неплохо доплачивали к основному заработку.

В тот теплый предмайский день Званцева вызвал к себе секретарь парткома предприятия Трясогузкин. На заводе и в аэроклубе этого человека знали все, побаивались, но и уважали.

Его предшественник вместе с замом и рядом руководящих работников завода был арестован полгода назад. Став секретарем парткома, Трясогузкин гневно клеймил этих врагов народа. Но справедливости ради нужно сказать, что при нем аресты на заводе прекратились, даже несмотря на то, что в его кабинет частенько наведывался человек в форме старшего лейтенанта НКВД. Видимо, он приносил на согласование планы по врагам народа.

Однажды люди, сидевшие в приемной, услышали сквозь неплотно закрытую дверь, как Трясогузкин решительным голосом произнес:

«Ну да, арестуешь ты еще двадцать человек, а кто работать будет?»

Сотрудник НКВД вышел и хлопнул дверью.

На следующий день многие на заводе уже знали, что нынешний секретарь парткома своих в обиду не дает. Еще люди шептались, что Трясогузкина могут арестовать, как и его предшественника. Но обошлось.

Дело заключалось в том, что Трясогузкин, парторг ЦК ВКП (б), имел возможность позвонить по прямому проводу лично товарищу Сталину. Так и сделал, сказал, что аресты срывают план по выпуску самолетов. После этого сотрудник НКВД на заводе не появлялся.

Грузный, небольшого роста, в полувоенной форме, с орденом Красного Знамени на груди, Трясогузкин каждый день наведывался в цеха и заводские службы, давал ценные указания, а часто просто мешал работать. Заходил он и на летное поле, там, прямо как заправский инструктор, начинал руководить полетами. Никто и ничего не мог ему возразить.

Когда Званцев переступил порог кабинета, Трясогузкин восседал за массивным столом с тремя телефонами.

– Вот что, Званцев, – начал он, хмурым взором окинув молодого инженера. – Ты, вообще-то, у нас на плохом счету, человек недисциплинированный, несдержанный, но летчик толковый, да и по инженерному делу вроде бы нареканий нет. К тому же немецкий знаешь. К нам тут прибыли чехи за самолетами. Среди них есть молодые летчики. Они хотят увидеть наш аэроклуб. Поручаю это тебе. Покажи им наши учебные самолеты, ангары, классы, свози в Москву на первомайскую демонстрацию. Пусть знают, как счастливо живут советские люди.

– Товарищ Трясогузкин, а почему я на плохом счету? – осведомился Званцев. – Вы же сами сказали, что я неплохой летчик и инженер.

Трясогузкин всегда злился, когда его называли по фамилии, а не по должности. Сам он был небольшого роста и полным, недолюбливал тех, кто являлся ему противоположностью, то есть высоких и худых. Игорь Званцев относился к числу именно таких людей.

Поэтому Трясогузкин довольно резко проговорил:

– Ты что, забыл, как на низкой высоте пролетел над колхозным рынком? Люди и лошади от шума кидались в стороны. Зачем колхозников распугал?

– Что они, самолета не видели?

– Не философствуй!

– Но я не хотел никого пугать. Так уж получилось.

– Получилось!.. Знаем мы вас. Все вы хотите Чкалову подражать! А с Махневым?.. За что ты ему врезал по физиономии?

– Он пьяный был, приставал к девушке-курсанту. При этом обозвал ее…

– Я знаю, как он ее обозвал. Однако рукоприкладство по отношению к своему товарищу, летчику-инструктору совершенно недопустимо. Тем более что он старше тебя. Это тебе не царские времена! Ты хоть извинился?

– И не подумаю.

Трясогузкин ругнулся, тут же обмяк и заявил:

– Ладно, забирай своих чехословаков, да только не натвори снова чего-нибудь.

Но натворить пришлось.

Все три чехословацких летчика были как на подбор, выше среднего роста, светловолосые, улыбчивые.

Самый старший из них по званию первым шагнул навстречу и подал руку.

– Лейтенант Петр Шнайдер!

– Званцев Игорь, летчик-инструктор, авиационный инженер.

Услышав фамилию, Петр Шнайдер поневоле вздрогнул. В глазах у него появилось не то удивление, не то страх. Но это секундное замешательство осталось для Игоря незамеченным.

Затем Шнайдер представил двух своих товарищей – Томаша Чаславского и Ярослава Гонзу. По-русски они говорили слабо, зато Петр изъяснялся на редкость хорошо, почти без акцента.

Первомайская демонстрация в Москве не особо впечатлила гостей. Их интересовали самолеты, аэроклуб. Званцев поводил их по территории, показал учебные классы тактики, навигации, двигателей, класс электрооборудования. В огромной аудитории находился «У-2» с полностью оборудованными кабинами летчика и штурмана, служивший тренажером для начинающих курсантов.

Потом они подошли к стенгазете «Самолет». Чехословацкие летчики всматривались в фотографии курсантов в летной форме, переглядывались, улыбались. Текст стенгазеты, написанный от руки, Петр разбирал с трудом. Пришлось Званцеву пересказывать ее содержание.

Потом все прошли на летное поле, осмотрели вышку для прыжков с парашютом и наконец-то направились к самолетам. Новейших «СБ-2» в аэроклубе не могло быть, зато учебные «У-2» имелись в немалом количестве. Некоторые из них стояли прямо на летном поле. Ангаров для всех не хватало.

– «У-2» представляет собой одномоторный двухместный биплан, то есть самолет с двумя парами крыльев в параллельных плоскостях, с фюзеляжем из дерева. В хвостовой части он обшит полотном, – не торопясь, с расстановкой пояснял Званцев гостям, а Петр Шнайдер переводил его слова. – Стабилизатор и хвостовое оперение съемные, шасси трехстоечное, неубирающееся, с амортизатором из резины. Мотор воздушного охлаждения, сто двадцать пять лошадиных сил, винт двухлопастной. – Званцев замолчал и окинул взглядом своих слушателей, мол, понятно вам или нет?

Но было видно, что чехословацкие гости все понимают благодаря Петру Шнайдеру, который оказался очень даже неплохим переводчиком.

И Званцев продолжил:

– Самолет создан для первоначального обучения летчиков, но может быть использован как транспортный или санитарный. Он прост в управлении, надежен и, что особенно важно, легко выводится из штопора.

При слове «штопор» гости переглянулись. Званцеву было ясно, что они, пилоты, конечно же, знают, что это такое, но с переводом оказалось сложно. Пришлось Игорю пояснять жестом.

Молодые чехословацкие летчики слушали его внимательно, задавали вопросы. Особенно усердствовал Томаш Чаславский. Его интересовало буквально все – от устройства самолета и организации аэроклуба, до того, какое пиво предпочитают летчики. Поскольку, кроме «Жигулевского», другого пива Званцев не знал, ответ его был очевиден.

Петр Шнайдер тоже иногда о чем-то спрашивал, но выглядел каким-то сосредоточенным. Похоже было на то, что он обдумывал что-то свое, совершенно личное.

Ответы на вопросы в учебном классе – хорошо, но Игорь чувствовал, что этого мало. Чехословацким летчикам хотелось увидеть самолет в небе. Пришлось Званцеву, летчику-инструктору, переодеть гостей в экипировку курсантов.

Когда они снова вышли на летное поле, ближе всех к ним стоял тот самый «У-2», на котором еще вчера вечером летали летчики-курсанты. Поэтому Званцев выбрал именно этот самолет.

– Далеко собрался? – послышалось у него за спиной.

Игорь обернулся. Перед ним стоял дежурный по аэроклубу Михеев. Михеичу, как любовно называли его здесь, было под пятьдесят. Авиационным техником он служил еще в империалистическую, не раз летал, самолеты знал очень хорошо. Правда, пилотирование ему нынче уже не разрешали, возраст сказывался, да и нога побаливала. Человек он был одинокий, а потому часто подменял многих на дежурстве в праздничные дни.

– Нашу технику желаю показать гостям, – ответил Званцев.

– А почему они в шлемах и комбинезонах? Учить будешь?

– Их учить не надо, они опытные летчики.

– Это те самые, которые из Чехословакии прибыли к нам за самолетами?

– Ну да, они и есть.

Тут Михеич вдруг ударился в воспоминания:

– Всадили в меня две пули эти твои чехи и словаки в восемнадцатом под Самарой. До сих пор правая нога ноет.

– Две пули, говоришь? Очевидно, одну всадил чех, а другую – словак?

Кустистые брови Михеича сдвинулись.

– Смеешься, паршивец! Я ведь за тебя в Гражданскую воевал, за то, чтобы не было буржуев на нашей земле.

Званцев совсем развеселился.

– Ох, спасибо тебе, дорогой Михеич, за доброе дело. Только вот Гражданская война давно закончилась.

– Но товарищ Сталин учит нас бдительности!

«Послал же сюда черт такого дурака», – мелькнуло у Званцева в голове, но обострять отношения с дежурным он не стал.

– Ты ведь сам сказал, что чехословацкие летчики прибыли покупать наши самолеты, – поучительным тоном произнес Игорь. – Они их ценят.

Михеич успокоился.

– А разрешение начлета есть? – спросил он.

Подготовка курсантов в аэроклубе проходила под руководством начальника летной части Грачковского. Без его разрешения подниматься в воздух имели право только летчики-инструкторы. Позволение на вылет с курсантами или с кем-нибудь другим давал именно Грачковский.

– Летай один. А их в кабину садить не смей! – проворчал Михеич.

Но Званцев не унимался.

– Слушай, дорогой, поручение показать самолеты чехам мне дал сам Трясогузкин. Разве этого мало?

Услышав фамилию секретаря парткома, Михеич осекся.

Пока он размышлял, Званцев пошел в атаку:

– Разреши, Михеич. Никто ведь не узнает. Ну?.. С меня пузырь.

Обещание поставить бутылку подействовало убедительней, чем фамилия секретаря парткома.

Михеич, любивший заложить за воротник, сдался и пробубнил:

– Ладно, два-три круга, не больше. Никаких там низких разворотов, виражей и штопоров!

Званцев дважды четко выполнил наказ дежурного, с каждым чехословацким летчиком, сидевшим на месте штурмана, сделал по три круга. Оставался третий, которого звали Петр Шнайдер.

– Игорь, я очень хочу видеть штопор, – заявил он.

Званцев оглянулся. Михеич понаблюдал за двумя полетами и удалился восвояси, уверенный в том, что и третий будет точно такой же.

Игорь решился. Если честно, ему хотелось продемонстрировать чехословацким летчикам именно штопор, показать, как легко учебный «У-2» выходит из этой критической ситуации.

Он набрал тысячу метров, покружил над лесом, большим колхозным полем, заводскими окраинами. Дома, стоявшие там, отсюда казались маленькими, игрушечными. А небо какое! Совершенно чистое, ни малейшей облачности. Как раз для полетов.

Званцев круто повернул самолет, сбросил газ. Скорость упала, пора входить в штопор. Так, хорошо, высота все меньше и меньше. Самолет идет к земле с вращениями. А теперь самое главное – выход из штопора! Для этого достаточно ручку управления перевести в нейтральное положение, и самолет сам все сделает.

Но что это? Машина не слушалась. Ее по-прежнему штопорило.

Виток, еще виток. Званцев почувствовал, как играют нервы, и покрылся потом. За свою летную практику он штопорил на «У-2» десятки раз, и лично, и с курсантами. Что случилось с машиной сейчас? Земля уже совсем близко.

Все-таки он вырулил, но посадил самолет не на взлетном поле, а на лесной поляне, врезался в чащу.

Придя в сознание, Игорь услышал цокот мотоцикла. К ним спешили начлет Грачковский и двое санитаров. У одного из них в руках был большой белый баул с красным крестом.

Званцев не без труда выбрался из кабины. Его волновало только одно. Что с Петром? Услышав слабые стоны, которые издавал чех, он облегченно вздохнул. Жив!

– Если с ним что случится, пойдешь под суд, – заорал Грачковский, подбежав к самолету, и обложил Званцева крепким матом.

Петр тем временем открыл глаза и попытался улыбнуться.

– Да жив он, – сказал Званцев, кивнул в его сторону и ухватился за крыло, чтобы не упасть. Голова сильно кружилась, к груди подступила тошнота.

Если бы он знал, что эта катастрофа будет поворотным пунктом в его дальнейшей жизни!

Их поместили в медсанчасть завода, в одной палате, на соседних койках. Званцев отделался сотрясением мозга и переломом левой руки. У Петра была сломана ключица и повреждено колено.

Начались хождения в палату. Первым посетителем, конечно же, стал Трясогузкин.

Секретарь парткома погрозил Званцеву пальцем, отругал его, правда, без мата, кивнул в сторону койки, на которой лежал Петр, и заявил:

– Ты его чуть не угробил, поэтому шефствуй над ним, чтобы их глава не имел к нам претензий.

Но руководитель чехословацкой делегации не только не предъявил претензии за полет на грани, но и попросил руководство завода поощрить летчика-инструктора, который показал свое мастерство, выйдя из штопора у самой земли.

Вскоре Игорь и Петр стали прогуливаться в небольшом скверике у медсанчасти. Ноги у Званцева были в порядке, а чех передвигался, опираясь на палочку.

Они много разговаривали, конечно, на русском, ведь чешским Игорь не владел. Прошла неделя, и Петр уже говорил почти без акцента. Он постоянно расспрашивал товарища по несчастью о работе, учебе, увлечениях, при этом лишь однажды, как бы невзначай, поинтересовался семьей.

А что Игорь Званцев мог поведать о своей семье? Его воспитывала одна мать, учительница немецкого языка. Отец погиб в Первую мировую войну, которую чехи называли Великой.

Он задал было и Петру вопрос о семье, но тот ушел от ответа, лишь с непонятным волнением в голосе спросил:

– А кем был твой отец на войне?

– Летчик, поручик Званцев Николай Порфирьевич. Его самолет сбили в шестнадцатом над позицией австро-венгров. Может, именно поэтому меня тянет к авиации.

Игорь окинул взглядом собеседника. Ему показалось, что его чешский друг хочет сказать что-то важное, но не решается. Так и случилось, но только после.

Утром в день отъезда Петр в полной военной форме зашел попрощаться. В отличие от Игоря, он почти выздоровел, лишь немного прихрамывал. Примерно через час за ним должен был заехать представитель чехословацкого посольства. Летчики, товарищи Петра, несколько дней назад, пока он долечивался, отбыли домой на новых скоростных «СБ-2».

Они стояли друг против друга в том самом скверике у медсанчасти, где каждый день совершали прогулки. Ласковое майское солнце предвещало хороший день.

Прощаясь, Игорь улыбнулся, протянул руку. Петр в ответ сделал то же самое. Но в руке у него что-то было.

– Это тебе. Прочти и никому не показывай, – негромко сказал Петр, вложив конверт в ладонь Игоря.

Званцев снова почувствовал волнение в его голосе.

Он осторожно вскрыл заклеенный конверт из плотной бумаги, достал листок, развернул. Ни на конверте, ни на листке имени и адреса не было. Но это письмо было послано именно ему, Званцеву Игорю Николаевичу.

Здравствуй, дорогой сын!

Мало надежд, что мое письмо попадет к тебе, но я по натуре оптимист, верю в хорошее. Не знаю, что говорила тебе мама обо мне, только я, как видишь, жив. В июне 1916 года во время знаменитого Брусиловского наступления мой самолет был подбит. Я сделал вынужденную посадку на территории противника и попал в плен к австрийцам. Я очень хотел вернуться домой, но в России произошла революция. Я решил ее переждать, потому что жизнь царского офицера мало чего стоила. Воевать же в Гражданскую, когда русские бьют русских, я не пожелал. А в октябре 1918 года Австро-Венгрия распалась и образовалась Чехословацкая республика. Наш лагерь находился на территории Чехии. Офицерам разрешалось под честное слово посещать близлежащий городок. Там у меня появились друзья и женщина, с которой я связал свою дальнейшую судьбу. После поступил на службу в чехословацкую армию, в одну из ее авиационных частей. Дослужился до полковника. Год назад ушел в отставку. Сейчас живем с женой Эльзой и дочерью Марией в небольшом доме на окраине Праги. Пенсии хватает. Еще пишу книгу о войне. А мое авиационное дело продолжает сын Петр, который и передаст тебе это письмо.

Дорогой сын, мой милый Игорек! Я тебя так называю потому, что у меня есть фотография, а на ней ты, пятилетний, сидишь у мамы на коленях. Я знаю, какая у вас в Советской России тяжелая обстановка. Арестовать могут по малейшему подозрению. Поэтому о моем письме никому не рассказывай. Покажи только маме и уничтожь.

Ради бога простите, что так получилось. Всегда ваш,

ЗНП.

Инициалы ЗНП означали Званцев Николай Порфирьевич.

Игорь еще раз перечитал письмо, огляделся вокруг так, словно боялся, что кто-то за ним следит, потом посмотрел в глаза Петру и сказал:

– Выходит, мы с тобой братья?

– Да, братья, – тихо отозвался Петр.

– У меня есть еще и сестра?

Вместо ответа Петр достал из внутреннего кармана куртки небольшую фотографию. Это был семейный снимок примерно пятилетней давности, потому что Петр на нем выглядел юношей, а сестра Мария – совсем девочкой, с косичками. Отец на фото был в военной форме, а его жена Эльза напоминала актрису из какого-то фильма, улыбалась и выглядела заметно моложе матери Игоря.

Первым желанием Званцева было попросить Петра оставить ему фотографию, но он не решился это сделать. Его охватила какая-то грусть, доселе совершенно неведомая. Казалось бы, нужно радоваться. Он впервые увидел отца, пусть и на фото. Так нет.

Игорь еще раз окинул взглядом человека в военной форме, вернул фотографию и тут же спросил:

– Скажи, почему ты носишь фамилию Шнайдер, а не Званцев?

– Меня так записали при рождении, – ответил Петр, пожал плечами и добавил: – Таково было желание матери.

– А кто она у тебя? Немка?

– Немка, но ее родители жили в России. Когда началась война, им пришлось эмигрировать.

– Работает?

– Она владеет небольшой швейной мастерской.

Они чуть помолчали, потом Игорь спросил:

– Слушай, Петр, а как ты меня нашел? Почему ты решил, что я и есть тот самый Званцев Игорь Николаевич, который приходится тебе братом по отцу?

Петр снова пожал плечами и проговорил:

– Сам не пойму. Когда отец узнал, что мы едем в ваш городок за самолетами, он написал для тебя письмо и вручил его мне. Видимо, кто-то сообщил ему, что ты здесь работаешь. При этом отец строго сказал мне, чтобы я передал тебе письмо – как это у вас? – с глаза…

– С глазу на глаз.

– Да-да, с глазу на глаз. Это стало возможным только сегодня.

Послышался шум подъезжающего автомобиля.

– Это за мной, – с грустью в голосе сказал Петр, и братья на прощание обнялись.

Самолет, на котором летали Игорь и Петр, сильно не пострадал. Сломаны были только винт и часть крыла. К тому же комиссия установила, что в системе управления были неисправности. Об этом инциденте вроде бы все стали понемногу забывать. Ведь в летном деле, да еще с учебным самолетом, и не такое бывает. Но это только казалось.

Кроме партийной организации во главе с Трясогузкиным, не желавшим широкой огласки случая с самолетом – ведь Званцев все-таки выполнял его поручение, – на заводе, конечно же, существовала еще и комсомольская, секретарем которой был некто Коробков. Главным достоинством этого субъекта было умение долго болтать впустую и при этом видеть всюду вредительство. «Тот еще балабол», – говорят в народе про таких людей.

Именно балаболом его однажды и обозвал Званцев, да еще при людях, вот и нажил себе врага. Коробков в долгу не остался. Вскоре после инцидента с самолетом на стенах цехов появились объявления о комсомольском собрании, на повестке дня которого стоял только один вопрос: «Персональное дело комсомольца Званцева».

Явка была почти стопроцентной. Небольшой зал заседаний был набит до предела.

Коробков, как и всегда, разразился длинной речью, в которой подробно перечислил все подвиги комсомольца Званцева: воздушное хулиганство, выразившееся в низком полете над колхозным рынком, драку с Махневым и, конечно, самовольные, без разрешения, полеты с военнослужащими буржуазной страны, закончившиеся аварией самолета.

– Таким нарушителям дисциплины, как Званцев, не место в рядах Ленинского комсомола! – закончил свою пламенную речь Коробков и указал рукой на Игоря, сидевшего в первом ряду напротив стола президиума.

После были еще выступления, конечно же, в поддержку секретаря. Но все они оказались какими-то вялыми, совершенно однотипными. Люди, присутствующие в зале, знали, что если бюро, состоявшееся накануне, приняло какое-то решение, то мнение собрания будет пустой формальностью.

Игорь это тоже прекрасно знал. Он сидел и почти не слушал ораторов.

Все его мысли были только о письме отца. «Май тридцать восьмого, ты все перевернул в моей судьбе, – размышлял он. – Но почему мама не сказала мне, что отец жив? Неужели она тайно переписывалась с ним? Скорее всего, так оно и было. Иначе как отец узнал бы о том, кем я стал и где работаю?».

– Дайте Званцеву слово!

– Игорь, чего молчишь? – раздались крики из зала.

Его, пилота-инструктора, хорошо знали на заводе. Многие парни и девушки, присутствующие на собрании, совершали свои первые вылеты под его руководством.

Он прервал раздумья, не спеша поднялся, оглядел всех.

«А вдруг кто-нибудь из них видел, как я читал письмо отца и как мы с Петром обнялись на прощание? Пойдут вопросы. Нет, надо скорее заканчивать этот балаган», – подумал Званцев.

– Я признаю свою вину. Но у меня не было злого умысла, – негромко произнес он и решил, что больше ничего не скажет.

Зал затих.

– Ставлю на голосование! – торжествующе произнес Коробков.

Но в этот момент в зале появилась она.

– Разрешите! – Девушка протянула вверх руку и протиснулась сквозь плотные ряды.

Затем она остановилась у стола президиума, повернулась лицом к залу.

Званцев оживился, поднял голову. На заводских девушек и курсанток аэроклуба незнакомка внешне не походила. Те носили короткие стрижки и летом одевались удивительно схоже. У всех светлые блузки, юбки и босоножки, больше похожие на тапочки. А эта!.. Строгое платье из темно-синего крепдешина в мелкий цветочек, туфли на каблуках, волосы густые, спадающие на плечи. Но больше всего Игоря поразил какой-то зажигательный блеск в ее глазах, темных, под цвет волос.

– Кто вы такая? Представьтесь, – заявил Коробков, изрядно удивленный.

– Маргарита Мещерская, член бюро Замоскворецкого райкома комсомола, студентка университета. В вашем городке прохожу преддипломную практику. – Девушка окинула взглядом зал и продолжила: – Товарищи! Я все слышала и хочу высказать свое мнение, но не собираюсь никому его навязывать. А мнение мое таково. Исключение из рядов ВЛКСМ комсомольца Званцева – наказание слишком суровое. Поясню. Званцева обвиняют по трем пунктам. Первый – воздушное хулиганство. Но, товарищи, наши люди из сельской местности, колхозники еще не привыкли к самолету. Пройдет год-другой, и те люди, которые прятались от гула мотора, будут кричать «Ура!» и приветствовать летчиков. Пункт второй – драка. Я считаю, что комсомолец должен драться только с врагами своей страны, противниками идей коммунизма. Но у Званцева, который первым ударил инструктора Махнева, есть смягчающее обстоятельство. Он защищал честь девушки. И, наконец, третье – авария самолета. Комсомолец Званцев без разрешения начальника летной части при попустительстве дежурного поднимал в воздух самолет, да еще с иностранными военными. Последний полет едва не закончился трагедией. Но и здесь имеются смягчающие обстоятельства. Самолеты и аэроклуб комсомолец Званцев показывал чехословацким летчикам по поручению секретаря парткома. Товарищ Трясогузкин, вы подтверждаете это? – обратилась она к этому человеку, как раз появившемуся в дверном проеме.

– Подтверждаю! – выкрикнул тот и тут же ретировался.

А девушка вошла во вкус и продолжила:

– Товарищ Коробков назвал Чехословакию буржуазной страной? Да, это верно, хотя нужно иметь в виду, что Чехословакия – это не фашистская Германия. Она сама может подвергнуться агрессии со стороны Гитлера, как это случилось в марте с ее соседкой Австрией. Я считаю, что с Чехословакией надо развивать отношения. Она Советскому Союзу не враг. Поэтому приятно слышать, что руководители их делегации не только не имели претензий к летчику-инструктору Званцеву, но и просили его поощрить. Ведь благодаря его умелым действиям удалось избежать человеческих жертв. Кстати, за тридцать восьмой год это четвертая авария в вашем аэроклубе. В летном деле всякое бывает.

«Красиво говорит, черт ее побери», – размышлял Игорь, не отрывая взгляда от этой особы.

Она уже заканчивала свою пламенную речь:

– Итак, товарищи, я считаю, что в поступках комсомольца Званцева нет ничего политического, уголовно наказуемого. Он признал свою вину и заслуживает наказания в виде выговора, пусть даже строгого.

На несколько секунд в зале воцарилось молчание. А затем раздались аплодисменты.

– Скажите, товарищ Мещерская, – громко произнес кто-то. – У нас есть улица Мещерского. Это к вам имеет отношение?

– Имеет! – гордо ответила девушка. – Мещерский Михаил Григорьевич – это мой отец, старый большевик, член партии с девятьсот пятого года. К сожалению, он умер три года назад.

Зал одобрительно загудел.

Секретарь Коробков сидел, насупившись. Теперь ему было ясно, что исключение Званцева не состоится.

Оно и не состоялось. Он получил строгача с занесением в учетную карточку.

Риту провожала группа комсомольцев во главе с секретарем. Пошли расспросы о громких московских процессах, о врагах народа, о международном положении, об отце Михаиле Мещерском. Особенно усердствовал в этом Коробков, у которого была заветная мечта попасть в Москву на комсомольскую работу.

Вскоре вдали показалась автобусная остановка. Сообщение между городком и заводом было регулярное. Автобус отходил каждые полчаса и находился в пути десять-пятнадцать минут.

– Спасибо, товарищи, дальше я сама, – сказала Рита, остановилась и улыбкой проводила комсомольцев завода. – Рада знакомству. Завтра у меня заканчивается практика, отбываю в Москву. Может, когда-нибудь встретимся.

– Конечно, – заверил ее Коробков.

Вечер выдался теплым. Пахло сиренью и тополиными почками.

«С первым выступлением вас, адвокат Мещерская», – нашептывала Рита сама себе, неторопливо шагая в сторону автобуса.

Настроение у нее было хорошее, но подступала усталость. Ей хотелось побыть одной.

Она почувствовала за спиной шаги, остановилась и обернулась.

– Это вы, Званцев? Что-то хотите сказать?

Игорь стоял перед ней. На нем были летние парусиновые брюки и клетчатая рубашка с засученными по локоть рукавами. Ростом Рита была не обижена, но он смотрел на нее свысока.

«Как такой жердяй вмещается в кабину самолета?» – с усмешкой подумала она.

Он посмотрел на нее как на старую знакомую, непринужденно улыбнулся и заявил:

– Хочу сказать только одно: я восхищен! Поэтому из чувства благодарности отвешиваю вам низкий поклон.

– Спасибо. Это все?

– Нет, не все. Не будет ли сударыня столь любезна…

Она резко прервала его:

– Комсомолец Званцев, сударыни и судари были до семнадцатого года!

Он изобразил удивление.

– Ах, какой же я политически неграмотный! В таком случае исправлюсь. Не будете ли вы, уважаемая член бюро Замоскворецкого райкома комсомола, столь любезны, что разрешите мне, рядовому комсомольцу, проводить вас до автобусной остановки?

– Не только рядовому, но и нерадивому комсомольцу Званцеву.

Игорь покачал головой, вздохнул и обиженным тоном произнес:

– В детстве я в таких случаях говорил: «Кто как обзывается, тот так и называется». Но сейчас я стал старше и, конечно же, промолчу.

Она снова вспыхнула.

– Что вы себе позволяете?!! Ведите себя прилично.

– Я хочу всего лишь проводить вас до автобусной остановки. Больше ничего. – Он показал рукой на автобус, издававший дребезжащий гул. – Кстати, мы уже пришли.

Она повернулась к нему лицом.

– Вот и отлично. Прощайте, подзащитный!

– Подзащитный? А ведь верно, из вас получился бы неплохой адвокат.

– А я и буду адвокатом. Я заканчиваю юридический факультет университета.

– Вот как? Прекрасно! В таком случае я обязательно обращусь к вам, если мне снова будут шить персоналку.

Она смерила его презрительным взглядом.

– Что за выражения, Званцев? Как вам не стыдно? Следите за своей речью.

– С завтрашнего дня начну следить.

Не сказав ни слова в ответ, Рита резко повернулась и зашагала к автобусу. Он был полупустой.

Она устало опустилась в мягкое кресло, раскрыла сумочку, чтобы достать деньги и оплатить проезд кондуктору, подошедшему к ней, и вдруг услышала за спиной:

– Два билета до центра.

Игорь присел рядом с ней.

Она намеренно не смотрела в его сторону, но была уверена, что он усмехается, неожиданно поймала себя на мысли о том, что тон и настойчивость этого парня начинают ей нравиться. Ведь это повод для того, чтобы его воспитывать. Ей, будущему юристу, нужно уметь это делать.

– Вы же хотели проводить меня только до автобуса, – сказала она, продолжая смотреть за окно.

– Я передумал. Тут, у завода, тихо-спокойно, а в городке хулиганы, могут пристать.

– Я не раз возвращалась поздно, однако хулиганов что-то не заметила.

Хулиганы не повстречались им и в этот вечер. Тем более что от городской автобусной остановки до дома, в котором временно проживала Рита, было недалеко. Она, прибывшая на двухнедельную практику, поселилась у дяди, младшего брата отца.

Рита шла неторопливо и молча. Тем самым она давала ему понять, что он ей совершенно безразличен и жутко надоел.

Но около одного дома с палисадником девушка вдруг остановилась и сказала:

– Какая прелесть! Совершенно обворожительный запах сирени!

Игорь тоже не удержался:

– Ну вот, наконец-то!

– Что значит наконец-то?

– Наконец-то я вижу, что вас, женщину, интересуют не только комсомольские собрания и международное положение.

Маргарита, сильно уязвленная, переменилась в лице, но ничего на это не ответила.

Он тем временем лихо перемахнул через палисадник и скрылся за густыми кустами сирени. Минута, другая, шум листвы, треск ломаемых веток…

Званцев уже собирался возвращаться назад, предвкушая восторг своей очаровательной спутницы, как вдруг совсем рядом послышалось грозное рычание собаки.

– Ах ты, зараза! Пошла вон! – выкрикнул он и понял, что пора убираться отсюда, пока не поздно.

Игорь хотел было выскочить из палисадника, но здоровенный пес крепко ухватил его за ногу.

– Держи его! – донеслось из глубины двора.

Это, конечно же, кричал хозяин дома.

Перемахнуть через палисадник Званцеву все же удалось, несмотря на упорство пса. Но вот дальше ему и девушке пришлось спасаться бегством. Когда они свернули за угол и остановились, Рита тяжело дышала, с негодованием глядела на похитителя сирени.

– Что вы наделали!

– Раздобыл цветы для прекрасной дамы. – Он протянул букет, сделал при этом глубокий вдох и заявил: – Очаровательно пахнет!

Рита осторожно приняла букет, но вместо благодарности тут же разразилась поучительной речью:

– Не думала, что летчик-инструктор будет лазить по чужим дворам. Какой позор!

– Можете заводить на меня еще одно персональное дело, – сказал он и развел руками, едва скрывая улыбку.

Она хотела сказать в ответ что-то гневное, но, оглядев его, испуганно охнула.

– Да вам собака брюки порвала. Даже кровь видна.

Его новые парусиновые брюки действительно представляли собой жалкое зрелище. Но Званцева это, похоже, мало волновало.

– Пролил кровь ради прекрасной дамы! Чем я не рыцарь?

– Прекратите паясничать. – Рита решительно взяла его за руку. – Идемте.

Они прошли метров двести и очутились у дома, напоминавшего тот, который охраняла собака. Сирени здесь не было, зато росли две большие яблони, осыпанные белым цветом.

– Сядьте здесь и ждите, – строго сказала Рита, указав на скамью у ворот. – В дом не приглашаю, распугаете всех.

Вскоре она появилась, держа в руках пузырек с йодом, бинт и вату.

Едва девушка коснулась ноги ватой, смоченной йодом, Игорь чуть ли не заорал:

– Мне же больно!

– Терпи, рыцарь, во имя прекрасной дамы.

После обработки ран, оказавшихся не такими уж и страшными, Рита села рядом с ним на скамейку. С минуту они молчали.

– Прекрасно, – вдруг негромко сказал он.

– Что прекрасно? Что собака не съела?

– Да нет. Я невкусный. Прекрасно то, что мы уже на «ты».

– Ох, и несносный же ты тип, комсомолец Званцев, – сказала она и вздохнула. – Как до дома добираться будешь? Милиция арестует такую подозрительную личность.

Но Званцев был в веселом настроении:

– Как-нибудь доберусь до родной общаги. Впрочем, если милиция заберет, обращусь к одному известному адвокату, между прочим, любителю сирени.

– Да ну тебя. Лучше думай, что будешь делать. Твои штаны годятся разве что на половую тряпку. Дядины дать? Так он тебя на голову ниже и в два раза шире. Впрочем… – Рита поднялась. – Я сейчас.

Вскоре она вернулась, держа в руках какой-то большой сверток.

– Что это? – недоуменно спросил он.

– Встань, примерь.

Игорь поднялся, с горечью глянул на свои порванные брюки и развернул сверток. Там был старый рыбацкий плащ.

– Дядин, – пояснила Рита. – Это единственное, что я могу сделать для тебя.

Званцев примерил плащ. Тот был широковат, но по длине вполне подходил, порванные места брюк вроде как прикрывал. Ритиному дяде плащ, очевидно, доставал до пят.

– Ну все, дорогой подзащитный, прощай, – раздался голос Риты.

Вокруг было еще светло. Званцев с затаенной улыбкой смотрел на ее широкое, слегка скуластое лицо, на густые темно-русые, спадающие до плеч волосы и ловил себя на мысли, что еще день назад не знал о существовании этой девушки.

– Почему же сразу прощай? Лучше сказать «до свидания».

– Нет-нет, прощай. Вряд ли мы когда-нибудь еще раз с тобой увидимся. Больше не совершай необдуманных поступков.

Последние слова Маргариты задели его за живое.

Он запахнул плащ и заявил:

– А я уверен в том, что мы увидимся, причем довольно скоро.

– Почему ты мне об этом не сказала? Ведь я твой сын? Ближе тебя у меня никого нет. – Игорь тяжело дышал, глядя на мать.

Антонина Васильевна отложила прочитанное письмо в сторону, присела на старенький диван и заплакала.

Игорю стало ее жаль. Мать он любил и всегда защищал от нападок отчима.

Он сел рядом, нежно обнял ее за плечи и сказал:

– Прости, я погорячился. Но войди в мое положение. Мне скоро двадцать три, а я даже не знал, что мой отец жив и у меня есть брат и сестра.

В нерабочие дни, а такими в 1938 году были 6, 12, 18, 24 и 30 числа каждого месяца, Игорь Званцев приезжал домой проведать мать. Да и по родной Москве скучал. От подмосковного городка, где он работал по распределению после института, до столицы было чуть больше часа езды автобусом или вечерним поездом. В Москве семья имела две небольшие комнаты в коммуналке, в которых до отъезда Игоря и ухода отчима Бориса Семеновича они жили втроем.

После разговора с сыном Антонина Васильевна постепенно приходила в себя. О том, что ее бывший муж и отец Игоря жив, она знала. Но известие об этом получила тайно, поэтому молчала. И вот сейчас после прочтения письма, которое привез с собой Игорь, Антонина Васильевна поняла, что придется обо всем рассказать сыну.

Это произошло почти три года назад, в сентябре тридцать пятого, когда Игорь был еще студентом. В тот вечер она возвращалась из школы, в которой преподавала немецкий язык. В небольшом скверике, который прилегал к зданию школы, на лавочке сидел мужчина. Длинное черное пальто, такого же цвета кепка с широким козырьком, поднятый ворот.

Антонина Васильевна не обратила на него внимания, спокойно шла своей дорогой. Но едва она поравнялась с ним, этот человек поднялся. Роста он был среднего, в плечах не особо широк, лица почти не видно. На город надвигались осенние сумерки.

– Званцева Антонина Васильевна? – глухим голосом спросил мужчина.

– Простите, но я Валицкая.

– Ах да, конечно.

– Что вам угодно?

– Мне угодно передать вам, что ваш муж Званцев Николай Порфирьевич жив-здоров. Ныне он проживает в Праге.

Это сообщение было настолько неожиданным, что она даже не среагировала на начавшийся дождь. Зонтик в ее руках так и остался нераскрытым.

– Кто вы? Представьтесь, пожалуйста.

Человек в длинном пальто и кепке был, похоже, готов к такому вопросу:

– Антонина Васильевна, поверьте, мое имя вам ровным счетом ничего не скажет. Могу только сказать, что с Николаем Порфирьевичем мы воевали в одном полку.

Дождь усилился, зонт пришлось все-таки раскрыть.

– Вы, наверное, тоже из Праги? – спросила Антонина Васильевна.

– Прошу извинить, но сказать вам правду я не могу, а лгать не приучен.

Наступила пауза. Капли дождя шлепали по поверхности зонта, шелестели в листве деревьев.

Мужчина первым нарушил молчание:

– Если вам будет угодно написать Николаю Порфирьевичу письмо, то я завтра жду вас здесь в это же время. В ваших интересах никому не рассказывать о нашей встрече.

– Даже сыну?

– Никому. Но я думаю, что сын со временем все узнает. – Он склонил голову в прощальном поклоне и собрался уходить.

Но голос Антонины Васильевны остановил его:

– Подождите. Я все-таки не могу довериться человеку, не зная его имени.

Несколько секунд человек в пальто и кепке размышлял, испытующе глядя на нее, потом негромко, но четко произнес:

– Поручик Разумовский Юрий Арнольдович! Честь имею!

В ближайшую ночь Антонина Васильевна не сомкнула глаз. Борис Семенович похрапывал, часто переворачивался с боку на бок. В соседней комнате безмятежно спал сын.

Она лежала на спине, упиралась взглядом в черный потолок, и размышляла:

«Значит, Николай жив. Но почему он дал знать о себе только сейчас? Попал в плен? Встретил и полюбил другую? Скорее всего, так. Стоит ли после этого поддерживать с ним связь? Да, конечно. Ради Игоря. Но как сказать сыну? Ведь тот человек в длинном пальто, назвавшийся Разумовским Юрием Арнольдовичем, просил никому не говорить, заверил меня, что сын со временем узнает об отце».

Антонина Васильевна решила написать. На следующий день в школе у нее не было занятий. Борис Семенович ушел на работу, сын – в институт. Она села за письмо, но ничего не получалось. Женщина рвала бумагу, садилась писать заново.

Когда настало время встречи, Антонина Васильевна почувствовала сильное волнение и даже испуг. А вдруг арестуют? Муж, хоть и бывший, за границей.

На следующий день вечером дождь лил еще сильнее. Антонина Васильевна прождала десять минут, двадцать, полчаса. Но Разумовский Юрий Арнольдович в скверик так и не пришел.

После того как она все подробно пересказала сыну, оба долго молчали.

– Вот теперь суди сам, права ли была я, не поведав тебе эту историю? Ведь я это сделала ради тебя? Сейчас кругом аресты, суды над врагами народа, вредителями. На прошлой неделе в соседнем подъезде ночью арестовали двоих. А уж, не дай бог, узнает Борис Семенович. Сам знаешь, что это за человек. А про друга своего школьного Сашу Антоневича слышал? Отец – крупный инженер, работал с самим Орджоникидзе. Арестован, и все, никаких сведений о нем. Сашу тут же выгнали из института. Хочешь, чтобы и с тобой было то же самое?

– Да знаю, мама, знаю. Но ты мне рассказала не все, – с обидой в голосе произнес Игорь.

