В Питере НЕжить

© Арден Л., текст. 2024

© Колодан Д., текст, 2024

© Кондрацкая Е., текст, 2024

© Крейн А., текст, 2024

© Морган Дж., текст, 2024

© Мэй, текст, 2024

© Ролдугина С., текст, 2024

© Фуллер И., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Есть бесконечность в бесконечности бегущих проспектов с бесконечностью в бесконечность бегущих пересекающихся теней.

Весь Петербург – бесконечность проспекта, возведенного в энную степень. за Петербургом же – ничего нет..

Андрей Белый, «Петербург»

Лия Арден

«Быть ему пусту!»

1 сентября 2008 года,

Санкт-Петербург, солнечная сторона

Несмотря на факт неизбежно приближающейся смерти, постоянные столкновения с мифическими тварями и чужое презрение к их профессии, в работе зеркальщика Света больше всего не любила общение с клиентами. Особенно с теми, у кого ни гроша за душой.

И вот опять. Шестнадцатилетка продолжала упрямо глядеть на неё, хотя Света сняла свои солнцезащитные очки, надеясь, что девчонка язык проглотит да свалит куда подальше. Увы, та не только не ушла, но даже не моргнула. Света бросила косой взгляд на зеркало, скрывающее камеру видеонаблюдения: у самого низа его пересекала тонкая чёрная полоса несмываемого маркера, которую пару лет назад провёл Дима лично. Стекло с напылением по ГОСТу, но зеркальщики лучше других осознают реальность, и перестраховка стала частью их натуры.

Света убедилась, что ничего в её отражении не изменилось. Радужка всё такая же светло-серая, почти бесцветная, а капилляры под тонкой кожей вокруг глаз налились ртутным серебром. Никакой красоты или богатства драгоценного металла, выглядит как болезнь, чем, собственно, и является. Благо хоть в каштановых волосах нет седины. Диме повезло меньше: всего двадцать семь, а пряди на висках уже засеребрились. Хотя, может, рано загадывать? Света младше на два года, и кто знает, сколько всего произойдёт за это время.

– Помогите отыскать брата. Пожалуйста, – с тем же упрямством повторила девчонка, через силу выдавив последнее слово. Презрения не ощущалось, но характер у школьницы явно не подарок, просить помощи не привыкла.

То ли гордая, то ли со всем вынуждена справляться самостоятельно, что именно, Света пока не поняла. Девчонка её интересовала и раздражала одновременно, хотя ничего примечательного в ней не было: волосы русые, глаза серо-зелёные, одежда не новая, но чистая. Тощая, и всё же непонятно – голодает или просто подростковый возраст.

– Не надоедай, малявка. С такими запросами отправляйся к посеребрённым в Императорский гарнизон. Они поищут твоего брата. – Света закинула в рот последнюю горсть сухариков с чесноком и громко захрустела.

– Я вам заплачу́.

Света скосила взгляд на молчаливого Диму. Напарник до этого в разговор не вмешивался, однако всегда вступал в обсуждение, когда замечал, что Света недалека от того, чтобы послать заказчика куда подальше. Терпению Димы она завидовала и поражалась, зная, что он буквально лишился души из-за одного из подобных заданий. Добыча позолоченной иконы того не стоила.

Света запрокинула голову и ссыпала в рот оставшиеся в упаковке крошки сухарей. Дима, сидя на соседней скамейке, подался вперёд, привлекая внимание девочки. Если при взгляде на выцветшие глаза Светы шестнадцатилетка и не дёрнулась, то, увидев ониксовые радужки Димы, она моргнула и даже рот разинула.

– Как тебя зовут? – как всегда издалека начал Дима. Его привычно ровный тон и спокойная интонация сглаживали первоначально отталкивающее впечатление.

– Яника. Можно просто Яна, – настороженно выдала девочка.

Света прищурилась, вспомнив, что сегодня вроде как первый учебный день, но рюкзака у этой Яны не было.

– Как ты нас нашла? – продолжил допрос Дима, не сводя с девчонки пугающе тёмных глаз.

– Живу неподалёку. Иногда видела вас на Гороховой или у Фонтанки.

Света скрутила опустевшую упаковку и выкинула в урну. Потом встала со скамейки, размяла спину. Она уже пожалела, что предложила Диме насладиться солнечной погодой и посидеть на Семёновской площади. Надо было сразу домой возвращаться, хотя нутро подсказывало, что девчонка их бы и там достала. Её слежку они приметили ещё вчера. Яна крутилась под их окнами, каким-то образом узнав, что они живут на Гороховой, 57А. Когда-то это место было туристическим из-за уникальной Ротонды, да после нескольких несчастных случаев с мертвецами интерес поубавился. Теперь во всём доме помимо них никто не живёт, потому что слухи о Ротонде, как о месте перехода в другой мир, оказались не такими уж и слухами.

– Я знаю, что вы зеркальщики. Вы можете помочь! Я заплачу́! – заторопилась Яна, когда и на лице Димы отразилось явное нежелание продолжать диалог.

Девчонка начала поспешно выворачивать карманы; прохожих, к счастью, было мало, но и те принялись оборачиваться. Света вновь скрыла глаза солнечными очками, не желая привлекать лишнего внимания. В отличие от посеребрённых из Императорского гарнизона, они с Димой не носили специальных форм и знаков отличия, разве что изувеченные глаза выдавали. И, может, оружие, но они с Димой вышли ненадолго в магазин, и мачете она не захватила.

Яна достала внушительную пачку купюр из кармана. Подростку такую с собой носить опасно, ограбят – и пикнуть не успеешь, однако зеркальщиков сумма не впечатлила. За такие деньги они и пальцем не пошевелят.

– Где твои родители? – Дима ленивым жестом показал «убери», и Яна неловко спрятала деньги обратно в карман.

– Отца в живых давно нет, а мама… дома. Болеет, сама не могла к вам прийти.

Требовать от девочки большего было бессмысленно, явно, что это все сбережения их семьи.

– Как зовут брата и сколько ему лет?

– Алексей, восемь с половиной.

Дима мимолётно взглянул на Свету, наверняка думая о том же самом.

– Как давно он пропал? И почему ты так уверена, что он на зеркальной стороне? – настороженно спросил напарник.

– Позавчера. И я сама видела. Его тварь какая-то утащила.

Восьмилетка третьи сутки там?

Значит, давно покойник.

С тяжёлым вздохом Дима поднялся на ноги.

– Иди в Императорский гарнизон, Яна. Пропавшими они занимаются, – мягко, но категорично отказал он, зная, что искать уже без толку, и последовал за Светой к мосту через Фонтанку. Послышалось торопливое шарканье ног за спиной: девчонка не отставала.

– Пожалуйста! Я ходила в гарнизон. Они не стали меня слушать! Только повторяли, что ничем помочь не могут!

Яна растеряла всё упрямство, голос её заметно дрожал. Не обязательно было оборачиваться, чтобы понять: девочка в безвыходном положении. Жизнь зеркальщика вынуждает становиться чёрствым к чужим бедам, на зеркальной стороне несчастный каждый второй. И всё же детское отчаяние бередило истерзанные остатки совести, которую не каждый в состоянии изжить. Света не смогла. А уж Дима, несмотря на потерю души, был ещё более сердобольным.

– Прошу! Я же говорю, что заплачу́! – Яна кричала им вслед, привлекая всё больше внимания прохожих. Те пока не подходили выяснять, в чём дело, но заметно напрягались, замедляя шаг.

– Умерь тон, малютка, – шикнула на неё Света, обернувшись, но шага не сбавила. До дома осталось лишь по двору пройти, а там дверь перед носом девчонки захлопнут.

– Да что ж вы за люди такие?! – Яна перешла на гневный крик.

Света громко фыркнула, Дима скривился.

– Вы единственные, кто может туда попасть! К кому мне ещё идти?!

– Не единственные. Каждый в Императорском гарнизоне способен на то же самое, – бросила Света. – Поэтому и велели тебе их порог обивать.

Яна едва не споткнулась о собственную ногу, явно впервые это слыша.

– Чего? Не знала? – со смешком передразнила её удивление Света. – Могут. Каждый. Да никто не хочет, потому что за шкуру свою боязно. А как дело касается нас, так пожалуйста: сходи, найди, принеси… Но главное, мёртв твой брат, – поняв, что от девчонки не отделаться, бросила Света. – Не хотела напрямую говорить, но по-другому ты, похоже, не понимаешь. На другой стороне даже опытному зеркальщику трудно выжить, а уж восьмилетке… тем более, если его тварь утащила.