Антонина Васильевна всплеснула руками.

– Как ты можешь такое говорить! Ты мой единственный сын, я твоя мать. Я чиста перед тобой.

Игорь был хмур и не реагировал на эмоции матери.

– Мама, если тебе не удалось передать письмо отцу, то как он узнал, где я работаю, что я авиационный инженер, летчик-инструктор аэроклуба?

Антонина Васильевна снова расплакалась.

– Ну откуда мне знать?

Игорь попросил ее показать ему семейный альбом. Антонина Васильевна исполнила просьбу сына. Игорь долго смотрел на две фотографии. На одной из них отец был в военной форме, на другой – в строгом костюме, белой сорочке и при галстуке. Парень вспомнил фотографию, которую показывал ему Петр. Сходство было, но на ней отец выглядел старше.

– Кем был мой отец до войны? – спросил Игорь.

– Он был кадровым военным, как и его отец, то есть твой дед, у которого было небольшое имение в Орловской губернии.

Игорь криво усмехнулся и спросил:

– Выходит, и я дворянин?

– Выходит так. Дворянство передается по мужской линии.

Игорь поднялся, Антонина Васильевна последовала за ним и спросила:

– Ты куда? Обиделся?

Он уже накидывал пиджак.

– Прости, мама, но мне хочется побыть одному.

Во дворе было шумно. Детские голоса перекрывали возгласы немолодых мужчин, стучавших костяшками домино. Где-то недалеко орали мальчишки, гоняя в футбол.

– Гарька, привет! – окликнул Игоря кто-то.

Гарькой его звали во дворе с детских лет.

Игорь обернулся. Перед ним стояли его друзья Андрей Волков и Петька Малинин. Оба работали на заводе «Динамо» и были заядлыми болельщиками одноименного клуба.

– Пошли на футбол! – выпалил Петька. – Сегодня «Динамо» играет со сталинградским «Трактором».

Пару секунд Званцев размышлял. Предложение было заманчивое. Ему очень хотелось отвлечься от тяжелых мыслей.

– Да пошли, не все же тебе самолетами заниматься, – вторил приятелю Андрей. – А после по пивку, по кружечке.

Званцев понимал, что хоть они и друзья детства, но он инженер, окончивший институт, а эти ребята – простые рабочие. Поэтому его отказ может вызвать у них обиду. И все-таки он не решился.

– Спасибо, ребята, как-нибудь в другой раз, – сказал Игорь и вздохнул. – У меня срочное дело.

Никакого срочного дела у него не имелось, но надо было собраться с мыслями. Он долго бродил по улицам майской Москвы.

Столица менялась на глазах. Повсюду виднелись результаты реконструкции. Старое быстро уступало место новому. Зеленели недавно посаженные деревья, звенели трамваи. Большой буквой «М» обозначались станции метро. Но у магазинов, особенно у промтоварных, стояли длинные очереди. Повсюду красовались транспаранты, изобличающие врагов народа, предателей и изменников Родины.

Званцев думал, рассуждал. Что-то надломилось в его сознании после известия об отце, рассказа матери и знакомства с чехословацкими летчиками, один из которых оказался его братом.

Он, Игорь Званцев, был типичным представителем нового поколения – советской молодежи, воспитанной, как тогда часто любили говорить, коммунистической партией Ленина – Сталина. Школа, комсомол. Правда, идейным человеком он себя не считал, во всякие комитеты и бюро не входил. Затем институт, и вот он уже авиационный инженер. Игорь не только освоил самолет, но и стал учить летать других. При этом он не сомневался в том, что в советской стране все самое лучшее. Для таких людей, как он, открыты все пути.

Однако пример его брата Петра говорил о том, что и там, за кордоном, молодой человек тоже может освоить летное дело. А отец? Он не захотел возвращаться в страну Советов и там, в буржуазной Чехословакии, стал полковником, теперь жил с женой и дочерью в своем доме. Не то что они с матерью, в двух комнатушках коммуналки, где жильцы всегда толпятся, порой ругаются на кухне, а туалет всегда занят. За хлебом и молоком в магазине очереди. Что делать, приходится стоять.

«Ладно, хватит об этом. Все наладится, будут продукты в магазинах, как до революции. Мама об этом рассказывала, только просила никому не говорить.

Ладно, надо подумать о другом.

Разумовский Юрий Арнольдович – кто он? Сослуживец отца? Но это само собой, если речь идет об империалистической войне. А если о Гражданской? Воевал на стороне белых? А может, и не воевал, как отец? Почему он не пришел за ответным письмом? Арестован? Сколько вопросов…

Сейчас арестовывают не только бывших офицеров, но и вполне достойных советских людей. Ошибки? Но если человек невиновен, там, в органах, разберутся и отпустят. Хотя что-то не слышно, чтобы кто-нибудь из арестованных заводчан вернулся назад.

Мысли, думы, каша какая-то в голове».

Он почему-то остановился у длинного одноэтажного особняка с большими окнами. Наверное, бывший купеческий. Сейчас у входа красовалась табличка: «Замоскворецкий районный комитет ВКП (б)» и чуть ниже другая: «Замоскворецкий районный комитет ВЛКСМ».

Стоп! Где-то он уже слышал это название. Постой-постой. Так ведь она там член бюро!

Званцев часто вспоминал, как будущий адвокат по имени Рита Мещерская недавно спасла его от исключения из комсомола. Потом Игорь провожал ее, лазил за сиренью. Собака покусала его и порвала штаны. Прощаясь, он заявил, что они обязательно увидятся, хотя понимал, что вряд ли это случится. И вот сейчас…

Игорь перешел на другую сторону улицы и затаился в тени развесистого тополя. Сердце его вдруг учащенно забилось.

Почему так? Тогда, на комсомольском собрании он был под впечатлением письма отца, думал только об этом. Но появилась она, и мысли его повернулись в другом направлении. И вот сейчас то же самое.

Ждать ему пришлось недолго. Рита появилась на крыльце в сопровождении мужчины сурового вида в полувоенной форме. Они постояли несколько минут, поспорили о чем-то. Потом она резко повернулась и зашагала прочь.

– Маргарита Михайловна, подождите. Вы меня неправильно поняли, – начал оправдываться мужчина, но Рита уходила уверенным шагом, не удостоив его ответом.

«Пожалуй, сейчас к ней лучше не подходить», – решил Званцев и осторожно, на изрядном расстоянии последовал за девушкой.

Софья Борисовна вошла в свою комнату и устало опустилась в кресло. Прошедший день выдался тяжелым. Впрочем, как и все недавние. В комиссии партийного контроля при ЦК ВКП (б) Софья Борисовна, вдова известного большевика Михаила Мещерского, была далеко не последним человеком. Работы ей всегда хватало. Сейчас, в мае тридцать восьмого года, ее отдел был просто завален персональными делами коммунистов, подозреваемых в различных преступлениях и нарушениях партийной дисциплины.

Исключить!

Другие решения принимались редко. Софья Борисовна знала, что за этим кроется арест, а после него… но лучше об этом не вспоминать. Хотя, может, так и надо. Очищение рядов партии, это нормально.

В комнату вошла Рита.

– Мама, на тебе лица нет. Что-то случилось?

«У нас всегда что-нибудь случается», – хотела ответить дочери Софья Борисовна, но делать этого не стала, а лишь спросила:

– Как твои дела?

– Готовлюсь.

Через два дня Рите предстоял последний экзамен на пути к диплому юриста.

– Белье из прачечной взяла?

– Нет, мама, не успела.

– Где Марина?

– Где-то гуляет, наверное, с кавалером.

Софья Борисовна неторопливо поднялась, глянула на себя в зеркало. Все в порядке. Строгое черное платье, седые волосы аккуратно уложены.

– Видимо, придется мне самой идти, – сказала она, и в голосе ее чувствовалось раздражение. – Если мои дочери не в состоянии перейти через улицу.

Рите пришлось оправдываться:

– Извини, мама. Я полдня была в университете, а когда пришла домой, села за книги.

Софья Борисовна хотела что-то сказать по этому поводу, но лишь тяжело вздохнула. Их домработница Клаша три дня как отсутствовала, уехала к себе в деревню на похороны. Поэтому хозяйственные дела, в первую очередь приготовление пищи, стирка и уборка квартиры, лежали на дочерях. Сама Софья Борисовна хозяйством не занималась, а на возражения Риты и Марины никак не реагировала. Слово матери – закон! Так она их воспитала.

В это время в прихожей раздался звонок.

– Пойди, открой, – велела дочери Софья Борисовна.

Рита вышла в прихожую, открыла дверь.

– Ты? – удивленно произнесла она.

На Игоре была белоснежная рубашка, хорошо отглаженные темные брюки, на этот раз не парусиновые. Он подстригся, сделал прическу с пробором, от которой слегка пахло одеколоном.

– Привет! – сказал парень, улыбнулся и протянул ей большой сверток.

– Что это? – спросила девушка.

В ответ он развернул сверток, в который был скатан рыбацкий плащ, расправил его.

– Вот пришел вернуть. Спасибо тебе. Он тогда мне очень пригодился. – Словно в доказательство своих слов Игорь надел на себя плащ и добавил: – Жалко расставаться с ним, но придется.

Рита рассмеялась. Плащ Игорю был и короток, и широк. Но в тот вечер, когда он ее провожал и брюки его порвала собака, несоответствие размеров плаща было не особенно заметно.

В это время в прихожую вошла хозяйка квартиры, смерила Игоря оценивающим взглядом, потом протянула ему руку и представилась:

– Софья Борисовна.

– Очень приятно. Игорь… Николаевич.

– Что же ты держишь Игоря Николаевича в прихожей? – обратилась Софья Борисовна к дочери. – Вы проходите, не стойте столбом.

Такой большой квартиры Званцев никогда не видел. Три комнаты и кухня, к ним еще балкон, ванная, кладовка. Светлые большие окна, люстры. На кухне газовая плита и никаких керосинок. На фоне двух небольших комнат, которые мать и он занимали в коммуналке, квартира Риты выглядела самым настоящим дворцом.

В кухне Рита усадила Игоря за стол. Вскипятила чайник, заварила чай, поставила перед гостем небольшую вазу с конфетами.

– Вы комсомолец? – услышал он голос за спиной.

Софья Борисовна стояла в дверях и наблюдала за ними.

– Нерадивый комсомолец, – добавила Рита.

– Это почему?

Пришлось Игорю и Рите поочередно рассказывать и о полетах с чехословацкими летчиками, и о комсомольском собрании, и, конечно же, о том, как он после провожал ее. Софья Борисовна редко позволяла себе это, но после рассказа о порванных штанах и плаще на ее лице появилась едва заметная улыбка.

– Так вы летчик? – продолжила расспросы мать Маргариты.

– Авиационный инженер, но увлекаюсь полетами, летчик-инструктор.

– Институт закончили?

– Да, год назад, Московский авиационный.

После того как Софья Борисовна вышла из кухни, Рита с обидой в голосе спросила:

– Почему ты мне не сказал, что инженер?

– Потому что ты, адвокат, должна была все знать о своем подзащитном.

– Да ну тебя.

Игорь проводил ее до прачечной. Он хотел уже проститься с ней, но увидел корзину внушительных размеров, наполненную бельем, взял ее и взвалил на плечи.

– Придешь еще? – неожиданно спросила она перед своей дверью, на лестничной площадке третьего этажа.

– Обязательно.

– Кстати, как ты меня нашел?

– Неужели не догадываешься? Тогда на собрании ты представилась залу: «Маргарита Мещерская, член бюро Замоскворецкого райкома комсомола».

– У тебя хорошая память.

– Это смотря кого запоминать. Так вот этот самый райком я нашел без всякого труда.

– Что дальше? Как узнал, где я живу?

– Очень просто. Ты после работы направлялась домой, а я шел за тобой на некотором расстоянии.

– Шпионил, да?

– Выбирайте слова, Маргарита Михайловна! Не шпионил, а оберегал вас.

– От кого же, интересно узнать?

– Как от кого? От хулиганов, конечно.

– А если их было бы много? Кстати, в нашем дворе они тоже есть.

– Ничего страшного. Я раньше боксом занимался.

– А почему бросил?

– Это печальная история.

– Расскажи.

Игорь тяжело вздохнул. Воспоминания были не из приятных.

– Возвращались мы как-то с футбола, я и двое моих друзей. Проходили мимо пивной и повздорили со шпаной. Силы были неравны. Нас трое, а их пятеро, все при ножах. Полоснули меня по руке, задели сухожилие. Несколько месяцев не тренировался, а потом списали меня.

– Не жалеешь?

– Сначала жалел, а теперь уже нет. Авиация интересней. Я ведь хочу не только летать, но и самолеты создавать.

Минуту они стояли молча и смотрели друг на друга. Вдруг он взял ее за плечи и потянул к себе.

Но она решительно отстранила его руки, быстро открыла дверь, взяла корзину с бельем и вместо «до свидания» сказала то, что потом повторяла чуть ли не каждый день:

– Званцев, ты несносен!

Теперь он приезжал в Москву на выходные не только для того, чтобы увидеть мать. Правда, первое время долго гулять у них с Ритой не получалось. Она готовилась к защите диплома. Зато после нее такая возможность представилась. Он встречал ее у входа в университет, и пока она спускалась по лестнице, невольно любовался ею. На Рите было знакомое ему платье из темно-синего крепдешина в мелкий цветочек. Ее темные, густые, спадающие до плеч волосы развевались на ветру.

– Поздравляю, товарищ адвокат Советского Союза! – сказал Игорь и протянул ей букет белых роз.

– Спасибо. – Рита рассмеялась и приняла букет.

Потом она помахала на прощание своим однокурсникам, теперь уже дипломированным юристам, и сообщила по телефону-автомату матери радостную весть.

Вслед за этим они с Игорем пошли гулять по Москве. Бродили долго, а июньская ночь все не наступала.

Их прощание на той же самой лестничной площадке третьего этажа получилось запоминающимся. Игорь обнял ее и крепко поцеловал. Она вырвалась, едва не выронила букет, испуганно смотрела на него, тяжело дышала.

– Скажи мне: «Званцев, ты несносен!» – в шутку произнес он.

Вместо ответа она влепила ему оплеуху.

Игорь потер щеку, взял ее руку и высказал самое главное:

– Выходи за меня.

Молодым выделили комнату в заводском общежитии. Но Игорь чувствовал, что Рите, дочери уважаемых родителей, привыкшей к шикарной квартире, которая в 1938 году была большой редкостью даже для Москвы, это не нравилось. К тому же в подмосковном городке ей, молодому юристу, негде было применить свои знания.

Больше всего такая ситуация не устраивала Софью Борисовну. Мало того, что старшая дочь выпадала из-под ее контроля, так еще и за зятем надо было присматривать. Нет, к Игорю она относилась хорошо. Он в ее понятии был типичным представителем новой, теперь уже советской молодежи: комсомолец, инженер, летчик-инструктор, нашел свое место в жизни, хоть и рос без отца.

А так ли? Об отце он почему-то никогда ничего не рассказывал.

Все обо всех знать, все контролировать! Член партии с октября 1917 года, Софья Борисовна Мещерская иного в своей деятельности не представляла ни в комиссии партийного контроля, ни у себя дома. Дворянка по происхождению, дочь генерала, она порвала со своей семьей ради революции, передового марксистского учения, которым увлеклась давно, еще будучи гимназисткой. Комиссаром в Гражданскую ей быть не довелось, но в состав московской ЧК она входила.

Сейчас, в тридцать восьмом году, когда враги народа то и дело обнаруживались даже в самых высших сферах, учет и контроль нужны были как никогда. Родные и близкие не исключение.

Выход из этого положения Софья Борисовна нашла.

В тот день Званцева вызвал к себе не кто-нибудь, а главный инженер завода Мазуркевич. Зайдя к нему в кабинет, Игорь обнаружил, что рядом с ним восседал секретарь парткома Трясогузкин, который во все дела совал свой нос.

Оказавшись в столь авторитетной компании, Игорь смутился. Причину вызова он не знал.

Если Трясогузкин неизменно был в полувоенной форме с орденом Красного Знамени на груди, то главный инженер Мазуркевич предпочитал гражданское одеяние, строгий темный костюм, белоснежную рубашку, галстук.

Он и начал первым:

– Игорь Николаевич, вас переводят на главную площадку завода в Москву.

– Как переводят? – удивился Игорь. – Я заявлений не писал, просьб не подавал.

– Разговорчики, Званцев! – подал голос Трясогузкин. – У нас военная дисциплина.

– Поверьте, мне очень жаль, но что поделаешь, – сказал Мазуркевич.

На этом разговор и завершился.

В душе Игорь был рад переводу, причем не только потому, что вернулся в Москву. Ведь там он попал в исследовательскую группу, которая занималась разработкой новых авиационных двигателей, в том числе и реактивных.

То, что к его переводу приложила руку Софья Борисовна, он понял быстро.

Уже на третий день работы на новом месте, когда Игорь зашел в квартиру тещи, она спросила:

– Ну и как вам новая работа? – Софья Борисовна неизменно называла Игоря на «вы».

– Я доволен, – ответил он и тут же поймал себя на мысли о том, что о его переводе знали только Рита и Антонина Васильевна.

В тот же день вечером Игорь спросил жену, говорила ли она о его переводе Софье Борисовне. В ответ Рита отрицательно покачала головой. Мол, нет, не успела.

Жить они стали у Антонины Васильевны. Две комнатки в коммуналке все-таки лучше, чем одна в общаге. Переезжать к Мещерским в шикарную трехкомнатную квартиру со всеми удобствами и прислугой Игорь не пожелал.

Жизнь шла своим чередом. Званцев увлеченно занимался авиационными двигателями, посещал аэроклуб, теперь уже Тушинский, как в студенческие годы.

Рита устроилась работать в районную прокуратуру. Конечно, коммуналка ей тоже была не по душе, особенно когда это касалось общей кухни и туалета. Но такие неудобства можно было перетерпеть хотя бы потому, что через день-другой она заходила к матери повидаться, принять ванну и отведать чего-нибудь вкусненького, что приготовила к столу домработница Клаша.

Рита пыталась руководить Игорем точно так же, как ею самой командовала Софья Борисовна. Но это у нее не особо получалось.

А иногда категорические решения принимал он.

– Ритка, на следующей неделе я беру тебя с собой в аэроклуб, – сказал как-то муж любимой жене.

– Это еще зачем? – удивилась она.

– Ты должна совершить прыжок с парашютом!

– С парашютом? Но я боюсь.

Игорь усмехнулся и проговорил:

– Повсюду только и слышно: «Комсомолец, на самолет!», а ответственный комсомольский работник, да еще и жена авиационного инженера, игнорирует этот призыв.

– Призыв касается самолета, а не парашюта.

– А если вражий снаряд угодит в самолет, что ты будешь делать?

– Званцев, ты несносен! – заявила Рита.

– Да не бойся ты, я буду на подстраховке, – успокоил ее он.

Рита все-таки прыжок совершила и была безмерно счастлива.

Антонина Васильевна по-прежнему преподавала немецкий в школе, дома вела хозяйство. Отношения с Ритой сложились самые нормальные. Более того, жена сына проявила интерес к изучению языка Шиллера и Гете. Антонина Васильевна ей в этом помогала.

Все обрушилось в один день.

18 августа, День воздушного флота СССР. Для Игоря Званцева это был праздник наравне с 7 Ноября и 1 Мая. Этот день был выходным по шестидневке, и тысячи жителей крупных городов поспешили на аэродромы, чтобы своими глазами увидеть и оценить авиационные достижения первой в мире Страны Советов.

Главным, безусловно, был воздушный парад в Тушино. Посмотреть здесь было на что: головокружительный пилотаж лучших летчиков страны, групповые парашютные прыжки спортсменов ОСОАВИАХИМа с огромных «АНТ-9» и «АНТ-14», мощные дирижабли, пролет самолетов строем, изображающим слова «ЛЕНИН» и «СТАЛИН», воздушные шары с портретами их и других руководителей партии и правительства. Завершился парад высадкой многочисленного воздушного десанта.

В приподнятом настроении Игорь возвращался из Тушино домой. Точнее сказать, не домой, а к теще на пирог в честь праздника. Он поднялся на знакомую площадку третьего этажа и хотел было нажать кнопку звонка, но передумал.

Рита накануне слегка подвернула ногу и в Тушино ехать не решилась, осталась у матери. Игорь решил привезти ей оттуда подарок – букет полевых цветов, собранных собственноручно. А раз так, то в квартиру надо войти незаметно, встретившись с ней, достать из-за спины букет и вручить его, конечно же, вместе с поцелуем.

У Игоря был свой ключ от квартиры Мещерских. Он осторожно вставил его в замочную скважину, повернул, открыл дверь, вошел и тихо прикрыл за собой створку.

Званцев сделал пару шагов и услышал, как в комнате разговаривали Софья Борисовна и Рита.

– Мама, а ты уверена?

– Уверена, у меня точные сведения.

– От кого?

– От работника нашего посольства в Праге. Отец твоего ненаглядного Званцев Николай Порфирьевич жив-здоров, да еще полковник чехословацкой армии.

Рита молчала, а Софья Борисовна продолжила:

– К тому же он дворянин по происхождению.

– Мама, но ведь и ты…

– Да, но это совсем не одно и то же. Я отреклась от своей семьи и не боюсь об этом говорить. А твой муженек скрыл, что его отец эмигрант, да еще в прошлом царский офицер.

– Может, он и не знал?

– Не знал? А ты заглядывала в их семейный альбом?

– Нет.

– Что же ты так? Родственников своих надо знать. А я вот два дня назад заходила к его мамаше, и пока та колдовала на кухне, полистала их семейный альбом. Там фото его отца в форме офицера царской армии.

– И что? Хранить фото отца – это преступление?

– Молчи! – Софья Борисовна повысила голос. – В альбом вложено письмо отца сыну. Датировано оно пятнадцатым апреля этого года. Ты продолжаешь утверждать, что он ничего не знал? Но это еще полдела. Кто-то же письмо это ему передал. Оно пришло не по почте. Значит, у него есть связь с капиталистическим миром, с нашими классовыми врагами.

Рита едва не заплакала.

– Мама, но от меня-то ты чего хочешь?

– Разводись немедленно.

– Мама, но читать чужие письма нехорошо.

– Молчи! – Софья Борисовна перешла на крик. – Для безопасности страны все хорошо! Ты что, не понимаешь, какая сейчас обстановка? А если кто-то донесет? У меня, члена комиссии партийного контроля, родственник – полковник иностранной армии. Вот это да!

– Думаешь, отец, если бы был жив, тоже предложил бы мне развестись?

Старый большевик Михаил Григорьевич Мещерский, несмотря на ссылки и Гражданскую войну, слыл человеком требовательным, но справедливым и даже мягким. Среди его боевых товарищей были и царские офицеры, воевавшие в Красной армии. Рита часто вспоминала его жизненные принципы: «Доверять людям», «Хватит крови!», «Нельзя все разрушать».

– Твоему отцу еще повезло. Он ушел из жизни три года назад, не дожил до нынешних времен.

– Что бы с ним стало теперь?

– Ты что, не знаешь, что все его ближайшие соратники расстреляны или осуждены?

Рита уже почти рыдала.

– Мама, но Игорь мой муж.

– Слышать о нем не хочу! В общем, так, милая дочь, если ты в ближайшие дни не подашь на развод, то я сама сообщу куда надо.

Он ушел из квартиры так же тихо, как и вошел в нее, хотя поначалу был близок к тому, чтобы распахнуть дверь в комнату и закричать: «Доносите, вот он я, здесь!».

По ступенькам Игорь шагал медленно, все еще держа в руках букет. Сердце его стучало от негодования. Выйдя во двор, он со злостью швырнул цветы в помойный ящик. Вот тебе и День воздушного флота!

Когда Рита вернулась к ним в коммуналку, он сидел в комнате на стуле и с безразличием глядел перед собой.

– Ты почему не зашел на пирог? – спросила жена и осторожно опустилась на диван. Нога у нее все еще побаливала.

– Я заходил.

– Как заходил? Не поняла.

Он пронзил ее дерзким взглядом, брошенным исподлобья, и ответил:

– Я зашел и все слышал.

Рита встрепенулась.

– Подслушивал? Но это мерзко!

– А читать чужие письма?

Наступило молчание.

Игорь прервал его первым:

– Подавай на развод.

Старший лейтенант Званцев по-прежнему лежал на соломе, закинув руки за голову. Он находился в плену воспоминаний и за ночь так и не заснул.

Как быстро летит время. Вот уже и рассвет. Совсем скоро откроется дверь, и его поведут в трибунал на суд. Пятьдесят восьмая! Он знал, какой приговор выносят по этой статье, особенно в военное время. Привести его в исполнение могут сразу после суда, где-нибудь в ближайшем леске. Потому что приговор окончательный и обжалованию не подлежит. В их полку такое было. Один из расстрелянных был даже Героем Советского Союза.

«Что же сообщат моей матери? Пропал без вести? Мама, милая моя. Да и с отцом я уже никогда не встречусь. А очень хотелось бы. Интересно, в империалистическую, когда воевал отец, были Смерши, штрафбаты, трибуналы? Трибуналы, возможно, и были.

А в Отечественную восемьсот двенадцатого года? Я читал «Войну и мир», но там про них и речи нет. А ведь воевали, да еще как! Я был тогда увлечен этой темой, прочитал тогда еще и мемуары участников этой войны. Кто-то из них вспоминал, как солдата, сбежавшего из французского плена, наградили и произвели в фельдфебели. Тогда могли.

И с Петром мне больше не доведется увидеться. Когда-нибудь он узнает, что за свой героический побег его брат приговорен к расстрелу. И кем? Теми, кто в атаку никогда не ходил, самолет в пике не бросал».

Званцев поднялся, сделал несколько резких шагов взад-вперед, насколько позволяло пространство сарая, остановился и злобно махнул рукой. Мол, да пошли вы все!..

Часть третья

Февраль сорок пятого

Полковник Балезин пребывал в хорошем настроении. Недавно он получил весточку из дома. Жена Ольга и дочь Марина были живы и вполне здоровы, вернулись в Москву из эвакуации. А вчера пришло письмо от сына Сергея. Он находился в госпитале, долечивался после ранения. И, наконец, сегодня рано утром вернулась в полном составе разведгруппа, которую он лично готовил. Она выполнила задание. Но самое главное, что согревало его сердце и поднимало настроение, заключалось в том, что эта весна сорок пятого года, которая уже вошла в свои права, будет последней военной, станет победной.

Отдельный отряд особого назначения НКГБ СССР, в котором служил полковник Балезин, занимался подготовкой разведывательно-диверсионных групп для заброски в немецкий тыл по заданиям Ставки, Генштаба и командования фронтов. В состав отряда входили два стрелковых полка, минометная и противотанковая батареи, роты связи, парашютно-десантная, инженерно-саперная и автомобильная. Это был не просто отряд, а соединение уровня дивизии, способное решать боевые задачи на фронте, за его линией и в собственном тылу, на территории, еще недавно оккупированной гитлеровцами. Теперь там активно действовали банды украинских и прибалтийских националистов.

Постоянного места базирования у отряда не было. В феврале сорок пятого года он располагался вблизи чехословацкой границы.

После того как война переместилась к границам СССР, а затем и за его пределы, ответственность за подготовку разведгрупп резко возросла. Опасности подстерегали разведчиков на каждом шагу. Ведь действовать им приходилось на территориях, насыщенных вражескими войсками, порой в окружении, среди враждебно настроенного населения.

Провалы? Чего греха таить, они случались не раз. Но Балезин предложил комплектовать разведгруппы по интернациональному принципу. Теперь в их состав обязательно входили один-два жителя местности, куда они забрасывались. После этого провалы стали случаться значительно реже. Сегодня уже третья по счету разведгруппа возвратилась без потерь.

Солнце слегка припекало. Балезин снял фуражку, сидел на лавочке у штаба отряда, прикрыв глаза, и грелся в его лучах. Тут весна в разгаре, а в Москве сейчас, как следовало из письма Ольги, все еще лежал снег.

Послышались шаги. Алексей Дмитриевич открыл глаза. К нему направлялся его ближайший помощник майор Костров.

– Садитесь. Мы можем хотя бы минут пятнадцать посвятить весне, – с улыбкой проговорил Балезин.

Но Костров не был настроен на весеннюю лирику.

– Товарищ полковник, у меня важное сообщение, – заявил он.

– Слушаю.

– У наших соседей-летчиков смершевцы арестовали офицера, сбежавшего из плена.

– Что тут нового? Это их работа.

– Он сбежал на нашем самолете, на «Як-3».

– Молодец!

– Но это не все и не самое главное.

Балезин с интересом посмотрел на своего помощника.

– Да ты садись, Сергей Петрович, и давай поподробнее о главном.

Костров присел, достал портсигар.

Он знал, что Балезин не курит, и вежливо спросил:

– Разрешите?

– Кури, но лучше бросай. Я давно прекратил. Так что у тебя в главном?

Костров затянулся папиросой, и Балезин отметил про себя, что его помощник нервничает.

– На допросе этот перебежчик утверждал, что его и еще нескольких пленных перевели из лагеря на авиазавод, расположенный близ Вены.

– Авиазавод? Это интересно.

– Но самое интересное в том, что, по утверждению этого летчика, авиазавод этот начал выпускать новые реактивные самолеты.

– «Ме-262»?

– Нет, он называл другую марку.

– Какую?

Костров замялся и ответил:

– Не знаю. Человек из штаба дивизии, сообщивший мне об этом, тоже назвать ее не мог. Но одно совершенно ясно: немцы разработали новый реактивный самолет.

Балезин поднялся. Костров последовал его примеру.

– Реактивный? Тогда это не просто интересно, а очень даже, – заключил Балезин и спросил: – А с этим летчиком что будет?

– Трибунал.

– Трибунал? Кто так решил?

– Да этот Купцов из дивизионного Смерша.

– Купцов? Знаю такого. Он еще до войны в НКВД служил. Я их методы допроса в конце тридцать восьмого года испытал на себе сполна. И что Купцов?

– Он предлагал что-то летчику, но тот не согласился. Дошло до драки. А рукоприкладство, как считают смершевцы, разрешено только им. Вот и приговорили парня.

Алексей Балезин почувствовал, как в нем закипает злость.

– Трибунал!.. Мы знаем, что это такое. Чаще всего он кончается расстрелом. Это значит, что новый немецкий самолет останется для нас тайной.

Костров погасил папиросу и спросил:

– Что будем делать, товарищ полковник? Допросить бы надо этого летчика. Вдруг у него сведения такие же, как у этого Визе, погибшего так некстати?

Несколько дней назад вблизи территории, на которой базировался отряд, был сбит немецкий ас майор Визе. На допросе он показал, что летал и на реактивных самолетах, причем говорил во множественном числе, упоминал Мессершмитта и Хейнкеля. К сожалению, Визе погиб при артобстреле. Его достал случайный осколок.

– Постой-постой! – откликнулся Балезин. – Визе называл «Ме-262» и…

– И «Хе-162»!

Балезин почувствовал, что еще немного и он попросит у Кострова папиросу. Но нет, надо взять себя в руки! Такого парня, с риском для жизни сбежавшего из плена на самолете, хотят в трибунал?!

– Что будем делать? – снова спросил Костров.

– Что делать? Пойду к Орлову.

Командир отряда особого назначения полковник Орлов колдовал над картой. На ней были обозначены места заброски разведывательных и диверсионных групп. Она являлась сугубо секретной, поэтому в такие минуты отвлечь командира отряда от дела можно было лишь в случае крайней необходимости и только людям из ближайшего окружения. Его заместитель полковник Балезин был в числе таковых.

Орлов услышал за спиной шаги, обернулся и осведомился:

– Что случилось, Алексей Дмитриевич?

– Михаил Федорович, дело срочное, – откликнулся Балезин.

В разговорах между собой без посторонних лиц Орлов и Балезин называли друг друга по имени-отчеству. Отношения между ними были хорошие, можно сказать, дружеские.

– Не сомневаюсь, что срочное. – Орлов оторвался от карты и кивнул на свободный стул. – Садись и докладывай.

Балезин подробно изложил суть дела.

– Да, с немецким асом по имени Визе нам не повезло, – выслушав его, сказал Орлов и вздохнул. – Правда, он мог и не знать о заводах-изготовителях «Хе-162», ведь только испытывал эти самолеты. Но, как бы то ни было, директиву номер сто пятнадцать нужно выполнять.

Директива № 115 НКГБ СССР предписывала незамедлительно сообщать руководству наркомата любые сведения о новых научно-технических разработках Германии. В первую очередь это касалось получения атомной энергии, авиации и ракетной техники.

– Хорошо бы допросить этого сбежавшего летчика, – сказал Орлов. – Кстати, кто он такой?

– Некто Званцев, старший лейтенант из Семнадцатой воздушной армии, Четыреста сорок девятый бомбардировочный авиационный полк. Кстати, наши соседи. В ноябре прошлого года совершал разведывательный полет, был сбит и попал в плен.

– Откуда такие сведения?

– От нашего человека в штабе полка.

– А у этого самого Званцева откуда информация о реактивном самолете? Да и побег его очень уж напоминает фантастику.

– Точно сказать не могу. Это станет ясно только тогда, когда мы его допросим. Надо срочно выкрасть его у смершевцев.

Орлов ненадолго задумался и пробурчал:

– Легко сказать, выкрасть. Под каким предлогом?

– Например, потому, что он наш агент.

– Блефануть, значит. Это уже теплее. Но как технически осуществить такое похищение? Насколько я понял, ему грозит трибунал и его где-то содержат. Нам что, нападать на часовых?

Теперь задумался уже Балезин.

– Есть единственный вариант. Забрать, когда его поведут в трибунал, – негромко произнес он после минутного молчания.

– Забрать, говоришь? А вдруг все его сведения – блеф чистой воды? Мне что, тогда под суд идти? – Орлов почти вскипел.

– А если не блеф? От этих мест до Вены не так уж и далеко. Наши бомбардировщики всегда наготове.

Теперь наступило уже долгое молчание.

– Нет, Алексей, без ведома высокого начальства я на такое пойти не могу, – прервал паузу Орлов.

– Может, позвоним Фитину? Он же курирует все, что связано с новыми научно-техническими разработками, не только немецкими.

– А что, пожалуй, это выход.

Орлов сел за стол с телефонами, набрал номер и услышал ответ.

Руководителя Первого управления НКГБ СССР в 1945 году Павла Михайловича Фитина без преувеличения можно назвать личностью выдающейся. Этот деревенский парень окончил инженерный факультет Сельскохозяйственной академии, работал инженером, потом заведующим редакцией сельскохозяйственной литературы, отслужил в армии. В марте 1938 года, в разгар массовых репрессий, из-за отсутствия квалифицированных кадров он в числе других гражданских специалистов был направлен на учебу на специальные ускоренные курсы Школы особого назначения НКВД СССР.

В мае 1939 года Павел Михайлович Фитин возглавил внешнюю разведку органов госбезопасности, стал начальником Первого управления НКГБ-НКВД СССР. Тогда он был еще совсем молодым человеком, ему исполнился тридцать один год.

Фитин сделал все, чтобы восстановить справедливость по отношению ко многим незаконно репрессированным работникам внешней разведки. Он был одним из первых, кто докладывал Сталину дату нападения Германии на СССР. К сожалению, многие его донесения, полученные нашими разведчиками с риском для жизни, остались без внимания.

Выдающиеся организаторские способности Павел Михайлович Фитин проявил в годы Великой Отечественной войны. В короткий срок он восстановил большую часть резидентур за рубежом, курировал школы особого назначения, где проходили подготовку руководители партизанских отрядов, создал Информационно-аналитическое управление, где анализировались донесения, поступающие от агентов, работавших за рубежом. В итоге руководство страны, Ставка Верховного главнокомандования регулярно снабжались сведениями о военных и политических замыслах противника.

Еще, конечно же, техническая разведка. Благодаря ей служба, руководимая Фитиным, внесла значительный вклад в создание в СССР ядерного оружия, образцов ракетной техники, самолетов.

Разговор Орлова с Фитиным оказался недолгим. Не то было время, чтобы перегружать телефон. Командир отдельного отряда особого назначения повесил трубку и облегченно вздохнул. Балезин тут же понял, что результат есть.

– Работаем на свой страх и риск, – сказал Орлов. – Как только убедимся в том, что речь действительно идет о новом немецком реактивном самолете, должны будем немедленно доложить. К нам прибудут эксперты.

Балезин поднялся, поправил ремень.

– Разрешите идти?

– Куда собрался?

– Иду работать на свой страх и риск, – с улыбкой ответил Балезин и добавил: – Больше всего рискует тот, кто не рискует.

– Выходи! – громогласно заявил о себе старший конвоя, распахнув двери сарая.

Второй конвойный, тоже с автоматом, стоял чуть поодаль.

Игорь Званцев не спеша вышел, зажмурился от яркого солнца. Весна! Последняя в его жизни? Наверное. Да и день-то, видимо, тоже последний. Званцева вдруг охватила не то злость, не то удаль какая-то.

Он остановился и вдруг запел:

Крутится, вертится шар голубой,

– Крутится, вертится над головой.

Старший конвойный ткнул его дулом автомата в спину и заявил:

– Иди и замолкни! Чего распелся?

Званцев повернулся лицом к конвоиру.

– Что? Песня не нравится? Вы все у меня отняли, а вот она при мне останется.

Где это улица, где этот дом?

Где эта барышня, что я влюблен?

Рита Мещерская успела вовремя. Она торопилась так, что едва могла отдышаться. Конвойные увидели на пути женщину в военной форме и остановились. Игорь тоже замер на месте.

– Товарищ сержант, – обратилась Рита к старшему конвойному, показав ему удостоверение. – Верните назад арестованного. Мне нужно его допросить.

Старший конвоя нахмурил густые брови.

Этот крепкий мужик лет сорока сразу же дал понять этой фитюльке, что не собирается подчиняться ей:

– Товарищ военный юрист третьего ранга, прошу, отойдите. Не мешайте конвою! У меня приказ доставить арестованного в трибунал.

– А я и есть трибунал, – заявила Рита. – Мне надо его допросить. В этом деле не все ясно.

Но конвоир с густыми бровями был непреклонен.

– Товарищ военный юрист третьего ранга, мы подчиняемся начальнику контрразведки Смерш капитану Купцову. Не стойте на пути.

Званцев в растерянности поглядывал то на конвоиров, то на свою бывшую жену. Желания петь у него уже не было.

А у Риты нервы были на пределе. Если сейчас Игоря уведут, то она потеряет человека, которого когда-то любила и, может быть, до сих пор любит. Их дочь лишится отца. Навсегда.

Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы на дороге, по которой конвоиры вели Званцева, не появился «Виллис» с открытым верхом. Скрипнули тормоза, и из машины бодро выскочил рослый офицер с погонами полковника. Другой, майор, остался за рулем.

– Полковник Балезин, НКГБ. У меня приказ забрать арестованного.

Старший конвоя схватился за автомат.

– Товарищ полковник, это самоуправство! Мы – контрразведка Смерш.

– Убери оружие, сержант. – Балезин выставил вперед руку, как бы закрываясь от ствола, направленного ему в грудь. – Мы его берем только на время, для допроса. Обещаю, у вас не будет никаких неприятностей.

– Ты кушай, лейтенант, не стесняйся. Небось, голодный?

Балезин усадил Званцева за деревянный стол, поставил перед ним котелок с кашей, кружку с чаем, положил на стол два куска хлеба и кусочек сала. По тому, как его подопечный быстро все одолел, Балезин понял, что тот был не просто, а очень даже голоден.

– Сколько же тебе годков-то? – спросил он.

– Двадцать восемь, товарищ полковник.

Балезин окинул взором его худое лицо, стрижку ежиком.

– У меня сын немного моложе тебя. Артиллерист, воюет. Сейчас в госпитале. – Неожиданно Балезин закашлялся.

Званцев с испугом посмотрел на него.

– Что с вами, товарищ полковник?

– Так, ничего. Редко, но бывает, – пояснил Балезин, отдышавшись. – В германскую хлебнул немного газу.

«Мой отец тоже в Первую мировую воевал», – хотел было сказать Игорь, но вовремя осекся.