– Тогда тело! Отыщите тело! – Яна тяжело сглотнула, но неустанно цеплялась за малейшую надежду, как утопающий за любую попавшуюся щепку.

Дима цокнул и покачал головой, зная, что Света могла бы на это ответить. Но та не была совсем извергом, поэтому проглотила комментарий о том, что и тела тоже, скорее всего, нет. Мальчишку либо сожрали, либо останки его могут сейчас быть где угодно: хоть в болоте на Марсовом поле, хоть в чёрных маслянистых водах отзеркаленной Невы.

Света с облегчением вздохнула, свернув во двор дома, ускорила шаг и набрала код домофона, но не успела дёрнуть дверь на себя, как запыхавшаяся Яна преградила путь.

– Кроме денег я отдам это! Прошу! Других зеркальщиков я не знаю, а время идёт!

Света уже хотела без лишних сантиментов отправить девочку лесом, как взгляд уцепился за протянутый медальон. Круглый, на золотой цепочке, он раскачивался и вертелся вокруг своей оси, а начертанные с двух сторон знаки сменяли друг друга, не давая собраться с мыслями.

– Ве́рбина, – вторил её мыслям голос Димы, который замер рядом, глядя на украшение. – Ты – Яна Вербина? – с большим сомнением уточнил напарник.

Светлана вырвала украшение, не веря своим глазам, однако фото этого медальона есть в хрониках, так как было подарено Виталию Вербину самим Царём зеркальной стороны. Говорят, и его жене дали схожий.

Виталий Вербин – легенда. Советник и генерал, сумевший наладить дипломатические отношения с зеркальной стороной и практически прекратить нападки тварей и мертвецов. Он же организовал Императорский гарнизон. Многие даже считают, что он победил проклятие, лежавшее на Петербурге со времён Петра I, однако сам Виталий был уверен, что проклятие он не отвёл, а лишь отсрочил.

Много разных слухов о его семье ходило. И то, что в его роду кровь колдунов. А потом вся семья Вербиных погибла при пожаре: сам Виталий, его жена и две дочери.

Значит, кто-то всё-таки выжил. Но почему о них ничего неизвестно?

Судя по возрасту, Яна должна быть правнучкой легендарного генерала.

– Сейчас мы живём под другой фамилией, – явно нехотя призналась девчонка под пристальным, немигающим взглядом Светы. Ворох мыслей не давал зеркальщице думать, ведь предложенная реликвия бесценна.

Можно было предположить, что перед ними подделка, однако на вещице была не только печать самого Бессмертного Царя, но даже остаток его силы. Света не могла объяснить, просто чувствовала, что медальон настоящий. Тот будто отдавался ей в ладонь редким сердцебиением.

– Значит, ты тоже посеребрённая? – уточнил Дима. Этот дар и проклятие обычно передавалось по крови, однако глаза девочки оставались чистыми. С зеркальной стороной та явно не сталкивалась.

Яна скованно кивнула:

– Алекс тоже.

И её брат. Ну ещё бы.

Переглянувшись с Димой, Света бросила девчонке медальон обратно. Та неловко поймала украшение.

– Оставь себе и никому никогда не показывай. Такими реликвиями не разбрасываются, – строго осадила Света. Ранее раздражающая ситуация начала пугать.

Она не могла отделаться от ощущения, что вляпывается в какую-то переделку. За годы это чутьё не раз спасало ей жизнь. Однако не помочь потомку Виталия Вербина? Если бы не он, то Санкт-Петербурга бы уже не было. Ни Димы, ни Светы, ни их близких, никого из зеркальщиков. А ведь младший брат Яны тоже Вербин…

Она отодвинула девчонку, вновь набрала код, потом дёрнула дверь и сухо бросила:

– Пошли.

Знакомая Ротонда освещалась тусклыми лампами. Круглое помещение с шестью колоннами, справа и слева по изгибающимся стенам тянулись две лестницы. Яна завертела головой, но её не ради экскурсии пригласили, поэтому Света схватила девчонку за куртку на плече и потащила в их квартиру по правой лестнице.

Света оставила Яну неловко топтаться на пороге, пока они с Димой принялись собирать вещи. Напарник закрепил на поясе охотничий нож и топор, а после подхватил армейский рюкзак, набитый всем необходимым.

– Зефир закончился! – крикнул он, распахнув кухонные полки.

– В холодильнике есть шоколадка, – ответила Света, вешая за спину мачете, и хмыкнула, заметив, как у Яны округлились глаза.

– Деньги давай. Украшение оставь себе, но деньги нам пригодятся.

Яна пришла в себя, торопливо достала пачку, которую Света тут же закинула в шкаф.

– Фото брата взяла?

– Я… не… нет, забыла. Но я пойду с вами!

Вернувшийся из кухни Дима замер, не до конца закрыв молнию на рюкзаке. Света поморщилась: девчонка будет обузой, но без фото вариантов нет.

– Вы уже поняли, что я посеребрённая. Школу закончу и в гарнизон пойду. Всё равно всё узнаю, – заметив сомнение, насела Яна.

Света размяла шею, стараясь не раздражаться. Девчонка явно мало понимала. Они и не собирались скрывать от неё зеркальную сторону, пусть смотрит, сколько хочет, но она не соображала, какой след поход туда может на ней оставить. Чем больше смотришь на зеркальную сторону, тем сильнее выцветают глаза, чем чаще ходишь туда, тем сильнее организм отравляется ртутью, потому что проходить приходится через амальгаму.

Света тоже когда-то думала, что это всё ерунда. Она же молодая и здоровая, а отравление слабое, незначительное. Так раз, два, десять, сто… когда очнулась, было поздно.

Но делать нечего.

– Оружием пользоваться умеешь? – уточнил Дима.

– Каким? Огнестрельным? В тире несколько раз была вроде…

– Огнестрел против тамошних упырей и мертвецов лишь трата времени, – хмыкнула Света. – Головы им рубить надо. У гарнизона мечи, у зеркальщиков – кому что нравится.

Света помнила, как вначале пыталась орудовать мечом, но мачете оказалось сподручнее. Хотя Диме вон топор по нраву, она сама видела, как тот им черепа раскалывает. Была мысль Яне хоть серп дать, но сама ещё поранится.

– У меня есть перцовый баллончик.

Света с Димой переглянулись, не зная, как реагировать. Вроде и неплохо, а вроде у девчонки вообще чувство самосохранения на нуле.

– Баллончик так баллончик, – отмахнулась Света и надела ей на руку браслет. – Поможет найти тебя, если потеряешься.

Во время подготовки Яна была поразительно тиха, вопросов лишних не задавала, лишь кивнула, оставаясь пугающе собранной для девочки-подростка. Да, обычные жители не так много знают о зеркальном мире, помимо опасности, которая грозит, если не позаботиться о зеркальных поверхностях: те служат дверьми между сторонами. И всё же за годы с момента начала прорывов люди усовершенствовали технологию создания зеркал и научились запирать ходы. Всего-то нужно препятствие. Изначально чертили на поверхности полосу краской, этого было достаточно. После выяснили, что хватает и тонкой линии фломастером, а с развитием технологий изобрели и качественное, едва заметное покрытие. Теперь его сразу наносят, но Свете спокойнее, если на зеркале полоса хотя бы от маркера. Благо просто отражающие поверхности вроде отполированной ложки, витрины или чистого капота машины не позволяют выбраться опасным тварям, но могут притянуть неудачу или болезни с той стороны, поэтому автомобили и стекла теперь сплошь матовые или с покрытием. От греха подальше, как говорится.

Закончив сборы, они вышли на лестничную клетку, обошли Ротонду и поднялись по короткой лестнице слева.

– У нас пять часов до полной темноты. Однако что брата твоего отыщем – обещать не стану, – категорично предупредила Света, остановив Яну перед огромным зеркалом на стене. Девчонка бросила на своё отражение испуганный взгляд, но Света встряхнула её за плечо, заставляя сконцентрироваться. – Безопасность тоже не гарантирую. Ты это понимаешь?

Яна задумалась, не отрывая остекленевшего взгляда от своего отражения. Света ощутила каплю надежды. Может, одумается, и все они по домам разойдутся. Девчонка молчала так долго, что Света даже успела переглянуться с Димой.