Пора было начинать разговор по делу. Балезин уже успел побывать у командира полка, в котором служил Званцев. Поэтому он знал его биографию и учитывал хорошую характеристику, которую тот дал своему летчику.

– Ты был сбит в начале ноября и попал в концлагерь в Чехии, так? – спросил он.

– Так точно.

– Почему тебя перевели в другой лагерь, расположенный близ… как его там?

– Близ Хинтербрюля.

– Да-да, близ Хинтербрюля. Это ведь недалеко от Вены?

– В нескольких километрах.

– Ну и почему?

– Немцы среди пленных искали тех людей, которые имели хоть какое-то отношение к авиации. У них людей не хватает.

– А ты, помимо того, что летчик, имел отношение к авиации?

– Да, до войны я работал авиационным инженером.

– Почему ты решил, что на заводе в Хинтербрюле изготавливают реактивные самолеты?

– Потому что они были без винта.

– Ты видел это своими глазами?

– Так точно. Рабочие выкатывали самолеты из туннеля, сделанного в горе. Там сборочное производство.

Балезин налил себе чаю, отпил из кружки и сказал:

– Ну а теперь самое интересное. Как тебе все-таки удалось бежать?

– На заводе на положении заключенных были только русские и поляки. Чехи, венгры, итальянцы были свободными, с правом выхода за территорию. Среди них были те, кто входил в движение Сопротивления.

– Они раздобыли тебе самолет? Это за какие же такие заслуги? – В голосе Балезина появилась ирония.

– Самолет там был не один. Главный конструктор Хейнкель создал при заводе небольшой музей авиационной техники. Там стояли машины всех мастей, не только немецкие, созданные им, но и британские, американские, наши. Среди них «Як-3». На нем я и улетел.

Балезин снова отпил из кружки и пристально вгляделся в лицо человека, сидевшего напротив него. Званцев смолк, опустив голову.

– Люди из движения Сопротивления… они что, связаны с нами? – спросил полковник.

– Нет, с Лондоном.

– Тогда с чего вдруг они устроили тебе побег? За красивые глаза? Самолет-то надо подготовить, заправить.

Званцев ничего на это не ответил.

Балезин покачал головой и проговорил:

– Похоже, лейтенант, ты чего-то не договариваешь. Если будешь темнить, то разговор у нас на этом закончится.

Званцев поднял голову. Теперь уже он оценивающе смотрел на Балезина. Будь что будет, а деваться некуда, сказать придется.

– Товарищ полковник, если я скажу вам то, чего никому не говорил, то вы, скорее всего, отправите меня назад, в Смерш.

– Военная тайна или что-то личное?

– Личное. Мне помог бежать мой брат по отцу. Он состоит в движении Сопротивления.

Званцев выложил начистоту все, что было связано с Петром, с его приездом в СССР в мае 1938 года, когда он привез письмо от отца. Он не решился рассказать только о таинственном Юрии Арнольдовиче, о котором ему поведала мать. Да и о причине своего развода не счел нужным упоминать.

Сразу после окончания допроса Балезин зашел к Орлову и доложил ему результаты.

Командир отряда внимательно слушал, курил, понимающе кивал, потом сказал:

– Покойный Визе на допросах говорил, что точно не знает, где находятся заводы-изготовители. Однако упомянул, что «Хе-162» сначала приходили только из Германии, а потом, когда бомбардировки англо-американцев заметно усилились, стали поступать еще и из Австрии. Похоже, этот старший лейтенант говорит правду. В австрийском Хинтербрюле завод может существовать. Ну так что, Алексей Дмитриевич, звоним в Москву?

Разговор с Фитиным, как и накануне, был недолгим.

Орлов завершил его, положил трубку, устало посмотрел на Балезина и произнес:

– Теперь будем ждать гостей. Они появятся у нас завтра, в крайнем случае, через день. Я уже наметил основные ходы операции. Но бомбардировщиков у нас нет. Их применение надо согласовывать со штабом Семнадцатой воздушной армии. А это уже в компетенции Москвы.

Гости прибыли на следующий день под вечер. Один высокий, средних лет, в длинном кожаном плаще назвался представителем Ставки генералом Моховым. Другой был его полной противоположностью. Небольшого роста, в штатском, возраст под шестьдесят, бородка, одет в зимнее пальто и шапку. Видимо, в Москве было еще холодно.

– Гинер Леонид Михайлович, наркомат авиационной промышленности, – представился он.

Усталый вид этих людей говорил о том, что перелет от Москвы сюда, в предгорья Татр дался им нелегко. Однако это не помешало Мохову бодро шагнуть в сторону Орлова и заключить его в объятия. Старые друзья давно не виделись.

– А вам, Балезин, привет от Ершова, – сказал Мохов.

– От Ершова? Как он там? Пить бросил?

– Бросил, но в семье у него не все ладно.

– Что такое?

– Его единственная дочь не вернулась вместе с разведгруппой. Жена слегла.

– Ох ты, надо же. Аленка когда-то у меня на коленях сидела.

– Слышал, вы с Ершовым при последней встрече сильно поругались? – спросил Мохов.

– Было дело. Помиримся. Скорее бы войну закончить.

– Именно для этого мы сюда и прибыли, – сказал Мохов, намекая на то, что пора перейти к делу.

– Может, сначала чаю? – предложил Орлов.

– Нет, после.

– Тогда прошу садиться.

Когда все четверо расположились за столом, на котором громоздились кипы карт, бумаг и еще каких-то документов, Орлов обратился к своему заместителю:

– Полковник Балезин, доложите обстановку.

Тот кратко и понятно изложил все, что знал из допроса Званцева.

– Хейнкель, старый знакомый, – первым подал голос Гинер. – Встречались. Я был в составе нашей делегации, которая перед самой войной посетила Германию. У Хейнкеля уже тогда были разработки по реактивным самолетам.

– Однако не он, а Мессершмитт первым запустил такие машины в серию, – сказал Мохов. – Правда, результат пока не ахти какой. «Ме-262» держится в воздухе двадцать-тридцать минут, не больше, и серьезной угрозы для наших летчиков не представляет. Но ведь это только начало.

– Вдобавок взлетно-посадочная полоса у него много длиннее. Немцам надо строить новые аэродромы, – снова взял слово Гинер. – Да и ремонтная база другая. Проблемы непростые.

– Да еще пилотов надо обучать. Самолет-то принципиально новый, – вступил в разговор Балезин.

– И все-таки, товарищи, недооценка немецкой реактивной техники может стоить не одной жизни нашим летчикам. Поэтому лучше подстраховаться. Я верю, что Хейнкель решил изобразить из себя спасителя рейха и предложить что-то новое, не похожее на «Ме-262», – заявил Мохов. – Кстати, где этот летчик-перебежчик, точнее, перелетчик? Давайте его сюда.

Зайдя в комнату, где за столом восседала столь солидная компания, Званцев смутился. Персоны, прибывшие из Москвы, разглядывали его не то с интересом, не то с недоверием.

– Старший лейтенант Званцев, Семнадцатая воздушная армия, Четыреста сорок девятый бомбардировочный авиационный полк! – представился Игорь.

– И все? – хмуро осведомился Мохов.

Он чувствовал себя здесь за главного.

– Бежал из плена.

– А попал туда как?

– Осуществлял разведывательный полет и был сбит.

– Что у тебя за форма такая?

Игорь ответил на этот вопрос, продолжая стоять. Сесть ему не предложили.

Московские гости могли бы и не задавать вопросы насчет него самого. О личности Званцева им было предварительно доложено.

– Скажите, Званцев, вот вы летчик, а в авиационной технике разбираетесь? – спросил Гинер.

– Да, причем не так уж и плохо. До войны работал инженером на авиазаводе.

– Тогда вопрос: с чего вы взяли, что «Хе-162» – это новая разработка?

– Уверен. На «Ме-262» он не похож в первую очередь тем, что единственный двигатель расположен над фюзеляжем.

Мохов и Гинер удивленно переглянулись.

– Это еще не все, – продолжил Званцев. – Крылья у самолета, который немцы окрестили «Саламандрой», деревянные, в отличие от «Ме-262». Кабина на одного человека.

– Но это может быть и у обычного самолета с поршневым двигателем, – заметил Гинер.

– Нет. Рев турбореактивного двигателя с поршневым не спутать. Я у немцев работал на участке проверки герметичности трубопроводов, а рядом был стенд испытания двигателей. Хоть его и огородили, но шум все равно был слышен. Его ни с чем не спутать.

Ответ Званцева снова произвел на всех не слабое впечатление. Гинер даже слегка привстал.

– Так вы и в реактивной авиации разбираетесь? – спросил он.

– Да, я в свое время работал в КБ у Болховитинова. После того как в марте сорок третьего Бахчиванджи разбился на первом советском реактивном самолете, нашу группу распустили, а я подал рапорт, попросил направить меня на фронт.

Генерал Мохов поднялся, подошел к Званцеву, посмотрел ему в глаза.

– Спасибо, старший лейтенант. Твои сведения для нас очень важны. А сбежать из плена на самолете… да ты почти герой! Только вот я слышал, что тебя чуть было к стенке не поставили. Так?

Балезин вмешался в разговор и пояснил суть конфликта.

– И что этот, из Смерша… как его?

– Капитан Купцов, – подсказал Званцев генералу.

– Этот капитан Купцов не удосужился расспросить тебя о новой разработке немцев?

– Никак нет. Он даже меня осмеял, сказал, что не может быть самолет без пропеллера.

Услышав такое, Гинер хохотнул, но тут же принял серьезный вид и проговорил:

– Ты бы, старший лейтенант, пояснил этому Купцову, что у реактивных самолетов перед запуском двигателя дают команду не «От винта!», а…

– «От хвоста!».

– Правильно, молодец, разбираешься.

В это время дверь комнаты растворилась, и на пороге появился Купцов.

– Вот вы где! – Взгляд его сразу устремился на Званцева, стоявшего посреди комнаты, а потом на Балезина. – Вы ответите за это, товарищ полковник! – Увидев двух незнакомых ему человек в штатском, Купцов, похоже, разозлился еще больше. – А это еще что за птицы?

Мохов встал рядом со Званцевым и протянул ему удостоверение.

– Читай, что я за птица. Представитель Ставки генерал Мохов. Ну а ты кто таков будешь?

– Капитан Купцов, контрразведка Смерш. – Голос этого типа сразу стал заметно тише.

Мохов чинно подошел к Купцову, взглянул на него поближе.

– Ты что же, капитан Купцов, считаешь, что контрразведка Смерш должна только ловить шпионов, дезертиров и полицаев? А где же разведка? – Мохов едва не перешел на крик. – Тебе дают сведения о новых секретных разработках врага, а ты на это не реагируешь. Почему утаил, не доложил?

Купцов почувствовал, что вспотел. Так унизиться, да еще в присутствии этого старлея, которого он хотел записать в предатели!..

– Я хотел… – робко подал голос Купцов, но Мохов не дал ему договорить:

– А под суд ты не хотел за укрывательство вражеских секретов? Может, позвонить Абакумову, спросить, зачем он доверяет работу таким олухам, как ты?

Это было уже слишком. На Купцова было жалко смотреть.

– Свободен, – произнес Мохов, когда Купцов вышел, устало опустился на стул и спросил: – Курить у кого-нибудь есть?

Орлов протянул ему портсигар.

Мохов достал из него папиросу, щелкнул своей зажигалкой, потом сказал Званцеву:

– Садись, старший лейтенант, в ногах правды нет. – Представитель Ставки сделал пару глубоких затяжек, потом сказал: – Считаю, нужно создать ударную группу из нескольких бомбардировщиков. С командованием Семнадцатой воздушной армии я договорюсь. И вперед, на Хинтербрюль! – Мохов взглянул на Званцева и осведомился. – Ты, старший лейтенант, хочешь что-то сказать?

– Прошу прощения, товарищ генерал, но воздушный налет на Хинтербрюль вряд ли что даст.

– Это еще почему?

– Точно по цели можно бить только с небольшой высоты. Но у немцев там повсюду зенитные батареи. Англичане два раза пытались, не получилось. Да и главное производство в шахте, внутри горы. Не достать бомбами.

Услышать такое Мохов явно не ожидал.

Он удивленно посмотрел на старшего лейтенанта и спросил:

– Так получается, что «Саламандра» недосягаема? Эта тварь будет летать и сражаться с нашими винтовыми самолетами?

– Никак нет, товарищ генерал, «Саламандра» летать не будет.

– Объяснитесь, старший лейтенант.

– Крылья «Саламандры» деревянные. Хейнкель получает их в готовом виде. Авиагруппу создавать надо, но ее целью должен стать завод, производящий крылья.

– А что, правильная мысль. Самолет без крыльев ни на что не годен, – подал голос Гинер. – К тому же Хейнкель умно поступает, что отделяет деревообрабатывающее производство от главного. Древесина требует сортировки, сушки, пропитки, сборки, склеивания. Кругом химия. Такое в шахте не разместишь.

Генерал Мохов поднялся, прошелся взад-вперед по комнате, раздумывая, и обратился к Званцеву:

– Ну и где этот завод, производящий крылья? Координаты знаешь?

– В районе Быстрицы.

– Быстрица – это?..

– Небольшой чешский городок.

– И где там конкретно?

– Не готов сказать, но это можно установить.

– Каким образом?

– Послать разведгруппу, – вмешался в разговор Орлов.

Мохов продолжал ходить по комнате и размышлять.

Потом он остановился и скомандовал:

– Все свободны, кроме полковника Орлова.

Они остались вдвоем. Мохов сел напротив своего старого друга и сказал:

– Ну так что, Михаил Федорович, беремся за операцию? Назовем ее «Крылья». Как мне доложить наверх? Создание, утверждение и обеспечение авиагруппы – моя прерогатива, разведка – ваша. Идет?

– А если мы не справимся, не установим местонахождение завода?

– Никаких «не». Есть хорошая пословица. «Назвался груздем, полезай в кузов». Груздем вы уже назвались. Теперь от вас ждем результатов. Срок – десять дней, почти полторы недели.

– Десять дней? Да тут только на одну подготовку разведгруппы нужно дней пять! – возмутился Орлов.

Но генерал Мохов не привык к тому, чтобы его решения обсуждались даже ближайшими друзьями.

– Ты, помнится, предлагал чаю? – перевел он разговор в другое направление. – А может, лучше грамм по сто пятьдесят?

– Ну что, наметил? – спросил Орлов, глядя на заместителя, вошедшего в кабинет. – По глазам вижу, что ночь не спал. Так?

– Почти.

– Тогда докладывай.

Балезин присел, разложил на столе несколько листков с записями и карту, потом проговорил:

– Разведгруппа направляется в район чешского города Быстрица. Задача – определить местонахождение завода, выпускающего крылья для нового немецкого реактивного самолета «Хе-162» «Саламандра». Установление координат завода позволит нашей авиации нанести по нему бомбовый удар. Небольшая справка. В Быстрице сорок пять тысяч жителей, восемьдесят процентов – чехи, есть еще немцы, словаки, русские, до оккупации были евреи. Близ города расположена крупная железнодорожная станция с ремонтным депо. Недавно его расширили, построили рядом новый корпус. В городе есть еще кожевенная фабрика и хлебозавод. Вот, собственно, и все достопримечательности.

– А в горах какая обстановка?

– В горах в районе Быстрицы действует советско-чехословацкая партизанская бригада Коваленко, которая передислоцировалась туда из Словакии. Предлагаю направить им приказ примерно следующего содержания. – Балезин взял со стола лист бумаги и прочитал: – На окраине города, ближе к лесу найти место, где может укрыться группа, состоящая из пяти человек. Подготовить взлетно-посадочную площадку для приема самолета с разведгруппой. Сопроводить ее до места укрытия и регулярно поддерживать связь с ней.

Орлов внимательно выслушал его и спросил:

– А не нарвутся они на патрули?

– Не думаю. Сейчас, в феврале сорок пятого, местное население активно поддерживает партизан. У Коваленко есть несколько агентов в Быстрице, а в самом отряде достаточно людей, хорошо знающих местность.

– Добро. – Орлов утвердительно кивнул. – Ну а что с группой?

– Считаю, что она не должна быть большой. Оптимальный состав – пять человек. Это командир, его помощник из местных, радист, подрывник и сам Званцев.

– Званцев? А нужен ли он? Парень, конечно, не робкого десятка, но в разведку-то никогда не ходил.

– Нужен! Званцев – авиационный инженер, и его знания могут пригодиться. Но это еще не все. Я не решился тебе при гостях сказать. Мало ли как Мохов отреагирует.

– Ты говоришь загадками. На что отреагирует?

– У Званцева в Чехии брат по отцу. Именно он помог ему бежать, к тому же сообщил, что поезда с крыльями для «Саламандры» приходят из района Быстрицы. Думаю, и нам может помочь.

Орлов даже привстал.

– Брат? Это каким же образом?

– Отец у него эмигрант. Не из белых. В империалистическую служил в авиации. Был сбит, попал в плен. Там и остался. А когда Австро-Венгрия распалась, стал гражданином Чехословакии, завел новую семью.

Балезин был готов получить выговор за то, что поздно доложил об этом, но Орлов был под впечатлением от того, что сейчас услышал.

– Это меняет дело, – заявил он. – Придется Званцева включить. Хотя это риск.

– Больше всего рискует тот, кто не рискует.

– Согласен, ладно. Только ты его за пару дней поднатаскай. Кстати, как у него с языками?

– Немецкий знает, но говорит с заметным акцентом.

– Откуда знает?

– Мать у него преподает немецкий в школе.

– Добро. А чешский?

– Только несколько слов.

– Негусто. Какую легенду дадим?

– Сын эмигранта. Прибыл в Быстрицу, ну, скажем, к своей невесте.

– Пойдет. А чех в группе? Что за человек?

– Ян Клапач, чешский коммунист. Его легенда такая: прибыл в Быстрицу для работы на железной дороге. Что смотришь? Удивлен? Он действительно в прошлом железнодорожник, да еще из местных. Нам такие нужны. По-русски говорит хорошо, два года жил у нас в СССР.

– Добро. Идем дальше. Радист?

– Сержант Иванчук. Опытный, две ходки за линию фронта.

– Кто еще?

– Лейтенант Асланян. Кавказская кровь, хороший подрывник, да и взять языка – не вопрос. В разведке с сорок третьего.

– Пойдет. Ну а кого в старшие?

– Командиром группы придется идти мне, – ответил Балезин.

Орлов снова слегка привстал. Такое происходило с ним всегда, когда он слышал что-либо неожиданное.

– Что? Ты? И не думай!

– Товарищ полковник, нет другого варианта.

– А Костров?

– Он, конечно, хорош, но немецкий знает не на должном уровне. А я считаю, что в отряде должен быть человек, хорошо говорящий на этом языке, могущий сойти за представителя крупной немецкой фирмы. У меня же есть документ представителя шведско-германской компании «Отман и Стоун».

– Но им может быть и фольксдойч с неполным знанием немецкого.

– Может, но этот вариант хуже. А вдруг придется надеть немецкую форму? Тут нужен чистый язык.

– Сам-то ты немецкий не забыл?

– Может, тебе что-нибудь прочитать из Гете?

– Ладно, не заводись, верю. И все-таки, Алексей, если с тобой что-нибудь случится, то кто будет готовить группы? А я под суд, сам понимаешь, не хочу.

– Выходит, я неприкасаемый?

– Да, что-то в этом роде. Не забывай, что недавно пришла директива быть готовыми откомандировать в комиссариат всех, кто имеет отношение к атомной проблеме. А я знаю, чем ты в Швеции занимался.

– Это еще одна причина, по которой я хочу побывать в горной части Чехии. Там есть урановая руда. Вопрос в том, сколько ее в тех местах. Догадываешься, для чего она нужна?

– Примерно.

– Немцам сейчас не до урана. А вот наши дорогие союзники очень даже им интересуются. Атомную проблему они давно начали решать. – Орлов молчал, а Балезин продолжил: – Да перестань, все будет нормально. Клапач будет работать среди чехов, я – среди немцев. Глядишь, и Званцев пригодится. Один, без меня, он может наломать дров. Нам на операцию «Крылья» отпущено десять дней, один из которых уже на исходе. А генерал Мохов умеет спросить.

Но Орлов был непреклонен.

– Нет, Алексей, старшим пойдет майор Костров. А с тебя через два часа – подробный план операции, – заявил он.

Игорь Званцев присел на лавочку, затянулся папиросой, подставил лицо солнечным лучам. Хорошо! Впервые за последние дни, а может быть, даже месяцы, он по-настоящему выспался.

Вдали послышались шаги. К нему направлялся офицер в форме авиатора. По грузной фигуре несложно было разобрать, что это начальник дивизионного Смерша капитан Купцов.

«Черт бы его побрал! – мелькнуло у Званцева в голове. – Сейчас испортит настроение».

Но случилось как раз наоборот.

Купцов сел рядом с ним, тоже закурил и негромко произнес:

– Вчера нашелся Петриченко, а с ним еще двое из вашего лагеря. Он поведал мне всю правду Ты тут ни при чем, предатель другой. Снимаю с тебя обвинения.

– Петриченко здесь? – Званцев повернул голову, взгляды его и Купцова встретились. – Я могу с ним встретиться?

– Сейчас нет. Все трое в госпитале. Видел бы ты их. Кожа да кости, ветер качает.

В эмоциональном порыве Званцев поднялся и сказал:

– Спасибо, гражданин капитан, за хорошие новости.

– Можешь называть меня «товарищ капитан».

– Спасибо, товарищ капитан. Ну надо же, Петриченко живой! Помню, как мы с ним копали лаз. У меня до сих пор под ногтями черно.

Купцов слегка улыбнулся, что с ним бывало нечасто.

– А за себя-то ты не рад? – спросил он.

– Ну как же не рад. Мне же поверили. Ты в том числе.

– Ладно, старлей, не держи зла. Это война. А на войне всякое бывает.

– Ты тоже прости меня. Я тогда погорячился.

Купцов вынул что-то из кармана кителя.

– Возьми. Это мой тебе подарок.

Игорь с интересом глянул на то, что лежало на широкой ладони Купцова. Это был трофейный «Вальтер ППК». Таким оружием пользовались немецкие пилоты.

– Бери, пригодится. Если ты связал свою судьбу с НКГБ, значит, неровен час, пойдешь за линию фронта, – сказал Купцов, встал и пошел, не оглядываясь.

– Спасибо, – успел бросить ему вдогонку Званцев.

Однако он не был уверен в том, что это слово долетело до Купцова.

Тот удалился, но посидеть в одиночку под весенними лучами солнца у Званцева все равно не получилось. К нему подошел майор Костров, который теперь отвечал за подготовку разведгруппы.

Игорь поднялся, вытянулся и заявил:

– Здравия желаю!

– Да ты сиди, старлей. – Костров расположился на лавочке, тоже закурил.

Запах табака был на удивление приятный, совсем не похожий на тот, к которому привык Званцев.

– Простите, товарищ майор, никак трофейные? – поинтересовался Игорь.

– Они самые.

– Странно. Я пробовал немецкие. Дрянь такая!

– Это турецкие. Их у немцев высшие офицеры курят, а в тылу – состоятельные люди. – Костров протянул Званцеву начатую пачку. – Угощайся.

– Спасибо, я привык к своим. Если повезет, «Беломорканал», а то и махорка.

– Придется привыкать и к таким. Да ты попробуй, не стесняйся.

Званцев осторожно взял сигарету, прикурил, ощутил ее тонкий аромат и вопросительно посмотрел на майора.

– А к сигаретам привыкать придется потому, что тебя, лейтенант, включили в состав разведгруппы, – проговорил тот. – Я – ее командир. Задача: установить координаты завода, выпускающего крылья для «Хе-162».

– Меня в разведчики?

– Что удивляешься? Разведчиками не рождаются, ими становятся. Я, например, до войны был школьным учителем физики. А еще имел разряд по вольной борьбе и был призером первенства Союза по пулевой стрельбе.

– Здорово!

– Ты ведь тоже не лыком шит, чемпион Москвы по боксу. Так?

– Вы и это знаете?

– Мы много чего знаем.

– Мы, это кто?

Перед тем как ответить на этот вопрос – Костров достал еще одну сигарету и щелкнул зажигалкой, на корпусе которой Званцев успел заметить надпись по-немецки. Очевидно, она, как и сигареты, была трофейной.

– Мы – это Отдельный отряд особого назначения Народного комиссариата государственной безопасности СССР. Сформирован в конце июня сорок первого года, когда на стадионе «Динамо» в Москве стали собирать лучших спортсменов Союза. Я был среди них. Теперь и ты, старший лейтенант Званцев, зачислен в его состав. Как, согласен?

– Приказы не обсуждаются, а выполняются.

– Это само собой. Не страшно?

– Мне уже давно ничего не страшно.

– Хороший ответ, но не совсем верный.

– Это почему?

– Страшно должно быть за своих товарищей, которых ты можешь подвести. – Игорь молчал, курил ароматную сигарету, а Костров продолжил: – С этой минуты поступаешь ты в мое распоряжение. Буду лично тебя готовить, хотя времени в обрез. Кстати, что у тебя в кармане?

Званцев достал пистолет.

– Ох ты! «Вальтер ППК»! – удивился Костров. – Хорош. Но откуда он у тебя?

– Купцов подарил, да еще и извинился.

– Купцов извинился? Надо же. Смершевцы обычно ни перед кем не извиняются, даже если поставят к стенке невинного человека. А Купцов… да, кто бы мог подумать. Суровый мужик, но понять его можно. У него мать и отца фашисты расстреляли, а жена и сын пропали без вести. – Костров докурил трофейную сигарету, поднялся и сказал: – Сиди здесь, никуда не отлучайся. Полковник Балезин заканчивает дела и ждет нас у себя.

Наконец-то он остался один. Хоть несколько минут позагорать на солнце. Но с этим у него опять не сложилось.

На него упала тень, он поднял голову.

Темные густые волосы, выбивающиеся из-под форменного берета, надменный взгляд…

– Опять ты?

Рита подавила недовольный вздох и сказала:

– Лучше предложил бы мне сесть.

Он слегка подвинулся.

– Садись. Чего пришла-то? Меня арестовывать?

– Не паясничай. Пришла, чтобы порадоваться за тебя.

– Вот оно как! А если бы меня поставили на край канавы перед дулом автомата, тоже порадовалась бы?

– Званцев, ты несносен!

– Оставь ты это свое, довоенное, – отмахнулся он.

Рита Мещерская могла бы рассказать ему, как пустила в штабе слух о летчике, бежавшем из плена и знающем что-то о новом немецком самолете. Она надеялась, что кто-нибудь из командного состава вмешается и до трибунала дело не дойдет. Сигнал ее был принят, только, похоже, совсем в другом месте.

Да, могла бы рассказать. Однако она пришла к своему бывшему мужу, чтобы поведать не о своей заботе о нем, а об их дочери.

Но Игорь каждый раз перебивал ее своими репликами.

– Пришла? Да уж скажи лучше «приехала», тебя привезли. – Он кивнул в сторону «Виллиса», стоявшего в отдалении. – Хахаль, наверное, привез?

– Званцев, ты наглеешь. Машину я вожу сама.

– Надо же, сама. Когда-то боялась с парашютом прыгнуть, а сейчас уже и машину водишь. Растешь.

– Хочешь, прокачу? Съездим ко мне в гости. Я квартирую у одной пожилой женщины. Тут недалеко. Поехали, чаем угощу.

– Может, и на ночь оставишь?

Ее темные глаза блеснули.

– Посмотрим на твое поведение.

Игорь повеселел.

– Шучу. Я уже не арестант, но еще и не свободный. Иначе, Ритка, честное слово, взял бы да поехал с тобой. Вспомнили бы нашу молодость, май тридцать восьмого. – Он взял ее за плечи, посмотрел во влажные глаза. – За каким чертом ты появилась, разбередила мне душу! Забыть тебя не могу.

– И я тоже. – Она вдруг расплакалась.

– Правда? – Он все держал ее руки в своих.

– А помнишь, Званцев, как ты полез за сиренью для меня и тебе штаны разодрала собака? – спросила Рита, улыбнулась и всхлипнула.

– Если бы только штаны. Нога неделю болела. Так меня она, паршивка, укусила.

– Я тебе дядин плащ принесла, чтобы скрыть собачий разбой.

– Я в нем походил на чучело.

Они немного посмеялись и затихли.

– Как ты все эти годы? Не женился? – спросила Рита.

– Нет, не женился.

– Что так?

– Не мог забыть ту, для которой я был несносен.

Снова наступило молчание.

Рита заговорила первой:

– Как Антонина Васильевна? Жива-здорова?

– Да, она в эвакуации. Ну а моя любимая теща, разлучница наша, черти бы ее нюхали, все еще бредит мировой революцией?

– Теперь она уже ничем не бредит.

– Что так?

– С началом войны с ней что-то произошло. Она была уверена в том, что война продлится не больше двух недель, потому что немецкие рабочие обязательно выйдут на баррикады и свергнут Гитлера. Проходили недели, месяцы, но на баррикады никто не выходил. Вскоре немцы оказались у стен Москвы. С этого момента мама впала в прострацию. Ведь ее идеалы были порушены. Она ни с кем не разговаривала, не выходила из дома, отказывалась даже спуститься в убежище. Однажды бомба попала в наш дом.

– У тебя же была младшая сестра.

– Тоже погибла под бомбами. Она закончила курсы медсестер. В сорок втором под Харьковом их полевой госпиталь разбомбили.

Игорь тяжело вздохнул.

– Сочувствую, соболезную. Ты теперь одна?

– Нет, не одна. Нас двое.

– Очередной муж?

Глаза ее блеснули от негодования. Опять он перебил ее на самом важном.

– Званцев, к полковнику! – раздалось невдалеке.

Это кричал майор Костров.

– Извини, еще увидимся! – сказал Игорь, резко поднялся и быстрыми шагами стал удаляться.

Рита с досады сжала кулаки. Опять она не успела сказать ему про дочь! Да что же это такое!

В маленьком кафе, расположенном на окраине Вены, сидели двое мужчин. Владелец кафе был свой человек. Он предусмотрительно повесил на дверях табличку с надписью «Закрыто», и эти люди могли говорить спокойно, не опасаясь внезапной проверки документов. Более того, на случай появления каких-либо нежелательных посетителей в кафе существовал запасной выход на соседнюю улицу.

Тот из мужчин, что был заметно старше, с прямым профилем и редкими, спадающими на лоб седеющими волосами, с улыбкой глянул на молодого человека, сидящего напротив, и проговорил:

– Первый раз вижу тебя, Петр, с бородой и усами. Хорошо придумал, почти неузнаваем. Но все равно рискованно, что ты появился здесь. Случилось что?

– Да, случилось.

Петр подробно рассказал своему собеседнику о том, что произошло два дня назад в Хинтербрюле, потом виновато опустил взгляд и добавил: – Я понимаю, что не спросил у вас разрешения на организацию побега. Но вы же сами при последней встрече говорили, что диверсия отменяется, а дальнейшие действия – по обстановке.

– Правильно, отменяется. Пока. Возможно, первыми в Австрию войдут англичане с американцами. Зачем им завод в руинах?

– А если немцы запустят «Хе-162» в серию?

– На исход войны это уже не повлияет. Хотя потери в самолетах у всех их противников будут больше.

Они немного помолчали, потом тот человек, что был постарше, сказал:

– Да, спасти русского летчика – дело благородное. Я, как ты знаешь, русский, ты – наполовину. Но что будет с твоей организацией после его побега и твоего исчезновения? Сколько вас?

– Пятеро, считая меня.

– Чехи?

– Двое чехов, француз и бельгиец. Думаю, они вне подозрения.

– Все с правом свободного выхода?

– Нет, только чехи. Но я не мог, слышите, не мог не спасти его!

– Почему?

– Да потому, что этот русский летчик – мой брат!

– Как брат?

– Так, брат.

Петр поведал своему собеседнику о событиях мая 1938 года.

Разумовский Юрий Арнольдович слушал его совершенно спокойно. Он был хорошо осведомлен о том, что у его фронтового друга есть в России жена и сын, вот только никак не мог предположить, что Игорь оказался в плену, работал здесь, в Хинтербрюле, и бежал. Вот так новость! Это, как говорят, его величество случай!

Разумовский вспоминал еще более ранние события, а именно осень тридцать пятого года. Тогда он тайно встретил Антонину Васильевну, жену Николая Званцева, сообщил ей, что Николай жив-здоров. Она может написать ему письмо, а он сумеет его передать. Они договорились встретиться через день. Но он не пришел, потому что почувствовал за собой слежку. Нет, арест Разумовскому не грозил. Он, работник чехословацкого посольства, имел дипломатический паспорт и боялся только за Антонину Васильевну и Игоря. Поэтому ее письмо не дошло до адресата.

Вернувшись в Прагу, он все рассказал Званцеву-старшему. Николай Порфирьевич был тронут. Он попросил друга, работающего в России, информировать его в дальнейшем обо всем, связанном с его бывшей семьей, и раздобыть фотографию Игоря.

Разумовский исполнил просьбу. Как? Этого он не сказал.

Ему не представляло труда узнать, что Игорь после окончания института распределился на подмосковный авиазавод. Поэтому когда Петр приехал в СССР в составе военной делегации, он смог отыскать своего брата и передать ему письмо отца.

– Какие у тебя ближайшие планы? – спросил Разумовский. – Учти, в Прагу возвращаться опасно.

– Не собираюсь в Прагу, – ответил Петр. – Хочу в Быстрицу.

– Почему именно в Быстрицу?

– В этом городке или где-то неподалеку есть завод, изготавливающий крылья для «Хе-162». Я хочу узнать, где именно он расположен.

– Петр, это опасно. Зачем тебе?

– Понимаю, что опасно. Но обещал Игорю, что помогу, если кто-то из русских разведчиков появится в районе Быстрицы.

– Ты уверен, что твой брат добрался до своих?

– Верю. Он везучий.

– А где проживать будешь? Быстрица – город маленький, там все на виду.

Петр замялся. Было видно, что говорить на эту тему ему не хотелось.

– Петр, я твой командир, ты мой боец и сын моего друга. Поэтому о тебе я должен знать все, – суровым голосом произнес Разумовский.

– В Быстрице живет женщина, которую я люблю, – наконец-то произнес молодой человек.

Теперь уже Разумовский взял паузу. Он был готов предложить Петру другое место, но то, что услышал, произвело на него впечатление.

– Понимаю твои чувства. Но насколько надежно оставаться у женщины, пусть даже любимой? Она что, живет одна?

– Нет, с ней еще брат и домработница.

– А раз так, то давай-ка поподробнее. Кто они такие? Я все должен знать.

Петр Шнайдер закрыл глаза. Сейчас он назовет имя женщины, бесконечно дорогой ему, с которой он не виделся несколько месяцев. Вот ее лицо, светлые волнистые волосы, глаза.

– Ее зовут Милена Чаславска, по матери Лопухина.

– Что, русская?

– Как и я, наполовину. Семья эмигрировала в девятнадцатом году.

– Где работает?

– Она директор местной гимназии.

– Брат кто?

– Томаш, как и я, бывший летчик, мой хороший друг. В тридцать восьмом в России мы были вместе. Через год, когда немцы входили в Чехословакию, он поднял в воздух свой самолет, хотел бежать во Францию. Но какая-то сволочь открыла по самолету стрельбу. Он загорелся, разбился. Томаш выжил, но остался калекой. Сейчас в инвалидной коляске. Я регулярно приезжал его навестить. Так и познакомился с Миленой.

– Мать?

– Домохозяйка, умерла два года назад.

– Отец?

– Чех, умер в сороковом. Был бургомистром, уважаемым в городе человеком.

Разумовский задумался, собрался с мыслями и сказал:

– Поступим так. Отсюда ни ногой. Остаешься здесь до следующего вечера, до моего прихода. Здесь надежно. Я достану тебе документы на имя сотрудника фирмы «Ауэргезельшафт». Будешь снова Петром Шнайдером. О Петере Рауше забудь. Ты работник моего отдела, занимаешься разведкой полезных ископаемых. Запомни это. Как только появишься в Быстрице, дай матери в Прагу телеграмму, укажи, где и в качестве кого ты находишься.

– А это зачем? – спросил Петр.

– Затем, что может быть проверка. А вдруг тебя арестуют: ведь Петера Рауша разыскивают. Тебе надо будет доказать, кто ты. – Разумовский пожелал Петру быть осторожным, напомнил ему, что завтра в это же время они увидятся, и тихо удалился.

Русский офицер, потомственный дворянин Юрий Арнольдович Разумовский служил в контрразведке во время Первой мировой войны, а потом и у Колчака. Во время отступления на морозных сибирских просторах он познакомился с Сергеем Николаевичем Войцеховским, генералом русской, а впоследствии и чехословацкой армии. Их новая встреча состоялась в сентябре 1925 года, в Праге, куда судьба занесла Разумовского, покинувшего родную страну.

Войцеховский знал о его службе, поэтому рекомендовал Разумовского начальнику чехословацкой разведки полковнику Моравецу. Так вот Юрий Арнольдович Разумовский и стал служить в разведке Чехословакии.

Главное внимание она уделяла своим соседям, в первую очередь Германии. После прихода к власти Гитлера этот интерес стал особенно пристальным, поскольку Германия резко усиливалась в военном отношении. Руководители Чехословакии, сначала Масарик, а впоследствии Бенеш, понимали, что их страна может стать объектом агрессии. Тем более что Германия претендовала на Судетскую область, являвшуюся тогда частью Чехословакии. Натянутые отношения были с Польшей и Венгрией, которые тоже не отказались бы от небольших участков территории.

Нужно было искать союзника. 16 мая 1935 года в Праге был подписан Советско-чехословацкий договор о взаимной помощи. Это соглашение положительно сказалось на укреплении связи между армиями и разведками обеих стран.

Но к 1938 году международная обстановка резко изменилась. 19 мая Моравец получил информацию о концентрации германских войск на границе. Правительство Чехословакии объявило мобилизацию. Оно сразу же проинформировало Англию и Францию о действиях немцев, но те заявили, что не намерены вмешиваться в конфликт. Им нужна была сильная Германия, направленная на восток. Уже 30 сентября лидерами Англии, Франции, Германии и Италии было подписано печально известное Мюнхенское соглашение, предусматривающее отторжение от Чехословакии и передачу Германии Судетской области, а также удовлетворение претензий к Чехословакии со стороны Польши и Венгрии. Это соглашение предопределило захват Германией всей Чехословакии в 1939 году и фактически явилось началом Второй мировой войны.

Когда немецкие войска вошли в Прагу, специальные подразделения абвера попытались захватить архивы чехословацкой разведки. Однако Моравец и офицеры его штаба успели погрузить ящики с самыми секретными документами в самолет и вылетели на нем в Лондон. Там Моравец со своим штабом обосновался в отеле «Ван Дейк» и начал работать в тесном контакте с британцами.

Но он не прекращал сотрудничать и с советской разведкой. Это в первую очередь касалось предвоенных лет, когда из протектората Богемия и Моравия командованию Красной армии регулярно поступали сведения о продвижении воинских эшелонов и транспортов на восток, о дислокации и вооружении гитлеровских войск и их союзников. С началом нападения Германии на СССР и отхода Красной армии на восток связи разведок практически прервались. Возобновляться они стали с 1945 года, когда советские войска вплотную подошли к границам бывшей Чехословакии.

С Разумовским все оказалось однозначно. Моравец видел, что грядет большая война, понимал, что Разумовский ненавидит большевиков и с советской разведкой сотрудничать не будет. Поэтому он решил законсервировать его, чтобы впоследствии направить на работу с британцами.

За два месяца до своего отъезда в Англию Моравец устроил Разумовского инженером в фирму «Шумава», занимавшуюся разведкой и добычей полезных ископаемых. Мысль была верная. Инженер должен был разъезжать по служебным делам по всей территории страны, значительная часть которой приходилась на горную местность. Это ни у кого не вызвало бы никаких подозрений. А раз так, то можно посещать нужных людей, курировать действия групп Сопротивления, отдавать им распоряжения от имени руководства, находящегося в Лондоне. Юрий Арнольдович Разумовский, имевший диплом военного инженера, вполне подходил на эту должность.