– Хорошо. Я поняла.

Света лишь тяжко вздохнула.

– Украшение своё обратно надень и спрячь.

Яна моментально подчинилась: повесила медальон на шею и убрала под кофту.

– А теперь правила. От нас не отходишь, ни с кем кроме нас не разговариваешь, местную еду и воду в рот не берёшь. Увидишь ты много странного, но не глазей, – отрывисто проинструктировала Света, пока Дима взял кусок ткани и принялся стирать с зеркала меловые полосы.

После отбросил тряпку, взял стерженёк нового мела из коробки у ног и уверенно шагнул в зеркало. Твёрдая ещё мгновение назад поверхность пошла волнами, словно жидкая ртуть. Шаг – и Дима исчез на той стороне.

Санкт-Петербург, зеркальная сторона

Дима перечеркнул поверхность зеркала несколькими меловыми штрихами, как только Света протащила Яну через проход. Они оказались в отзеркаленной копии Ротонды. За пределами её их ждал такой же отзеркаленный Петербург: то, что было справа, теперь слева. Несложное условие, но Света, как и любой другой зеркальщик, привыкла далеко не сразу. Потребовалось время, чтобы ориентироваться на вроде бы знакомых улицах. Благо север с югом местами не менялись.

– Не отставай, – бросила Света и, поправив мачете, направилась к выходу. Дима пошёл последним – не столько ради защиты, сколько чтобы девчонка не потерялась. Маячок на неё повесили, но в действительности помощи от него не так много.

– Это же… ты сказала, что у нас есть пять часов, – залепетала Яна, оказавшись снаружи и столкнувшись с первой загадкой, которая удивляет каждого новичка: приближающийся закат.

– Есть. А такое небо здесь почти всегда. Можешь рот разевать сколько угодно, да ногами переставлять не забывай, – напомнила Света, огибая треснувший асфальт, словно что-то из-под него намеревалось выбраться наружу. – Это одно из последствий проклятия. Здесь город всегда окутан туманом, небо почти всё затянуто, а закат сменяет ночь, и наоборот.

– Как это «наоборот»? – встрепенулась Яна, широко распахнутыми глазами рассматривая стены, казалось бы, знакомых домов, но чётко следовала веленному – не отставала от Светы ни на шаг.

– Солнце здесь всегда на западе, – подал голос Дима. – Похоже, проклятие застало их на закате. Оно вот так висит весь день, заходит по расписанию, а наутро поднимается обратно на место – всё такое же красное.

– Местные говорят, что это самое явственное нарушение круговорота: солнечного, годового, жизненного, – добавила Света и прищурилась, заметив движение дальше по Гороховой.

Она хоть и напряглась, но испытала некую долю облегчения, что жизнь в этом месте по-прежнему существует. По сравнению с солнечной стороной город любому показался бы заброшенным, покинутым жителями, отданным на растерзание природе и времени. Улицы практически всегда окутаны хоть слабым, но туманом, у здешнего неба лишь два цвета: серых туч и тяжёлого оранжево-красного заката. Стены домов местами потрескавшиеся, с облупившейся краской. Асфальт в большинстве своём расколот или зарос жухлой травой. Здесь даже сезоны прекратили сменяться, создав пугающую смесь осени и морозов зимы по ночам. Света снега особо не видела, но прибитый к набережной лёд с Невы практически не исчезал.

– Что это? – с дрожью в голосе спросила Яна.

Света обернулась, поняв, что девчонка замерла.

– Домовины, – пояснил Дима, но, не услышав от Яны реакции, добавил для верности: – Гробы.

Когда-то на этой улице, как и на Гороховой солнечной стороны, плотно стояли дома, но со временем часть их развалились, попав во временной провал. На месте нескольких современных зданий буквально из-под земли выбралось нечто древнее, то, что было до прихода Петра. Судя по гробам в виде деревянных избушек, приподнятых над землёй на сваях, здесь было кладбище. Дерево гробов почернело от времени и влаги, часть домовин покосились, срубы стонали и скрипели даже при слабом ветре, крыши покрывал толстый слой мха. Две старые ольхи выросли вместе с кладбищем и улеглись на полуразрушенные стены соседних домов.

В этом и состояла суть проклятия. Обе стороны развивались одинаково, два Петербурга с каждым его жителем были отзеркаленными копиями друг друга, пока старое обещание Евдокии Лопухиной не обрушилось на зеркальную сторону. Первая жена Петра I о Петербурге в сердцах бросила: «Месту сему быть пусту!» Кто-то верил, что её предсказание – о потопе или исчезновении города, но оказалось, что это пророчество о болезни, о возвращении к истокам. Время для некоторых мест обернулось вспять и приобрело искажённые формы жизни. В городе, то тут, то там, словно язвы, образовались временные провалы: возведённые дома и проложенные дороги исчезали, обнажая вид земли до их постройки. Пучки густых, одичалых лесов, древние капища и деревни, кладбища и болота островками были заметны по всему Петербургу.

– А почему та сломана? – спросила Яна, более сдержанно оглядев гробы.

Света, наклонив голову, посмотрела на домовину, которая не от времени развалилась, а будто была выломана изнутри.

– Похоже, ведьму неправильно похоронили, вот она и выбралась, – расслабленно предположил Дима.

– Или кто-то упырём встал, – поддакнула Света и спрятала улыбку, когда Яна заметно напряглась.

– Не волнуйся, если и встал, то на северную сторону, к Петроградке побежал. Их всех туда, к Яге, тянет, – сжалился Дима, когда Яна ещё и побледнела. Он подтолкнул девчонку в спину, заметив знак Светы двигаться дальше.

– Она действительно существует?

– Разумеется. Изба Яги появилась в самом масштабном временном провале. Тот поглотил всё северное побережье Невы, – пояснил Дима, пока Света продолжала вести их дальше по Гороховой, поглядывая на редкий свет в окнах. – Петроградская сторона, Крестовский и Каменные острова ей принадлежат. Там не осталось ничего нам знакомого. Одни леса, болота и заброшенные деревни. Провалы настолько нарушили течение времени, что выросло то, что давно сгнило. К жизни возвращается то, что мертво. Вся нечисть к ней сбегается, ибо Яга тяготеет к потустороннему миру.

– А что южнее? Почему здесь ещё… осталось хоть что-то? – спросила Яна, запнувшись на пару мгновений, когда по левой стороне встретился дом, расколотый на части десятками елей. Могучие деревья буквально пробили здание насквозь. Часть оконных рам висели на пышных ветках, как игрушки на новогодних ёлках.

– Бессмертный Царь. Благодаря его силе действие проклятия замедлилось. Не остановилось, лишь замедлилось, – продолжил делиться Дима. Света не встревала, благодарная, что напарник взял на себя болтовню. Вопросы Яны ещё только начались.

– Кощей? – уточнила девчонка.

– Да, но так его у нас прозвали. Здесь Бессмертным Царём кличут.

Света шикнула, приказывая обоим помолчать. На противоположной стороне разбитой дороги появились прохожие. Бледных лиц она не разобрала. Те беглым взглядом окинули незнакомцев и заторопились дальше. Их было трое, но между собой они привычно не переговаривались. Света никогда не могла этого понять, но здешние люди были молчаливы и похожи на тени.

– Ни слова, – предупредила она, когда впереди показался Каменный мост через канал Грибоедова. Его воды были недвижимы, по-неправильному спокойны и темны, а вид искажённого отражения заставлял напрячься.

Солнечная сторона Петербурга гудела, жила, дышала. Машины то и дело пересекали улицы, пока жители громко переговаривались, шагая в нужном им направлении. Зеркальная же сторона замерла, всегда сумрачная, молчаливая и изуродованная провалами.

– Куда мы идём? – шёпотом спросила Яна, когда они пересекли мост.

– Пришли, – бросила Света, распахнув двери парадной. – Нам на второй этаж, в аптеку Оскара Пеля.

Старинная дверь аптеки была не в лучшем состоянии, но Света невольно улыбнулась, осмотрев восстановленный пол.

– Какие гости, – сладко протянул Влад, прекратив расставлять склянки в стеллаже.

– Метлахская плитка отлично выглядит.

– Твоя похвала – мёд для моих ушей, ворчунья.

– Ага. Новенькая, словно утопленники твою аптеку и не громили, – насмешливо поддержал Дима.

Улыбка Влада тут же скисла, но его гримаса лишь сильнее повеселила зеркальщиков.