Но британскую разведку интересовало не только расположение воинских частей Германии и ее военных заводов. К началу сороковых годов в технически развитых странах – Великобритании, США, Германии, Японии – велись работы по получению и использованию атомной энергии, в первую очередь для создания бомбы большой разрушительной силы. В СССР такие исследования тогда только начинались.

Первоначально разработкой ядерного оружия Великобритании занимался «Мауд Коммити», или «комитет Томсона». В дальнейшем он перерос в Манхэттенский проект, и успех по созданию первых атомных бом достался США.

Созданием ядерного оружия занимались также и ученые мужи гитлеровской Германии. В начале сороковых годов Третий рейх даже опережал любую другую страну в реализации своей ядерной программы. Но на территории страны не хватало сырья.

После захвата Судетской области Чехословакии в распоряжении немцев оказались урановые рудники города Яхимова. Помимо этого более тысячи тонн оксида урана было захвачено во время оккупации Бельгии, которая вывозила его из своих африканских колоний.

Но ценного материала все равно было мало. Поэтому Министерство вооружений и боеприпасов рейха решило в срочном порядке провести работы по открытию новых месторождений урановых руд на территории бывшей Чехословакии. Проблемой занялся крупный исследовательский институт фирмы «Ауэргезельшафт». Ему сразу же была подчинена и фирма «Шумава», в которой работал Разумовский.

Это оказалось существенным плюсом для него. Русского эмигранта, конечно же, очень тщательно проверяли в гестапо, однако игра стоила свеч. Теперь у него, руководителя отдела, появился документ, обязывающий местные власти, включая начальников гестапо, оказывать ему содействие в проведении горных разработок и в поисковых делах. Его подписал сам министр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер.

Работы у Разумовского и его сотрудников значительно прибавилось, вот только никто из них не знал, с чем связана активизация добычи урана. Тот факт, что он используется для приготовления красок, был известен всем. Но зачем же в таком количестве?

Может, уран идет в качестве сердечника для бронебойных снарядов? Разумовский слышал об этом. Но все равно слишком много. Вдобавок ради бронебойных снарядов тот же министр Шпеер не стал бы созывать частые совещания, на которые приглашались ведущие физики Германии. Нет, тут что-то другое.

Лишь в начале ноября прошлого, сорок четвертого года Разумовский наконец-то узнал, что кроется за интенсивной разработкой урановых руд.

В тот день налет англо-американской авиации был особенно интенсивным. Здание лаборатории, принадлежащей фирме «Ауэргезельшафт», сильно пострадало. Досталось и оборудованию лаборатории. Особенно остро ощущалась потеря спектрометров, предназначенных для оценки процентного содержания урана в руде.

Где восполнить потери? В рейхе? Но его все время бомбят. В Швейцарии? Пожалуй, подойдет. Это нейтральная страна, поддерживающая отношения с Германией и всеми крупными воюющими державами.

Разумовский, к его великой радости, был командирован в соседнюю Швейцарию для закупки двух спектрометров и еще кое-какого оборудования. Естественно, не один. За рулем грузовика, в котором ехал Разумовский, сидел молчаливый человек весьма сурового вида. Так, на всякий случай, для контроля. Очень походило на то, что он сотрудник гестапо или службы безопасности.

О своей командировке в Цюрих Разумовский сразу же сообщил в Лондон, сделав акцент на то, что ищет встречи для передачи ценной информации. Таковой была микропленка с материалами по заводу, находящемуся в Хинтербрюле.

Уже через несколько километров пути в сторону швейцарской границы Разумовский понял, что не ошибся относительно своего молчаливого попутчика. На постах проверки тот показывал какой-то документ, и их тотчас пропускали. Кроме того, он курил дорогие сигареты, что для простого шофера в условиях войны было непозволительной роскошью.

«Как избавиться от этого типа? Он ведь каждый мой шаг будет контролировать. Может, лучше просто поладить с ним?» – раздумывал Юрий Арнольдович.

На одной из остановок, когда молчаливый шофер-гестаповец ушел справлять нужду, Разумовский осторожно открыл бардачок, расположенный напротив переднего сиденья, и осмотрел его. Вроде бы ничего особенного, только то, что люди всегда берут с собой в дорогу. Термос, бутерброды, завернутые в целлофан, перочинный нож, какая-то книга с цветными иллюстрациями.

А это что? Какой-то ошейник, скорее всего, для собаки.

Разумовский имел в своем распоряжении не более пяти минут, однако успел пролистать книгу. Это было наставление по служебному собаководству, своего рода справочник.

Когда шофер сурового вида вернулся и они двинулись в путь, Разумовский стал говорить о бомбежках, которые устраивают проклятые англосаксы. Он с искренней грустью сказал, что во время одной из них погибла его любимая собака, немецкая овчарка Джильда. Услышав такое, гестаповец оживился. Вскоре от его молчаливости не осталось и следа.

Этот тип заявил, что тоже очень любит собак, особенно овчарок. Эта любовь началась с того дня, когда он стал работать в криминальной полиции Мюнхена, где отвечал за подготовку служебных собак.

– Зови меня просто Гюнтер, – представился он, подавая большую ладонь.

– Георг, – сказал Разумовский в ответ, считая, что русское имя Юрий будет звучать по-немецки именно так.

Потом он стал задавать вопросы по дрессировке собак. Гюнтер, польщенный тем, что Георг считал его большим специалистом по этой части, охотно отвечал на них. Для пояснения он даже достал из бардачка тот самый справочник, в который Разумовский успел заглянуть на остановке.

В недорогой отель на окраине Цюриха они входили уже как хорошие приятели. Было поздно, все дела, связанные с покупками, предстояло решать завтра.

По предложению Разумовского они пошли выпить в бар. Гюнтер, вес которого был где-то за сто двадцать килограммов, опьянел на удивление быстро. Разумовский бережно отвел его в номер, снял обувь, уложил на кровать, а сам вышел из отеля. В случае чего он мог сказать, что ему захотелось на воздух после долгого пути и шнапса. Правда, выпил он всего-то две рюмки, в отличие от Гюнтера, принявшего на грудь значительно больше.

На улице Разумовский огляделся. Никого.

Тишина швейцарского города поражала его. Ни жужжанья самолетов, ни воя сирен, ни лучей прожекторов в ночном небе.

Он медленно прошел метров двести, оглянулся. Снова никого. Неужели встреча не состоится?

Вскоре в тишине ночи послышался шум мотора. Разумовский шагнул в тень раскидистого платана.

Машина остановилась напротив него, дверца открылась и раздался знакомый голос:

– Господин Разумовский?

Вместо ответа Юрий Арнольдович быстро проскочил на заднее сиденье и уже в следующую секунду пожимал руку Зигмунду Влаху, одному из ближайших помощников полковника Моравеца. Он собрался было достать капсулу с микропленкой, но Влах тронул его за руку. Мол, сейчас не надо, не здесь.

Шофер не реагировал ни на что, кроме дороги. Он на всякий случай погонял несколько минут по ночному городу, убедился в том, что за ним нет хвоста, и вырулил к какому-то особняку. Ворота открылись, машина въехала во двор.

Разумовский вошел в просторную комнату, пахнущую свежими обоями, и невольно зажмурился от яркого света. Убранство здесь было самое обычное: платяной шкаф, буфет, два дивана и большущий стол посередине. За таким обычно проводятся совещания. У окна стоял человек средних лет, такого же роста, с небольшими усами и короткой стрижкой.

– Брэдфорд, – представился он, подал Разумовскому руку и предложил сесть.

Юрий Арнольдович ответил на приветствие, достал капсулу с микропленкой и протянул Брэдфорду.

Тот принял ее и проговорил:

– Благодарю. Мы ценим работу, проделанную вами и вашими товарищами. Материалы, полученные от вас, мы изучим, но сейчас мы поговорим о другом.

Брэдфорд сказал, что его службу интересуют запасы урановой руды на территории бывшей Чехословакии, их количество и процентное содержание урана. В первую очередь речь шла о новых месторождениях.

У Разумовского такие сведения были. Ведь он и его фирма «Ауэргезельшафт» решали аналогичную задачу для Германии. Но какая-то непонятная сила заставила его промолчать. Поэтому он только слушал то, что говорил Брэдфорд, вглядываясь в надменное лицо британца.

Урановая руда!.. Опять к ней такое внимание.

– Простите, мистер Брэдфорд, но я хотел бы знать, куда идет добываемая руда, – сказал Разумовский сразу после того, как британец смолк.

Такой вопрос задавать, конечно же, не следовало бы. В любой разведслужбе при постановке задачи ее исполнителю начальство сообщает только то, что считает нужным.

Брэдфорд смерил Разумовского острым взглядом, но делать ему внушение не стал.

– Подождите, – холодно изрек он и удалился.

По-русски этот человек говорил неплохо, скорее всего, бывал в России.

Вскоре он вернулся, держа в руках папку, протянул ее Разумовскому и сказал:

– Откройте и прочтите. В вашем распоряжении десять минут.

В папке лежал всего один лист. Текст на нем был напечатан по-русски.

Разумовский присел за стол и начал читать. Руда, обогащенный уран, изотопы, цепная реакция, бомба большой разрушительной силы…

Когда он вернул папку Брэдфорду, тот заявил:

– Насчет того, что есть в Яхимове, мы знаем. Нам нужны сведения о новых месторождениях урановых руд. Срок – три месяца.

– А как же самолеты Хейнкеля?

– Продолжайте работу и по самолетам. Но урановый вопрос сейчас главный.

Минут через пятнадцать Разумовский был уже в своем одноместном номере. Он завалился на постель, не раздеваясь, находясь под впечатлением того, что узнал. Через стену было слышно, как в соседнем номере похрапывал гестаповец Гюнтер, видя во сне, очевидно, своих любимых собак.

Разумовский лежал и размышлял:

«Так вот для чего нужен уран в большом количестве. Бомба большой разрушительной силы!.. Против кого? Третьего рейха? Но гитлеровская Германия продержится никак не более полугода. Для победы над ней атомной бомбы не нужно.

Значит, она будет использована против России? Конечно! Но будет ли моя родная страна всегда большевистской? Ведь на терроре, репрессиях далеко не уедешь.

Есть и еще один вопрос. Как долго продлится союз Сталина, Черчилля и Рузвельта? Только до окончания войны? А потом что? Новая кровавая схватка? Англия и Америка с одной стороны, Россия – с другой. У ее противников будет бомба большой разрушительной силы, а может, и несколько таковых.

Заснул Разумовский лишь под утро.

«У них будет атомная бомба», – как и тогда, в Цюрихе, рассуждал Разумовский, идя после встречи с Петром по темнеющим улицам Вены.

До начала комендантского часа еще оставалось время, но патрули в феврале сорок пятого попадались на каждом шагу. Они проверяли всех: штатских, военных, даже женщин и подростков.

Один из таких патрулей задержал Разумовского на трамвайной остановке.

– Ваши документы! – буркнул рослый майор, которого сопровождали двое солдат с подковообразными бляхами на груди.

Разумовский предъявил паспорт, удостоверение сотрудника фирмы «Ауэргезельшафт» и листок-письмо за подписью Шпеера, напечатанное на фирменном бланке и скрепленное министерской печатью. Майор пробежал все это глазами, мельком глянул на Разумовского, сверяя его облик с тем, что был на фотографии. Потом он вежливо вернул документы и взял под козырек.

Разумовский присел на лавочку в пустом сквере. За те три месяца, что прошли после встречи с Брэдфордом в Цюрихе, многое изменилось в его сознании. Ненависть к большевистской России отдалилась, стала какой-то размытой.

Он, Юрий Разумовский, был гражданином Чехословацкой республики, страны, которая стала его второй Родиной. Но Чехословакию поглотила Германия, и вторая Родина перестала существовать. А первая? Впрочем, почему первая, почему вторая? Родина одна. Вовсе она не большевистская. Сталин там всех большевиков перестрелял.

Он, Разумовский Юрий Арнольдович, русский дворянин и бывший белогвардеец, продолжал работать на чехословацкую разведку, управляемую из Лондона, а значит, и на английскую. Но громкие победы над германской армией, прежде не потерпевшей ни одного поражения, одержали не британцы, а Красная, точнее сказать, русская армия. Эти друзья-союзники высадились во Франции лишь в июне 1944 года, а в декабре едва не были сброшены назад в море. Врезали им немцы в Арденнах! Если бы не Сталин…

Опять Сталин! А чем он плох? Этот диктатор не только разобрался с большевиками, но и создал мощную промышленность, армию. Еще работая в чехословацком посольстве в Москве, Разумовский удивлялся. В СССР каждую неделю вводились в строй новые заводы, фабрики, электростанции. Дети в школах изучали Пушкина и Толстого, на театральных сценах шла русская классика. Русские полярники создавали дрейфующие станции на Северном полюсе, а летчики летали через него в Америку.

Это все Россия! Другая, не та, что была при Романовых, но Россия.

Репрессии, громкие процессы? Он знал о них. Но это все отголоски революции семнадцатого года. После нее еще долго будет тянуться кровавый след.

Так неужели он, Разумовский Юрий Арнольдович, ничего не сделает для этой новой, а может, и для будущей России?

«Поеду в Быстрицу. Там дождусь прихода своих, не красных, не белых, а русских, – решил Разумовский. – Поставят они меня к стенке или нет, это второй вопрос. Главное, передать сведения по урану. России они нужны ничуть не меньше, чем Англии, а может, даже и больше».

Он поднялся, разглядел в ночи черные силуэты и полез в карман за документами. К нему подходил другой патруль.

Оберштурмбаннфюрер Вальц сидел в мягком кожаном кресле в собственном кабинете и курил сигару. Его одолевали не самые веселые мысли. В первый же день работы на новом месте он стал понимать, что быть начальником гестапо в дыре под названием Быстрица ничем не лучше, чем отвечать за охрану завода в Хинтербрюле. Хинтербрюль – это Австрия, рядом Вена. Там спокойно, не стреляют. Охранять заключенных он умел, не один год был комендантом лагерей, расположенных в Польше и Германии.

Здесь же Чехия, которую в тридцать девятом году аннексировала Германия, сделала своим протекторатом. Поэтому народ относился к немцам враждебно, особенно сейчас, в сорок пятом, когда в горах появились партизаны, а русские оказались совсем недалеко. Их разведгруппы нет-нет да и давали о себе знать.

А работать ему, Вальцу, с кем? Штат местного гестапо составлял всего десять человек, включая секретаршу и врача. Здешняя жандармерия? Так от нее мало толку. Это как травить зайцев волками. Неизвестно, на кого бросятся эти хищники. Правда, на окраине городка была расквартирована рота СС, готовая выполнить любой приказ, и еще одна рота охраняла завод.

Все-таки на душе у Вальца было неспокойно. Ведь его предшественник Кросс был убит. Тех негодяев, которые обстреляли его машину, так и не нашли. Однако они, скорее всего, где-то здесь, недалеко, в лесах прячутся.

Расстрелять для устрашения заложников, как это делалось в сорок втором, после убийства Гейдриха? Нет, не годится. Сейчас не сорок второй, а сорок пятый. Русские и англосаксы наступают. Взять заложников несложно. Кросс составил список неблагонадежных личностей. Но расстрелять? Тогда ряды партизан пополнятся новыми бойцами.

Вальц встал с кресла, подошел к шкафу, открыл его, налил рюмку коньяка, выпил и нажал кнопку звонка.

В дверях тотчас появился его помощник гауптштурмфюрер Гюнше. Молодой, щеголеватый, с заметным шрамом на левой щеке, в безукоризненной черной форме, он вскинул руку в нацистском приветствии и замер, вопросительно глядя на своего нового шефа.

Вальц ответил на приветствие, разложил на столе карту местности и спросил:

– Где именно была обстреляна машина, в которой ехали Кросс и Хорстмайер?

Гюнше подошел, склонился над картой и точно указал место.

– Почему машина ехала без охраны?

– Охрана была. Два мотоцикла с пулеметами. Но их экипажи были расстреляны в первую очередь.

– С Хорстмайером что? Ранен?

– Ни царапины.

– Почему не организовали погоню, прочесывание?

– Все это мы делали, но наши люди прибыли на место покушения слишком поздно.

Вальц укоризненно посмотрел на своего ближайшего помощника и заявил:

– Плохо работаете, Гюнше! С сегодняшнего дня организовать круглосуточное патрулирование вдоль дороги и в близлежащих лесах. Так и передайте командиру роты. А то они там, наверное, изнывают от безделья.

– Слушаюсь! – Гюнше щелкнул каблуками.

Вальц задумался, вспомнил Хинтербрюле.

«Да, там действительно было спокойнее. Если бы не побег этого русского!.. Впрочем, дело не только в нем. Русскому помогли. Петер Рауш!.. Ох, попадись он мне! Но один Рауш вряд ли смог бы это сделать. Значит, в Хинтербрюле действует целая подпольная организация, которая может совершить диверсию, что-нибудь взорвать! А если объектом диверсии будет новый самолет или цеха, где его собирают? Вот тут точно можно загреметь под суд, и даже Эвальд не спасет. Нет, только не это. Выходит, не так уж плохо, что я отправился сюда, в Быстрицу. Спасибо Эвальду».

Тут Гюнше, стоявший по стойке смирно, решился подать голос:

– Господин оберштурмбаннфюрер, не желаете ли ознакомиться с объектами?

– С объектами? Их что, два?

– Так точно! Вы сами можете убедиться в этом.

– Поясните. До меня пока не доходит.

Гюнше стал растолковывать суть дела. По ходу его рассказа лицо Вальца становилось все удивленнее.

– Замечательно! Чья это идея? – воскликнул он, когда Гюнше кончил говорить.

– Господина группенфюрера Брайтнера.

– Брайтнер? Да, это голова! – отозвался Вальц, но о родстве с группенфюрером решил не распространяться.

Начинать совместную работу надо было не только с упреков и разносов. Тем более что Гюнше уже нравился Вальцу. Этот человек был его ближайшим помощником.

– Считается, что шрамы украшают мужчину. Где вы, Гюнше, заработали свой? – спросил Вальц.

– В Пенемюнде, восемнадцатого августа сорок третьего года. Осколок английской бомбы.

– Вы и дату помните?

– Забудешь такое! У них было столько самолетов и бомб, что вокруг могло не остаться ничего живого. Мне повезло, я уцелел.

– Собаки англосаксы! – Вальц нервно сжал кулаки. – Вот видите, Гюнше, как важно иметь превосходство в воздухе. Поэтому нам надо поскорее запустить в серию наш новый самолет. Управлять им смогут даже юнцы из гитлерюгенда. Фюрер верит в нас! А самолет без крыльев не летает, и наша святая обязанность обеспечить безопасность завода, изготавливающего их.

Гюнше молча слушал его и вспоминал, как три месяца назад Кросс, ныне уже покойный, вступая в должность, говорил то же самое.

Вальц же успокоил нервы, еще раз внимательно оглядел своего помощника и сказал:

– Думаю, Гюнше, мы с вами сработаемся. Хотите сигару?

– Спасибо, не курю.

– Может, рюмку коньяка?

– Только вместе с вами.

Вальц снова подошел к шкафу, открыл дверцу, наполнил две рюмки.

– За нашу победу!

Они выпили, и новый начальник гестапо распорядился:

– Едем на объекты. Ждите меня внизу, в машине.

Гюнше покинул кабинет.

Вальц налил себе еще рюмку, выпил и вышел в приемную.

Немолодая секретарша что-то подбирала с пола, опустившись на колени. Увидев шефа, она смущенно поднялась, поправила юбку.

– Что с вами, фрау Шуберт? – спросил Вальц.

– Простите, господин оберштурмбаннфюрер, мне так неудобно. Ваза…

Причину смущения секретарши определить было нетрудно. На полу валялись осколки стекла и тюльпаны.

– Какие прекрасные цветы! Наверное, голландские? – спросил Вальц, наклонившись.

– Это из оранжереи господина бургомистра, – пояснила фрау Шуберт, снова опустилась на колени и запротестовала: – Ну что вы, я сама все сделаю.

Подбирая осколки вазы, Вальц оценивающе поглядывал на секретаршу.

«Годков бы двадцать тебе сбросить, да задницу потолще. Не мог Кросс найти кого помоложе».

В это время на улице послышался шум мотора. Вальц поднялся и поспешил вниз, к машине.

По узким улочкам Быстрицы Петр Шнайдер шел, пребывая в хорошем настроении. Совсем скоро он встретится с Миленой. Сколько же они не виделись? Почти год. С того самого момента, как он стал участником движения Сопротивления и по заданию этой организации устроился работать на авиационный завод.

Он скоро увидит и Томаша, своего товарища по авиационной школе, брата Милены. Петр вспомнил, как они с Томашем в мае тридцать восьмого летали на русском «У-2».

В августе следующего года он приехал в Быстрицу навестить Томаша, попавшего в авиационную катастрофу, и впервые увидел Милену. Ей было тогда всего двадцать два. Светловолосая, улыбчивая, порывистая в движениях, она очаровала его. Дело шло к помолвке, как вдруг немецкая оккупация.

Он бежал во Францию, хотел сражаться с фашистами за штурвалом самолета. Но вскоре и она сдалась Гитлеру. В Англию, где был отец, перебраться не получилось. Петр вернулся.

Немецкие власти его не тронули. Более того, ему удалось устроиться на один из заводов в Праге.

Вот только с Миленой тогда ничего не получилось. Она считала его погибшим и вышла замуж. Но этот брак оказался недолгим.

Узнав об этом, Петр стал снова приезжать в Быстрицу, чтобы навестить ее и Томаша. Однако скрепить свои отношения браком Петр и Милена решили после войны. Скоро он встретит ее и скажет, что война заканчивается, исход ее ясен, и они могут быть вместе уже сейчас.

Сводки с фронтов подтверждали скорое окончание войны. С запада наступали англо-американцы, с востока – русские. Это придавало Петру Шнайдеру сил и бодрости духа.

Вот только тревога за Игоря не давала Петру покоя. Как он? Сумел ли добраться до своих?

Разумовский снабдил Петра надежными документами. Теперь он не Рауш, как его знали на авиазаводе, а Петр Шнайдер, коим всегда и являлся. В его кармане лежало удостоверение работника фирмы «Ауэргезельшафт», занимающейся разведкой полезных ископаемых. Он звонил домой, в Прагу, сообщил об этом, как и велел ему Разумовский. Конечно, сейчас, когда на дорогах вот-вот загремят русские или американские танки, не до геологоразведки. Но все же с удостоверением работника фирмы «Ауэргезельшафт» как-то спокойнее.

Впереди площадь, в конце которой стоит гимназия. А там Милена. Совсем скоро он ее увидит.

Вальц откинулся на спинку заднего сиденья «Опеля» и наблюдал за тем, что происходило на городских улицах. Группенфюрер Брайтнер требовал от него посещать объект каждый день и докладывать результаты ему по телефону в Вену. Вальц так и делал.

Охраной объекта он остался доволен. К хорошо вооруженной роте эсэсовцев добавились две зенитные батареи. Но особенно Вальца радовало то обстоятельство, что среди персонала не было ни одного заключенного, больше половины его составляли немцы. Рабочие и инженеры жили на казарменном положении. Что поделать, война, сейчас всем приходится несладко. А раз заключенных нет, значит, голова у него, Вальца, не будет болеть. Парни из СС сосредоточатся на охране завода от внешних угроз, а не на пресечении побегов и саботажа. Это совсем не то, что было в Хинтербрюле.

Вальцу нравился Эрнст Хейнкель, его неутомимая энергия, искренняя убежденность в правоте своего дела. Это было видно и по деятельности Хейнкеля на авиазаводе, и по тому, как он вчера, появившись на объекте, выступил перед рабочими и инженерами, поблагодарил их от имени фюрера и поддержал новую идею, выдвинутую кем-то из этих людей.

Вот только что это за идея, Вальц, недоучившийся гуманитарий, понять не мог. Похоже, что-то с крыльями.

– Гюнше, что вчера обсуждал Хейнкель с работниками? – спросил Вальц своего помощника, сидевшего впереди.

– Они решили перейти на двухлонжеронную конструкцию крыла, и господин Хейнкель это одобрил.

– Что такое лонжерон?

– Это такая балка, которая несет основную нагрузку на крыло. Сейчас изготавливаются однолонжеронные крылья.

Вальц поморщился. Он хотел было еще что-то спросить, но побоялся выглядеть профаном.

«Надо бы что-нибудь почитать по конструкциям самолетов, – подумал он. – Впрочем, мой удел – не создавать новую технику, а надежно охранять ее».

Вальц понимал, что перевод в Быстрицу оказался спасением от расследования и суда. Все это обеспечил ему брат его жены Эвальд Брайтнер.

С другой стороны, провинциальная Быстрица никогда не заменит Вену, на окраине которой расположен Хинтербрюль. В Вене у него любимая женщина, о которой не подозревает жена, кинотеатры, рестораны, казино, девочки с Рингштрассе. Эх, если бы не побег русского летчика, которому помог этот мерзавец! Как его?..

Вальц достал картонную карточку. Такие администрация предприятий заводила на каждого работника, независимо от того, заключенный он или вольнонаемный.

«Петер Рауш, 1918 г. рождения, уроженец г. Брно, инженер-механик», – прочитал он и сжал кулаки.

Ох, попадись ты мне!

«Опель» уже вырулил на центральную улицу и медленно двигался в сторону площади, невдалеке от которой располагалось здание гестапо. Вдруг…

От неожиданности Вальц даже ухватился за спинку переднего сиденья. Навстречу «Опелю» по тротуару бодрой походкой шел Петер Рауш. Вальц переменился в лице, снова достал картонную карточку, всмотрелся – он!

Милена Чаславска зашла в свой кабинет, сняла пальто, берет, затем шагнула к большому зеркалу, поправила прическу. После этого она заглянула в учительскую. Там никого не было. Все преподаватели сейчас вели уроки.

Милена была сильно взволнована. Вчера вечером ей домой позвонил Петр и сообщил, что приедет завтра, то есть уже сегодня. Все, больше уже она никуда его не отпустит.

Милена догадывалась, что долгое его отсутствие связано с подпольной работой. Понятно, что Петр борется за свободу родной страны. Это патриотично, делает ему честь и в то же время очень опасно. Может, хватит?

Они решили, что сразу после войны у них будет помолвка. А почему так? Война заканчивается, Гитлеру приходит конец. Скоро немцев в Чехии не будет. Так почему же помолвку надо откладывать до окончания войны? Почему не сейчас? После помолвки ей проще будет удержать Петра дома.

Милена подошла к просторному окну кабинета, выходившему на площадь. Весеннее солнце заливало светом все вокруг. Редкие прохожие пересекали площадь, временами распугивая стаи голубей. Среди этих людей выделялся полицейский, степенно прогуливающийся по площади. Молодая женщина катила широкую коляску. Наверное, в ней лежали двойняшки.

Петра она увидела сразу, едва тот ступил на брусчатку площади. На нем была темно-зеленая куртка, брюки такого же цвета и берет, похожий на тот, который носила она, только не бежевый, а темно-синий. Милена радостно замахала рукой, но в этот час на окна гимназии падала тень, поэтому Петр с площади видеть ее не мог.

Милена Чаславска решила выбежать на улицу навстречу Петру. Она подошла к платяному шкафу, надела пальто, берет и вернулась к окну, чтобы еще раз удостовериться в том, что по площади идет именно Петр.

Но что это? Рядом с Петром уже стояли двое мужчин в черной форме. Они заломили ему руки, надели наручники и затолкали в машину.

– Ну что, Рауш, допрыгался? – Вальц стоял, широко расставив ноги, и в упор смотрел на Петра.

На лице гестаповца застыла торжествующая улыбка.

– Думал уйти? Не получилось. Из-за тебя, свинья, я чуть было не загремел под суд. – Вальц с размаху ударил Петра в челюсть.

Тот попятился и осел на деревянную скамью, привинченную к полу.

За спиной Вальца стоял здоровенный детина в сапогах, в черных галифе с подтяжками, без кителя, который в его работе только мешал.

Он шагнул было вперед, чтобы ударить арестанта резиновой дубинкой, но Вальц одернул его:

– Подождите, Вилли, не сейчас.

В узкой камере было холодно и сыро. Свет через маленькое окошечко почти не проникал.

Петр поднялся, держась за скулу, и сказал:

– Простите, но вы меня с кем-то путаете. Я не Рауш, а Петр Шнайдер, сотрудник фирмы «Ауэргезельшафт».

Только тут Вальц понял, что он обыскал арестованного на предмет оружия, но был уверен в том, что это и есть тот самый Рауш, который ему нужен, и не удосужился даже просмотреть содержимое карманов.

– Иди сюда, – скомандовал он. – Документы?

Петр достал из нагрудного кармана паспорт и удостоверение сотрудника фирмы.

«Хорошо, что я убрал бутафорскую бороду, – подумал Петр. – Сейчас попался бы».

На фото в удостоверении он был без бороды.

Вальцу не хотелось проводить какое-то расследование. Оперативной работы он не знал. Вся его служба была связана с охраной концлагерей. Да и в существование двойников этот эсесовец не верил.

«Расстрелять тебя, да и дело с концом», – мелькнуло у него в голове, когда он нехотя брал документы.

Но все же Вальц спросил:

– Где живешь?

– В Праге.

– А в Быстрице что делаешь?

– Я приехал к женщине, которую люблю. Нас ждет помолвка.

– Кто такая?

– Милена Чаславска, директор гимназии.

Эту фамилию в Быстрице знали все. Бургомистр Вацлав Чаславский пользовался большим уважением. Он умер два года назад.

Неизвестно, чем бы все это закончилось. Возможно, Вальц, не верящий ни единому слову Петра, разрядил бы в него свой пистолет, но в это время в камеру вбежал Гюнше, на лице которого был нескрываемый испуг.

Вальц тотчас подошел к нему и спросил:

– Что случилось?

– Машину Хейнкеля обстреляли, – скороговоркой выпалил Гюнше, да так громко, что эти слова услышал даже Петр, стоявший в отдалении.

– Где?

– В пяти километрах от шлагбаума.

Начальник гестапо похолодел. Если с Хейнкелем на его, Вальца, территории что-нибудь случится, то это все. Трибунал и расстрел.

– Ладно, завтра поговорим, – зло буркнул он в сторону Петра и дал знак Вилли удалиться.

Он прекрасно знал, что если доверить допрос этому костолому, то арестанта на следующий день можно будет и не увидеть живым.

Вальц вышел из машины. Тревога оказалась почти ложной. Да, по автомобилю Хейнкеля стреляли. Какой-то идиот взобрался на небольшой холм, стоявший в стороне от дороги, и пальнул оттуда из охотничьего ружья. Он тут же был сражен огнем пулеметов, установленных на мотоциклах охраны.

Вальц не хотел, но вынужден был доложить об этом в Вену, Брайтнеру. При этом он сказал, что охрана усилена, и это дало результат. Мерзавец, стрелявший по машине Хейнкеля, уничтожен.

– Почему уничтожен, а не взят живым? – суровым голосом спросил Брайтнер.

– Зато он был убит сразу, как только выстрелил, – заявил Вальц.

С полминуты Брайтнер молчал, видимо, не решился ругаться в телефонную трубку.

Затем он произнес то, что всегда говорил напоследок:

– Если что, смотри у меня!

В центре Быстрицы стояла гостиница, вполне приличная для такого городка. В ней работал ресторан, в котором Вальц с первых же дней облюбовал себе место. Людей, желающих подсесть к нему за столик, прежде не было. Но в тот вечер перед Вальцем, с аппетитом поглощавшим любимые им сосиски под пиво, возник прилично одетый мужчина.

– Разрешите? – осведомился он.

Вальц, не переставая жевать, с удивлением поднял глаза, как бы говоря: «Откуда ты взялся, такой наглец?».

Но все же он нехотя кивнул в знак согласия.

Мужчина, одетый в темно-синий костюм-тройку и белую рубашку с галстуком, явно выделялся среди других посетителей.

– Кто таков? – буркнул Вальц.

– Юрий Разумовский, руководитель отдела фирмы «Ауэргезельшафт».

Вальц на секунду задержал пивную кружку, поднесенную к губам. Это название он уже где-то слышал, причем совсем недавно:

– Ваши документы? – потребовал он, отпив несколько глотков.

Разумовский предъявил паспорт, затем служебное удостоверение.

Вальц пробежал их глазами и вспомнил, что похожее удостоверение было у Петера Рауша. Опять «Ауэргезельшафт»!

– Если в зале есть свободные места, а вы подсаживаетесь к начальнику гестапо, значит, у вас есть серьезные основания, – изрек Вальц, не отрывая взгляда от представителя фирмы.

– Вы очень проницательны, господин оберштурмбаннфюрер. Я и мои сотрудники, появляясь на новом месте, обязательно должны представляться руководству властных структур. Особенно когда нам нужна помощь. Так нам предписано, поскольку наши работы относятся к категории секретных. – В подтверждение сказанного этот человек достал и развернул документ, предписывающий оказывать помощь в работе господину Разумовскому и его подчиненным, сотрудникам фирмы «Ауэргезельшафт».

Документ впечатлял. Он был напечатан на фирменном бланке Министерства вооружений и подписан самим Шпеером.

Разумовский не стал уточнять, о какой именно работе говорилось в документе. Он полагал, что если Вальц знает об атомном проекте, реализуемом в Германии, то пояснять ничего не надо. А если нет, то лучше ему и не знать.

Вальц не хотел выглядеть профаном, как было с лонжеронами крыла самолета. Поэтому он не стал расспрашивать, что должен искать сотрудник такой солидной фирмы.

Он вернул Разумовскому документ, отставил в сторону кружку с пивом и спросил:

– Что у вас за проблемы? Чем я могу помочь?

– Для проведения геологоразведочных работ сюда, в Быстрицу, должны были прибыть две машины с оборудованием для бурения. Но они не появились. Наши дороги постоянно подвергаются ударам с воздуха. Я опасаюсь, что мои сотрудники и машины попали под бомбежки. Гестапо знает все и обо всех. Может быть, у вас есть какие-то сведения на этот счет?

Разумовский уже знал об аресте Петра и очень боялся, что тот под пытками начнет давать показания. Но спрашивать о судьбе Петра он не стал, считал, что Вальц сам заговорит об этом. Так и случилось.

– Скажите, господин Разумовский, а некто Петер Рауш случаем не ваш сотрудник?

Юрий Арнольдович знал, под каким именем работал Петр в Хинтербрюле, поэтому на удочку не попался.

– Нет, такой человек в нашей группе не числится, – пожав плечами, сказал он.

При этом собеседники смотрели друг другу в глаза, как бы испытывали, кто первым ошибется и проговорится. Но дуэль закончилась вничью.

– Не смею больше мешать вашей трапезе, – заявил Разумовский и дал знак официанту, который тотчас принес две рюмки коньяка и поставил на стол. – Предлагаю выпить за знакомство!

Это тоже могло показаться наглостью со стороны человека в синем костюме. С другой стороны, не было случая, чтобы Густав Вальц отказался от хорошего коньяка.

Он поднял рюмку и добавил:

– И за победу тоже!

Нельзя сказать, что оберштурмбаннфюрер Вальц обладал большим аналитическим умом, но и дураком его назвать было нельзя. Когда ушел Разумовский, он глубоко задумался. Поразмыслить было о чем.

«С востока наступали русские, с запада – англосаксы. У Германии не осталось союзников, наша армия сопротивляется из последних сил.

Оружие возмездия? Да, его вроде бы создают, создают, а что толку? Придумали ракеты ФАУ, обстреляли Лондон и Антверпен, а эти джи-ай и томми прут и прут. Даже их поражение в Арденнах ничего не изменило.

Появилось еще одно чудо-оружие, реактивные самолеты «Ме-262». Они, конечно же, превосходят обычные, а бомбы как падали, так и падают на землю Германии.

Нет, уже поздно! Гибель рейха – вопрос двух-трех месяцев. Никакое чудо-оружие его не спасет.

Но что будет со мной, Густавом Вальцем? Если бы я был обычным армейским офицером и попал бы в плен на поле боя, то, возможно, и остался бы жив. А так меня, оберштурмбаннфюрера СС, все военные годы занимавшегося охраной тюрем и концлагерей, русские непременно повесят.

Что же касается англосаксов, то те могут сохранить мне жизнь, если я сделаю для них что-нибудь существенное, по-настоящему важное. Но что? Передать сведения о заводе, расположенном в Хинтербрюле? Так они, наверное, и без меня уже знают, раз пытались его бомбить. К счастью, безуспешно.

Что еще? Передать картотеку со списками агентов? Так у меня ее нет. Я занимался только охраной.

А если бежать? Но куда? В Швейцарию? В Испанию? Предположим, документы я себе сделаю, деньги и золото найдутся. Но меня могут поймать! Быть расстрелянным за дезертирство – это полный крах, позор! Зря, что ли, я в далеком тридцать втором году оставил учебу в мюнхенском университете и начал маршировать в колоннах штурмовиков.

Есть еще вариант. Я краем уха слышал, что планируется эвакуация высших чинов рейха сначала в Испанию, а затем – в Южную Америку. Да только я в число высших лиц не попаду, не тот уровень. Вот Брайтнер, этот прощелыга, который всю жизнь смотрит на меня свысока, среди них окажется. Он ведь группенфюрер, то есть генерал.

А если и мне стать хотя бы штандартенфюрером, полковником по армейским меркам? Тогда место в спасательной лодке может найтись и для меня. Но для этого надо отличиться. Вопрос в том, как именно.

Кто такой этот Разумовский и что ему надо? Документы у него в порядке. Он представился мне как начальнику гестапо. Так это в порядке вещей, совершенно нормально.

С другой стороны, какая к черту геологоразведка сейчас, в феврале сорок пятого? Тут что-то не так. Разумовский наверняка на кого-то работает. На кого? Вариантов два: на русских или на англичан. Если на русских, то надо будет прощупать его связи, а потом разом всех накрыть. За поимку русского агента и его группы я непременно пойду на повышение. Дорога в штандартенфюреры для меня откроется. А если Разумовский работает на англичан? Тогда надо сблизиться с ним, выведать, что его интересует и за каким чертом он появился в этой дыре под названием Быстрица».

На следующий день Вальц первым делом вызвал к себе Гюнше.

Тот, как и всегда, выглядел молодцевато, но покрасневшие глаза нельзя было не заметить.

– Что с вами, Гюнше? Вы плохо спали? – спросил Вальц.

На лице его помощника не дрогнул ни один мускул.

– Вчера вечером я получил телеграмму из родного Гамбурга. Мои мать и сестра погибли при бомбежке, – сказал он.

Услышав такой ответ, Вальц поднялся из-за стола, подошел к своему помощнику, обнял его за плечи и сказал:

– Я искренне сочувствую вам, Гюнше. Мужайтесь. Они могут нас убивать, но истребить немецкий дух никогда не сумеют! – После этого Вальц поведал ему о вчерашней встрече в ресторане и тут же распорядился: – Ваша задача, Гюнше, собрать все сведения о господине Разумовском, о его фирме «Ауэргезельшафт» и Петере Рауше, который, как вам известно, называет себя Петром Шнайдером. Да, еще вот что. Мне нужны сведения о женщине по имени Милена Чаславска, с которой у него здесь якобы должна быть помолвка. – Вальц на пару секунд замолчал, задумался, потом добавил: – Хотя нет, отставить. Миленой Чаславской я займусь лично.

Вальц уже представлял, как его «Опель» остановится перед молодой женщиной, идущей по улице. Он выйдет из машины, оставит дверцу открытой и вежливо предложит ей сесть.

Но вышло все совсем не так.

Минут через десять после того, как Гюнше удалился, в кабинет Вальца зашла секретарша фрау Шуберт.

– Простите, господин оберштурмбаннфюрер, но к вам женщина, – робко произнесла она.

Вальц поднял голову, оторвался от написания сводки по району и спросил:

– Кто такая?

– Госпожа Чаславска, директор гимназии.

Уже через минуту на пороге кабинета стояла женщина лет двадцати семи. Элегантный костюм, подчеркивающий стройность ее фигуры, светлые волнистые волосы, голубые глаза цвета ясного неба. Ну прямо-таки эталон женщины арийского типа.

При виде такой красавицы Вальц невольно привстал со своего кресла.

Уже в следующую секунду он притушил сигарету, предложил даме сесть, а потом сказал:

– Фрейлейн Чаславска, я догадываюсь, что привело вас ко мне. – На лице Вальца появилась благожелательная улыбка. – Вас интересует, почему арестован ваш жених Петер Рауш, не так ли?

Милена, смотревшая куда-то в сторону, разом перевела взгляд на хозяина кабинета и заявила:

– Что? Какой Петер Рауш? Моего жениха зовут Петр Шнайдер.

Вальц внимательно следил за Миленой. Ее удивление не выглядело наигранным.

– Что он вам плохого сделал? Почему вы его арестовали? – негодовала она.

Практически все люди, появлявшиеся в кабинете начальника гестапо, разговаривали с ним тихо, боязливо. А эта особа пошла в наступление. Вальцу посетительница явно нравилась.

«Она могла и не знать о проделках своего жениха», – подумал он, но все-таки решил осторожно ее допросить.

– Скажите, фрейлейн, как давно вы знаете Петера Рауша?

– Петра Шнайдера!

– Пусть будет так.

– С Петром мы знакомы много лет. Но война прервала наши отношения. Я думала, что он убит, вышла замуж. Вскоре брак распался. А потом объявился Петр.

– И что?

– Он не мог часто приезжать. Война мешала. Но и видеться наездами мы не хотели, поэтому решили пожениться.

– Что ж, соединить сердца – дело благородное, – сказал Вальц, присел на стул напротив Милены и спросил: – А где он жил, откуда приезжал к вам?

– Из Праги.

– А где работал?

– Точно не знаю, но сюда, в Быстрицу, он с коллегами собирался приехать для проведения каких-то работ в горах.

Два дня назад Петр позвонил Милене и предупредил ее о том, что если немцы будут спрашивать о нем, то надо говорить, что он работает в фирме, занимающейся разведкой полезных ископаемых. Это сыграло главенствующую роль сейчас, в момент допроса.

– Что за фирма, от которой сюда должен был прибыть Петр Шнайдер? – Вальц впервые назвал его так.

– Не могу сказать, трудное название.

– Случаем не «Ауэргезельшафт»?

– Да-да, именно она.

Вальц тяжело вздохнул. Опять этот «Ауэргезельшафт». Снова все красиво получается, но не в пользу Вальца. Похоже, его кто-то водит за нос. Конечно, он мог бы ее арестовать, допросить, как и этого Рауша-Шнайдера. Но арест насторожит Разумовского, и он может вообще исчезнуть. А этот человек ему ой как нужен. Да и жалко арестовывать такую красивую женщину, да еще и дочь бургомистра, пусть бывшего.

Вальц поднялся и стал расхаживать взад-вперед по кабинету.

– Не скрою, Петр Шнайдер очень похож на одного человека, которого мы разыскиваем, – сказал он. – Вы не сомневаетесь в том, что он ни в чем не виноват. Но я должен быть полностью уверен в этом. Как только у меня на руках будут некоторые документы, запрошенные нами, я сразу же прикажу его освободить.

– Как скоро это произойдет?

– Фрейлейн, вы требуете от меня слишком многого. – Вальц расплылся в улыбке и тут же добавил: – Не смею вас больше задерживать.

Милена шла быстрым шагом, почти бежала. Нервы ее были на пределе. Она понимала, что в любой момент может быть арестована. Но бросить Петра? Не узнать, за что гестаповцы содержат его в камере? Это было выше ее сил.

Скрип автомобильных тормозов заставил ее остановиться.

Дверца открылась. Вальц вышел из машины. На его лице была та же самая слащавая улыбка, с которой он провожал Милену пять минут назад.

– Прошу извинить, фрейлейн, но я вижу, что вы очень устали. Приход к нам в гестапо явился для вас стрессом. Поэтому я считаю своим долгом подвезти вас до дома.

– Спасибо, но я сама, – заявила Милена и окинула начальника гестапо гордым взглядом.

– Да что вы, – запротестовал тот. – Прошу садиться.

Милена поняла, что отказываться бесполезно. Они с Вальце расположились на заднем сиденье. Шофер, немолодой мужчина в штатском, стронул машину с места.

Чтобы разрядить обстановку, Вальц принялся рассказывать Милене о своих молодых годах, родном Мюнхене, походах в горы. О своей службе в концлагерях он, естественно, не распространялся.

«Сейчас полезет под юбку», – подумала Милена.

Она помнила, каким лукавым взглядом Вальц смотрел на нее в своем кабинете.

Но начальник гестапо вел себя на удивление корректно.

Ехать пришлось недолго.

– Притормозите, Генрих, – скомандовал Вальц шоферу на перекрестке и спросил Милену: – Вам куда? Налево или направо?

Дорога к дому Милены вела налево. Но она была вся в рытвинах и колдобинах, что делало ее совершенно непригодной для поездки. Осенью по этой дороге проходила немецкая танковая колонна. После этого никто не собирался ее ремонтировать.

Милена видела замешательство шофера, удивленный взгляд Вальца и сразу же отреагировала на это:

– Спасибо, дальше я пойду сама.

Вальц помог ей выйти из машины.

– Всего доброго, фрейлейн. Не волнуйтесь, мы разберемся.

Когда машина Вальца отъехала, Милена устало оперлась рукой о ствол тополя, растущего у дороги. Ей не хватало воздуха, давило в груди. Она проводила взглядом ненавистный «Опель».

Тот проехал метров двести и остановился у шлагбаума, где на обочине дороги стояли четыре мотоцикла с колясками. Офицер, скорее всего, начальник караула, взметнул в знак приветствия руку, после чего шлагбаум поднялся. Два мотоцикла спереди, два сзади. Небольшая колонна быстро удалилась по дороге в сторону леса.

Часть четвертая

Операция «Крылья»

Двухмоторный «Дуглас» мерно гудел в ночном небе. Внизу, под крылом самолета медленно плыла земля, окутанная сгустками облаков. Еще час назад командир разведывательной группы майор Костров, радист Иванчук, подрывник Асланян, переводчик и знаток местности чех Ян Клапач и, наконец, он, старший лейтенант Званцев стояли на взлетной полосе и запоминали последние указания полковника Балезина. Затем взревели моторы, и бойцы услышали последнее напутственное слово полковника: «Вперед!».

Теперь все пятеро, а также военврач Каминский сидели в самолете по трое на скамейках вдоль бортов.

Экипаж «Дугласа» должен был доставить разведгруппу на партизанский аэродром, передать советско-чехословацкому отряду Коваленко оружие, обмундирование, медикаменты и запасные батареи для рации, после чего забрать раненых, больных и вернуться домой.

Звук моторов напоминал Званцеву молодость, родной заводской аэроклуб и первый прыжок с парашютом. Сейчас у всех пассажиров «Дугласа» тоже были парашюты, но только для крайнего случая. Партизаны ждали самолет, заблаговременно и тщательно подготовили взлетно-посадочную полосу.

Погода благоприятствовала полету. Мелкий дождь и плотная облачность служили надежным прикрытием от истребителей. Но все-таки все напряглись, когда инструктор Гурин, сопровождавший группу, вышел из пилотской кабины и объявил, что самолет приближается к линии фронта. «Дуглас» начал круто набирать высоту, затем с приглушенными моторами, почти планируя, продолжил почти бесшумно двигаться вперед.

Гурин был в форменной фуражке и меховой куртке. Остальные шестеро были экипированы как десантники.

Минут через пять после прохождения опасной зоны, когда «Дуглас» уже шел на малой высоте над восточными отрогами Чешских Татр, Гурин снова вышел к группе и показал условным знаком:

«Все нормально, линию фронта мы прошли!».

Но радость была преждевременной. Неожиданно самолет основательно тряхнуло. Справа по борту разорвался снаряд немецкой зенитки. «Дуглас» попытался уйти от беды, стал снова набирать высоту. Заревели моторы. Скорость 350, высота 4000. Машину опять тряхнуло взрывной волной.

– Твою мать! – выругался Гурин. – Откуда они, суки, взялись? Ведь это уже их тыл. Неделю назад здесь пролетали, никаких зениток не было.

Грохнул еще один взрыв, и загорелся правый двигатель. Машина легла на крыло и стала резко снижаться.

– Прыгай! – заорал Гурин.

Он попытался открыть правую дверцу, но она деформировалась и не поддавалась. Гурину с большим трудом удалось распахнуть левую.

Первым выпрыгнул Званцев, сидевший к ней ближе всех.

Ночная тьма. Внизу чужая земля. Он приземлился довольно удачно и первым делом глянул в небо. Там никого, ни одного парашюта.

«Почему? – подумал Игорь. – Кругом горные вершины. Может, они скрывают моих товарищей, спускающихся на парашютах? Единственное, что меня сейчас радует, так это то, что взрыва не было слышно. Значит, самолет, скорее всего, цел, дотянул до партизан».

Званцев не знал, что вслед за ним выпрыгнул только Ян Клапач. После этого самолет настолько снизился, что делать это стало опасно. Но нет худа без добра. В этот момент показались сигнальные костры, выложенные для обозначения взлетно-посадочной полосы. Самолет вырулил на костры, кое-как сел, ударился о деревья и остановился. Бойцы отряда Коваленко подбежали к нему, быстро сбили пламя и вытащили из машины искалеченного, едва живого пилота, инструктора и четверых оставшихся пассажиров.

Чернели в ночи деревья. Исполинскими великанами казались каменные валуны. Откуда-то тянуло влагой.

Старший лейтенант Званцев опустился на колени и отрешенно смотрел перед собой. Чего только не было в его жизни. Тот самый штопор, едва не закончившийся гибелью, испытание реактивных двигателей, потом война, плен, побег, без пяти минут расстрельный приговор. И вот он, теперь уже разведчик, один ночью в этом лесу, на чужой земле.

«Ладно, хватит распускать нюни! В плену было тяжелее. Здесь чужая земля, но я свободен. Значит, надо собраться, оценить обстановку и принять решение. Для начала спрятать парашют, обмундирование десантника и облачиться в гражданскую одежду, которая находится в рюкзаке. Затем дождаться утра, потом, когда рассветет, сориентироваться на местности».

Званцев поднялся, скинул рюкзак, висевший у него на груди, и достал небольшую складную лопату.

Но делать ориентировку по карте оказалось необязательно. Едва забрезжил рассвет. Игорь услышал где-то вдали шум движущегося поезда.

«Это порядка десяти километров отсюда, а может, и ближе, – решил он. – Посмотрим, откуда?»

Званцев принялся взбираться на вершину горы. Это занятие оказалось нелегким, тем более что, пробираясь сквозь чащу, он ударился ногой о ствол дерева. Превозмогая боль, Игорь достиг цели, и до него донесся отдаленный лай собаки.

«Это где-то километра три», – констатировал он и достал небольшой бинокль.

Уже светало. Вдалеке были видны городские постройки. Это была Быстрица. Значит, где-то там мог находиться Петр. Где? Званцев хорошо помнил адрес: Яна Гуса, 16. Это почти у самого леса.

В это время внизу послышался шум катящихся камней. Сюда, на вершину, шел кто-то еще.

Званцев достал «вальтер», подарок Купцова, но тут же передумал пускать его в ход. Стрелять в тишине утра, это значит обнаружить себя. Он вынул нож. Блеснула высокопрочная сталь клинка. Таким можно резать тросы и канаты. А убить человека? Без проблем.

Игорь тяжело дышал, понимал, что если ему доведется столкнуться с противником нос к носу, то придется пустить в ход нож. Убивал ли он, воюя с гитлеровцами? Конечно, но из кабины самолета. Но вот так, из пистолета или ножом, пока не приходилось. Может быть, лучше спрятаться? А шаги все приближались.

Горы были покрыты лесом, но и голых валунов на склонах лежало предостаточно. У самой вершины два из них навалились друг на друга, образовали неглубокую нишу. Именно там, полусогнувшись, и спрятался Званцев. Высокий рост мешал ему стоять.

А вот и тот человек, который шел за ним. Он поднялся на вершину, отдышался, выпрямился, повернулся к Игорю спиной и стал всматриваться в сторону Быстрицы. Через пару минут он достал очки, надел их – видимо, со зрением у него было не совсем хорошо – и продолжил смотреть.

Званцев напрягся, не знал, как поступить, броситься на этого субъекта или переждать?

Тут этот человек обернулся.

– Ян! – почти закричал Званцев.

Клапач обратил взор в сторону каменной ниши, увидел товарища по разведгруппе и радостно бросился ему навстречу.

– А где остальные? – Званцев тряс Яна в объятиях.

Чех, хорошо говоривший по-русски, пояснил, что ничего не знает об остальных членах группы. Он не видел, чтобы кто-нибудь из них прыгал следом за ним.

– Они что, так и остались в самолете? – Званцев не слышал взрыва, но ясно понимал, что самолет-то горел.

– Может быть, – сказал Клапач, недоуменно пожал плечами и принялся протирать очки.

Ситуация была не из простых. Надо было углубиться в лес, надеясь выйти на партизанский отряд Коваленко, либо идти в Быстрицу и искать дом по адресу Яна Гуса, 16. Игорь, старший по званию, выбрал второе. Он и Ян были уже переодеты в штатское, а потому могли сойти за местных жителей. Полковник Балезин снабдил их надежными паспортами, а легенды каждого не должны были вызывать подозрения. Ян Клапач являлся железнодорожным рабочим. Так оно и было в действительности. Он направлялся в город, чтобы устроиться на работу. Званцев, член одного из обществ русских эмигрантов, держал путь в Быстрицу, чтобы разыскать своего брата. Это тоже было правдой.

Они шли вдоль дороги и при малейшем шуме сразу же прятались в лесу. Но им навстречу никто не попадался.

Вот и Быстрица. Дорога вышла из леса, спустилась по крутому склону и закончилась мостиком через речку, особо бурную сейчас, в это весеннее время.

– Я пойду вперед, а вы ждите меня в лесу, – сказал Ян Клапач. – Как найду нужный адрес, сразу вернусь. К дому пойдем вместе.

– А может, сразу вдвоем?

– Нет, товарищ старший лейтенант, я пойду один.

Вдвоем разыскивать дом Петра и в самом деле было опасно. Если они нарвутся на патруль, то Званцев, не знающий чешского языка, сразу же покажется ему подозрительным.

Напоследок Ян передал Игорю карту городка и сказал:

– Возьмите, пригодится. Мало ли что со мной может приключиться.

Ян осторожно ступал по дороге, круто спускавшейся к реке, зашел на каменный горбатый мост без перил. Игорь следил за ним с пригорка, прячась в густых еловых зарослях. Вот он уже на другом берегу.

Двое полицейских выросли как из-под земли. Разговор их с Яном Званцев не слышал, но по жестам понял, что они требуют документы. Вот Ян достал что-то из кармана, скорее всего, паспорт, и один из полицейских стал его изучать. Потом страж порядка, не отдавая документ, кивнул в сторону, что означало приказ следовать за ними. Ян взмахнул руками, запротестовал, но полицейский был неумолим. Вскоре все трое удалились.

Игорь не знал, что месяц назад вышло распоряжение немецкого военного коменданта Быстрицы, подписанное также бургомистром. В нем говорилось о регулярном патрулировании части городка, граничащей с лесом, и задержании всех подозрительных лиц. Этим занимались немцы из комендантского взвода и чешские полицейские.

Клапачу в какой-то мере повезло. Он нарвался на своих. Если бы Ян прошел тут немного раньше или позже, то проблем у него не было бы. А теперь…

Несколько минут потребовалось Званцеву на то, чтобы прийти в себя. Что дальше? Назад в лес? Плутать в поисках отряда Коваленко? Так ведь вот же она, Быстрица, совсем рядом! Где-то здесь стоит дом, в который он может войти и передать привет от Петра.

Нет-нет, никакого леса, только вперед! «Покажи, старший лейтенант Званцев Игорь Николаевич, на что ты способен. Может, и получится из тебя разведчик, – подумал он. – Больше всего рискует тот, кто не рискует».

Игорь достал карту городка, которую передал ему Ян, развернул ее. Надписи на ней были сделаны по-немецки, и он мог кое-что разобрать.

«Ориентир – мост. Но где же этот дом на карте? Да вот же он! Именно к нему выходит улица, начинающаяся сразу за мостом. Два квартала по ней, и ее пересекает заветная Яна Гуса. Ну что, начинающий разведчик Званцев? Вперед, где наша не пропадала!»

Ему попадались редкие прохожие, и он с непривычки задерживал дыхание, проходя мимо них. Если его остановят, что скажет он, не знающий чешского языка? Ответит худо-бедно по-немецки? Нет, за штурвалом самолета было намного спокойнее.

Но его никто не остановил, ничего не спросил.

А вот и дом на Яна Гуса, 16. Нельзя сказать, что совсем уж роскошный, но двухэтажный, построенный со вкусом. В СССР такие отданы райкомам комсомола и пионерам для технического творчества. Перед ним небольшой садик.

Справа и слева похожие дома, тоже очень приятные на вид. Сколько же семей живет в каждом из них? Неужели одна?

Калитка была не заперта. Званцев осторожно вошел в садик, осмотрелся по сторонам. Злой собаки, как в далеком тридцать восьмом, тут видно не было.

Он поднялся на крыльцо. Вот массивная дубовая дверь, над ней плафон в виде цветка. Он все еще горел, хотя давно уже рассвело. В углу дверного косяка виднелась кнопка звонка.

Званцев нажал на нее. За дверью послышались шаги. Она открылась, и на пороге появилась молодая женщина в цветастом домашнем халате. Она вежливо сделала шаг назад, предлагая ему войти и почему-то ни о чем не спрашивая.

Игорь переступил порог. В глаза ему сразу бросилось убранство просторной прихожей. На стенах картины, старинное оружие, в углу бюст какого-то античного деятеля. Еще, конечно, свет, яркий, охватывающий все вокруг, от небольшой, но изящной люстры.

Благодаря свету Игорь быстро оценил облик хозяйки дома. Светлые волосы, уложенные волнами, вздернутый носик, голубые глаза, которые внимательно и настороженно изучали его.

– Я от Петра, – негромко, с волнением в голосе, произнес он, в точности следуя совету, который давал ему брат перед побегом из Хинтербрюля.

Лицо хозяйки дома вдруг переменилось, и она заговорила. Званцев слушал ее и молчал. Чешского языка он не знал. Женщина поняла это и перешла на русский.

Говорила она чисто, без акцента:

– Петр арестован. Все это благодаря вам, вы его втянули в опасные игры! Если он выйдет живым, я его никуда не отпущу. Слышите, не отпущу! Мы любим друг друга и должны быть вместе.

Званцев чувствовал себя растерянным, молчал. В Хинтербрюле Петр ничего не говорил ему о том, что женат или собирается жениться. Тогда кто эта красивая женщина? Очевидно, близкий, дорогой ему человек.

– Уходите, прошу вас. Иначе я вызову полицию, – заявила она.

Званцеву оставалось только тихо произнести:

– Не думал я, что меня так мило встретят в доме моего брата.

Тут произошло нечто неожиданное. Скрипнули половицы, и в прихожую в инвалидном кресле-каталке въехал человек.

– Игорь! – воскликнул он.

Званцев сразу его узнал, шагнул к нему, осторожно обнял и сказал:

– Томаш, как я рад! Сколько лет, сколько зим!

Хозяйка недоуменно наблюдала за происходящим.

– Что же ты стоишь, Милена? Это же брат Петра. Проси гостя в дом, – сказал Томаш.

Он проговорил это по-чешски, но Званцев понял смысл.

Игорь снял пальто и сапоги. На нем были старенький пиджак, брюки и серый, сильно заношенный свитер. Оказавшись в таком одеянии в незнакомом доме, он чувствовал себя не лучшим образом.

– Игорь Николаевич, можно просто по имени, – назвался он, хотя Томаш своими радостными выкриками в какой-то мере уже представил его этой красивой женщине.

– Милена, – услышал он в ответ.

– Что с Петром? – спросил Игорь.

– Я вам все расскажу. Проходите. Вы ведь, наверное, голодны.

Но прежде чем направить гостя в кухню, Милена повела его в ванную.

– Вот ваше полотенце, – сказала она и вышла.

Игорь быстро снял пиджак, сбросил свитер, закатал рукава рубашки и с наслаждением стал умываться. Вода горячая, холодная. Что может быть лучше! Он давно отвык от всего этого.

Уже вытираясь, Званцев вспомнил родную московскую коммуналку. В ванную, как и в туалет, всегда стояла очередь, стены облезли, краны подтекали, от нагревательной колонки чем-то противно пахло. Он пользоваться ванной брезговал, ходил в баню, расположенную недалеко.

Здесь, в доме Милены, ванная комната была отделана кафелем, освещалась так же ярко, как и прихожая. На стене висели цветастые полотенца, халаты, на ажурном столике располагалась различная парфюмерия. Званцев сделал глубокий вдох, вкушая ее аромат.

На кухне его ждали Милена и Томаш. Женщина была уже одета так, как подобает директору гимназии: строгий костюм песочного цвета с удлиненной юбкой, капроновые чулки и туфли на каблуках.

– Петр арестован немцами, – холодным тоном сказала Милена. – Начальник гестапо принял его за другого человека.

– Случаем не за Петера Рауша?

– Именно так, но откуда вы знаете?

Званцев задумался. Рассказать все, что с ним произошло, или нет? Эти люди поверили ему, пустили в дом. Так почему он должен от них таиться? Он поведал о том, что случилось с ним и с Петром в мае тридцать восьмого года и совсем недавно в Хинтербрюле.

– Так вы из Советской России? – тихо, с искренним удивлением произнесла Милена, едва дослушав его рассказ.

– Да, я советский офицер, летчик. А что вас так удивляет? Я ведь такой же русский человек, как и вы.

– Я русская только наполовину, по матери, отец – чех. А вот Томаш полный чех. Мы с ним братья по отцу.

– Как и мы с Петром.

– Как и вы. Жаль, что Томаш по-русски говорит не очень хорошо.

– Зато вы говорите отлично.

– Спасибо. Мы с мамой часто по-русски общались. Она любила все русское, надеялась вернуться в Россию. Не получилось. Отец не препятствовал нам говорить по-русски. Он любил русскую литературу, особенно Толстого и Чехова. Вообще он был очень демократичен, как, впрочем, и наша республика.

– Что вы имеете в виду?

– То, что у нас в Чехословацкой республике существовали различные партии, в том числе и коммунистическая. А в вашей Советской России, насколько мне известно, есть только партия большевиков. Или я не права?

– Правы. Чувствуется, что вы хорошо осведомлены в области политики.

– Спасибо. Я ведь как-никак директор гимназии.

– А вы, Милена, в какой партии состоите?

– Я ни в какой. Отец был ярый социал-демократ и очень хотел, чтобы я пошла по его стопам. Но я отказалась. Партии, политика – это война. Я сделаю все, чтобы Петр состоял только в одной партии – домашнего очага.

Званцев улыбнулся, но промолчал.

– Простите, может я очень резко? – спросила Милена.

– Нет-нет, что вы. Директор гимназии имеет право говорить любым тоном, и резко, и мягко.

Теперь уже улыбнулась Милена.

Званцев поймал себя на мысли о том, что очень давно не видел такой очаровательной улыбки. Последний раз разве что до войны, в кино.

– Что с родителями вашими произошло? – поинтересовался он.

– Осенью тридцать девятого скоропостижно скончался отец, не перенес немецкой оккупации. Мама пережила его на четыре года.

– Простите, не знал. А женщина, которая во дворе чистит ковер, она кто?

– Анна, наша домработница. Она готовит, убирает квартиру, следит за садом, вывозит Томаша на прогулку.

Только сейчас Игорь вспомнил, что кроме него и Милены в кухне присутствует еще один человек – ее брат Томаш. Пока Игорь с Миленой разговаривали, он не то писал, не то чертил что-то на листе бумаги, который прикрепил к фанерной рамке.

Услышав свое имя, Томаш оторвался от работы.

– Это тебе, – сказал он и протянул Игорю листок.

– Ба, да это же мы! – воскликнул удивленный Званцев, рассматривая рисунок.

На листе бумаги действительно были изображены он и Милена, беседующие за кухонным столом.

– Это его главное занятие, – пояснила женщина. – У него в комнате целая студия. Мы вам покажем его работы.

Наступило молчание. Нужно было говорить о деле.

– Скажите, Милена, есть ли надежда на освобождение Петра? – спросил Званцев.

– Сделаю все от меня зависящее. Но с немцами трудно. Если бы его арестовала наша полиция…

– Кстати говоря, полицейские арестовали моего товарища. Он мне очень нужен.

– Его имя?

– Ян Клапач, железнодорожник.

– В полиции меня знают, потому что помнят отца. Он много для полиции сделал. Попробую сказать, что ваш товарищ шел к нам. Но это при условии, что они его не сдали немцам, – сказала Милена и тут же спохватилась. – Ой, я же совсем забыла. Вы ведь голодный. Хотите кнедликов?

Званцев удивленно посмотрел на хозяйку дома и полюбопытствовал:

– А что это такое?

– Сейчас узнаете.

– Это как ваши пельмени, – подал голос Томаш и усмехнулся.

– А после отдыхать, – строго сказала Милена. – Из дома ни ногой!

Утром в кабинет Вальца, как и всегда, первым зашел Гюнше. Он приветствовал начальника и положил на стол лист бумаги с текстом, отпечатанным на машинке.

В сводке говорилось следующее:

Разумовский Юрий, 1890 г. рождения, русский, эмигрант. Во время Гражданской войны в России воевал за белых. С 1925 г. живет в Праге.

По специальности – военный инженер. С 1930-го по 1936 г. работник чехословацкого посольства в Москве. С 1938 г. инженер фирмы «Шумава», в 1940 г. она присоединена к фирме «Ауэргезельшафт».

Шнайдер Петр, 1918 г. рождения, фольксдойч, мать – немка, отец – чех.

Житель Праги. Отец, Николай Званцев, из русских эмигрантов. В Великую войну летчик, сбит над территорией Австро-Венгрии. В 1938 г. Петр Шнайдер был в СССР в составе военной делегации. В 1939—40 гг. находился во Франции.

Участвовал ли в боях против германских войск, неизвестно. Весной 1941 г. вернулся в Прагу. Работал на заводах ЧКД. Места проживания и работы за последние полтора года неизвестны.

Вальц дважды прочитал текст, потом спросил:

– А сведения по «Ауэргезельшафту»?

– Фирма прекратила свое существование. В ноябре сорок четвертого года ее исследовательский институт в Лейпциге был разрушен в результате бомбежки.

– Спасибо вам, Гюнше, за оперативность, – сказал начальник гестапо. – Подождите меня в приемной.

То, что Вальц узнал из сообщений, было серьезной пищей для размышлений.

«Позвонить Брайтнеру? Нет, лучше побыть одному и собраться с мыслями. Брайтнер, как всегда, начнет указывать и распекать. А тут нужно самому принять решение насчет того, как действовать дальше. – Вальц выпил рюмку коньяка, закурил сигару и удобно развалился в кресле. – Итак, что мы имеем? Объект номер один – Разумовский. Русский, но не большевик. Впрочем, кто его знает. За шесть лет работы в Москве он вполне мог быть завербован, даже если когда-то воевал против большевиков.

Объект номер два – Шнайдер, или Рауш. Сын русского эмигранта. Кругом они. До чего же довели большевики Россию. В тридцать восьмом Шнайдер побывал в СССР. Последнее место пребывания неизвестно. Хотя почему? Завод в Хинтербрюле! Русскому летчику побег устроил именно он. Все сходится, больше ничего не надо.

Советские агенты! Наверное, и возлюбленная Шнайдера тоже. Что их интересует? Конечно, завод, изготавливающий деревянные крылья с этими самыми лонжеронами.

Что предпринять? Надо тщательно прощупать Разумовского, установить за ним наблюдение.

А Шнайдер-Рауш? Я нисколько не сомневаюсь в том, что это одно и то же лицо. Как быть с ним? Логика подсказывает, что стоит его отпустить и тоже установить за ним наблюдение. Однако только после того, как за него попросит его возлюбленная. Красивая, черт бы ее побрал!

Потом, когда будут установлены их связи, появится возможность взять всю агентуру целиком. Это будет новый вариант «Красной капеллы». Враги рейха будут обезврежены именно мной, Густавом Вальцем! А дальше? Погоны штандартенфюрера, а может, что и повыше».

Вальц, завороженный наполеоновскими планами, выпил еще рюмку коньяка. Затем он вышел в приемную, где Гюнше мило беседовал с фрау Шуберт. Увидев шефа, помощник резко вскочил.

– Я еду на объект, а вы, Гюнше, садитесь на телефон, – распорядился Вальц. – Если будет звонить группенфюрер Брайтнер, скажите, что я уехал и вернусь поздно вечером.

Гюнше не стал ждать звонка. Едва «Опель» Вальца отъехал от здания гестапо, его помощник набрал номер и попросил соединить его с группенфюрером Брайтнером.

– Кто его спрашивает? – услышал он и назвал себя.

Вскоре в трубке раздался знакомый хрипловатый голос:

– Брайтнер слушает.

Гюнше подробно изложил ему все, что было связано с появлением в Быстрице Разумовского и Шнайдера-Рауша, добавил в конце, что Вальц считает их советскими агентами.

Брайтнер выслушал его и поблагодарил. После этого он напомнил Гюнше о том, что тот и впредь должен информировать его обо всем происходящем в Быстрице напрямую, минуя своего шефа.

Затем Брайтнер надел пальто и шляпу и вышел на свежий воздух. Он не любил гулять по улицам Вены в черном эсэсовском мундире.

Бомбардировок не было. Сегодня Вена жила мирной жизнью. Было тепло, весна вступала в свои права, дарила горожанам яркое солнце и первую зелень. В парках и скверах появились женщины с детьми и старики.

Он устроился на свободной скамейке недалеко от памятника императрице Марии-Терезии. Брайтнер любил размышлять именно здесь, как будто боялся, что в кабинете его мысли кто-то может подслушать.

«На этот прекрасный город могут полететь бомбы. Нет, войну надо заканчивать. Пусть результат не в пользу Германии, но пора все это прекращать. Если большевики не остановятся, то получат новую войну, только на этот раз со всей Европой и Америкой.

Так вот куда девался Разумовский, в Быстрицу! Спрятаться решил? Нет, от СД не спрячешься».

Брайтнер по линии службы безопасности курировал все научно-технические разработки, производимые в Германии. Поэтому он был хорошо осведомлен о ракетах ФАУ, реактивных самолетах, новых технологиях сварки корпусов подводных лодок, оптических прицелах и о многом другом. Конечно, группенфюрер знал и об атомном проекте Германии, о том, что на нем фактически поставили крест из-за нехватки сырья. Все ученые и инженеры, связанные с новой техникой, были в поле зрения СД, службы безопасности, которая, как и гестапо, в 1945 году подчинялась рейхсфюреру Гиммлеру.

Относительно Разумовского Брайтнер знал много больше, чем Вальц из последней сводки. В первую очередь это касалось того, что Разумовский был сотрудником чехословацкой разведки, поэтому и пребывал шесть лет в посольстве этой страны в Москве.

«Где теперь глава чехословацкой разведки Моравец? В Лондоне, работает со своей командой на англичан.

А Разумовский оставлен в Чехии. Он служил сначала в скромной фирме под названием «Шумава», затем в исследовательском институте концерна «Ауэргезельшафт». Чем он там занимался? Поиском урановой руды.

Но кому она нужна сейчас? Германии? Нет, атомный проект заморожен. Советам? Так он у них и не начинался. Только британцам или американцам!

Я давно подозреваю, что Разумовский работает на англичан. Не случайно в начале ноября прошлого года, когда Разумовский выезжал на два дня в Цюрих закупать оборудование, ему в напарники водителем грузовика приставили сотрудника СД. Тогда-то он и попался, наивно полагая, что за ним никто не следит.

Скорее всего, Разумовский думает встретить союзные войска в Быстрице и представить их командованию все сведения о залежах урановой руды. Если, конечно, этот болван Вальц не арестует его и не подвергнет усиленному допросу. Нет, Разумовского надо сберечь. Он может обеспечить мне связь с английской разведкой. Она нужна потому, что я, Эвальд Брайтнер, не собираюсь бежать ни в Испанию, ни в Аргентину. Да, я занимал высокие посты в СД, но не травил евреев газом, не морил голодом русских пленных, не сжигал белорусские деревни. Я, инженер по образованию, занимался новой техникой, которая во многом была передовой.

Гитлер большевизм не остановил. Америка и Англия это сделать могут. Значит, и мне, Эвальду Брайтнеру, найдется место в послевоенной Германии, если, конечно, она не окажется под пятой большевиков.

Еще этот Рауш, назвавшийся Шнайдером. Если он и есть тот самый негодяй, который организовал побег русского летчика, то его следует повесить. Секреты реактивных самолетов, жизнь таких умов, как Хейнкель, надо беречь. А вдруг Рауш связан с Разумовским? Ведь тот не мог не знать, что мы производим в Хинтербрюле, где действует подпольная организация. Нет, лучше не трогать и Рауша, пусть живет».

Минуту он пребывал в задумчивости, потом неожиданно очнулся. Что-то коснулось его ноги. Это был детский мячик. В следующую минуту перед ним вырос белокурый мальчуган лет пяти. Брайтнер поднялся, достал мячик, закатившийся за скамейку, улыбнулся и подал его малышу.

– Данке, – пискнул тот, принял мячик и слегка присел в знак признательности. К ним тут же подошла пожилая фрау и принялась благодарить Брайтнера.

Они отошли, а он продолжал смотреть им вслед.

«Этот паренек будет жить в новой Германии, – подумал Брайтнер, забыв о том, что стоит не на немецкой, а на австрийской земле, потом глянул на часы. – Перерыв закончился. Пора ехать в Быстрицу».

День клонился к вечеру. Оберштурмбаннфюрер Вальц задержался на объекте дольше обычного, а поэтому остро чувствовал голод. Но прежде чем зайти в ресторан и расположиться на своем привычном месте, он решил заглянуть в кабинет, чтобы просмотреть журнал телефонных звонков за день да выпить рюмку коньяка.

В приемной ни Гюнше, ни фрау Шуберт не оказалось. Это было подозрительно. Ведь секретарша должна была находиться на работе еще минимум пару часов.

Вальц чинно вошел в кабинет. На его месте в кресле, не сняв плаща и шляпы, развалился Брайтнер. Вальц похолодел. Ведь о своем разговоре с Разумовским, об аресте Шнайдера, а также о подозрениях относительно русских агентов он умышленно Брайтнеру не доложил. Группенфюрер редко бывал в штатском, и это говорило о том, что прибыл он сюда не просто так, а по экстренному случаю. Какому же?

– Эвальд? Какими судьбами?

На лице Брайтнера не дрогнул ни один мускул.

– Ты мне ничего не хочешь сказать? – суровым тоном осведомился он.

Вальц присел напротив своего высокопоставленного родственника и сказал:

– Именно за этим я и зашел сюда. Собрался тебе звонить.

«Хитер, стервец», – подумал Брайтнер и приготовился слушать.

То, что он узнал относительно Разумовского и Шнайдера-Рауша, точь-в-точь совпадало с тем, что ему стало известно еще этим утром из телефонного разговора с Гюнше.

– А теперь слушай меня внимательно, – приказным тоном произнес Брайтнер, едва Вальц закончил говорить. – Разумовского не трогать. Наблюдение, если такое ведется, снять.

– Снять? Но почему, Эвальд?

– Так надо.

– Но почему?

– Что ты заладил, почему да почему. Важно не спугнуть его. У вас нет людей, способных профессионально организовать слежку. Поэтому вы, как говорят русские, наломаете дров. Разумовский давно уже у нас в разработке.

– А Шнайдера-Рауша?

– Отпусти, пусть живет.

– Что, и этого отпустить? А если он и есть тот самый негодяй, который помог русскому пленному улететь?

– Да плевать на это! Расстрелять его мы всегда успеем.

Вальц понемногу успокоился. Разноса не последовало. О том, что Разумовский и Шнайдер-Рауш – советские агенты, разговор не шел.

«Что ж, пусть это останется моим подозрением, личной тайной. Я еще успею их поймать на чем-нибудь существенном. Тогда Брайтнер сядет в лужу», – подумал Вальц.

Словно прочитав мысли собеседника, Брайтнер спросил:

– Где проживает Разумовский?

– В местной гостинице. Кстати, он в это время обычно совершает вечернюю прогулку.

– Вы и это знаете?

– Работаем.

Брайтнер покинул кабинет.

Вальц следил за ним из окна. Он видел, как группенфюрер вышел из здания, бодро сел за руль большого «Мерседеса» и дал газу.

Вальц задумался. Обычно сотрудника СД такого уровня сопровождает еще одна машина, а в особых случаях – мотоциклисты. А тут он один, в штатском, да еще за рулем. Что бы это могло значить?

Юрий Арнольдович Разумовский обожал вечерние прогулки. Эта любовь брала начало с далеких молодых лет, когда у Разумовских было небольшое имение в Саратовской губернии, неподалеку от которого протекала величественная Волга. В Лейпциге, Пльзене, Вене, где довелось ему работать во время войны, прогулки перечеркивались воем сирен и грохотом машин по брусчатке. А в этом городишке под названием Быстрица вечером тихо, и в небольшом скверике у гостиницы можно гулять спокойно.

Одна тысяча девятьсот сорок пятый год, конец февраля. А в октябре ему, потомственному русскому дворянину, стукнет пятьдесят. Жизнь почти что прожита, но нет ни дома, ни семьи. Есть, правда, маленькая съемная квартира в Праге, но он давно уже там не был.

То ли дело Николай Званцев, его друг по Великой войне. Тоже эмигрант, но у него собственный дом, жена, дочь и сын. Да еще один в России.

Разумовский вспомнил, как осенью тридцать пятого года, работая в чехословацком посольстве в Москве, он разыскал бывшую жену Николая, передав ей от него поклон, тайком видел Игоря. Но продолжать отношения с ними Юрий Арнольдович не решился. Трудное и опасное время было для России, находившейся под властью большевиков.

Стемнело. Разумовский неторопливо шел, вдыхал пьянящий воздух, исходящий с гор. Где-то рядом шумела река. Никаких разрывов, воя сирен и стрельбы.

Впрочем, не исключено, что он чего-то не знал. Может, русская армия уже вошла в Берлин и война закончена?

Сзади послышались шаги. Разумовский обернулся. Перед ним стоял высокий человек в длинном плаще и шляпе. Лица его не было видно.

– Господин Разумовский, могу я на несколько минут нарушить ваше одиночество? – осведомился он.

Юрий Арнольдович смерил этого человека взглядом и ответил:

– Не возражаю. Только неплохо было бы представиться.

– Непременно. Меня зовут Шульц.

– Очень приятно. Чем же, господин Шульц, вас привлекла моя столь скромная персона?

– Насчет скромности вы зря. Вы, русские, говорите, что она украшает человека.

– Вы попрекаете меня тем, что я русский?

– Что вы. Для меня важно только одно: вы большевик или нет.

– К каким же русским людям вы меня относите?

– Разумеется, к тем, которые борются с большевизмом, – ответил Шульц, он же Брайтнер, достал портсигар и предложил: – Угощайтесь.

– Спасибо, не откажусь. – Разумовский взял сигарету, прикурил, затянулся и похвалил: – Отличный табак!

– Египетские.

Пару минут они молча курили, потом Разумовский сказал:

– Простите, господин Шульц, но вы ведь представились мне не до конца.

– Что вы имеете в виду?

– Ваша фамилия мне ни о чем не говорит. Я хотел бы знать, где вы служите, чем занимаетесь.

Брайтнер сделал глубокую затяжку и проговорил:

– Логично. Я ожидал от вас этого вопроса и могу сказать только одно: я не последний человек в службе безопасности.

Разумовский готов был услышать что-либо подобное, насторожился и тихо спросил:

– Что вас интересует?

– Я ищу контакты с вашим руководством.