– А это что за третье колесо? – перевёл тему Влад, заинтересованно наклонив голову.

Яна вжала голову в плечи. Влад будто специально растянул губы, обнажив белые зубы и два вампирских клыка. Света испытала каплю гордости, когда девчонка в ответ не дёрнулась, только сильнее нахохлилась. Внешне Влад напоминал стройного мужчину средних лет. Разве что каштановые волосы по плечи да крой рубашки и жакета выдавал, что вампир застрял в моде XIX века.

– Нам нужна информация, – посерьёзнел Дима.

– Как чудесно, – бездушно бросил Влад. – А мне как раз нужно обезболивающее.

На это Света с Димой и рассчитывали. Влад давно стал их информатором. Взамен они приносили ему лекарства с солнечной стороны. Дима начал выкладывать на ближайший прилавок медикаменты, и в карих глазах Влада появилось больше заинтересованности.

– Мы ищем мальчика с нашей стороны. Зовут Алексей. Восемь лет. Должен быть схож с сестрой. – Света кивком указала на Яну, и взгляд Влада опять впился в девчонку.

– С чего вы решили, что он здесь?

– Она видела, как брата утащили через зеркало, но кто – не рассмотрела.

– Как давно?

– Позавчера.

Влад закатил глаза, встал за деревянную стойку и принялся переставлять мешочки с какими-то ингредиентами.

– Не думал, что ты из наивных, ворчунья. Поди, утопленники какие стянули. Те разве что жрут да топят. Могли в качестве заготовки на зиму в болоте спрятать, – бросил вампир.

Достав всё, Дима вновь повесил рюкзак за спину.

– К какому болоту идти? – Света знала минимум о пяти местах, но они и два не сумеют проверить за оставшееся время.

Влад вроде бы невзначай глянул на сложенные медикаменты, и удовлетворённым он не выглядел. Света раздражённо застонала, когда вампир вскинул восторженный взгляд, а его лицо озарила не подходящая взрослому мужчине по-детски радостная улыбка.

– Хрен тебе, – сразу отказалась Света.

– Два глоточка, и скажу, куда идти, – с нетерпением выдвинул условие Влад.

Яна переводила недоумённый взгляд с одного собеседника на другого, но, благо, помалкивала. Света поморщилась и подняла сжатый кулак в сторону Димы. Тот со вздохом повторил движение.

– Камень, ножницы, бумага. Раз, два, три, – хмуро отсчитала она, а после выругалась в голос, когда Дима показал «бумагу» на её «камень».

– Два глотка, – предупредила Света, протянув Владу левую ладонь. – Глотнёшь больше – врежу и не посмотрю, что ты дряхлый старик.

Яна отвернулась, когда Влад широко раскрыл рот и впился Свете в ладонь. Подкармливать гадёныша они не любили, но из всех местных только Влад был лоялен к ним и, самое главное, полезен. Да и в целом безобиден.

После двух глотков Влад покорно отступил. Его щёки порозовели, глаза заблестели восторгом, он приложил платок к окровавленным губам, одновременно скрыв улыбку.

– Как всегда вкусная.

– Фу. Ну и гад же ты, – скривилась Света, чем только сильнее развеселила Влада, который заботливо протянул ей пластырь. Ворча себе под нос, зеркальщица выхватила, чтобы залепить свежий укус.

– Идите к русалкам на Марсово поле, – подсказал вампир. К счастью, Влад сделки уважал и имел некое подобие чести, поэтому нужные ответы давал без загадок. – Сегодня как раз Троицкий мост сведут. Если про мальчишку что-то известно, то эти сороки слыхали.

Схватив Яну за плечо, Света развернула девчонку, чтобы вывести, как Влад опять заговорил, но уже серьёзнее:

– Не лучший момент вы выбрали для поиска. Где-то здесь Ягина ученица ходит, впервые на нашей стороне объявилась. Слухи о ней такие, что все, кто в своём уме, попрятался. Чего припёрлась, знать не знаем, но надеемся, что она поскорее уйдёт. А раз мост опустили, то, возможно, сегодня как раз домой отправится.

– Предупреждаешь, чтоб мы с ней не пересекались? – уточнил Дима.

– Вкусные вы, жаль будет, – пожал плечами Влад, вернув лицу равнодушное выражение. – Слышал, что Ягина ученица солнечную сторону презирает, а зеркальщиков всех до одного ненавидит. Те её семью вырезали: мать, отца и брата. Зачем – не знаю. Болтают, с ведьмой зеркальщики сговорились, а девчонку, похоже, не добили.

Света молчаливо выслушала Влада. Вопросы у неё оставались, но время шло. Главное она поняла: держаться от Ягиной ученицы подальше. Она благодарно кивнула вампиру и вывела Яну из аптеки. Дима последовал за ними. Марсово поле не далеко, если не тормозить, то за полчаса можно дойти. Однако Яна сумела удержаться от вопросов лишь десять минут.

– А что люди? – спросила она у Димы, поняв, что он более добродушный. – Они же здесь есть. Говорят, они копии людей с нашей стороны. Якобы у каждого есть по отражению.

– Почти верно. Так было, – согласился Дима, настороженно поглядывая на тихие воды канала Грибоедова, вдоль которого они решили пойти. – Но с действием проклятия нарушилось движение времени. Образовавшиеся провалы затрагивали целые дома, и те, кто должен был там родиться, не появились на свет. Здесь свирепствовали болезни, люди гибли от них или от лап поднявшейся нечисти. Сейчас от населения города осталось не больше десяти процентов.

– А посеребрённые? Говорят, у всех обязательно есть копии.

Света с большим интересом окинула девочку взглядом. Хорошо хоть что-то родители ей рассказали, тем более если в ближайшее время Яне предстоит отправиться в Императорский гарнизон.

– Для посеребрённых их копии опасны, – хмуро бросила Света, когда Дима замолчал. Тот поймал взгляд напарницы и кивнул, безмолвно позволяя рассказать. – Как видишь, местные жители на нас особого внимания не обращают, замечают странность, но не трогают. То, что мы с другой стороны, почувствуют только Ягины твари да наши копии. Первое, что должен сделать любой посеребрённый, включая зеркальщика, – это найти своё отражение в этом мире и убить.

– Зачем?

– Иначе копия сможет отобрать душу и занять твоё место на солнечной стороне. С Димой такое едва не произошло. Точнее, отражение его задушило и забрало душу. Не успело только место занять, я его убила. А Диму, к счастью, удалось откачать.

– Глаза… – поняла Яна, неловко коснувшись своего лица. – Не серебряные, а чёрные, потому что душу отобрали? А вернуть…

Дима помотал головой:

– Нельзя вернуть.

– Что же… тогда? Что это значит?

– Что ему осталось не больше трёх лет. При учёте, что два после потери души он уже прожил… весьма неплохо, – нехотя выдавила Света. Не сразу, но они с Димой сумели смириться, воспринимая отведённое время как благо. Чистое везение, что её неумелая первая помощь вернула его к жизни. Любовниками они не были, но друзьями стали близкими.

До произошедшего с Димой она не особо верила в необходимость поиска собственного отражения, но после увиденного выследила его и убила. Подлое, пятнающее душу убийство. Диме Света не рассказала, но с тех пор внутри поселилось ощущение, что она вырезала часть себя, и рана так и не затянулась.

Ещё недавно желанная, тишина стала до раздражения давящей. Яна умолкла, и Света во всей полноте ощутила, что зеркальный Петербург близок к смерти. Он уже не напоминал даже раненое животное – не хрипел, лишь очень тихо дышал, лишённый последней надежды. Света хмурым взглядом окинула наполовину развалившийся Казанский собор. Массивные колонны стояли знакомым полукругом, словно частокол: крыши галерей давно обвалились.

В той же гнетущей тишине пересекли Невский проспект, прошли мимо заросшего странными лозами храма Спаса на Крови. Настроение и раньше было не восторг, но сейчас Свете нестерпимо захотелось вернуться обратно: сердце натужно билось в груди, сам воздух казался удушливым и густым. Лёгкие раскрывались с трудом, требовались силы, чтобы вдохнуть полной грудью.

Им встретилось не более пары десятков прохожих. Все смотрели себе под ноги, а если на них взгляды поднимали, то ненадолго, почти моментально теряя интерес. Кто-то и вовсе предпочёл перейти на противоположную сторону улицы, будто учуяв принесённую чужаками беду.