– Я служу в фирме «Ауэргезельшафт», являюсь начальником отдела фирмы. Кстати, всем властям на местах предписано оказывать мне помощь. – Разумовский достал и протянул Брайтнеру документ за подписью министра вооружений Шпеера, но Брайтнер даже не удосужился взглянуть на него.

Он лишь усмехнулся и заявил:

– Бросьте, мы с вами не дети.

– Простите, не понял.

Брайтнер притушил окурок и сказал:

– Фирмы «Ауэргезельшафт» уже не существует. Но не об этом речь. Вы еще не забыли третье ноября прошлого года?

– Третье ноября? А что случилось в этот день?

– Господин Разумовский, как же вы могли забыть? В этот день вы были в Цюрихе и поздно ночью посетили один особняк. Вот с теми людьми, которые вас там принимали, я и желаю познакомиться, готов, в случае согласия, предоставить свои услуги. Надеюсь, вы меня понимаете?

Юрий Арнольдович Разумовский почувствовал нервную дрожь. Он разоблачен!

– Как видите, наша служба работает неплохо, – заявил Брайтнер и добавил словно в насмешку: – Кстати, шофер грузовика Гюнтер помнит вас и готов подарить вам щенка лучшей немецкой породы.

Разумовский все молчал, никак не мог прийти в себя. Юлить, изображать возмущение, непонимание было бесполезно.

– Что вы от меня хотите? – спросил он.

– Только одного. Я хочу, чтобы вы связались со своим руководством и сообщили ему о моем желании сотрудничать. Трех дней вам хватит?

– Лучше пять.

– Пусть будет так. Тогда через пять дней встретимся в это же время и в этом же месте. Предостерегаю, не вздумайте меня шантажировать. Никто в рейхе вам не поверит.

Разумовский усмехнулся и произнес:

– Как я могу вас шантажировать, если не знаю вашего настоящего имени?

Теперь едва заметная улыбка появилась на лице Брайтнера-Шульца.

– Полностью с вами согласен.

Несмотря на темноту, Разумовский продолжал изучать своего собеседника. Ему казалось, что человек, назвавшийся Шульцем, готовит напоследок еще один очень важный вопрос. Так и случилось.

– Скажите, у вас данные по урановой руде на какой период?

– На ноябрь прошлого года.

– До встречи через пять дней, – заявил Брайтнер-Шульц и собрался уходить.

– Подождите, – остановил его Разумовский. – Господин Шульц, у меня к вам просьба.

– Слушаю.

– Гестапо арестовало моего сотрудника. Его зовут Петр Шнайдер. Я бы хотел, чтобы его освободили.

Брайтнер-Шульц раздумывал недолго.

– Можете в этом не сомневаться. Завтра утром он выйдет на свободу.

В углу комнаты горел торшер, на стены и потолок ложились причудливые тени. От камина веяло теплом. Сначала они сидели втроем: он, Милена и Томаш. Но вскоре Томаш, не очень хорошо понимавший по-русски, извинился и отправился в своем кресле к себе, в комнату-студию. Игорь и Милена остались вдвоем. Строгий костюм директора гимназии Милена сменила на вечернее платье из темно-синего бархата и выглядела весьма привлекательно.

Званцев же чувствовал себя весьма неловко. Он летел через линию фронта под огнем зениток, спускался на парашюте, пробирался сквозь лесную чащу вовсе не для того, чтобы беседовать с женщиной у камина, даже если эта особа красивая и обаятельная. Еще эта неловкость была оттого, что она называла его по имени-отчеству и на «вы». Игорь вспомнил, как во время семейной жизни, в далеком уже тридцать восьмом он звал жену Риткой, а она его по фамилии – Званцев.

Говорили они долго. Милена очень интересовалась жизнью в России, хотела подробно услышать, как Игорь познакомился с Петром.

Когда он рассказал о том злополучном полете с выходом из штопора, она не удержалась, вскрикнула и проговорила:

– Ой! Я никогда не летала на самолетах. Томаш предлагал, но я боялась. Это, наверное, очень страшно.

– Не больше, чем ходить по земле, – сказал Игорь и грустно улыбнулся. – Если война, то там и там могут убить.

Настало время ему задавать вопросы. Больше всего Званцева интересовало, удалось ли вызволить Яна Клапача из полиции. Но он сознательно оставил этот вопрос на потом, зная, что Милена не желает слышать ни о какой подпольной или разведывательной деятельности. Она, в свою очередь, прекрасно понимала, что из России, воюющей четвертый год, он прибыл сюда не на прогулку, и вопросов по этой части не задавала.

– Скажите, Милена, вы директор гимназии, но, наверное, что-то преподаете? – спросил Игорь.

– Да, преподаю чешский, русский и немецкий языки. Я закончила Карлов университет в Праге.

– А что, здесь есть желающие изучать русский?

– Что вы, Игорь Николаевич, более чем достаточно. У нас же много русских эмигрантов. У них есть дети и даже внуки.

– Они надеются вернуться в Россию?

– Трудно сказать. Если взять мою маму и тех людей, которые вместе с ней уезжали из России, то они верили, что вернутся. А нынешние эмигранты, их дети, не знаю. Но язык они изучают.

– А вы хотели бы приехать в Советский Союз?

– В Россию? Хотела бы, ведь это родина мамы. Но я боюсь.

– Чего?

– Всякое о вас рассказывают, говорят о свирепых усатых комиссарах, о сибирских лагерях, в которые может угодить любой человек. А вы, случаем, не комиссар?

– Нет, не комиссар. Я – летчик, – спокойно ответил Игорь.

– Простите, если я вас обидела.

Званцев понял, что тему лучше сменить.

– Милена, вы ничего не рассказали мне о своем отце, – сказал он.

Вместо ответа женщина встала из кресла, подошла к высокой тумбочке-бюро, выдвинула верхний ящик.

– Вот, смотрите, это отец. – Она открыла большой семейный альбом.

С фотографии на Игоря смотрел высокий мужчина крепкого сложения с небольшой окладистой бородой. Рядом находился другой снимок, на котором Вацлав Чаславский был в охотничьих доспехах, с ружьем за плечами и в шляпе с пером.

– Отец очень любил маму и нас с Томашем, – сказала Милена. – У нас была крепкая семья.

Игорь Званцев вдруг почувствовал необычайное волнение:

– Милена, а фотографии Петра у вас нет? – спросил он.

– Есть, конечно. – Она перевернула несколько страниц альбома. – Вот, смотрите.

На одной фотографии Петр был в гражданском костюме, белой рубашке и при галстуке, на другой – в военной форме.

– А снимок их семьи есть?

– Вот здесь. – Милена перевернула еще одну страницу.

Игорь взял в руки альбом. Две фотографии. Верхнюю он узнал без труда. Тогда, в тридцать восьмом году, ее показывал ему Петр. Это была семейная фотография, датированная 20 мая 1932 года. Отец, еще молодой, в военной форме, рядом улыбающаяся супруга. Петр выглядел юношей, а сестра Мария была милым созданием с косичками.

Ниже другое фото, отец и сын. На нем Петр уже в форме летчика, а Николай Порфирьевич в светлой летней рубашке с коротким рукавом. Оба улыбались. Ниже подпись: «25 мая 1938 г.». Это почти сразу после возвращения Петра из СССР.

Игоря опять, как и тогда, в тридцать восьмом году, охватила тоска. Казалось бы, надо радоваться. Вот он, его отец, рядом, на фотографии. А на сердце тяжесть.

Состояние Игоря передалось Милене.

– Вы так с отцом ни разу и не встретились? – тихо спросила она.

– Нет, ни разу.

– Вы обязательно увидитесь.

Несколько минут они молчали, потом Милена сказала:

– Вы ничего не рассказали о вашей семье, той, что в Москве.

Званцев задумался. Что тут рассказывать?..

– Жил с мамой и отчимом. Он, слава богу, ушел от нас.

– У вас свой дом?

– Нет, две комнаты в коммуналке.

– Что такое коммуналка?

– Это большая квартира, в которой проживают несколько семей.

– Вот как! Вам там, наверное, очень весело?

– Да уж, весело. – Игорь грустно усмехнулся, но Милена не уловила иронии.

– Как зовут вашу маму? – спросила она.

– Антонина Васильевна

– Она работает?

– Да, она учительница, так же, как вы, преподает немецкий язык в школе.

– Правда? – Милена всплеснула руками. – Как здорово! Может, поэтому вы неплохо говорите по-немецки.

– Раньше говорил, сейчас подзабыл.

Игорь предвидел, каким будет следующий вопрос. Он не ошибся.

– Вы женаты? – спросила она и тут же добавила: – Простите, что задаю такие вопросы, но о брате своего будущего мужа я хотела бы знать как можно больше.

– Был недолго.

– Развод?

– Развод.

– Не сошлись характерами?

– Да, что-то в этом роде, – вялым голосом ответил он.

Не мог же он сказать, что разлучницей явилась теща, мать Риты, да еще по политическим причинам. Здесь, в этой стране, такого не поняли бы.

Опять нужно было менять тему.

– Милена, а как дела у моего товарища Яна? – осторожно спросил Званцев.

– Я готова была поговорить с начальником полиции о его освобождении, но он и без меня был отпущен.

– Как? Ян Клапач на свободе?

– На свободе.

– Прекрасно! Он знает, где меня искать. Как только Ян появится, я уйду, чтобы вас больше не стеснять.

Лицо Милены стало каким-то ироничным и даже властным.

– А вот и нет. Так я вас и отпустила.

Игорь не сводил с нее глаз. Теперь и на его лице появилась усмешка.

– Вы хотите сказать, что я пленник? – осведомился он.

– Да, пленник. Вы будете им, пока не появится Петр. – Сказав это, она рассмеялась и уже не походила на строгого директора гимназии. – Хотите выпить? – вдруг спросила женщина.

Последний раз Званцев выпивал еще до того рокового полета двенадцатого ноября прошлого года, когда был сбит. Они отмечали тогда новые звездочки на погонах у двух его однополчан. Фронтовые сто грамм, а может, и двести – разведенный спирт в алюминиевых кружках. На закуску хлеб, скорее сухари, по кусочку сала и две банки тушенки на шесть человек. Вот и все яства.

– Пожалуй, не откажусь, – не удержался он.

Милена открыла дверцу небольшого бара и осведомилась:

– Что желаем? Есть шампанское, коньяк, сливовица.

– Сливовицу, – недолго думая ответил Игорь.

Милена наполнила две хрустальные широкие рюмки, одну, почти полную, подала Игорю и сказала:

– Предлагаю за знакомство.

Званцев выпил, ощутил приятное тепло.

– Да ведь это же…

– Да, наша чешская водка, – с усмешкой сказала Милена. – А вы думали, вино?

– Можно еще? – неожиданно для себя спросил Игорь. – Давайте выпьем за победу.

– Давайте. У нас люди ждут, когда придут русские, – поддержала его Милена и тут же спохватилась. – Ой, что же это я? Ведь у вас в России принято пить и закусывать.

На столе тут же появились хлеб, сыр, колбаса и моченые яблоки.

– Еще?

Званцев утвердительно кивнул. Свою рюмку Милена наполнила лишь чуть-чуть.

– За прекрасный город под названием Быстрица! – провозгласил Игорь.

– Почему он вдруг стал прекрасным?

Игорь выпил, поставил рюмку, поднялся, подошел к хозяйке дома, стоявшей напротив.

– Потому что в этом городе живет… – Он не договорил и попытался нежно взять ее за плечи.

Она спокойно отстранилась от него и сказала:

– Игорь Николаевич, остыньте. Пойдемте, я покажу вам вашу комнату.

Утром Званцев проснулся от женского крика. Он мигом оделся, прощупал в кармане пиджака «вальтер», подаренный Купцовым, и осторожно вышел в коридор. Крик прекратился. Теперь в прихожей шел громкий разговор на чешском.

Званцев прислушался. Стоп! Да это же…

Он сделал несколько шагов вперед.

При его появлении человек, обнимавший Милену, обернулся и в тот же миг бросился навстречу ему.

– Игорь! Вот это встреча!

Братья обнялись. Милена с улыбкой следила за ними. На ней был тот же самый костюм песочного цвета с удлиненной юбкой, очень подходящий для директора гимназии. Видимо, она уже собиралась на работу.

Так оно и случилось. Милена надела пальто, шляпку, взяла в руки сумочку.

Затем последовали строгие указания:

– Дорогие братья, без моего разрешения ни шагу из дома!

– Есть, ни шагу из дома! – приставив руку к голове, отозвался Игорь.

Братья расположились на кухне. Петр расспрашивал Игоря о том, что да как с ним произошло. Свои вопросы он сопровождал одними и теми же комментариями:

– Как же я рад, что ты живой! Как здорово, что немецкие пули тебя не достали.

«Зато свои могли достать», – хотелось сказать Игорю, но он промолчал.

Наконец-то Петр задал самый главный вопрос:

– Тебя ведь интересует завод, о котором я тебе говорил, не так ли? Тот самый, который делает крылья для «Саламандры», да?

Игорь утвердительно кивнул.

– Ты прибыл один? – осведомился Петр.

– Нет, у нас группа. Вернее сказать, была таковая.

Званцев рассказал брату все о ночном перелете через линию фронта, о злоключениях в лесу, о встрече с единственным человеком из разведгруппы, то есть Яном Клапачем.

Петр слушал его внимательно, время от времени поглядывал в окно и вдруг спросил:

– Это случаем не он?

Игорь тоже глянул в окно кухни, выходившее на улицу. Сквозь металлическую решетку забора было видно, как человек небольшого роста, в вязаной шапочке, плотно надвинутой на голову, прохаживается взад-вперед, не решаясь войти во двор.

– Он! – подтвердил Игорь. – Точно!

Через несколько минут Ян Клапач уже сидел на кухне, бросал удивленный и в то же время радостный взгляд то на Игоря, то на Петра.

– Доверяй ему, как мне, – сказал Званцев и кивнул на Петра, сидевшего рядом. – Он не только мой товарищ, но и брат.

– Как это брат? – удивился Клапач. – Вы же из разных стран.

– Вот после победы сядем за стол, нальем водки или сливовицы, и я расскажу, как мы, братья, оказались в разных странах, – с улыбкой проговорил Игорь. – А сейчас, дорогой Ян, извини, некогда.

Нужно было брать инициативу на себя. Невыполнение операции «Крылья» могло обернуться самыми серьезными последствиями, Званцев это понимал.

– Итак, ситуация сложилась следующая, – начал он. – Где-то в окрестностях города, а может, в нем самом есть завод, изготавливающий крылья для нового немецкого реактивного самолета. Наша авиация готова уничтожить данное предприятие, но для этого надо знать его координаты, хотя бы приблизительно. Какие будут соображения по этому поводу?

Клапач сразу же взял слово:

– Я успел поговорить с двумя товарищами из депо. Мы когда-то вместе работали. Они сообщили мне, что составы с древесиной заходят в новый цех, своего рода пристройку к депо. Оттуда доносится визг пил. Машинисты – немцы. Разговаривать с ними на эту тему опасно.

– Вход в пристройку откуда? – спросил Званцев.

– С улицы через ворота.

– Странно. Не с территории депо?

– Можно и с территории, по железнодорожным путям. Но там есть свои ворота, которые открываются лишь тогда, когда подходит состав.

– Охрана?

– Железнодорожные пути и ворота охраняют эсэсовцы. Их рота расквартирована в казармах, находящихся на другом конце городка.

Званцев задумался.

«Изготавливать крылья самолета в пристройке? Почему так? Какой в этом смысл?».

– Каковы размеры нового цеха? – спросил он.

Ян чуть помялся и ответил:

– Точно не могу сказать, но меньше ремонтного цеха раза в полтора.

– А как велик тот?

– Метров сто пятьдесят в длину и семьдесят в ширину.

– На такой площади они изготавливают крылья. Не может быть! Сколько человек трудятся в этой пристройке, где визжат пилы?

– Не знаю.

– Надо узнать, причем как можно скорее.

– Что это даст?

– А вот что. Изготовление крыльев самолета – это не только визг пил, но и сложный технологический процесс, включающий очистку древесины, распилку, сушку, изготовление шпона и фанеры, сборку и склейку отдельных частей. А раз так, то в эту пристройку должны поступать емкости с формальдегидной смолой, клеем и другими реактивами. Но и это не все. Для удаления древесной пыли, опилок, стружки, паров смол и клея нужна мощная вентиляция, шум которой может заглушить визг пил. В итоге на таком производстве должно быть задействовано не менее двухсот человек. Уж я-то, авиационный инженер, хорошо это знаю.

Наступила тишина.

Званцев первым нарушил молчание:

– Насколько я понял, люди, работающие в новом цехе, заходят туда через одни-единственные ворота. Так?

– Так, – подтвердил Ян.

– Можно ли установить наблюдение за этими воротами?

– Я подумаю. Надо будет походить поблизости, посмотреть вокруг.

Тут в разговор вмешался Петр:

– Зачем? Быстрица – не Прага. Я хорошо знаю городок. Могу начертить расположение объектов, расположенных рядом с входом в пристройку. – Он быстро достал карандаш, лист бумаги и взялся за дело: – Вот депо, ремонтный цех, пристройка. Идем далее. – Петр провел на бумаге две линии. – Это улица Республики, широкая, но короткая. По обе ее стороны стоят жилые дома.

– Из них можно наблюдать за воротами? – спросил Игорь.

– Можно, но опасно. Да много и не увидишь. Дома сплошь невысокие, один или два этажа. Но ты не отчаивайся. Другим концом короткая улица Республики упирается… куда бы ты думал?

– Теряюсь в догадках.

– Она упирается в здание гимназии.

– Где директор Милена?

– Совершенно верно!

Званцев в эмоциональном порыве схватил Петра за руку и заявил:

– Слушай, так это же находка!

– Что ты задумал?

– Бинокль хороший достанешь?

– Достану. Догадываюсь, зачем он тебе нужен. Ты ведь хочешь выяснить, кто входит и выходит в ворота пристройки, да?

– Если мне найдется место на чердаке гимназии.

Петр улыбнулся и сказал:

– Зачем на чердаке? В гимназии есть другие места. Проведу тебя с черного хода, никто не увидит. Да после семи вечера в гимназии нет никого, кроме вахтера.

Званцев резко поднялся и заявил:

– Нет, не после семи вечера. Мне нужно сейчас.

Ян взглянул на него и добавил:

– Люди, которые входят в пристройку и выходят из нее, идут по улице Республики.

– Почему?

– Достаточно дойти до здания гимназии, повернуть, прошагать еще метров двести, и ты окажешься на центральной площади города.

– Вот видишь. – Игорь глянул на Петра. – Нужно немедленно начать отслеживать входящих и выходящих.

Петр задумался ненадолго и сказал:

– Днем нам с тобой идти опасно. За мной может быть слежка.

– У меня есть предложение, – вмешался в разговор Ян. – Ты, Петр, иди один. Даже если заметишь за собой хвост, шагай спокойно, заходи с главного входа. Ты идешь к Милене, своей будущей жене. Это не должно вызывать никаких подозрений. Ты открываешь дверь черного хода и ждешь нас. Я выведу Игоря проулками к тыльной стороне здания гимназии. Идет?

Петр утвердительно кивнул и глянул на Игоря.

Тот, весьма довольный, взглянул на брата и сказал:

– Не забудь, за тобой бинокль.

Препараторская находилась в самом конце коридора верхнего, четвертого этажа гимназии. Там находились дверь черного хода и лестница, ведущая вниз.

Это было очень удобно для того, чтобы проскочить в препараторскую незамеченным. Опасения в том, что кто-то заметит их, посторонних людей, оказались напрасными, поскольку на четвертом этаже располагались только пара хозяйственных служб да архив. Учебных аудиторий там не было.

Войдя в препараторскую, Званцев осмотрелся вокруг. Чего тут только не было: чучела зверей и птиц, банки с заспиртованными лягушками и пауками, гербарии, разноцветные бабочки, два сломанных письменных стола и даже старенький, в дырах, диван.

В углу этого помещения красовался скелет, который воинственно смотрел на людей, вошедших туда, и как бы спрашивал их: «А вам-то чего тут надо?»

Еще, конечно же, запах пыли, воска, древесных опилок и еще чего-то, совершенно непонятного.

Званцев вспомнил родную школу. Там рядом с кабинетом биологии тоже была препараторская комната, очень напоминавшая эту. Однажды после уроков биологичка оставила его, двух девчонок и двоечника-разгильдяя Пашку Бабкина навести порядок. Тогда Игорь, протирая полку, ненароком опрокинул банку с заспиртованной гадюкой. Банка не разбилась, но крышка с нее свалилась, и спирт вылился. Пашка схватил змею за хвост и стал пугать девчонок. Ох, и визгу было! Прибежала биологичка, а за ней и директор школы, кабинет которого располагался на том же этаже.

На следующий день родители Игоря и Пашки были вызваны в школу. Если Антонина Васильевна воспитывала сына в основном внушениями, то отец Пашки, грузчик из ближайшего магазина, предпочитал ремень. Ох, школа!..

Ян Клапач тоже с удивлением глядел по сторонам, а Петр незаметно улыбался, как бы говоря:

«Ну что, хорошее место я вам подыскал?»

Игорь быстро отошел от школьных воспоминаний. Он отодвинул в стороны разбитые столы, затруднявшие проход, и шагнул к окну. Петр тут же угадал мысли брата, вынул из хозяйственной сумки бинокль и подал ему.

Как и у всех военных летчиков, зрение у старшего лейтенанта Званцева было отличное. Он и без бинокля увидел железные решетчатые ворота, через которые люди входили в пристройку, интересующую его, и высокую кирпичную кладку забора. Стоило ему глянуть в окуляры, и как на ладони высветились площадь, прилегающая к гимназии, улица Республики и даже колючая проволока поверх кирпичного забора.

– Хорошая оптика, – констатировал Игорь.

– Цейсовская, – пояснил Петр. – Нравится?

Но Игорь не ответил. Он буквально прильнул к окну, тут же снова взялся за бинокль и заявил:

– Они начинают выходить!

– Кто они?

– Очевидно, рабочие, которые трудятся в новом цехе. Хотя мы еще посмотрим, что это за народ такой.

– С чего они вдруг стали выходить? – спросил Ян.

– Наверное, обеденный перерыв у них, – ответил Званцев, глянул на часы и тут же снова прильнул к окулярам бинокля. – Один, два… шесть. Ян, записывай!

Петр с удивлением посмотрел на брата.

Спустя минут пятнадцать, когда Игорь закончил подсчет, он спросил:

– Надолго ли ты собираешься здесь поселиться?

– Надолго ли? – Званцев опустил бинокль. – Минимум на сутки. А еще лучше – до завтрашнего вечера, если, конечно, ты принесешь мне что-нибудь поесть.

Петр достал связку из трех ключей и проговорил:

– Тогда вручаю тебе. Вот этот, что подлиннее, от нижней двери черного хода, этот от верхней, ведущей в коридор, а этот, фигурный, от препараторской. Ты что, серьезно собираешься здесь ночевать?

– А что делать? Я точно должен знать, сколько человек работают в пристройке, в которой, как сказал Ян, визжат пилы.

– Кстати, он что, с тобой остается?

– Почему бы и нет? Вдвоем надежнее и веселее.

– Тогда и я с вами побуду, – решительно заявил Петр. – Хвоста за собой я не заметил.

Из пристройки уже никто не выходил, но и назад не возвращался. Обед, очевидно, продолжался.

Игорь подошел к Петру и сказал:

– Дорогой брат, прости, но я обещал Милене не втягивать тебя в наши дела.

– Что значит втягивать? – взорвался Петр. – Я уже давно в них втянут.

– Нет, Петр, нет! Едва Милена пустила меня на порог, я понял, что она за тебя очень боится. А я не могу мешать вашему счастью.

Наступило молчание. Ян смотрел то на одного, то на другого брата.

Петр напрягся, боролся с собой.

– Пусть будет так, – наконец выговорил он. – Но еду утром я вам все-таки принесу. А то, как говорят в России, отдадите… как у вас там?..

– Отдадите концы?

– Точно. Или замерзнете. Ведь препараторская не отапливается.

В ответ Званцев лишь рассмеялся.

– Чего смеешься? – недоуменно спросил Петр.

– А вот это вряд ли. Здесь есть заспиртованные лягушки. Мы найдем, чем согреться.

Едва Петр ушел, хождение по улице Республики возобновилось. Только теперь люди, естественно, шли в обратную сторону, к цеху-пристройке. Обеденное время заканчивалось.

Званцев, глядя в бинокль, насчитал сперва десять, а затем еще двадцать пять человек. Если первые подозрений не вызывали, были самыми обычными рабочими, то в отношении других у Игоря сразу появились вопросы. Во-первых, одеты эти люди были совершенно одинаково. На всех куртки и брюки землистого цвета, шапочки с козырьком. Во-вторых, шли они очень уж организованно, едва ли не строем, растянутым в длину.

– Взгляни-ка, Ян, как эти молодцы дружно шагают, почти в ногу, – сказал Игорь, передавая Клапачу бинокль.

Ян снял очки, глянул в окуляры и заявил:

– Чувствуется военная выправка.

– Вот и я про то, – сказал Званцев, тронул Клапача за плечо и поинтересовался: – Скольких товарищей ты можешь привлечь нам в помощь, кроме двух железнодорожников, о которых утром говорил?

Ян на минутку задумался и ответил:

– Еще двоих, хотя нет, троих.

– Маловато, ну да ладно. А теперь слушай и запоминай. Я остаюсь здесь, а ты пойдешь собирать сведения. Ваши задачи следующие. Надо выяснить у железнодорожников, поступают ли в новый цех-пристройку емкости с эпоксидной смолой, клеем, уайт-спиритом и прочими реактивами, разгружаются ли вагоны с древесиной, если да, то как скоро они возвращаются назад. Попробуй разговорить кого-нибудь из рабочих, например, за кружкой пива. Я сделать этого не смогу, языка не знаю.

– Понял, – сказал в ответ Ян, надевая очки. – А ты как тут один?

– Буду непрерывно наблюдать за воротами.

– А если сюда, в препараторскую кто-нибудь зайдет?

Званцев улыбнулся и сказал:

– Петр повесил на дверь табличку «Ремонт». Ты что, не заметил?

Перед тем как уйти, Ян спросил:

– Закроешь за мной?

– Конечно.

– А ключ? Оставишь в замке?

– Нет, если кто-нибудь, несмотря на объявление о ремонте, пожелает зайти сюда и обнаружит ключ, вставленный в скважину, то поймет, что в препараторской кто-то есть. Нам это нужно?

– А если кто-нибудь откроет дверь и сюда войдет, скажем, за чучелом или плакатом?

– Спрячусь за ним. – Игорь кивнул на полуразвалившийся шкаф.

– Но у тебя же есть пистолет!

Званцев тронул невысокого Яна за плечо и сказал:

– Как говорит наш наставник полковник Балезин, если разведчик выстрелил, то это уже не разведчик.

У самой двери Клапач обернулся. Он был старше Игоря лет на десять, но смотрел на него как на старшего товарища.

– Сразу видно, что ты давно в разведке, – тихо произнес Ян.

– Очень давно, – с усмешкой проговорил Званцев.

Чех хорошо говорил по-русски, но иронию в его голосе не заметил.

Ян тихо ушел.

Игорь стоял у окна и наблюдал за воротами пристройки.

«Ян считает меня опытным разведчиком. Смех, да и только. Дорогой товарищ, да из меня такой же опытный разведчик, как из тебя балерина. Я летчик, авиационный инженер, а тут вдруг!.. – Улица, за исключением двух-трех прохожих, была пуста, а Игорь продолжал размышлять: – Да, я, старший лейтенант Званцев, нахожусь за линией фронта, выполняю приказ. Сейчас я нужнее здесь, чем в кабине самолета.

Но только ли это движет мною? Может, что-то еще, ранее неведомое? Азарт? Нет, война это не преферанс. Какой тут азарт? Презрение к опасности? Но на войне опасно везде. Разгадать замысел врага? Это, пожалуй, ближе к истине. Да, именно поэтому работа в разведке мне начинает нравиться».

В это время из ворот нового цеха выехали друг за другом три грузовика. Званцев тотчас отбросил в сторону свои раздумья и прильнул к биноклю. Большие машины с высокими бортами, крытые брезентом. Интересно, что они везут? Примерно через час все три вернулись. Теперь Званцев мог хорошо разглядеть номера машин.

Часов в шесть вечера появился Ян. Из его доклада следовало, что емкости с реактивами поступают в цех-пристройку, а пустые вагоны возвращаются оттуда примерно часов через пять.

– Как через пять? Ты ничего не спутал? – с удивлением осведомился Игорь. – Сколько вагонов в каждом составе?

– Два-три, не больше, но приходят они через день. Что тебя смущает?

– А смущает меня то, что такой состав разгрузить можно за час, от силы полтора. Пять – это слишком уж много.

– Ты считаешь, что новый цех – это блеф?

– Да, но пока это только предположение.

Они замолчали.

Игорь нервно прошелся взад-вперед, насколько позволяло захламленное пространство препараторской.

– Что-то мы не учитываем, – сказал он. – Похоже, очень важное. Но что? Предположим, в этом цехе-пристройке все же делают крылья. Пусть тридцать пять человек, даже на десяток больше. В одну смену, хотя у нас в России заводы работают круглосуточно. Пусть так. Но продукцию надо вывозить. А мы знаем, что назад возвращаются порожние вагоны. Где же крылья?

Ян молча пожал плечами.

– За все время моего наблюдения из ворот выехали только три грузовика, – продолжал Званцев. – Я не могу представить, что у них в кузовах находятся крылья. Даже если их и в самом деле перевозят, то куда? В Хинтербрюль? Смех, да и только!

– Но почему?

– Да потому, что для их перевозки нужны специальные платформы и упаковка. Везти крылья так, чтобы не повредить, надо не в кузовах грузовиков по дорогам, разбитым бомбами, а на медленном ходу по рельсам.

– Что ты предлагаешь?

– Чтобы подтвердились мои предположения, надо узнать, что находится в грузовиках. Сумеешь со своими ребятами это сделать?

– Трудно угнаться за машинами.

Но Званцев был уже во власти своей идеи.

– Здесь у вас улочки узенькие, не считая главной. Может, сумеете узнать, что везет хотя бы одна машина? В остальных, скорее всего, будет то же самое.

– Тогда, может быть, на велосипеде? У одного из моих парней он есть.

– Хорошая мысль! Давай, действуй, но возвращайся. Мне одному всю ночь тут не высидеть. А наблюдать надо непрерывно. Ну и чего стоишь? Иди.

Вместо ответа Ян протянул руку, в которой была небольшая хозяйственная сумка.

– Я тебе поесть принес от Петра.

В хате-мазанке было тепло, чисто и накурено. Командир Отдельного отряда особого назначения полковник Орлов сидел за столом, заваленным разными бумагами, и изучал сводки. Время от времени он снимал трубку одного из трех телефонов и вел разговоры, когда спокойно, а когда и негодуя.

Увидев Балезина, вошедшего в помещение, Орлов положил трубку и вопросительно глянул на своего заместителя.

– По лицу вижу, пришел с плохими новостями, – произнес он, кивнул на стул и закурил. – Садись, докладывай.

– Да, Михаил Федорович, новости не из лучших. – Балезин сделал паузу, как бы решая, с чего начать, потом тихо произнес: – С группой Кострова неудача.

– Что именно?

– При подлете к территории, где базируется отряд Коваленко, их самолет был обстрелян и загорелся. Летчик все же дотянул и посадил машину. При посадке самолет съехал с подготовленной дорожки и врезался в лесную чащу. Пилота партизаны вытащили живым, но он скончался. Остальные получили тяжелые ранения и ожоги. В том числе Костров.

– А Званцев?

– Он и чех Клапач пропали без вести.

Орлов слегка приподнялся на стуле.

– То есть как это пропали без вести?

– Была команда прыгать. Они первые покинули самолет. Остальные не смогли, высоты уже не хватало.

– От Званцева и Клапача нет никаких известий?

– Никаких, как в воду канули! Однако есть надежда на то, что они живы.

– На чем она основана?

– Люди Коваленко прочесали все вблизи их возможного места приземления и нашли плохо спрятанные парашюты. Так что надежда есть.

Орлов притушил папиросу, поднялся и в задумчивости сделал несколько шагов по комнате.

– Что будем делать? – спросил он.

Балезин стал по стойке смирно и заявил:

– Товарищ полковник, разрешите мне лететь в отряд Коваленко.

Орлов резко повернулся к Балезину.

– Нет! Мы на эту тему говорили три дня назад.

– Но ситуация изменилась, причем не в нашу пользу.

– Все равно не пущу. Если с тобой что случится, кто будет разведгруппы готовить?

– Со мной ничего не случится.

– Алексей Дмитриевич, мы с тобой на войне! – Орлов перестал ходить взад-вперед, присел за стол.

Балезин опустился напротив него и продолжил разговор:

– Михаил Федорович, у меня в голове не только операция «Крылья». Есть информация другого рода. Вчера я допрашивал одного немецкого капитана. Он инженер, сотрудник германской фирмы «Ауэргезельшафт», мобилизован осенью. Так вот, этот человек поведал мне, что его фирма занималась разведкой урановой руды на территории Чехии, в том числе в районе Быстрицы. Руководил этими работами некто Разумовский.

– Разумовский? Мне эта фамилия ни о чем не говорит.

– А мне говорит. Если это тот самый Разумовский, с которым мы в германскую служили в контрразведке штаба, то я очень хотел бы с ним побеседовать.

– О чем?

– По поводу залежей урановой руды.

Орлов снова взялся за папиросу и спросил:

– Этот Разумовский, он что, эмигрант?

– Так точно, из мелких дворян, воевал за белых. Имеет инженерное образование.

– Ты не боишься с ним общаться, как говорится, в порядке личной инициативы?

– Не боюсь. Я ведь знаю его не только по германской.

– Поясни.

– Оказавшись в Чехословакии, Разумовский принял ее гражданство. В середине тридцатых годов он работал в чехословацком посольстве в Москве. За такими персонами, как он, мы, естественно, наблюдали.

– Мы, это кто? – спросил Орлов.

– Служба охраны первых лиц государства.

– Ах да, вспомнил, ведь ты там служил.

– Так вот, на основе наблюдений нами был сделан очень даже любопытный вывод. Разумовский тоскует по Родине. Он много бродил по улицам, площадям, останавливался, созерцал все вокруг, молился в церквях, посещал театры. Уже тогда была идея завербовать его. Но осенью тридцать пятого он неожиданно уехал в Прагу и больше в Москву не возвращался.

– Причина?

– Трудно сказать. Единственная зацепка – тот факт, что за два дня до отъезда он встречался с какой-то женщиной.

– Что за женщина?

– Установить не удалось.

– Как так? Служба охраны не могла установить?

– Нелепый случай. Оперативник, следивший за ним, страдал камнями в почках. Приступ, охвативший его в самый неподходящий момент, был настолько силен, что он, бедняга, потерял сознание. Еле потом до больницы довезли. Да и ночь была осенняя, промозглая.

Наступило молчание. Балезин доложил все, что хотел, а Орлов курил и размышлял.

Балезин понял, что убедить начальника в необходимости полета через линию фронта невозможно. Почти. Оставался только один вариант.

Балезин поднялся, снова, как несколько минут назад, встал по стойке смирно и заявил:

– Товарищ полковник, у меня новые сведения по урану, полученные в ходе допроса немецкого капитана. Прошу разрешить мне позвонить Фитину.

Все новые разведданные по атомной проблеме надлежало передавать в Москву начальнику службы внешней разведки Павлу Михайловичу Фитину. Полковник Орлов это знал.

– Ох, Балезин, и хитер же ты, – сказал он и покачал головой. – Знаешь, что Фитин даст добро на перелет. Ладно, готовься к визиту к Коваленко. Твои сведения по руде надо еще проверить. Поэтому Фитину позвонишь, когда вернешься. – Полковник усмехнулся и не то в шутку, не то всерьез добавил: – Вот только посмей не вернуться живым!

Алексей Балезин не считал себя слабым человеком, в молодости занимался гимнастикой и борьбой. Но, очутившись в объятиях могучего Коваленко, он понял, что командир советско-чехословацкого партизанского отряда заметно сильнее его.

– Ну, Степан Кузьмич, и лапищи же у тебя, – заявил Балезин, с трудом освобождаясь от крепких объятий. – Ты случаем подковы не гнешь?

– Не пробовал, – ответил на это чернобородый Коваленко, улыбнулся и подал гостю широкую ладонь. – Здравия желаю!

«Дуглас», доставивший Балезина через линию фронта, в отличие от своего предшественника долетел без происшествий. Кроме Балезина он привез еще двух врачей, оружие, медикаменты и запасные батареи для рации, то есть все то, что погибло в результате пожара на предшествующем самолете.

Ночь была темная, беззвездная. Посадочная площадка освещалась только слабыми огнями самодельных факелов. Встречать самолет кроме командира отряда Коваленко вышли еще человек тридцать. Среди них Балезин узнал Кострова.

Поздоровавшись разом со всеми, передав партизанам привет с Большой земли, Балезин подошел к командиру разведгруппы и сказал:

– Рад тебя видеть, майор.

– Благодарю, товарищ полковник. Я тоже рад вашему прибытию.

– Ты, похоже, в полном здравии, да?

– Почти.

– Что это значит?

– Левое плечо побаливает.

– Как ты умудрился избежать ожогов? – спросил Балезин.

– Я сидел в самом хвосте. Когда самолет врезался в лес, его сильно ударило и развернуло. От удара в хвостовой части образовалась брешь, и я сумел выпрыгнуть, правда, ценой не то ушиба, не то перелома.

– А что остальные? Почему они не последовали за тобой?

– Думаю, что к моменту удара они уже надышались гари и потеряли сознание. Огонь-то шел от двигателя. Я и сам был близок к тому, чтобы отрубиться. Но брешь меня выручила, обеспечила доступ кислорода. Зато и пожар усилился.

– Понятно. Как они?

– Плохо. Тут нет никаких средств против ожогов. Особенно Каминский. Ему ведь под шестьдесят.

– Где они?

– Тут, в землянке. – Костров показал рукой на опушку леса. – Там кроме них еще человек семь, раненые, больные.

Землянка, в которой лежали с ожогами бойцы разведгруппы Иванчук и Асланян, а также доктор Каминский и летный инструктор Гурин, была далеко не лучшей заменой госпитальной палате, хотя две молодые девушки старательно исполняли роль санитарок. Стоны, крики, ругань, кругом почти темно. Балезин с болью в сердце наблюдал за всем этим.

Подошел Коваленко.

– Степан Кузьмич, кликни своих ребят, – сказал ему Балезин. – Надо срочно начать перенос раненых в самолет и вылетать, пока ночь.

Коваленко понимающе кивнул, вышел из землянки и дал кому-то распоряжение.

– Ты тоже собирайся, – сказал Балезин Кострову.

– Простите, а вы, товарищ полковник?

– Я прибыл сюда, чтобы остаться. Операция «Крылья» повисла в воздухе.

– Тогда разрешите и мне.

– Что? Ты же сам сказал, что у тебя ушиб или перелом.

– Всего лишь. Если бы был перелом, то я стонал бы от боли.

– Хитер. Ну а если каратели нагрянут, как воевать будешь?

– Во-первых, пистолет я держу в правой, здоровой руке и стреляю по-прежнему без промаха. Я ведь мастер спорта по стрельбе. Во-вторых, немцы в лес не сунутся, не те времена. Так разрешите?

Балезин раздумывал недолго. Приказ был четкий – забрать всех. Но Костров с его опытом нужен здесь.

– У тебя есть что-то по «Крыльям»?

– Есть.

– Ладно, Костров, оставайся. Утром подробно доложишь. Сейчас надо отправить самолет да хотя бы пару часиков поспать.

На рассвете Балезин и Костров расположились на небольшой поляне за самодельным столиком, сколоченным из ящика и двух коротких досок. Балезин внимательно рассматривал карту города. Костров водил по ней карандашом и рассказывал о том или ином объекте. Особо остановился он на железнодорожной станции, депо и новом цехе, пристроенном к нему.

– Есть подозрение, что именно в этом цехе и делают крылья, – сказал Костров и ткнул острием карандаша в прямоугольник, дорисованный на карте.

– Факты?

– Во-первых, в этот цех заходят составы с древесиной и с какими-то емкостями, очевидно, реактивами. Во-вторых, там идет работа, визжат пилы, слышен стук.

– Откуда сведения?

– Чехи, бойцы отряда, регулярно наведываются в город. У них свои информаторы среди железнодорожников и рабочих депо.

– А среди рабочих цеха есть у них информаторы?

– В новый цех местных рабочих не пускают. Похоже, там трудятся только немцы.

Балезин чуть подумал и пробурчал:

– Интересно, но и печально.

– Почему печально?

– Да потому, что если это так и есть, то нашей авиации придется бомбить объект, расположенный в черте города. На это командование добро не даст. Чехословацкие города разрушению не подлежат. Это не Германия и не Австрия. Возможно, немцы на это и рассчитывают.

– Что же делать? Взрывать цех?

– Да, остается диверсия. Но сделать это будет непросто. Такие объекты всегда строго охраняются.

– А если взорвать железнодорожные пути?

– Их быстро восстановят, – сказал Балезин, тяжело вздохнул и добавил: – Ладно, чего гадать. Надо сначала убедиться, что там делают крылья для этой самой «Саламандры». Но куда же все-таки пропал Званцев? А Клапач?

– Клапача видели мельком.

– Может, и Званцев где-то рядом? Чует мое сердце, жив. Такие люди в огне не горят, в воде не тонут и из плена бегут.

После доклада Костров представил Балезину двух чехов, бойцов отряда. Это были братья, очень похожие друг на друга. Различие состояло только в том, что один, которого звали Антон, был старше года на три и чуть повыше ростом, чем младший, Владислав. Чехи сносно говорили по-русски, хорошо знали улицы Быстрицы, но ничего нового к тому, что доложил Костров, не добавили.

Перед тем как их отпустить, Балезин спросил:

– Не могли бы вы узнать, велись ли в последнее время в горах какие-нибудь поиски полезных ископаемых? Я понятно говорю?

Чехи переглянулись, но было видно, что смысл вопроса они поняли.

– И еще, товарищи, большая просьба. Если вы где-то встретите человека по фамилии Разумовский или хотя бы услышите о нем, то немедленно сообщите мне. Это очень важно.

Ночью он почти не спал, но все равно, настроение у него было приподнятое. Только что появился Ян Клапач и сообщил новости, которые подтвердили его предположение относительно нового цеха.

Первая касалась рабочих в одинаковых куртках, шедших на работу и на перерыв почти что строем. Оказалось, что это переодетые эсэсовцы! По утрам они выходили из своей казармы, находящейся на другом конце городка, прямиком шли к воротам цеха, таким же образом отправлялись на перерыв и назад после работы.

Вторая новость заключалась в том, что в каждом из трех грузовиков, выезжавших из ворот нового цеха, под брезентом были укрыты не крылья самолета, а табуреты и скамейки!

– Ян, какой же ты молодец! – Званцев обнял Клапача и дружески потряс его за плечи.

– Это не я, а мои ребята, – сказал тот и скромно улыбнулся.

Званцев почти ликовал.

– Теперь подтвердилось мое предположение насчет того, что в этом цехе немцы пилят и стучат для отвода глаз. Блеф! Муляж!

– А может случиться так, что табуреты и скамейки они делают из отходов авиационной древесины?

– Не может. Отходов такого ценного материала не бывает. Все идет в дело. Но главный вопрос в другом. Где крылья? – Игорь вопросительно посмотрел на своего товарища и сам ответил: – В пристройке их нет, да и не может быть.

– Почему?

– Потому что их делают в другом месте. Возможно, не только крылья.

– Где?

– Это нам и предстоит узнать. А для этого нужно ответить на очень важный вопрос. Помнишь, вчера я говорил, что мы не учли что-то незначительное и в то же время важное? Теперь я знаю, что именно. Новый цех может быть сквозным. Если это так, то поезда с древесиной замедляют ход, проходят по цеху, но не останавливаются, а следуют куда-то дальше, туда, где, скорее всего, немцы и делают крылья. Можете вы это узнать?

– Попробуем.

– Но это не все. – Званцев быстро достал лист бумаги, карандаш и присел на старенький диван. – Садись, – скомандовал он Яну, подтянул к себе табурет, разложил на нем лист. – Итак, вот город. – Игорь нарисовал на листе круг, потом провел линию и продолжил: – Это железная дорога. Согласно твоей карте она идет с северо-запада через станцию на юг, на Вену. Это отвод на депо и новый цех-пристройка. Теперь предположим, что цех сквозной. Поезда идут куда-то на восток или юго-восток, а назад возвращаются пустыми. Где продукция? Единственное предположение таково: ее грузят на платформы там, где изготавливают. Потом локомотив следует обходным путем, пока не выйдет на железную дорогу Быстрица – Вена. Этим же путем состав, разгрузившийся в Хинтербрюле, возвращается назад за крыльями. Цикл занимает двое суток. Поэтому состав с древесиной приходит в пристройку лишь через день. Логично?

Клапач утвердительно закивал и сказал:

– Я слышал, что два месяца назад военнопленные что-то строили южнее Быстрицы. Возможно, обходную дорогу.

– Вот-вот! – Званцев дружески хлопнул Яна по плечу. – Вижу, задача тебе ясна. Надо только установить, на каком километре обходная дорога, если она вообще существует, стыкуется с главной, идущей на Вену.

Ян поднялся и заявил:

– Сделаем!

Званцев наблюдал за ним, и ему показалось, что чех хочет сказать еще что-то, но не решается. Вдруг Ян опустился на одно колено, взял карандаш и что-то принялся чертить на том же листе бумаги.

Изобразив здание депо и пристройку в виде прямоугольников, он указал на них карандашом и проговорил:

– Вот это вход для поезда, он охраняется. Вот ворота, через которые проходят эти самые люди в серых куртках. Охрана тут незначительная. А вот справа от ворот высокий забор. Тут все время снуют эсесовцы, да еще сколько!

Званцев стиснул кулаки.

– Что же ты сразу не сказал? Как далеко тянется высокий забор?

– Метров на триста, до края горы.

– А за горой что?

– Этого я не знаю.

Званцев быстро прошелся взад-вперед по препараторской, едва не уронил чучело какой-то птицы, щелкнул костяшками пальцев и произнес:

– А я не сомневаюсь, что железная дорога огибает гору и идет на этот самый завод. Теперь остается последний шаг. Надо найти стык дорог. Еще немного, Ян, пожалуйста. Прошу тебя и твоих ребят от имени советского командования, от себя лично.

Ян Клапач надел вязаную шапочку.

– Сделаем! – сказал он, тут же, как и накануне, спохватился и протянул Игорю сверток. – Я же тебе поесть принес.

Отпустив Яна, Званцев устало присел на диван. Глаза его слипались, ему чертовски хотелось спать.

«Может, хватит наблюдений? Многое уже ясно. Неизвестно только, как далеко от города завод, – подумал Званцев и, не в силах противостоять желанию, завалился на рваный диван, который показался ему милей любой кровати. – Нет, не спать! Впрочем, почему? Прилечь хоть на пару часов».

Синеватая пелена окутывала все вокруг. Он чувствовал, что засыпает, и вдруг услышал не то шорох, не то скрежет. Званцев разом вскочил. Скрежет повторился.

Игорь только сейчас понял, что кто-то проворачивает ключ в замочной скважине.

«Вернулся Ян? Нет, Клапач всегда сообщал о себе условным стуком в дверь. Тут кто-то другой. Этого мне еще не хватало».

Игорь спрятался за шкафом, в тот же миг он выхватил из кармана и спустил с предохранителя «вальтер», подарок Купцова. Неужели придется стрелять? Сердце его отчаянно колотилось, а по ту сторону шкафа уже слышались шаги. Что ж, подходи, незваный гость!

Не в силах хранить осторожность, Званцев слегка выглянул из-за шкафа, крепко сжимая в руке «вальтер». На пороге препараторской стоял мужчина среднего роста в пальто и шляпе. Было еще светло, и Игорь заметил, что на вид ему лет пятьдесят. Но то, что произошло в следующую минуту, повергло Званцева в шок.

– Игорь Николаевич, опустите пистолет, – твердым голосом произнес этот человек.

Затем он снял шляпу и присел на табурет, на котором Игорь и Ян несколько минут назад чертили на листке свои схемы.

– Так вот вы какой, Разумовский Юрий Арнольдович. – Игорь с интересом смотрел на человека, сидящего перед ним. – Мама мне о вас рассказывала.

– А я должен перед Антониной Васильевной извиниться. На встречу, о которой мы договаривались тогда, осенью тридцать пятого года, я прийти не смог. Боялся за нее, потому как обнаружил за собой слежку.

– А за себя?

– В то время я был гражданином Чехословакии, работал в ее посольстве в Москве. Поэтому арестовать меня нельзя было.

– А сейчас?

– К сожалению, сейчас я подданный Германии.

– Гитлеровской Германии.

– Ну а куда деваться, раз эмигрировать, как твой отец, не получилось. Да и кому я нужен? Я человек одинокий.

Игорь продолжал изучать собеседника. Редкие седеющие волосы, залысины, морщины, наверное, уже не первые.

– А в Быстрице что делаете?

– Я инженер, занимался разведкой полезных ископаемых.

– Сейчас тоже?

– Сейчас немцам не до полезных ископаемых. А вот после войны разные там руды потребуются уже не им. – Произнеся слово «руды», Разумовский мельком, но пристально глянул в глаза Игорю, словно спрашивал, знает ли тот, о чем именно в первую очередь идет речь.

Но Игорь думал о другом. Он вспомнил, как в далеком уже тридцать восьмом, выслушав рассказ матери, очень хотел узнать, кто этот таинственный человек, дождливым осенним вечером передававший ей весточку от отца. Вот он и перед ним.

– Мама вспоминала, что вы ей представились как поручик русской армии.

– Так точно. Я служил вместе с Николаем Порфирьевичем Званцевым.

Услышав имя отца, Игорь почувствовал волнение.

Разумовский это заметил и продолжил:

– И не просто служили. Я Николаю Порфирьевичу обязан жизнью.

Игорь напрягся и проговорил:

– Я понимаю, эта каморка не место для душевных бесед, но очень прошу, расскажите хоть немного об отце. Как это случилось?

Разумовский был готов к такому вопросу.

– Это случилось в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, на третий месяц войны. Я, военный инженер, служил тогда там же, где и Николай. Однажды снаряд попал в ангар. Возник пожар. Я был ранен, почти без сознания. Рядом с ангаром располагался склад боеприпасов и ГСМ. Еще немного, и пожар достиг бы его. Николай поднял меня, взвалил на плечи и вынес из горящего ангара. Едва мы достигли укрытия, раздался взрыв чудовищной силы. В общем, Николаю Порфирьевичу Званцеву я обязан до конца жизни.

Игорь молчал. Бывают в жизни моменты, когда нужно говорить и говорить, спрашивать и спрашивать, а слово не идет.

Все-таки он тихо проговорил:

– Получается, что вы и с Петром знакомы. Ведь так?

Впервые за время разговора на лице Разумовского появилось подобие улыбки.

– А как вы считаете, кто вручил мне ключ от этой каморки и от кого я узнал, что вы находитесь в ней? – осведомился он.

Пришло время улыбнуться и Званцеву:

– Наверное, все это Петр?

– Правильно, Петр. А кто вам помог бежать из плена? Опять Петр. Я об этом знаю потому, что он работает вместе со мной. Теперь вы можете мне доверять?

– Могу. Но еще вопрос. О цели моего прибытия сюда, в Быстрицу, вам тоже, наверное, доложил Петр?

– Да, снова Петр. Вот поэтому я к вам, сыну Николая Порфирьевича, пришел только с одним вопросом: чем я могу вам помочь?

Игорь молчал. Разумеется, он нуждался в помощи. Но все происходящее было настолько неожиданно!..

– Юрий Арнольдович, вы – друг моего отца. Я ценю ваше стремление помочь. Но, насколько мне известно, вы служили в Белой армии, а я – офицер Красной.

– Но мы оба русские!

– Да, но стоим по разные стороны баррикад.

– А нужны нам эти баррикады? Вы – молодой человек, не знаете, что такое гражданская война. В ней нет правых и виноватых, каждый дерется за свое. – Разумовский тяжело вздохнул и повторил вопрос: – Так могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Званцев решился и рассказал другу отца о своем интересе к заводу, изготавливающему крылья для «Саламандры».

Разумовский внимательно слушал его. О цели приезда Игоря он знал от Петра, но старался не подавать виду.

– Понимаю, – сказал он потом. – Могу с уверенностью заявить, что на территории Быстрицы такого завода нет. По моим сведениям, он расположен где-то в стороне от города, за горами. Где точно? Не готов сказать, но попробую выяснить.

Такое сообщение обрадовало Званцева. Оно подтверждало его предположения.

«Выходит, я чего-нибудь да стою как разведчик», – подумал он.

Юрий Арнольдович вдруг сделался каким-то сосредоточенным, словно решался, говорить или нет.

– Игорь Николаевич, вы – разведчик, – наконец-то проговорил он.

– Без году неделя. Я – летчик, авиационный инженер.

– Знаю, но для меня вы в настоящее время разведчик. Так вот, я вам сейчас задам вопрос, на который вы вправе не отвечать. Но он очень важный, причем не только для меня. Речь идет об одном человеке, моем сослуживце. Это было тоже в германскую, но уже после моей службы военным инженером и истории с вашим отцом. Скажите, не знаком ли вам такой человек – Балезин Алексей Дмитриевич?

Игорь замер. Это было попадание в самую точку. С одной стороны, отношения между ним и Разумовским сложились доверительные, а с другой – не мог же он так откровенничать с посторонним человеком, пусть даже тот и являлся другом его отца.

Замешательство Игоря не ускользнуло от Разумовского.

– Чувствую, что это имя вам знакомо, но вы молчите и правильно делаете, – сказал он. – Я на вашем месте поступил бы точно так же. Поэтому вы просто кивните утвердительно, если я прав.

– Зачем это вам? – строго спросил Игорь.

– Я должен увидеться с Балезиным. Это в первую очередь в его интересах.

Званцев задумался и наконец молча сделал утвердительный кивок.

Разумовский поднялся.

– Прошу извинить, Игорь Николаевич, но мне пора. Кланяйтесь Антонине Васильевне. Кстати, где она? В Москве? В эвакуации?

– Возможно, уже в Москве.

Прощаясь, Разумовский крепко, почти по-отечески обнял Игоря. Потом раздался знакомый скрежет в замочной скважине, и Званцев остался один. Он продолжал сидеть на рваном диване, отрешенно глядел перед собой, не замечая ни чучел птиц, ни заспиртованных лягушек, ни скелета, стоявшего в углу. Спать ему по-прежнему очень хотелось, но он понял, что заснет нескоро.

Эрнст Хейнкель не любил людей в черных мундирах. СС, СД и подобные им службы воспринимались им как вопиющий элемент насилия в государстве. Тотальная слежка, контроль, доносы – это еще полдела. А вот концлагеря – это уже совсем другое.

Конечно, таких людей, как он, авиаконструктор Хейнкель, черные мундиры не трогали. Пока. А что будет завтра? Хейнкель знал немало людей из своего окружения, угодивших в концлагерь или, того хуже, казненных по обвинению в саботаже.

В кайзеровской Германии такого не было. Там творческие личности чувствовали себя намного свободнее, до лагерей смерти никто не додумался. Да и о саботаже в те времена Хейнкель не слышал.

Эвальд Брайтнер в черном мундире группенфюрера СС был исключением. Он не орал «хайль», не отпускал зловещих угроз в чей-то адрес, всегда был спокоен и уравновешен. Но главное достоинство Брайтнера Хейнкель видел в том, что он хорошо разбирался в технике. С ним, закончившим технический факультет мюнхенского университета, можно было поговорить практически на любую тему, особенно когда это касалось вооружений.

Еще одним немаловажным достоинством Брайтнера была оперативность. Стоило Хейнкелю пожаловаться на отсутствие чего-то нужного, на какую-нибудь возникшую проблему, например нехватку рабочей силы, как Брайтнер, обладавший большой властью и связями, быстро все решал. А как иначе? Ведь за разработкой нового реактивного самолета следил сам фюрер.

Новенький «Опель» в сопровождении четырех мотоциклов с охраной бодро бежал по недавно построенному автобану. Полчаса назад закончилась встреча Хейнкеля с работниками завода, в основном немцами, которая вселила в него надежду. Он убедился в том, что они делали все возможное, старались поставлять крылья и другие части для «Хе-162» в нужном количестве и точно в срок.

Хейнкель и Брайтнер расположились на заднем сиденье автомобиля. Справа от шофера сидел телохранитель сурового вида, непрерывно поглядывающий по сторонам. По распоряжению Брайтнера он был приставлен к Хейнкелю сразу после обстрела его автомобиля.

– Господин Брайтнер, насколько мне известно, Вернер фон Браун сделал попытку обстрелять своими «ФАУ» Нью-Йорк, – проговорил Хейнкель. – Она закончилась неудачей. Что это? Авантюра? Или у его идеи есть перспектива?

Ответ Брайтнера не заставил себя долго ждать:

– Я думаю, и то, и другое. Почему авантюра? Потому что огромную дорогостоящую ракету весом около ста тонн, из которых более семидесяти составляет топливо и только одна приходится на заряд, должен был наводить на цель диверсант. Его, конечно, поймали, а запуск провалился. Теперь насчет перспективы. Даже если вчетверо меньший заряд упадет на нью-йоркские небоскребы, шум в Америке поднимется неимоверный. Оппозиция Рузвельту в конгрессе, пресса, общественное мнение и все такое прочее. Поверьте, господин Хейнкель, в США было и остается довольно много противников войны на стороне Советов. Так что перспективы у фон Брауна есть. Для их реализации он должен сделать только одно.

– Что именно?

Брайтнер подавил улыбку и ответил:

– Попасть по Нью-Йорку.

Хейнкель напрягся. Ему нужно излить кому-нибудь свои наболевшие мысли.

Он резко повернулся в сторону Брайтнера, сидевшего рядом, и заявил:

– Может быть, было бы лучше реализовать мою идею «подводных самолетов»?

Эвальд Брайтнер знал, что эта идея заключалась в следующем. Хейнкель хотел расположить летательные аппараты на подводной лодке, которую обнаружить было очень непросто, в отличие от авианосца. Вопрос состоял только в том, какие именно аппараты. Воздушные шары, аэростаты и дирижабли были отвергнуты по причине своей громоздкости.

Самолеты тоже не маленькие, но их можно держать в разобранном виде в небольшом ангаре, установленном на палубе, в нужный момент собирать и готовить к полету. Это могли быть как разведчики, так и легкие бомбардировщики.

Первой к созданию «подводных самолетов» приступила кайзеровская Германия. В 1916 году фирма «Ганза Бранденбург» получила заказ на самолет для подводных океанских крейсеров «U-139» и «U-155». Решением этой проблемы занялся именно Эрнст Хейнкель, тогда еще молодой конструктор. Уже в 1918 году начались испытания маленького разборного биплана с двигателем мощностью 80 л. с. Другие показатели первого «подводного самолета» также были скромные. Его скорость составляла 120 км/ч, радиус действия – 40 км. Но были и достоинства. На сборку биплана уходило не более четырех минут.

В том же 1918 году немецкая фирма «Ролланд» успела построить и испытать самолет, который предполагалось хранить в трех стальных цилиндрах, размещенных на палубе подводной лодки.

Поражение кайзеровской Германии остановило все работы по строительству и самолетов, и подводных лодок для них. Эту идею перехватили сначала американцы, затем англичане, французы, русские, а непосредственно использовали в боевых действиях только японцы.

– Я понимаю ваши переживания, господин Хейнкель, – после некоторого молчания произнес Брайтнер. – Особенно когда вы узнали, что в сентябре сорок второго года самолеты Японии сбросили несколько бомб в штате Орегон.

– Это вызвало немалый переполох среди тамошних жителей, – добавил Хейнкель. – Но Орегон, фермеры, для Америки это не страшно. Вот если бы такое случилось с Нью-Йорком!

– В отличие от Орегона Нью-Йорк находится на восточном побережье США, и японцам до него не добраться. А мы могли бы, – грустно заметил Брайтнер и спросил: – Что же вы Шпеера не убедили?

– Тогда была осень сорок второго, вермахт победоносно наступал на Сталинград, мы вышли к Волге и были твердо уверены в победе. Шпеер не стал бы меня слушать. Сейчас же, в феврале сорок пятого, все говорят уже о спасении рейха, о чудо-оружии. – Хейнкель тяжело вздохнул. – Впрочем, мне достаточно и «Саламандры». Дай бог, чтобы наши летчики получили этот самолет.

Они миновали шлагбаум и вскоре очутились в центре Быстрицы.

Брайтнер предложил остановиться.

– В этом городишке есть неплохой ресторан при местной гостинице. Не желаете пообедать?

Хейнкель чувствовал, что проголодался, поэтому охотно согласился.

– Начинайте обедать без меня, – сказал Брайтнер, открывая дверцу машины. – Я минут на десять забегу в местное отделение гестапо.

Вальц выехал на завод вместе с Хейнкелем и Брайтнером. Он задержался там, чтобы выяснить кое-какие вопросы, связанные с охраной. Поэтому в кабинете на месте Вальца восседал его помощник, гауптштурмфюрер Гюнше, готовый в отсутствие шефа отвечать на телефонные звонки.

Увидев Брайтнера, вошедшего в помещение, Гюнше резко поднялся и вскинул руку в нацистском приветствии. Группенфюрер спокойно ответил ему тем же и молча, кивком дал понять, что для разговора надо выйти. Дело в том, что в кабинете Вальца была установлена прослушка. Это произошло еще во времена его предшественника, Кросса, потом погибшего. Брайтнер это хорошо знал, поскольку сам отдавал такое распоряжение.

Когда они вышли на улицу, высокий чин тихо спросил:

– Ну и как он там?

– Да никак. Много времени проводит в номере, иногда гуляет.

– Кого-то ждет?

– Не похоже.

– В Вену ездил?

– Нет.

– А со Шнайдером встречался?

– Да, они минут пять разговаривали.

– О чем?

– Я не мог это установить.

Брайтнер задумался.

Гауптштурмфюрер Гюнше был его личным осведомителем. Прошлой осенью вскрылось, что отец этого офицера СС состоял в германской компартии, причем был далеко не рядовым ее членом. Гюнше не указал это в личном деле, поэтому ему грозило суровое наказание. Но Брайтнер, проводивший следствие, прикрыл его. Он раздобыл справку, что отец ушел из семьи, когда Эриху Гюнше было три года. Он не мог знать о его партийной принадлежности. Гюнше сразу же сделался преданным Брайтнеру человеком, выполнял все его поручения.

Разговор, естественно, шел о Разумовском. При этом Брайтнер, как говорят в таких случаях, сделал ход конем. С одной стороны, он запретил Вальцу следить за Разумовским и Шнайдером, связанным с ним, с другой – поручил Гюнше потихоньку осуществлять наблюдение.

Брайтнер под именем Шульца ночью встречался с Разумовским. Тогда он дал ему понять, что тот, агент чехословацкой, следовательно, и британской разведки, находится у него на прицеле. Сохранить жизнь может только в том случае, если сведет его, Брайтнера, со своим руководством.

«Третий день заканчивается, а результата нет. Правда, остаются еще два. Посмотрим, что из этого получится».

– Что-то можете еще добавить? – спросил Брайтнер, закуривая.

Гюнше пожал плечами и ответил:

– Ничего. Разве что…

– Что именно? Дорогой Гюнше, в наших делах не может быть мелочей.

– Простите, господин группенфюрер, я имел в виду, что вчера во второй половине дня Разумовский с полчаса ходил около здания гимназии.

– И что?

– Потом он исчез. Я и мой помощник потеряли его из виду.

Брайтнер остановился, повернулся к молодому гестаповцу так резко, что едва не выронил сигарету и заявил:

– Вот с этого и надо было начинать! Неужели вы не понимаете, что если человек уходит от слежки и делает это профессионально, то это значит, что у него с кем-то намечена встреча?

Гюнше чувствовал свою вину, какое-то время молчал и вдруг, словно опомнившись, подал голос:

– А может, он встречался со Шнайдером?

– Вряд ли. Они, если верить вашим словам, виделись за два часа до этого. Нет, тут что-то другое. – Брайтнер покачал головой и спросил: – Кто директор гимназии?

– Милена Чаславска, хорошо известная в городе. Кстати, ей предстоит помолвка со Шнайдером.

– Вот как! Это интересно. – С минуту Брайтнер раздумывал, потом приказал: – Немедленно, под любым предлогом наведайтесь в гимназию. Раздобудьте список всех работников, включая дворника и сторожа. Проверьте все помещения, в том числе подвал и подсобки. Впрочем, стоп! – Брайтнер оглядел лицо Гюнше. – У вас шрам на левой щеке. Это плохо. Кто еще с вами следил за Разумовским?

– Кранкль из городской криминальной полиции.

– Немец?

– Немец.

– Вальц о нем знает?

– Нет. Вальц в Быстрице всего несколько дней. К полицейским наведаться еще не успел.

– Ваше мнение о Кранкле?

– Слежку ведет профессионально, а вот его умственные способности оставляют желать лучшего. Может, все-таки мне? Вряд ли кто меня мог видеть и запомнить. Тем более что я пойду в штатском.

Брайтнер притушил окурок и заявил:

– Черт! Все плохо! Ну да ладно, идите вдвоем.

– Как быть с Вальцем? Вдруг узнает?

– Придумайте что-нибудь. Вальц не намного умнее вашего Кранкля. Результаты немедленно докладывать мне. Все на сегодня. Действуйте!

У ресторана гостиницы, у самого входа стояла машина Хейнкеля. Он, охранник и шофер уже пообедали и теперь поджидали Брайтнера.

Когда группенфюрер, не заходя в ресторан, опустился на сиденье рядом и извинился за то, что заставил себя ждать, Хейнкель недоуменно спросил:

– Вы что, не будете обедать?

– В Хинтербрюле пообедаю, – устало произнес Брайтнер. – Надо ехать.

Дело в том, что, согласно инструкции, разработанной, кстати говоря, самим Брайтнером, остановка автомобиля с таким ценным для Германии человеком, как Эрнст Хейнкель, разрешалась только в самых экстренных случаях. Обед в их число не входил.

В дороге Брайтнер выглядел молчаливым.

Хейнкель это заметил и проговорил:

– Из меня плохой психолог, но, по-моему, у вас что-то случилось.

– Пустяки, дорогой Хейнкель. В наших делах постоянно что-нибудь да случается. Не обращайте внимания. К полетам «Саламандры» это не имеет никакого отношения.

Вскоре Хейнкель задремал. Так было с ним почти всегда, когда он садился в автомобиль.

Брайтнер же погрузился в раздумья.

«Я уже не сомневаюсь в том, что у Разумовского была встреча с кем-то, кто каким-то образом связан с гимназией. Может, это кто-нибудь из его агентуры? Чтобы связаться с Лондоном, ему не нужно выезжать в Вену? Данная мысль хорошо поддается логике. Так, скорее всего, и должно было быть.

Но все-таки тень сомнения меня не покидает. А если это русские? Вдруг Разумовский ведет двойную игру? Впрочем, почему бы и нет, ведь сам-то он русский.

Тот факт, что английская разведка проявляет интерес к производству «Хе-162», является очевидным. Но и русская не должна молчать. Англичане пытались, правда безуспешно, бомбить завод, расположенный в Хинтербрюле. Русские – нет. Зато они могут легко нанести удар по заводу, производящему крылья, если узнают, где он находится.

С этой целью я создал цех-обманку рядом с депо на станции Быстрица. Пока все идет хорошо. Эсэсовцы из роты охраны, переодетые в рабочих, вполне нормально выполняют свою миссию. Поезда с древесиной незаметно выходят из другого конца цеха и направляются на завод, затерявшийся в горах, где делаются крылья. Но долго ли так будет продолжаться?

Когда русские узнают правду о заводе, они, конечно же, подвергнут его бомбардировке, и с «Хе-162» будет покончено. Но надо смотреть дальше. На повестке дня атомная проблема, а значит, и урановая руда. Сомнительно, чтобы русские ею не интересовались.

Так, может, лучше передать сведения о руде русским? Данные по Германии у меня есть, а по Чехии таковые имеются у Разумовского. Да, можно было бы и русским, если бы сейчас стоял февраль шестнадцатого года, а не сорок пятого.

Помню, как в Великую войну я, двадцатилетний командир батальона, попал к русским в плен, повидал все их революции, смуту, море крови в Гражданскую войну. Осенью восемнадцатого я вернулся в родную Баварию и твердо решил, что большевизму в Германии не бывать! Потом были подавление Баварской советской республики, встреча с Гитлером и много чего еще.

Так что, передавать сведения по урану Советам? Ни в коем случае! Большевизм в Европу проникнуть не должен!»

Белесый туман окутывал все вокруг. Но вот он стал тоньше, прозрачнее, и Званцев увидел ее. Светлые волосы, уложенные волной, глаза цвета ясного неба. Она улыбалась ему! Он хотел было потянуться к ней, но кто-то осторожно тронул его руку.

Званцев резко очнулся и сел. Что за наваждение?! Перед ним стояла та самая женщина, которую он только что видел во сне! Волосы, глаза, линии губ, все так же. Не хватало только улыбки.

– Вставайте, герой-разведчик!

Званцев сидел, не шелохнувшись, не спуская глаз с Милены.

– Игорь Николаевич, поторопитесь. Нам надо уходить. – Голос ее стал строже.

Он поднялся и, не владея собой, сделал попытку ее обнять.

Но она вежливо отстранилась.

– Игорь Николаевич, я не шучу, – довольно резко проговорила Милена. – Сюда может нагрянуть гестапо!

Она, сбиваясь, рассказала, как полчаса назад в гимназию вошли двое в штатском. Один из них представился инспектором пожарной охраны, попросил план здания и список людей, работающих здесь.

– Сейчас они осматривают подвальные помещения, – сказала она.

– Почему вы решили, что они из гестапо? – спросил Игорь.

– Я три дня назад ходила на прием к начальнику гестапо, хотела узнать о судьбе Петра. Этот человек, который назвался сотрудником пожарной охраны, сидел в приемной. На нем была черная форма.

– У них у всех черная форма.

– Но у этого был заметный шрам на левой щеке. У мнимого пожарного есть точно такой же. Игорь, умоляю, уходим! – Она впервые назвала его только по имени.

Званцев пребывал в растерянности.

– Как будем уходить?

– Через черный ход, конечно.

– А если этот человек со шрамом хватится, что вы исчезли?

Она ничего не сказала в ответ, схватила его за руку и потащила к двери.

Они вышли через черный ход сначала к дворовым постройкам, потом нырнули в какой-то проулок и наконец-то оказались на одной из центральных улиц города. Только здесь Милена остановилась и, тяжело дыша, стала быстро объяснять Игорю, как пройти на улицу Яна Гуса.

– Сумеешь найти один? – невольно перейдя на «ты» спросила она.

– Сумею.

– Я должна вернуться, иначе тот человек со шрамом заподозрит неладное.

В это время рядом с ними взвизгнули тормоза. Новенький «Опель» остановился у самой бровки тротуара. За рулем машины сидел Вальц.

Званцев вовремя среагировал, отскочил за рекламную тумбу, поэтому остался незамеченным.

– Пани Чаславска! – На лице Вальца, вышедшего из машины, сияла улыбка. – Какая встреча! – Он вежливо распахнул переднюю дверцу. – Прошу вас.

Пару секунд в глазах Милены были испуг и растерянность. Но она быстро взяла себя в руки.

«А вдруг он видел, как я шла рядом с Игорем? Нужно сделать так, чтобы начальник гестапо поскорее отъехал от этого места».

– Вы очень любезны, господин Вальц. – Милена с трудом изобразила улыбку. – Мне срочно надо домой. Я буду рада, если вы меня подвезете.

Званцев напряженно наблюдал из-за тумбы за уходящим автомобилем, потом облегченно вздохнул. Пронесло.

Петр открыл дверь, удивленно посмотрел на Игоря и спросил, едва тот переступил порог:

– Что-то случилось?

Званцев, не раздеваясь, устало опустился в кресло, которое стояло в прихожей, и сказал:

– Свою задачу мы с Яном почти выполнили. Теперь нам известно, что в новом цехе-пристройке немцы делают скамейки и табуретки, но никак не крылья.

Затем Игорь разделся, они прошли на кухню и продолжили разговор. Званцев подробно рассказал брату о своих наблюдениях из окна препараторской, дополнил эти сведения информацией, добытой Яном.

Петр внимательно выслушал его, потом произнес:

– Ты сказал, что вы почти выполнили задачу.

– Да, почти. Завод находится юго-восточнее города. Вот только я не знаю, на каком расстоянии.

– Как это узнать?

– Есть одна идея. Помочь нам может Милена.

– Милена? Это каким же образом?

– Вальц не раз подвозил ее от гимназии до поворота на нашу улицу, по которой машины не ходят. Она выходила у шлагбаума. За ним начинается дорога, которая ведет за горный массив. Вальц каждый день выезжает на нее и через два-три часа возвращается обратно в Быстрицу. Я нисколько не сомневаюсь в том, что он ездит на завод.

– Почему ты так думаешь?

– Ну а куда еще? Не на экскурсию же в горы.

– Ну а при чем здесь Милена?

– А при том. Вальц сам управляет машиной. Милена сядет рядом с ним и должна будет запомнить число, показывающее километраж на счетчике пробега. С переднего сиденья разглядеть его совсем легко.

– Сядет, запомнит, и что потом?

– А теперь представь, что Вальц возвращается и видит Милену. Она стоит на том же месте, на котором вышла из машины два или три часа назад. Что он будет делать?

– Остановится и снова предложит ей сесть.

– Правильно! Тут она снова… что?

– Увидит число, показывающее пробег машины, но уже после поездки на завод.

– Опять правильно! Дальше простая арифметика. Находим разность пробегов и делим ее пополам. Вот тебе и расстояние от городка до завода. – Званцев замолчал и посмотрел на Петра, ожидая похвалы.

Но тот выглядел на удивление хмурым.

– Неплохо задумано, – тихо сказал он. – Только я против. Не хочу, чтобы ты впутывал в это дело Милену. Хватит того, что сегодня к ней в гимназию пришло гестапо. А может, лучше похитить Вальца? Он же часто бывает один в машине. Если как следует припугнуть его, то он все расскажет про завод.

– Что с ним делать потом? Отправить в лес к партизанам? Но у меня нет с ними связи.

– Ты прав, – согласился Петр. – Да и патрули кругом шныряют. Вальца просто так не возьмешь, ему терять нечего, у него в перспективе виселица. Но самое главное другое. Исчезни Вальц, и Милену тут же арестуют. Ее же видели с ним в машине.

– К тому же, очутись он рядом, я за себя не ручаюсь, – добавил Игорь и сжал кулаки. – Помню, как в пересыльном лагере он издевался над заключенными. Это в Хинтербрюле, где каждый работник на счету, Вальц сдерживал себя. А в пересылке стрелял за малейшую провинность и даже без таковой, просто так. Бросит палку в запретную зону. Мол, подними! А в зону входить запрещено – расстрел. Не выполнить приказ нельзя – тоже расстрел. А он, скотина, стоит, держит в руках пистолет и ухмыляется, глядя на узника, трясущегося от страха, готового получить пулю. Ох, попадись этот гад мне!.. Я два часа назад, спрятавшись за тумбу, едва сдерживал себя, чтобы не разрядить в него всю обойму.

Братья замолчали.

Игорь чувствовал себя неловко. Он и без возражений Петра понимал, что невольно втягивает Милену в опасную игру. Что делать? Задачу, поставленную разведгруппе, непременно надо выполнить. Но и Петра понять можно.

– Я против, – повторил Петр. – Милена – моя будущая жена. Я люблю ее.

Что на это ответить? Сказать, что он, Игорь Званцев, волнуется за Милену ничуть не меньше?

В это время раздался скрип двери, которая была неплотно закрыта.

– Братья, не ссорьтесь, – негромко произнесла Милена, войдя в кухню. – Я слышала ваш разговор, сделаю все, что от меня требуется.

Игорь и Петр переглянулись.

Милена подошла к шкафу, стала вынимать из него посуду и ставить на стол.

Потом она с недовольным видом сказала Петру:

– Неужели тебе не стыдно? Игорь совсем голодный. Он две ночи не спал.

В это время дверь снова открылась. В кухню на инвалидной коляске въехал Томаш, брат Милены.

Он с улыбкой протянул Игорю листок и сказал:

– Это тебе.

Званцев взял рисунок, сделанный карандашом, и легко узнал себя. Он поблагодарил Томаша и вдруг рассмеялся так звонко, будто находился где-то дома, а на дворе был не сорок пятый год, а какое-то далекое, довоенное время.

Петр и Милена с интересом наблюдали за ним.

– Ты чего развеселился? – подал голос Петр.

Званцев продолжал улыбаться.

– Первый раз в жизни держу в руках собственный портрет, – ответил он.

Оберштурмбаннфюрер Вальц пребывал в хорошем настроении. Он только что в очередной раз посетил завод, видел, как самоотверженно работают люди во имя рейха и фюрера.

Но главная причина заключалась в том, что местоположение завода продолжало оставаться в секрете. Ни русские, ни англосаксы даже не пытались нанести бомбовый удар по предприятию. Все это благодаря высокопоставленному покровителю и родственнику.

Вальц ненавидел его, но и отдавал ему должное, понимал, что Эвальд Брайтнер – это голова! Надо же так придумать – создать рядом с депо мнимый цех по изготовлению крыльев, а на самом деле – табуретов и скамеек. Впрочем, что ему, группенфюреру, стоит. Приказал, построили, огородили забором, парней из роты охраны нарядили в рабочих.

У шлагбаума мотоциклы охраны остановились. Вальц тоже затормозил, открыл дверцу «Опеля», громко крикнул им, что дальше поедет один, и тронулся с места.

Он не проехал и сотни метров, когда увидел, что на обочине дороги, перекрываемой шлагбаумом, стояла и махала рукой Милена Чаславска. Надо же, какая приятная неожиданность! Два часа назад он подвез ее до этого же места, и вот опять она!

Вальц изобразил из себя галантного кавалера, распахнул перед Миленой переднюю дверцу автомобиля, склонил голову в едва заметном поклоне.

Они неспешно покатили по узким улочкам Быстрицы. Вальц много болтал, шутил, но отсутствие веселости у его спутницы не могло остаться незамеченным. Это было странно. Ведь он не тащил ее силой в автомобиль, она сама изъявила желание прокатиться.

– Пани Чаславска, вас что-то тревожит, не так ли? Сегодня вы какая-то грустная и утром, и сейчас, – сказал Вальц.

Милена плохо владела собой. Ей казалось, что начальник гестапо догадывается, зачем она то и дело поглядывает на счетчик километров. Но надо было что-то ответить, отвести от себя подозрения.

– Господин Вальц, у меня плохое настроение потому, что в моей гимназии был обыск, – сказала она первое, что пришло ей в голову.

Это была ее ошибка.

– Обыск? – удивился Вальц. – Кто и в честь чего его устроил?

Милене пришлось пояснять:

– Их было двое. Тот, что моложе, был, очевидно, за старшего. Он представился как инспектор пожарной охраны.

– Он был в форме?

– Нет, в штатском.

– Он предъявил вам удостоверение личности?

– Нет, я не спросила.

На лице Вальца уже не было улыбки.

– Пани Чаславска, вы меня удивляете. В вашу гимназию приходят незнакомые люди, осматривают помещения, обыскивают, а вы не удосуживаетесь даже спросить у них документы.

– Простите, господин Вальц, но я испугалась. Я думала, что это ваши сотрудники.

Оберштурмбаннфюрер Вальц резко затормозил. Автомобиль остановился вблизи здания гимназии.

– Благодарю, господин Вальц, мне пора, – сказала Милена и хотела было выйти из машины, но гестаповец крепко схватил ее за локоть.

Это был уже другой Вальц, совсем не похожий на галантного кавалера.