– Почему вы стали зеркальщиками? Ведь все посеребрённые должны поступать в Императорский гарнизон, – вновь подала голос Яна, но уже тише, как если бы каждый услышанный ответ лишал её частички положительного взгляда на мир.

– Но не всех туда принимают, – фыркнула Света.

– Это при Виталии Вербине туда принимали всех, потому что в беспокойное время любой посеребрённый был на вес золота, – чуть подробнее пояснил Дима. – Со временем же отбор стал жёстче. Должность завидная, хорошо оплачиваемая. Света – сирота и по статусу не прошла, у меня семья бедная, а школьного образования, чтобы сдать все экзамены, не хватило. Мы зеркальщиками по нужде стали, но кому-то такая профессия даже ближе.

«Ага. Сброду разному», – едва удержалась от комментария Света. Она уважала далеко не всех коллег, а большинство из них вообще знать не хотела. Зеркальщики, считай, контрабандисты и барыги, лишь единицы можно назвать приятными людьми. Но Диме и Свете жизнь выбора не оставила – без денег не прожить.

Она нахмурилась, припомнив предупреждение Влада. Знала, что многие зеркальщики те ещё типы, у всех руки в крови, так как каждый за своим отражением охотился. Но чтобы деньги за убийства брать? Это может нарушить мир между солнечной и зеркальной стороной. Бессмертный Царь давно пообещал наказывать всех подданных, кто на солнечную сторону нападает, только за Ягиными мертвецами и покойниками ему не уследить: те, что без разума, его слову не подчиняются. В ответ же с солнечной стороны регулярно продовольствие поставляется, так как бо́льшая часть здешних земель стали непригодны для земледелия, да и рук не хватает.

– Ступай аккуратно, – тихо посоветовал Дима Яне, когда остатки асфальтовой дороги исчезли под лужами, мхом и другой болотной растительностью. – Шагай по следам Светы.

Девочка послушно кивнула. Света окинула взглядом уже знакомое болотистое плато, которое лет десять назад появилось на месте Марсового поля. Не сразу, но поглотило и его, и соседний Летний сад. Часть стоящих там скульптур до сих пор торчат из трясины. Однако ближе к Неве образовалось более чистое озеро, и именно туда направилась Света, внимательно следя, чтобы не сойти с тропинки.

Когда-то просторное поле заросло травой, берёзами и огромными лиственницами. Земля то уходила под трясину, то шла кочками и волнами. Света успела промочить ноги и пару раз вляпаться в грязь, прежде чем они вышли к нужному маленькому водоёму. Через него был перекинут скромный мост из балок.

– Кто это? – едва шевеля губами, спросила Яна, когда из воды повылезали девушки и обступили хлипкий мост.

– Русалки, но без хвостов. Кто-то мавками называет, – ответила Света, пока Дима достал нужное из рюкзака. – Утопленницы они.

– Они расскажут, где мой брат?

Русалки обратили свои жуткие белёсые глаза к Яне, все, как одна, уставились на девчонку, словно та их чем-то привлекла.

– Эти бестолковые. Ничего не скажут и языка уже давно не понимают, – возразил Дима.

Утопленницы выглядели отвратительно: посиневшая кожа, слепые глаза, белые губы, отупевшие взгляды, из-за которых Свете они больше напоминали рыб, чем людей. Мокрые волосы липли к лицам и телам.

– Но они нас чуют и не дадут пройти. Дима отвлечёт, а ты чтоб за мной бежала, поняла? – приказала она Яне, встряхнув девчонку для верности.

Та активно закивала, а после уставилась во все глаза на Диму, когда он развернул огромную плитку молочного шоколада, отломал несколько кусочков и кинул в сторону. Русалки с воинственными воплями взвились, подняв волну брызг, и бросились за сладостями. Дима продолжил кидать шоколад в воду, а Света потащила Яну по мосту, пока утопленницы отвлеклись. Русалки визжали, налетали друг на друга, дрались за сладкое, чем-то напоминая Свете стадо гусей. Те, бывало, устраивали не менее бурное побоище за хлебный мякиш. Предпочтительнее брать на зеркальную сторону зефир, русалки его любят больше, да и по воде плавает, дольше отвлекая утопленниц. Но зефир Света доела пару дней назад.

Дима не отставал, продолжая швырять остатки плитки подальше от моста.

– Опять вы! Сразу надо было догадаться, кто такой балаган может устроить, – поприветствовала их ворчливая старшая русалка у противоположного конца моста.

– Привет, Любава, – миролюбиво ответила Света, убедившись, что Яна и Дима ступили на твёрдую землю.

Любава раздражённо цокнула языком и резким движением перекинула шаль через плечо. Она сильно отличалась от своих глуповатых сестёр: будучи при жизни ведьмой, после утопления встала, сохранив не только разум и способности, но и весьма молодой вид. Однако прожитые годы сказались на её поведении. Ворчанием, ссутуленными плечами, повадками и вечно недовольным выражением лица Любава напоминала прожившую непростую жизнь старуху. Даже носила традиционный сарафан с рубахой, отрицая тот факт, что вокруг болотного плато выстроены современные дома и проложены асфальтированные дороги.

– Чего припёрлись? Опять мне тут умы девочек бередите, сахаром их кормите!

Русалки за спиной поутихли, похоже, выловив все кусочки шоколада, но продолжили яростно рассекать мутную воду, словно лакомство где-то запряталось.

– Нам нужна информация, Любава. – Порывшись в рюкзаке, Дима протянул старшей русалке набор спиц и пару больших мотков пряжи.

Первое, что Света с Димой поняли, став зеркальщиками, – грубой силой из местных ничего не выбить: многие из них уже давно мертвы. Пришлось изучить чужие слабости и нужды. Подкуп срабатывал в разы лучше угроз и пыток. Любава рукодельница, скучно ей с безмозглыми сёстрами, но идти некуда. Старшая русалка помялась, скривила губы, будто подачка ей противна, но всё-таки спрятала пряжу где-то за пазухой.

– Чего надо? – чуть менее зло, но всё же раздражённо бросила Любава. Яну она заметила, но интереса не проявила, вернув всё внимание к Свете с Димой.

– Мы ищем мальчика восьми лет с нашей стороны. Слышала что?

– И каким образом ваш мальчонка у нас оказался? Съел кто, поди? – фыркнула Любава.

Яна заметно напряглась, и Света сжала её плечо, безмолвно призывая не встревать.

– Хоть что-то, Любава, – с нажимом повторила Света.

Старшая опять сморщила нос, тряхнула густыми, местами спутанными русыми волосами.

– Слыхала кое-что, – нехотя призналась она, отводя взгляд. – Да знания мои вам без толку – мост-то уже опущен. Ушла она.

– Кто она?

– Казия.

«Казия! Казия! Казия!» – вразнобой заголосили русалки, заметались в воде. Дима со Светой переглянулись, у последней по спине мурашки пошли. Ни разу она не видела, чтобы эти бестолочи хоть одно связное слово произнесли, а тут имя. Будто знали.

Любава шикнула, и русалки разом умолкли.

– Ученица Яги. Видеть я её не видела, таким, как мы, ни с Ягой, ни с её подручными встречаться не хотим. Как почуяла её приближение, сразу спряталась. Но прошла Казия здесь ещё утром, мальчишку к мосту вела. И семи пядей во лбу иметь не надо, что к Яге. Зачем – не знаю, но ингредиенты для колдовства разные нужны.

Любава равнодушно пожала плечами, когда Света поморщилась.

– Если мальчонку ищете, то вам дальше по мосту, – напоследок бросила старшая русалка и скрылась среди лиственниц.

Света не двинулась с места, уперев невидящий взгляд на север, туда, где за деревьями должен быть Троицкий мост. Не то чтобы она сильно надеялась найти мальчика, задача сразу показалась невыполнимой, и всё же в груди неприятно сдавило. Будь он на южной стороне, хоть малый, но шанс сохранялся, теперь же не осталось и его. Никто из знакомых Свете зеркальщиков никогда не встречался с Ягой или её помощниками, потому что после встречи с ними никто не уходил живым.

– Поиск закончен, – выдавила она. – Пора возвращаться.

– Что? Нет! – Яна извернулась, не дав себя схватить за плечо. Отступила на несколько шагов, недоверчиво мотнув головой. – Что значит «закончен»?! Она же сказала, что нам по мосту…

– Там всё мертво. Земля Яги, – категорично оборвал Дима.