– А теперь все по порядку! Как они выглядели? Начнем с того, что моложе.

Милену охватил страх. Она понимала, что этот допрос вполне может продолжиться уже в гестапо. Вальц продолжал крепко держать ее. Милена почувствовала боль.

– Я спрашиваю, как они выглядели? – грозно повторил Вальц.

– Тот, что моложе, высокий, волосы темные, – почти шепотом произнесла Милена.

– Возраст?

– Лет двадцать пять.

– Родинка, шрам? Какие-нибудь особые приметы есть? – почти заорал Вальц.

– Есть шрам.

– Где конкретно?

– На левой щеке.

Вальц замер, понял, о ком идет речь. Для него это было такой неожиданностью, что он ослабил хватку.

Милена вырвалась, выскочила из машины. Она пробежала несколько шагов, свернула за угол здания гимназии и вдруг попала в объятия Петра.

– Ну-ну, хватит, все закончилось, – успокаивал Петр свою рыдающую невесту.

Он наблюдал из-за угла сцену в автомобиле и был готов прийти на помощь Милене. Но обошлось.

Игорь стоял поодаль, виновато опустив взгляд.

Когда Милена немного пришла в себя, Петр предложил ей пройти в здание гимназии и принять успокоительное.

У Званцева были другие мысли.

– Милена, ты не сказала главного. Удалось? – спросил он.

Милена утвердительно кивнула, потом тихо сказала:

– Пробег машины Вальца увеличился на двадцать восемь километров. Я посчитала.

– Двадцать восемь делим пополам, имеем четырнадцать, – произнес Игорь. – Значит, до завода именно столько километров и есть!

Петр выглядел хмурым.

– Ты доволен? – спросил он.

– Ну еще бы! Милена, дорогая, спасибо тебе!

Женщина молчала, тяжело дышала и лишь слегка кивала в ответ.

– Теперь возвращайся в дом и жди нас, – распорядился Петр. – Надеюсь, дорогу знаешь.

В это время раздался скрип автомобильных шин. «Опель» Вальца рванул с места.

Игорь спокойно, не торопясь, шел узкими переулками. Странное чувство владело им. Задание Званцев выполнил, про завод узнал все или почти все, а на душе у него все равно было скверно. Он подставил Милену, и Петр в разговоре ясно дал ему это понять.

«Ну а что мне еще было делать? – пытался себя успокоить Игорь. – Я ее не принуждал, она сама вызвалась».

Четыре дня назад он в первый раз шел один по улицам Быстрицы, пытался найти Петра. Тогда каждый прохожий виделся ему агентом гестапо, который мог остановить его и учинить допрос. Мол, кто такой, куда и зачем идешь? Сейчас он этого не боялся. Почему? Может, потому, что служил в разведке уже целых четыре дня. Ветеран! Смех, да и только!

Игорь вышел на улицу Яна Гуса. Вон и дом Милены, до него метров сто.

В этот миг он услышал за спиной:

– Иди прямо и не оглядывайся!

Эти слова прозвучали как приказ, а голос, произнесший их, был знакомый. Званцев подчинился, но дошел до дома Милены и остановился.

– Не останавливайся! – прозвучало у него за спиной.

В это время Званцева обогнал человек в сером плаще и берете такого же цвета.

– Следуй за ним. Дистанция десять метров.

Человек в плаще и берете шел, как и Игорь, неторопливо, не озирался по сторонам и этим походил на местного жителя. Вот он повернул налево, пошел прямо и очутился у моста через речку, бурно несущую свои вешние воды.

Они перешли мост, знакомый Званцеву, и очутились у подножия горы, поросшей лесом.

Все прошагали еще метров пятьдесят в глубину зарослей, и голос за спиной скомандовал:

– Антон, остановись!

Человек, шедший впереди, остановился, а Званцев наконец-то сообразил, чей именно голос звучал у него за спиной.

Игорь понимал, что здесь уже не город, а лесная чаща, обернулся. Перед ним стоял Костров, а чуть поодаль от него держался человек, очень похожий на того, который шел впереди. Улыбка сияла на лице Игоря, но майор Костров не расположен был радоваться, выглядел хмурым и строгим.

– Товарищ майор, разрешите доложить, – подал голос Званцев, но Костров его прервал:

– Отставить! Докладывать будешь не мне, а полковнику.

– Ну и где же ты, дорогой мой, скрывался все это время? Говорят, неплохо устроился. Шикарный дом, красивая хозяйка. Пивко, наверное, попивал. – Тон, которым полковник Балезин все это произнес, не предвещал Званцеву ничего хорошего.

Балезин сидел в землянке за дощатым столом, вертел в руках карандаш, словно хотел что-то записать, и в упор смотрел на Игоря, стоявшего перед ним по стойке смирно.

В углу на ящике из-под патронов пристроился Костров. Он временами потирал больное плечо и наблюдал за ходом допроса.

– Товарищ полковник, разведгруппа в составе старшего лейтенанта Званцева и гражданина Чехословакии Клапача задание выполнила. Местонахождение завода, производящего крылья для реактивного самолета «Саламандра», установлено! – бодро отрапортовал Игорь.

Выражение лица полковника Балезина было не то насмешливое, не то презрительное.

– Для этого тебе потребовалось четверо суток? А вот мне хватило и полутора, чтобы определить, что крылья для «Хе-162» делают в самой Быстрице, в цехе, расположенном рядом с депо. Плотнее, старший лейтенант, надо работать с местным населением! – проговорил он.

– Простите, товарищ полковник…

– Разговорчики! Я тебе слова не давал! Почему сразу не вышел на связь?

– Местность незнакомая.

– Незнакомая!.. Ты же разведчик! – Балезин поднялся, прошелся по каморке взад-вперед.

Званцев видел, что он нервничает, а сам по-прежнему стоял навытяжку.

– Ну и что ты мне хотел сказать?

– Простите, товарищ полковник, но у вас неверные сведения.

– Что?

– Да я хочу сказать, что ваши сведения относительно завода, производящего крылья, неверны. Новый цех – пристройка к депо – это блеф, муляж! Немцы делают там скамьи и табуреты. Крылья для «Саламандры» они производят в другом месте.

Балезин и Костров переглянулись.

– Смелое заявление, – сказал Балезин, поразмыслил несколько секунд и заявил:

– Садись и докладывай.

Игорь пояснял все до мелочей, рассказал, как спустился с парашютом, нашел дом, где должен был появиться Петр, как они с Яном из окна препараторской наблюдали за площадью и входом в новый цех-пристройку. Наконец он упомянул про то, как Милена следила за счетчиком километража в автомобиле Вальца.

Балезин слушал его очень внимательно, не перебивал.

Закончив доклад, Игорь попросил лист бумаги.

– Вот это Быстрица, – сказал он и изобразил круг. – Здесь депо, рядом новый цех-пристройка. От железнодорожной станции отходит линия. Она тянется через цех, опоясывает горный массив и соединяется с железной дорогой Быстрица – Вена.

– Покажи, где завод, – сказал Балезин.

Игорь тут же поставил на листке крестик.

– Так, понятно. А почему ты решил, что завод находится юго-восточнее города, а не восточнее, не севернее?

Званцев снова взял лист бумаги и стал чертить.

– Вот трасса, по которой наши самолеты сообщаются с отрядом Коваленко, – сказал он. – А вот так летел самолет с нашей разведгруппой. Мы отклонились от маршрута и попали под огонь немецких зениток примерно здесь. – Званцев провел карандашом черту и маленьким кружком указал место обстрела. Как видите, это на юго-восток от Быстрицы. На сколько? Теперь мы это знаем. Примерно на четырнадцать километров.

В землянке воцарилась тишина.

Ее нарушил майор Костров, сидевший в углу.

– Ты за свои слова ручаешься? – спросил он.

– Так точно! Я ведь не раз совершал разведывательные полеты.

Балезин молча изучал нехитрые линии, начерченные Игорем на листе, потом осведомился:

– Есть ли у тебя еще какие-то источники информации?

Только тут Званцев вспомнил, что ни слова не сказал о встрече с Разумовским.

– Есть, – ответил он. – У меня была встреча с одним человеком. Я ему доверяю. Так вот, на мой вопрос о заводе он сказал, что крылья в пристройке не делают, их производят где-то за городом. Где точно? Он не знал.

– Ты говоришь загадками. Что за человек?

– Его зовут Разумовский Юрий Арнольдович.

Балезин тотчас оживился.

– Разумовский? Он что, сам тебе представился?

– Так точно.

Полковник Балезин поднялся. Званцев последовал его примеру.

Балезин смотрел Игорю в глаза теперь уже вполне доброжелательно.

– Слушай, а ты похож на разведчика! – произнес он. – Ладно, доклад твой относительно завода принимается, все повторишь в рапорте. А вот насчет Разумовского давай поподробнее.

Балезин отправил Кострова сообщить по рации о завершении операции «Крылья», и они с Игорем остались вдвоем. Разговор был обстоятельным. Званцев ничего не скрывал от своего наставника. Он выложил все, что знал о друге своего отца, начиная с довоенных времен и кончая недавней встречей.

Балезин слушал его и размышлял.

Контакт с Разумовским в задание не входил лишь потому, что не предвиделся. Но он был ой как нужен. Ведь Разумовский имел самое непосредственное отношение к урану.

Поэтому, когда появился Костров и доложил, что самолет за ними может быть выслан сегодня ночью, Балезин принял решение:

– Отставить. Вылет задерживается.

Юрий Арнольдович Разумовский лежал на кровати в небольшом гостиничном номере.

Он закинул руки за голову и размышлял.

«Завтра примерно в это же время у меня прогулка и встреча с Шульцем. Что я ему скажу? Мол, не сумел я сообщить в Лондон о вашем желании сотрудничать, но это легко исправить. Для этого мне достаточно оказаться в Вене. Нет, душа не лежит ко всему этому. Бежать? Куда? За мной следят. Может, попросить у Шульца еще неделю, а лучше две? А там, глядишь, и русские танки здесь появятся».

В дверь номера кто-то постучал. Разумовский поднялся, осторожно открыл створку. Перед ним стоял высокий мужчина в длинном кожаном пальто и широкополой шляпе. Комплекцией и одеждой он походил на Шульца. Но это был совсем другой человек.

– Балезин, – тихо, без особого удивления произнес Разумовский. – Я ждал встречи с тобой, но не думал, что она произойдет так скоро.

– Может, ты предложишь мне войти? – послышалось в ответ.

Они расположились друг против друга на стареньких стульях.

– За тобой хвоста не было? – спросил Разумовский.

– Думаю, что нет. Я прошел через подсобку и кухню.

– Кто-то провел?

– Да, нашлись добрые люди, помогли.

– Рискуешь.

– Больше всего рискует тот, кто не рискует.

Разумовский поднялся, закрыл форточку, словно боялся, что их разговор услышат за окном, снова присел и спросил:

– Сколько же мы с тобой не виделись?

– С семнадцатого, если не считать мимолетную встречу в октябре тридцать пятого в вашем посольстве в Москве.

– Да, помню. Тогда была годовщина образования Чехословакии, и в посольстве устроили прием. Ты стоял в одном углу зала, я в другом.

Разумовский оперся локтями о край стола, обхватил голову руками и проговорил:

– Как быстро летит время. Ты знаешь, Алексей, я много повидал эмигрантов. Одни в разговоре о России ностальгировали по белому снегу, другие вспоминали дом над косогором, третьи – церковь, где их крестили. А я вот вспоминаю родной Камышин и сочные волжские арбузы. Здесь, в Европе, они, конечно же, есть, но совсем не такие.

Балезин вопросительно глянул на человека, сидящего перед ним.

– Послушай, ты искал встречи со мной, наверное, не для того, чтобы вспоминать про арбузы. Разумовский, у нас мало времени.

Юрий Арнольдович достал сигареты и спросил:

– Куришь?

– Бросил.

– А я вот курю. Не возражаешь?

– Нет.

Разумовский затянулся сигаретой, откинулся на спинку стула и спросил:

– Так что тебя интересует?

– Сначала завод.

– Я уже говорил твоему разведчику, что в городской черте завода нет. За это ручаюсь. Он где-то в стороне, под прикрытием гор. Что еще?

– «Ауэргезельшафт» и урановая руда – на территории Чехии и восточной части Германии. Запасы, процентное содержание.

– «Ауэргезельшафт» уже не существует. Что касается руды и урана в ней, то я готов предоставить такие сведения.

– Где они?

– В надежном месте.

– Что взамен?

Разумовский снова глубоко затянулся и ответил:

– Только не деньги. Домой бы, в Россию. Да боюсь, поставите к стенке.

– Ну ты загнул. Гарантий никаких дать не могу, скажу только одно: таких людей, как ты, у нас не расстреливают. Если, конечно, ты не ведешь двойную игру.

– Двойную игру? Ты же прекрасно знаешь, что я сотрудник полковника Моравеца.

– Знаю, чехословацкой, а теперь уже британской разведки.

– Вот пусть они и решают, веду ли я двойную игру, – заявил Разумовский, нервно дернул плечом и едва не выронил сигарету.

Балезин несколько раз махнул рукой, отгоняя сигаретный дым, и спокойно произнес:

– Ладно, не кипятись. Кто-нибудь еще интересуется чешским ураном?

– Естественно, англичане. У них урановый комитет действует.

– Знаю про комитет. А если англичане, то, значит, и американцы. Они теперь вместе работают по урану. Кстати, каково процентное содержание урана в Яхимове?

– Около трех процентов.

Балезин с трудом скрыл удивление. В СССР процент урана составлял не более восемнадцати сотых процента.

– А в Рудных горах?

– Не более одного процента.

– Так, понятно, – сказал Балезин, в упор глянул на Разумовского и неожиданно спросил: – Ты кого-то ждешь? У тебя с кем-то назначена встреча?

– С чего ты взял?

– Школа Батюшина. Ты ее тоже прошел.

Разумовский снова обхватил голову руками и предался воспоминаниям.

– Помню, как он учил нас определять душевное состояние человека по его внешнему виду. Великий был психолог.

– Не только психолог, но и контрразведчик. Единственный генерал по этой части. Он еще жив, находится где-то в Югославии. Ты с ним не встречался?

– Не довелось.

После небольшой паузы Балезин повторил вопрос:

– Так с кем у тебя предстоит встреча?

Несколько секунд Разумовский собирался с мыслями. Ему не хотелось рассказывать Балезину о встрече с Шульцем, который разоблачил его. Но он решился и сделал это.

– Завтра у нас новая встреча, – сказал Разумовский. – У меня нет другого выхода, как работать с ним. Иначе – арест.

– Ну и работай, – заявил Балезин, взглянул на часы и поднялся. – Но не забывай, что с этого дня ты работаешь на советскую разведку. Или я не прав?

– Ты прав.

– Вот и отлично. А все наши заклятые друзья должны знать, что месторождение в Яхимове дохлое. Урана в руде не более, чем, скажем, ноль три процента. Пойдет такой вариант?

– Пойдет.

– Во всех документах, отчетах и сводках должно значиться ноль три, а не три. Надеюсь, ты сумеешь это устроить?

– Сумею. Но ваша армия должна прийти в Чехию раньше англосаксов.

Балезин надел кожаный плащ, шляпу, подал на прощание руку и сказал:

– Не ваша, а наша армия. Не забывай, что ты русский!

Балезин вышел из гостиницы тем же маршрутом, что и пришел туда, то есть через кухню и подсобку. В надвигающихся сумерках он разглядел чуть поодаль две фигуры. Это были братья Антон и Вацлав.

«Ребята знают свое дело», – подумал Алексей, добродушно усмехнулся и быстрым шагом пошел им навстречу.

Тридцати минут им хватило на то, чтобы покинуть территорию городка. Еще через полтора часа, чуть поплутав в ночи по лесным и горным тропам, все трое вышли в расположение отряда Коваленко.

Первым, кто их встретил, был майор Костров.

– Как вы? Удачно? – спросил он.

– Более чем удачно, – ответил Балезин, устало улыбнулся, подал майору руку и тут же добавил. – Вот теперь нам пора домой.

– Гюнше, что вы делали в гимназии? – грозным тоном спросил Вальц помощника, стоявшего перед ним.

Гюнше похолодел, но быстро взял себя в руки и ответил:

– Проверял помещения.

– Разве я давал вам такое задание?

– Прошу прощения, господин оберштурмбаннфюрер, но я случайно увидел, как у стен гимназии прогуливался Разумовский, а потом неожиданно исчез.

– Разумовский? Но группенфюрер Брайтнер запретил нам следить за ним и за Шнайдером-Раушем.

– Я не следил за Разумовским, только на всякий случай решил осмотреть помещения гимназии.

«Хитер», – подумал Вальц и спросил:

– Что же вы там обнаружили?

– Ничего особенного. Все тихо, никто не прячется.

– А вы предполагали, что там кто-то прячется? – Вальц подошел к помощнику и высокомерно посмотрел ему в лицо, не выражавшее ровным счетом ничего, кроме преданности. – Вы были один?

– Со мной был опытный сыщик Кранкль из уголовной полиции.

«Странно, почему не сотрудник гестапо?» – подумал Вальц, но виду не подал и сказал:

– Ладно, Гюнше, занимайтесь своими делами, но далеко не отлучайтесь. Вы мне будете нужны.

Отпустив помощника, Вальц быстро спустился вниз, сел в свой «Опель» и поехал в уголовную полицию. Отыскать инспектора Кранкля не составило труда.

Визит начальника гестапо серьезным образом подействовал на Кранкля. За несколько минут он выложил все, рассказал, как утром появился Гюнше и от имени Вальца приказал следовать за ним, как они обошли подвал и все комнаты гимназии и обнаружили, что в одной из них, расположенной наверху, кто-то ночевал.

– Как вы это установили? – спросил Вальц.

– Грязь от обуви, хлебные крошки на полу и многое другое.

Вальц почувствовал, как забилось его сердце. Он не ожидал такого успеха. Но Гюнше! Надо же, каков мерзавец!

– Большое спасибо, господин Кранкль, вы нам очень помогли, – сказал, прощаясь, Вальц и поспешил к машине.

Но он, торопясь, совершил ошибку – забыл закрыть свой кабинет на ключ. Поэтому через несколько минут после его отъезда туда вошел Гюнше, расположился в кресле своего шефа, набрал нужный номер.

Брайтнер был на месте.

– Что случилось? – спросил он.

– Он что-то заподозрил, – тихо ответил Гюнше, но пересказывать содержание разговора с Вальцем не решился.

– Я немедленно выезжаю, – раздалось в ответ. – Разумовский ни при каких условиях не должен быть арестован.

Вернувшись к себе, Вальц первым делом выпил рюмку коньяка и удобно расположился в кресле, уже полюбившемся ему.

«Итак, что мы имеем?

В маленьком городке под названием Быстрица орудует русская агентура. Да-да, именно так. Теперь в этом уже нет никаких сомнений!

Это Разумовский, Рауш-Шнайдер, который помог сбежать военнопленному, его возлюбленная, директор гимназии. Именно там кто-то тайно проживал. Кто? Разумеется, агент, пришедший на связь.

Затем Гюнше. Неужели он тоже с ними связан? Гюнше обошел все помещения гимназии. Очевидно, он искал встречи с агентом, прибывшим на связь, нашел, где тот скрывается, а мне соврал, сказал, что ничего существенного не обнаружил. Да и расследование убийства Кросса Гюнше спустил на тормозах. Все сходится. Что ж, хорошая цепочка. Но Гюнше, гауптштурмфюрер СС! Какой позор!

Конечно, их целью является завод. После диверсии наш новый реактивный самолет останется без крыльев! Что еще интересного для русской разведки может найтись в этой дыре под названием Быстрица?

И, наконец, Брайтнер! Приезжает ночью один, в штатском. Зачем? Встречаться! С кем? Ответ простой – с Разумовским. Значит, он покрывает русскую агентуру. А может?.. – Тут у Вальца перехватило дыхание. – Да, вдруг именно Брайтнер все и организовал? Тогда он не просто предатель, но и резидент русской разведки! Вот будет шума, если я, оберштурмбаннфюрер Вальц, раскрою его! Многие думают, что, кроме как охранять лагеря, я ни на что неспособен. Нет, господа, вы ошибаетесь! Густав Вальц способен на большее! Эвальд Брайтнер, мой дорогой родственничек, сполна ответит за все унижения, которые я терпел от него. – Вальц выпил еще рюмку коньяка. – С чего начать? Конечно же, прежде всего надо арестовать Разумовского и выбить из него показания. У Вилли, один вид которого приводит арестованных в ужас, он заговорит через пару минут. Гюнше? Мерзкая тварь! Он ничего не должен знать. За Разумовским нужно ехать одному. Хотя нет, лучше с Вилли. Мало ли что».

Вальц вышел в приемную.

– Фрау Шуберт, мне нужен Вилли. Срочно! – едва ли не выкрикнул он.

Юрий Арнольдович Разумовский неторопливо прогуливался по скверу. Шумела в отдалении река. Теплый весенний ветер и звездное небо располагали к продолжению прогулки. Но Разумовский не ощущал все прелести природы, был под впечатлением разговора, состоявшегося два часа назад.

«Балезин! Кто бы мог подумать, что он где-то совсем рядом. Встретились, поговорили. Теперь у меня, мелкопоместного дворянина, военного инженера и в прошлом сотрудника русской контрразведки, есть реальный шанс вернуться домой. Что бы ни случилось, как бы со мной ни поступили, я передам России все сведения по чешскому урану. Это решение окончательное. Моя Родина должна иметь свою атомную бомбу!»

Человека, идущего навстречу, Разумовский заметил сразу, едва тот появился в конце сквера. Через минуту он уже не сомневался в том, кто это.

– Господин Шульц? Рад, но, не скрою, удивлен. Наша встреча назначена на завтра, в это же время.

Брайтнер-Шульц сразу же перешел к делу.

– Господин Разумовский, мне очень жаль, но обстановка сложилась такая, что вам нельзя оставаться в Быстрице, – проговорил он.

– Что случилось?

– Идите за мной. Время не терпит. Мы едем в Вену. По дороге я вам все объясню.

– Но у меня в номере вещи.

– К черту вещи! Мы едем немедленно.

По обе стороны дорожки росли высокие, плотно посаженные кусты. Поэтому появление из-за них двух мужчин с пистолетами наизготовку оказалось для Разумовского и Брайтнера полной неожиданностью.

– Руки вверх! – заорал Вальц и через пару секунд уже официальным тоном добавил: – Господин Разумовский, вы и ваш спутник арестованы!

– Густав, это я, – послышалось в ответ.

– Руки! – снова заорал Вальц.

Брайтнера он, конечно, узнал, но виду не подал. Ему захотелось поиздеваться над своим высокопоставленным родственником.

– Мы сейчас проверим, кто вы такой, – высокомерно произнес Вальц.

Брайтнер почувствовал, что начинает заводиться.

– Ты что, Густав, совсем рехнулся? Да я тебя!..

– Вилли, проверь у него карманы, – перебил группенфюрера Вальц.

Удостоверение сотрудника службы безопасности и билет члена нацистской партии у Брайтнера всегда были при себе. Но, облачаясь в штатское и выезжая в одиночку, он прятал их подальше, понимал, что на дороге обязательно будут проверки. Ему очень не хотелось, чтобы кто-то знал о тайной поездке группенфюрера СС. Пусть лучше считают, что за рулем автомобиля сидит коммерсант. Поэтому в ближайшем кармане его пиджака лежало совсем другое удостоверение, которое он предъявлял при проверке. Его-то и обнаружил Вилли вместе с бумажником.

– Вот. – Он подал документ Вальцу.

Тот раскрыл удостоверение, посветил фонариком и прочитал вслух:

– Герхард Шульц, коммерческий представитель фирмы «Бош». Так-так. И что же делает представитель фирмы «Бош» в этом захудалом городке, да еще в столь поздний час?

– Оберштурмбаннфюрер Вальц, ты ответишь за этот произвол, – злобно процедил сквозь зубы Брайтнер, который уже начал понимать, что ситуация складывается не в его пользу.

Но злобный тон и решительность Брайтнера сыграли свою роль. В голове Вальца возникли сомнения. А если он не прав? Вдруг Брайтнер задумал какую-то тайную операцию, в которую не счел нужным посвятить его? Ох, достанется ему, Вальцу, тогда.

Правда, у него есть одно оправдание – бдительность. Слежка друг за другом была в рейхе самым обычным, совершенно заурядным делом.

Кто знает, как разрешились бы сомнения Вальца, но из кустов неожиданно вышел еще один человек. Тут же последовали два глухих хлопка. Вальц и Вилли повалились на землю. После этого гауптштурмфюрер Гюнше произвел еще по одному выстрелу в каждого из них из пистолета с глушителем. Он встал по стойке смирно и преданно глянул на Брайтнера.

Тот повернулся к Разумовскому и сказал:

– Ждите меня у машины, я скоро.

Когда Разумовский удалился на привычное расстояние, Брайтнер подошел к Гюнше и заявил:

– Благодарю вас. Вы поступили совершенно правильно. Теперь слушайте меня внимательно. Сразу после моего отъезда вы сделаете следующее. В местной тюрьме или еще где-то найдете человека, можно двух, с криминальным прошлым. Снабдите сумкой с каким угодно контрабандным товаром и вывезите сюда. А дальше… надеюсь, у вас найдется еще один пистолет. Из него вы и произведете выстрелы. А этот, уже без глушителя, подкинете одному из новоявленных контрабандистов. После этого можно будет вызывать полицию. Делу хода не давать, никакой политики, только криминал. В местную газету дадите сообщение такого рода: «При задержании особо опасных преступников погибли…». Дальше, я думаю, сообразите. Вы завтра же получите приказ о назначении вас начальником здешнего гестапо и станете штурмбаннфюрером СС.

– Благодарю! – Гюнше щелкнул каблуками.

– Главное внимание заводу! Реактивные самолеты «Саламандра» должны иметь крылья и летать!

Перед тем, как уйти, Брайтнер снова окинул взглядом тела, валявшиеся на земле.

«Густав, как был ты дураком, так и помер, – подумал он. – Бедная Эмма».

Брайтнер на миг закрыл глаза, вспомнил свою сестру и ее маленьких дочерей, ближе которых у него никого не было.

Он пожелал Эриху Гюнше удачи и собрался уходить, но тот подал голос:

– Простите, господин группенфюрер, я вам докладывал, что на последнем этаже гимназии, похоже, был чей-то наблюдательный пункт, с которого хорошо виден вход в цех-обманку. Как вы считаете, это могла быть русская разведка?

Эвальд Брайтнер несколько секунд обдумывал это сообщение, потом глубоко вздохнул и сказал:

– Если это русская разведка, то мы опоздали.

Эпилог

На совещании присутствовали: представитель Ставки генерал Мохов, полковник Мирославский из штаба 17-й воздушной армии, Орлов, Балезин, Костров и командир 449-го бомбардировочного полка полковник Беридзе. Вопрос стоял один: подготовка бомбового удара по заводу вблизи Быстрицы.

Совещание, которое вел Мохов, началось с доклада Кострова, который подробно описал все, что происходило с момента подготовки разведгруппы до ее возвращения. Его слова дополнил Балезин. Он отметил, что выполнению задания способствовали в основном два человека: Званцев и Клапач. Беридзе доложил, что сформирована авиагруппа в составе девяти бомбардировщиков «Пе-2» и пяти истребителей прикрытия «Як-7».

– Кто поведет группу? – спросил Милославский.

Все присутствующие молчали.

– Есть предложение доверить это старшему лейтенанту Званцеву, – подал голос Беридзе. – Я его знаю как опытного летчика, умело действующего в условиях горной местности.

– А что, это будет правильно, – поддержал его Мохов. – Званцев первым узнал, что такой завод существует, установил его координаты и трассу, по которой надо лететь. Вот пусть и ведет. Как, разведка, согласны? Вы его знаете лучше меня.

– Не возражаем, – откликнулся Балезин.

– Тогда решено? – заявил Мохов и добавил: – Есть предложение заслушать самого Званцева. Может, будут какие вопросы. Майор Костров, где ваш герой?

– Здесь, сидит на лавочке у входа.

– Давайте его сюда.

Керосиновая лампа тускло освещала внутренности землянки. Издалека доносились глухие раскаты орудийных залпов. Старший лейтенант Игорь Званцев лежал на низком топчане в полной летной форме, закинув руки за голову. Рядом на табурете стояла пустая консервная банка, служившая пепельницей. От нее противно пахло.

Через несколько часов ему придется садиться за штурвал самолета. Значит, надо хорошо отдохнуть, выспаться. Да вот не спится. Думы, размышления.

Он выполнил задание. Ему, еще недавно военнопленному, вернули звание, награды, доверили вести самолеты к месту бомбардировки. Казалось бы, надо радоваться. Но не получается, нет радости, внутри какая-то пустота. Что так? Почему?

Ответ простой. Он, Званцев Игорь Николаевич, шагнул в другой мир, сделал это не по своей воле, ненадолго, всего на четыре дня. Но за это время он понял, что там, как говорят в народе, за бугром, мир совсем другой. Лучше? Хуже? Так сразу и не скажешь. Но не такой, как тот, в котором он воспитывался, к которому привык.

В чешском провинциальном городке, где побывал Званцев, чистенькие улицы, аккуратные домики с приусадебным хозяйством. Там, в другом мире, война, конечно, чувствуется, но голода нет. Там тоже дети ходят в школу, точнее сказать, в гимназию, как в дореволюционной России, а о коммуналках никто не слышал.

А женщины! Он не видел ни одной в рваных чулках. В этом другом мире живут его отец, с которым он так и не встретился, брат и женщина, которую Званцев успел полюбить. Но они никогда не будут вместе.

Игорь расстегнул карман гимнастерки, достал два листка бумаги, сложенные вчетверо, развернул. На первом карандашном рисунке был изображен сам Званцев. Это неинтересно. А вот на втором, тоже выполненном рукою Томаша в первый день встречи, были он и Милена, сидящие за кухонным столом.

Игорь по нескольку раз в день доставал этот рисунок и всматривался в него так, как будто боялся забыть. Это единственное, что у него осталось в память о Милене.

Единственное? Нет! Еще голубые, небесного цвета глаза и аккуратно, волной уложенные светлые волосы. А еще ее голос: «Так я вас и отпустила», «Игорь Николаевич, остыньте», «Вставайте, разведчик».

Милена… что с ней? Вдруг она и Петр арестованы? А он, Игорь Званцев, даже не успел проститься с ними и поблагодарить за все хорошее, что они для него сделали. Да и расстались они плохо. Милена, побывав в машине Вальца, испытывала глубокий стресс, и Петр был зол на него за это.

Что с Яном Клапачем? Он с ним крепко подружился, но проститься тоже не успел. Может, и Ян арестован? Думы, думы…

Званцев потянулся за новой папиросой, но услышал шаги и перевел взгляд.

Увидев, кто вошел, он приподнялся, сел, хоть и нехотя, а потом пробурчал:

– Ну и чего пришла?

– А ты не очень-то любезен, – сказала Рита Мещерская, потом, не спрашивая разрешения, убрала с табурета кружку-пепельницу, присела и пристально глянула на своего бывшего мужа.

– Галантный кавалер – понятие буржуазное, – ехидно произнес Званцев, отложив папиросы в сторону. – Так ты учила меня в тридцать восьмом году.

– Все не можешь забыть?

– Что делать, если память хорошая!

Рита слегка улыбнулась и заметила:

– А ты похудел за эти несколько дней.

– Я был не на курорте.

Рита поднялась, сделала несколько шагов, насколько позволяла тесная землянка. Игорь чувствовал, что нервы у нее на пределе.

Она снова присела на табурет и заявила:

– Званцев, ты несносен!

Он пожал плечами и сказал:

– Я это слышал много раз.

На ее глазах появились слезы.

Она достала платок, утерла их и произнесла:

– Я за тебя волновалась. А ты за меня переживал хоть немного?

– А что с тобой тут может случиться?

– Может! Мы на войне! Ты еще не забыл капитана Купцова? Два дня назад в их блиндаж попал снаряд. Его и еще двоих по частям собирали. Со мной могло быть то же самое!

– Могло, но не случилось.

– А если бы случилось, то пришлось бы тебе одному воспитывать нашу дочь! – выкрикнула Рита, опять вытирая платком глаза, мокрые от слез.

Званцев вскочил.

– Что ты сказала? Дочь? У меня что, есть дочь?

– Не у тебя, а у нас с тобой, дурак!

Игорь не на шутку растерялся. Настолько ошеломляющим было то, что он сейчас услышал.

– Что же ты мне раньше про дочь ничего не сказала?

– А ты спрашивал?

Игорь снова сел напротив нее, нежно взял за плечи.

– Ритка, перестань! Не плакать, а радоваться надо. У тебя хоть фото есть?

Военный юрист третьего ранга Маргарита Мещерская расстегнула карман гимнастерки, вынула небольшую фотографию, на которой была улыбающаяся девочка с большим белым бантом и плюшевым мишкой в руках.

Званцев осторожно взял фотографию. Лицо его осветилось улыбкой.

– Сколько ей здесь?

– Четыре с половиной.

– Где она сейчас?

– У дяди в Подмосковье. Помнишь его плащ?

Игорь продолжал изучать фотографию дочери.

– Она на меня похожа! – сказал он.

– А на кого же еще?

– Как зовут?

– Ира… Иришка.

– Про меня знает?

– Знает. Я ей говорила, что папа – летчик, воюет с фашистами.

Игорь все не мог оторваться от фотографии.

– Ритка, я ее возьму. Через несколько часов мне вылетать. Это будет мой талисман!

Но Маргарита Мещерская думала иначе.

Быстрым движением она выхватила у него фотографию дочери, сунула обратно в карман гимнастерки и заявила:

– Мы с тобой пока еще в разводе. Вот будешь мужем, станешь настоящим отцом, тогда и смотри на дочь. Лучше без фото.

– Ритка, отдай!

– Не отдам. Куда в карман лезешь, дурак!

Тут Званцев почувствовал, что в землянке находится еще кто-то, обернулся и тотчас встал по стойке смирно. Военный юрист Маргарита Мещерская тоже поднялась и смущенно глянула на Балезина.

– Не помешал? Могу ошибиться, но у вас тут семейная сцена? – Балезин пару минут назад неслышно вошел в землянку, но не стал прерывать их спор, а только наблюдал за тем, что здесь происходило.

– Простите, товарищ полковник, – смущенно произнесла Рита. – Вы недалеки от истины.

Алексей Дмитриевич Балезин пребывал в хорошем настроении.

– Да вы садитесь, – распорядился он и сам присел на край топчана рядом с Игорем.

Ни Рита, ни Игорь не решались заговорить первыми. Алексей Балезин почувствовал, что надо разрядить обстановку. К тому же старшего лейтенанта Званцева он воспринимал уже как своего ученика. А раз так, то перед выполнением ответственного задания нужно поддержать его, снять напряжение.

– Завидую вам, молодым, – негромко сказал он. – Скоро войне конец. Вернетесь к мирной жизни, будете воспитывать дочь.

Рита оживилась.

– Товарищ полковник, можно нескромный вопрос?

– Хоть два.

– Вы женаты?

– Так точно.

– А как вы, если не секрет, познакомились с будущей женой?

Игорь мельком бросил на нее укоризненный взгляд. Мол, чего ты пристала к человеку? Но Рита на это не отреагировала.

– Это было давно, в одна тысяча девятьсот пятнадцатом году. – Алексей Дмитриевич улыбнулся. – Я, молодой поручик, командир пулеметной команды, был ранен и попал в госпиталь. Мне сразу приглянулась чернобровая сестра милосердия, которая часто бывала у нас в палате. Когда она мне ставила укол, пардон, в ягодицу, я театрально кричал на всю палату. Все, кто был способен на это, смеялись, а она злилась.

– Ой! – Рита прыснула, но тут же сделалась серьезной. – А потом что?

– Потом я провожал ее до дома, дело происходило в Москве. А дальше революция, борьба с бандитизмом. Только в двадцать четвертом году мы, благодаря счастливому случаю, встретились и больше уже не расставались, если не считать этих вот военных лет.

– У вас, наверное, есть дети?

– Да. Сын, артиллерист, воюет. Дочь учится в медицинском. Так что глазом не моргнете, как ваша Иринка… правильно я ее называю?

– Правильно.

– Ваша Ира вырастет. В общем, не ссорьтесь, помните, что семья – ячейка государства. – Балезин поднялся, окинул взглядом обоих и на прощание добавил: – Верьте в счастливый случай. То, что вы встретились здесь, вдали от дома, он самый и есть.

Когда он ушел, Маргарита Мещерская переменилась в лице.

Оно стало строгим, а голос таким, каким воспитатель напутствует подопечного:

– Ты слышал, что он сказал? Семья – ячейка государства!

– Ритка, отдай фото, – проворчал Игорь, сделав вид, что ее слова для него почти ничего не значат.

– Званцев, ты несносен! – укоризненно бросила она ему в ответ, но все же расстегнула карман гимнастерки и нехотя достала фотографию дочери.

Полковник Балезин ушел. Рита тоже. Игорь Званцев опять остался один. Ему снова не спалось. Он уже понимал, что вернулся в свой прежний мир. Тот самый, в котором его воспитывали, с детства внушали: «Я другой такой страны не знаю» или «Мы пионеры, дети рабочих». В этом прежнем мире его ждали мать, друзья, аэроклуб, научная работа. Здесь у него жена, возможно, уже не бывшая. Ведь у них есть дочь. Тут родная Москва с ее многочисленными коммуналками и сварливыми соседями, много чего.

А вдруг эти четыре дня ему приснились? Может, и не было ночного прыжка с парашютом, дома на улице Яна Гуса с обаятельной хозяйкой, томительных часов, проведенных в препараторской комнате гимназии? Нет, все это было!

Он – советский офицер и выполнил приказ! Через несколько часов старший лейтенант Званцев: поведет авиационный отряд к цели, которую сам разведал!

Вернуться в прежний мир. Не совсем верно сказано. Чтобы вернуться, надо еще выполнить задание и остаться в живых. Для этого необходимо хоть немного поспать.

Небо было иссиня-черным. Летное поле освещали прожекторы. Поодаль от увесистых, несущих бомбы «Пе-2» и юрких истребителей «Як-7» одиноко стоял ветеран советской авиации «У-2».

«Надо же, все еще воюет», – подумал Званцев и на пару секунд остановил взгляд на этом раритете.

– Не забыл еще? – улыбаясь, спросил Беридзе, кивая на «У-2».

– Его невозможно забыть, товарищ полковник. С ним много связано. Студенческие годы, аэроклуб в Тушино, работа на заводе, снова аэроклуб, только заводской. Для меня «У-2» – это как путеводная звезда.

– Да ты философ, – удивленно произнес Беридзе.

– Может быть, товарищ полковник, но это потом. В первую очередь я летчик.

– Правильно! Молодец! Верю в тебя. – Беридзе подал Званцеву руку, потом глянул на часы и заявил: – Через десять минут построение.

Игорь поправил амуницию, шагнул было к самолетам, но увидел Балезина, шедшего к нему, остановился и сказал:

– Здравия желаю, товарищ полковник!

Несмотря на ночное время, Званцев уловил изучающий взгляд Балезина.

– Вижу, настроение у тебя другое, не такое, как несколько часов назад, – проговорил полковник.

– Так точно! Сейчас для меня главное – выполнить задание!

– Ну и отлично. Подожжем крылья «Саламандре»?

– «Саламандра» летать не будет!

Минуту они молчали, потом Балезин сказал:

– Командир нашего отряда полковник Орлов часто говорит: «Посмей только не вернуться живым!». Именно такой наказ от него и от себя я тебе и даю.

Затем были построение личного состава авиаотряда, напутственная речь командира полка. Последовали команды: «По машинам!», «От винта!», и вот уже рев моторов нарушил ночную тишину. Еще через несколько минут советские самолеты поднялись в воздух и полетели на запад. До окончания войны оставалось несколько недель.

Content

Владимир Каржавин
Небесные мстители

Часть первая Побег

Часть вторая Май тридцать восьмого

Часть третья Февраль сорок пятого

Часть четвертая Операция «Крылья»

Эпилог