– Я вам заплатила! – нахохлилась Яна, сжав кулаки.

– Мертвецам деньги ни к чему, а именно ими мы станем, если пересечём мост.

– Вы даже не попытались! – зло огрызнулась Яна и, прежде чем Света успела отреагировать, бросилась сквозь берёзы на север.

Зеркальщики выругались и побежали следом, благо, почва была более твёрдая. Девчонка оказалась юркой, умело лавировала между частыми стволами. Диме и Свете же пришлось сложнее. Один раз сапог Светы увяз в болотной жиже, и она сумела вытянуть его лишь со второй попытки, а после ещё и рукав куртки из-за цепкого куста порвала. Вырвалась Света на пустое пространство запыхавшаяся. Дима же стремительно преследовал удаляющуюся фигуру Яны. Когда Света их нагнала, напарник уже крепко держал брыкавшуюся девчонку. Окутанный туманом мост маячил впереди, и, несмотря на закат, противоположного берега Невы не было видно вообще.

– Отпусти!! – визжала Яна, тщетно извиваясь в захвате Димы. Тот не двигался с места и, приподняв девочку над землёй, ждал, когда угомонится. – Отпусти, кому говорю!

Света шикнула на неё, подошла ближе к краю набережной и бросила взгляд на воды Невы. Уже больше года они так близко к ней не подходили. В отличие от солнечной стороны, во́ды этой реки были густые, тёмные, маслянистые. Каждый зеркальщик знал, что, упав, не выплывешь.

– Твоему брату не помочь, – успокаивал Дима за спиной. – Нам жаль, но если уж его забрали, то хоть сама к мертвецам не лезь.

Яна ответила гневным шипением и неуклюжей матерщиной, которая из уст подростка скорее расстраивала, чем оскорбляла.

– Понести её сможешь? На плечо закинуть? – предложила Света, догадываясь, что девчонку обратно придётся тащить силой.

Дима не ответил – застыл, глядя вперёд.

Света обернулась к мосту. Из тумана медленно показались две фигуры: высокая, в пальто, и пониже, скорее всего, ребёнок. Но того, что незнакомцы приближались со стороны Яги, хватило, чтобы Света обнажила мачете. Лезвие сверкнуло в алом свете солнца; незнакомцы заметили оружие, но продолжили путь. Высокий настойчивее подтолкнул низкого, покровительственно положив ладонь на плечо.

– Алекс! – внезапно закричала Яна, рванув к брату. От неожиданности Дима выпустил девчонку из рук, но Света схватила её за шкирку и подтащила обратно к себе, предупреждающе выставив вперёд мачете. Дима обнажил топор.

– Добрый день, – с полуулыбкой поприветствовал их незнакомец, замерев в нескольких шагах.

Взгляд Светы бегло окинул Алексея. Мальчик не выглядел испуганным или замученным, разве что кроссовки и штаны в грязи, будто по болотам шатался. Незнакомца он, похоже, не боялся, а вот Света тяжело сглотнула, не столько узнав его в лицо, сколько нутром чувствуя силу. Его могущество и собственный страх. Ладони разом вспотели.

– Это моя сестра Яника, – мальчик ткнул пальцем в Яну, обращаясь к незнакомцу.

Тот взглянул на девочку.

– Как занятно, – только и бросил он, а после, к удивлению Светы, подтолкнул Алекса в спину, и мальчик побежал к сестре.

Незнакомец был молод, не старше самой Светы, высок, строен и пугающе красив. Серебряные волосы были небрежно уложены, серо-голубые глаза пронзали душу, пока губы сохраняли вежливую улыбку. Он спрятал руки в карманах чёрного пальто, взгляд скучающе скользнул по оружию в руках Светы.

– От лица Царя прошу прощения за произошедшее. Помощница Яги пришла на нашу половину и нарушила правило не красть жителей солнечной стороны, поэтому я взял на себя ответственность исправить это недоразумение. В связи с имеющимися договорённостями между нашими сторонами и возвратом мальчика в целости, надеюсь, мы сумеем найти компромисс. Например… сделаем вид, что ничего не случилось.

Он выдал всё сдержанным, деловитым тоном. Даже задумчивая пауза показалась притворной, специально сыгранной для поддержания роли. Его расслабленная манера держаться пугала, а не успокаивала. Каждая мышца в теле Светы вибрировала от желания убраться от сына Кощея подальше, пальцы нервно сжали рукоять мачете, горло пересохло. Имени царевича Света не знала, но не сомневалась, что это он.

– Благодарю, – хрипло выдавила она. – Мы сейчас же уйдём.

– Хорошей дороги и до скорой встречи, – всё с той же ужасающей любезностью пожелал сын Бессмертного Царя.

Света решила благоразумно не акцентировать внимание на красноречивом обещании. Видеться с царевичем в будущем она не планировала.

Он не моргал, пока Света и Дима пятились, увлекая за собой брата с сестрой. Царевич продолжал заинтересованно наблюдать за ними с ласковой полуулыбкой, словно заметная тревога зеркальщиков его забавляла. Света заткнула интерес и множащиеся вопросы куда подальше, радуясь, что их так просто отпускают, да ещё и с живым Алексеем. Она никогда не верила в удачу, но сейчас практически видела дарованную благодать. По спине прошла волна мурашек, когда Алексей развернулся и помахал царевичу на прощание.

Санкт-Петербург, солнечная сторона

– Чего ты?! Говорю, весело там было!

Алекс получил третий по счёту подзатыльник от сестры и всё-таки забрался в кровать. Краем уха Яна продолжала слушать грохот посуды с кухни. Мама всё успокоиться не могла: то плакала, то радовалась, то на кухне хлопотала с таким усердием, будто Алекс несколько суток не ел. Не должен был, но сказал, что его Казия покормила. Брат вообще много чего рассказал, и не побывай Яна на зеркальной стороне, решила бы, что это небылицы. Матери пересказывать не стала – та посеребрённой не была, родовая способность не проявилась, и лучше ей не знать, как выглядит зеркальная сторона.

Яна пристально наблюдала за братом. Вроде радоваться должна, но напряжение не отпускало. После возвращения на солнечную сторону она не могла отделаться от ощущения, что всё вокруг ненастоящее, искажённое. Яна бросила взгляд на пустое место на стене, где ещё недавно было злополучное зеркало. Она его вынесла в коридор, чтобы после разбить на улице.

Несмотря на упрямство, с которым брат не хотел отправляться в постель, засопел он быстро, завернувшись в одеяло. Палец Яны нерешительно завис над выключателем. Сзади подошла мама, тяжело опираясь на трость. После их возвращения она то и дело садилась, колени часто ослабевали от пережитой тревоги.

– Те зеркальщики… – прошептала мама, взглянув на спящего сына. – Ты им рассказала?

– Нет.

– Вдруг догадались…

– Вряд ли.

Мама с облегчением вздохнула, Яна же только сильнее нахмурилась, не сводя глаз с брата.

– Хорошо, хорошо, – залепетала мама, похлопав дочь по плечу. – Никому нельзя знать. Самому Алексу тоже.

– Не узнает, – как заведённая бросила Яна, теперь не уверенная, правильное ли это решение.

Не было ничего правильного в том, что сотворила мама, но Яна понимала. Помнила горе, её болезненный вид и пережитую скорбь, когда трёхлетний Алекс умер. Яне было одиннадцать – достаточно взрослая, чтобы понимать, что такое смерть, и осознать, что на месте мёртвого брата не может внезапно появиться живой. Точно такой же, но живой.

Только со временем Яна начала догадываться, что сделка, которую мать заключила с какой-то ведьмой на зеркальной стороне, была оплачена её здоровьем и жизнью. С тех пор она старела в два раза быстрее, к нынешнему моменту больше напоминая старуху, чем женщину сорока пяти лет. А после разговора с зеркальщиками Яна убедилась, что этот Алекс – отражение её настоящего умершего брата.

Они столько лет вместе, что Яну он не пугал, никаких перемен после посещения зеркальной стороны в брате она не приметила, и всё же ощущение фальши окружающей её жизни не отпускало.

Мама щёлкнула выключателем, и спальня брата погрузилась во мрак. Они вышли в коридор, аккуратно прикрыв дверь.

– Мам, – позвала Яна, замерев рядом с огромным зеркалом, которое вынесла из комнаты брата.

Мама обернулась.

– Я соврала, сказав, что Алекса утащили в зеркало, – призналась Яна.

Мама нахмурилась и с недоумением склонила голову набок в ожидании продолжения.

– С зеркалом всё в порядке, у него правильное покрытие, и ни одна тварь с зеркальной стороны не может его утащить. Никто Алекса не крал, он сам прошёл. Он посеребрённый и, скорее всего, сделал это неосознанно. А вот я не смогла, хоть и трогала зеркало. Наверное, это от того… кто он.

На лице матери отразилось беспокойство.

– Ты уверена?

– Видела своими глазами.

– Но зачем ему это?

Яна хмуро уставилась на собственное отражение. То замерло, копируя позу хозяйки. Только теперь девочка заметила последствия путешествия: в серо-зелёной радужке глаз проявился проблеск серебра. След увиденного зеркального мира, так об этом говорят.

– Он сказал, что я его позвала.

– Ты?

– Я. Точнее, моя копия.

Отражение неожиданно дёрнулось, силясь подавить смешок, а потом Казия насмешливо улыбнулась.

Дмитрий Колодан

Повесть о хвостах, чёрном человеке и крепких узлах

– Раньше здесь пахло шоколадом, – сказала Томка Трутс. – На всю улицу, представляешь? Так сильно, что можно было слюной захлебнуться. Не каждый день, конечно, но раз пять в месяц случалось. Обычно по четвергам… Теперь это мой любимый день недели: каждый четверг просыпаюсь с мыслью, что должно случиться какое-нибудь чудо.

Она мечтательно закатила глаза и кончиком языка облизала тонкие губы. Взгляд затуманился, как это нередко случается с людьми, вспоминающими старые добрые времена, когда трава была зеленее, а деревья большими. Савельева с трудом подавила желание отвесить подруге крепкую затрещину, дабы вернуть эту ностальгирующую курицу с небес на землю.

– Это сейчас здесь поставили вон то уродство. – Томка кивком указала на сверкающую стеклом громаду модного отеля. – А тогда, представь себе, тут была самая настоящая шоколадная фабрика. Тоже, прямо скажем, не шедевр архитектуры, но важна идея. Шоколадная фабрика! Прям как у Рональда Даля. По факту – Страна Чудес у тебя под боком!

– И ты видела умпа-лумпов? – спросила Савельева, глотнув кофе из бумажного стакана. Над губой остались усики из молочной пенки, придававшие её строгой нордической физиономии неуместную комичность и неряшливость.

Томка развела руками.

– Увы и ах. Как и всякая Страна Чудес, эта была близка и недостижима. Но чего только про неё не рассказывали! Что там под ногами валяются огромные куски сырого шоколада, такого горького, что его невозможно есть. И про гигантские котлы с бурлящей шоколадной массой – когда эти котлы взрывались, запах расползался по всей улице. Ну и про крыс, конечно. Куда же без крыс?

Савельева вопросительно изогнула левую бровь. Кончики кофейных усов дёрнулись вверх.

– А крысы-то здесь при чём?

– О! Любимая байка. Одна девочка купила в магазине «Грильяж» или там трюфели. Надкусила конфету, а внутри – крысиный хвостик. Или лапка с коготками. Приятного аппетита!

– Ну, эту историю я уже слышала, – кивнула Савельева. – У нас её рассказывали про докторскую колбасу. Что поделаешь – пролетарский район, Весёлый Посёлок. Откуда у нас ваши декадентские трюфели?

– Одно другому не мешает, – добродушно отозвалась Томка. – Возможно, это была очень везучая девочка…

– Или очень невезучая крыса, – заметила Савельева, тыльной стороной ладони вытирая губы.

– А в соседнем дворе, – Томка махнула рукой в сторону улицы Марата, – жил слон. Сейчас там стоит вытяжка от метро, но раньше…

– Мороженое стоило двадцать копеек, – перебила ее Савельева. – Какой ещё слон, серьёзно?

– Самый обыкновенный, – слегка обиделась Томка. – Детская горка из бетона. Я тогда совсем мелкая была, пешком под стол и все такое, но очень хорошо помню, как с этой горки навернулась. Так головой треснулась, что потом ещё долго всё видела в зелёном свете – как через светофильтр или сварочные очки. Интересный, скажем так, опыт. Почти ничего из тех времён не помню, но этот зелёный мир…

– То, что ты в детстве головой ударилась, я даже не сомневалась, – сказала Савельева. – Все мы через это проходили. У нас вместо горки был курган с радиоактивными отходами. И я там так приложилась головой о дерево, что пришлось швы накладывать.

Томка задумалась.

– Тебе или дереву?

– Очень смешно, Трутс, – вздохнула Савельева. – Твоё несравненное чувство юмора бьёт все рекорды.

– Не стоит благодарностей. – Прижав ладонь к груди, Томка поклонилась с тем изяществом, на которое способна только девушка с Безымянного острова.

Они сидели в крошечном сквере в двух шагах от Боровой улицы. Майский вечер густо пах сиренью – если подумать, не такая плохая замена шоколаду. В цветущих ветвях отчаянно, будто в последний раз, чирикали воробьи, а небо над головой отливало молочной голубизной, такой светлой, что бледное полукружие луны попросту растворялось на этом фоне. Петербургский май – особое время года. И день – не день, и ночь – не ночь, а уже начавшееся по всем приметам лето в любой момент способно обернуться снегопадом. К счастью, на этот раз погода решила обойтись без сюрпризов. Воздух был тёплый, на небе – ни облачка, а чтобы праздно шататься по городу, большего и не нужно.

– Кстати, раз зашла речь про горки, я тут кое-что вспомнила…

Сцепив руки в замок, Томка потянулась, разминая затёкшую спину. Маленькая и тонкая, из тех девушек, которых за глаза называют «вертлявая пигалица», она не могла и трёх минут спокойно усидеть на месте. А рядом с Савельевой, которая была выше её на две головы, Томка регулярно пыталась тянуться вверх, чтобы отыграть хотя бы пару сантиметров. Извечный комплекс невысоких людей. Савельева снисходительно усмехнулась.

– И что же ты вспомнила? – спросила она. – Очередную городскую легенду про крысиные хвостики?

– Думай, что хочешь, – начала Томка. – Но все это случилось на самом деле, и я сама тому свидетель.

Когда я была мелкой, кроме того слона мы ходили и на другие горки. Например, до ТЮЗа – там есть такие длиннющие скаты, по ним в театр завозят декорации. Но склон на них слишком пологий, толком не разгонишься, а бордюры на главной лестнице наоборот – слишком крутые, можно шею свернуть. Поэтому самой крутой горкой считалось старое бомбоубежище на Заслонова. Здесь недалеко, по прямой через двор. Потом там открыли модный ночной клуб, но внутри побывать мне не довелось, я ходила в другие клубы. А вот как на горку, мы с подружками туда бегали часто.

Точно не скажу, когда это случилось. В пятом, кажется, классе – плюс-минус. Помню только, что зима в тот год выдалась такая холодная, каких ни до, ни после мне переживать не доводилось. Птицы замерзали на лету: сама не видела, но одноклассник рассказывал, как ему на голову свалился заледеневший голубь. Спасибо меховой шапке, а то было бы у меня одноклассником меньше. Но что нам какие-то морозы? В те времена я бы дошла пешком до Северного полюса, скажи мне кто, что там есть хороший склон. Ну и если бы родители отпустили.

Мы учились часов до двух, а потом бежали на горку и торчали там до глубокой ночи. То есть часов до шести, на самом деле, – в декабре темнеет рано. И это важный момент. Детская горка – место шумное и многолюдное, в хороший день там вообще не протолкнуться. Очередь покататься длиннее, чем в Эрмитаж. Но когда садится солнце и зажигают фонари, все меняется. Вроде и народу ничуть не меньше, а ощущение такое, будто ты осталась одна на всём белом свете. Люди вокруг становятся какими-то ненастоящими: только что ты болтала с подружкой, но стоит отойти на пару шагов, и она натурально исчезает, как привидение. А ты стоишь, глазами хлопаешь и гадаешь, действительно ли это была твоя подружка или кто-то другой в её обличье? А ещё вокруг очень тихо. Все шумят, галдят, хохочут в голос, а все равно кругом тишина. Думаю, это из-за снега. Он был очень пушистый и жёсткий, как стекловата. Это ведь её используют для звукоизоляции? А может, из-за холода все звуки замерзали в воздухе, как морожены песни у Писахова… Представляю, какой гвалт поднялся там по весне, когда они оттаяли!

Как я уже говорила, это была не настоящая горка, а старое бомбоубежище. То есть её не огораживали, как детскую площадку, и скаты вели прямо на тротуар, прохожим под ноги.

Санки у меня тогда были самые обыкновенные. Помнишь, такие – с алюминиевыми полозьями и разноцветными планками? Но чтобы кататься с горки, это не самый лучший вариант. Дурацкие алюминиевые полозья постоянно гнутся и зарываются в снег, санки опрокидываются через раз, ты летишь мордой в сугроб – в общем, радость и веселье. Но если приноровиться и научиться держать баланс, они выдавали отличную скорость… Как это делалось: прижимаешь санки к груди, разбегаешься и прыгаешь, как в омут. Чем быстрее разбежался, тем быстрее едешь, и ветер свистит в ушах, хотя уши под шапкой.

Вот такая мизансцена. Я помню, что это случилось уже после заката. Но это не значит, что было темно. Горели фонари, светились окна домов, а снег искрился, как волшебная пыльца. Я разбежалась, прыгнула, покатилась. Санки быстро набирали скорость, и, раскинь я руки, наверное, взлетела бы. И вот тогда, когда уже ничего нельзя было исправить, я его и увидела.

Внизу под горкой шёл чёрный человек. Я его так называю потому, что сначала увидела силуэт, будто бы вырезанный из чёрной бумаги. Впрочем, когда катишься с горки на полной скорости, нет ни времени, ни возможности задаваться сложными вопросами: откуда он взялся, кто он такой… В тот момент у меня в голове мелькнула одна мысль: сейчас я в него врежусь и за это мне крепко влетит. То есть, получается, две мысли.

– Поберегись! – закричала я. – Осторожно!

Но… Я же говорила про особую тишину, которая царила на горке? Я сама себя не услышала, а уж чёрный человек и подавно. Ты когда-нибудь пробовала играть на тубе? Мне как-то довелось: дудела в неё изо всех сил, аж голова закружилась, но не смогла извлечь ни звука. Вот и тогда ощущения были точно такие же. Я кричала, точно кричала, но меня как будто лишили голоса.

Кажется, в тот момент я впервые в жизни осознала, что такое «неизбежность». Это потом, прокручивая сцену в голове, я видела тысячу и один способ избежать столкновения. Например, попытаться затормозить рукой или ногой, свернуть в сторону или опрокинуть санки… Но тогда я не догадалась, что может быть по-другому.

Теперь про чёрного человека… По правилам полагается дать описание, кого именно я увидела. Как он выглядел, и всё остальное. Разумеется, в тот момент я ни о чем таком не думала. Я неслась со скоростью гоночного болида, и только снег летел из-под полозьев. Хоть я и увидела чёрного человека, но, само собой, его не разглядывала, подмечая детали. Это был моментальный образ, что-то вроде фотографии глазами, и я восстанавливаю ее post factum.

Он был высоким. В юном возрасте сложно оценить рост взрослого человека – когда смотришь снизу, всё кажется больше, чем оно есть на самом деле. Но этот тип показался мне настоящим великаном. Точно выше моего папы, и сильно выше. А ещё он выглядел очень худым, как будто его собрали из тонких и длинных палок.

Одет он был, скажем так, не по сезону. Стоял жуткий мороз, но вместо шубы или зимней куртки он вырядился в тонкий плащ до земли и нацепил обыкновенную широкополую шляпу. Только лицо было замотано шарфом. Собственно говоря, лица я не разглядела – ничего, кроме этого шарфа в полоску.

В общем, картина более-менее ясна, ситуация понятна. Я даже не успела по-настоящему испугаться, крикнула свое «Поберегись!» и в ту же секунду врезалась в этого типа. Сбила его с ног, как кеглю в кегельбане, а сама опрокинулась и улетела в сугроб.

Отлёживаться я не стала – мгновение спустя уже была на ногах со всеми полагающимися «Простите!», «Извините!» и «Я случайно!». Однако человека в чёрном плаще не увидела. Точнее, увидела, но не сразу, а когда увидела, даже не сообразила, что это он и есть.

Чуть в стороне от места столкновения на земле лежала куча тёмной одежды. Не поверженное тело, нет, а именно куча скомканной одежды. Вроде той, что вываливается из платяного шкафа, если долго не наводить там порядок. У меня чуть глаза на лоб не полезли, а может, и полезли – я же не видела себя со стороны. Но челюсть точно отвисла. Я не понимала, что случилось. Секунду назад передо мной шёл живой человек – руки, ноги, все остальное. И вдруг раз, и он испарился, превратился… Я даже не знаю, во что.

Мне сделалось жутко. Если бы могла – рванула бы оттуда со всех ног, но подошвы будто примёрзли к земле. Я стояла, не дыша, не смея ни пискнуть, ни пошевелиться. Стояла и смотрела на эту кучу тряпья, а та вдруг начала копошиться.

Да, именно копошиться… Пожалуй, я не подберу слова лучше. Возможно, издалека это и выглядело, как человек, пытающийся подняться на ноги. Но я стояла рядом и видела совершенно иное. Видела, как под грудой одежды что-то ползает, извивается. Что-то… Или кто-то? Моя фантазия отказывалась работать. О некоторых вещах лучше не думать, даже если они происходят у тебя на глазах.

Чёрный человек поднимался медленно и совсем не так, как поднимался бы человек обычный, да и вообще кто угодно, у кого есть кости. Он словно бы рос из земли, на ходу облачаясь одеждой. Так могла бы вставать огромная марионетка, которую тянут вверх за невидимые нити. Сперва над кучей шмотья приподнялась шляпа, затем – шарф, ворот пальто, плечи…

Лица я так и не увидела. Узкая полоска между полями шляпы и краем шарфа была чернее ночи. На мгновение мне померещилось, будто в этой темноте что-то двигается – плотные бархатистые тени, но сказать наверняка я не могла.

Именно в этот момент я поняла, что никакой кучи тряпья больше нет и передо мной стоит тот самый жуткий великан, тощий, как ожившее огородное пугало. Не просто стоит, а нависает, изогнувшись, словно знак вопроса. И почему-то я даже не сомневалась, что сейчас он схватит меня за тощую шею и начнёт душить – что-то в его облике располагало именно к таким мыслям. Опустив взгляд, я увидела чёрные кожаные перчатки. У этого типа оказались очень большие кисти рук, при этом пальцы совсем не двигались, словно это были не настоящие руки, а что-то вроде протезов.

Душить меня он не стал. На самом деле, он ко мне даже не притронулся, разве что пару раз задел по носу своим шарфом – я помню сильный запах лаванды, как из бабушкиного сундука. Вместо того он со мной заговорил:

– Ты. Никому. Ничего. Не. Скажешь.

Каждое слово прозвучало отдельно, само по себе.

Не знаю, как лучше описать его голос – ни до, ни после я не слышала ничего подобного. Он был тихим, но не как шёпот, а словно бы кто-то убавил громкость в динамике. Но не это главное. Если ты закроешь глаза, а я буду продолжать говорить, ты без труда скажешь, где я нахожусь и где у меня рот. Но в случае с чёрным человеком это не работало. Он говорил со мной, но голос доносился не из-под шарфа, скрывающего лицо, а блуждал по всему телу – слышался сверху и снизу, от груди и от живота, из-под шляпы и чуть ли не из ботинок. То самое отвратительное плавающее звучание, вызывающее тошноту, так что мне и в самом деле сделалось дурно. Я пошатнулась: меня повело, как после карусели или даже после сотрясения мозга.

– Ты. Меня. Нас. Услышала. – продолжал вещать чёрный человек. Когда он говорил, то изо рта, вернее из того места, где должен находиться рот, не шёл пар, но это так, детали. – Ты. Будешь. Молчать. Что. Видела. Или. Мы. Узнаю.

Я ничего не ответила. Меня сковал такой ужас, что я забыла, как вообще произносятся слова. И если бы в тот момент мне на ногу упал кирпич, я бы даже не пискнула. Впрочем, чёрный человек в моих ответах не нуждался. Он поставил меня перед фактом, а затем нескладной походкой марионетки двинулся в сторону Обводного.

Я смотрела ему вслед до тех пор, пока он окончательно не растворился в темноте. Он ни разу не обернулся. Но готова поклясться на чём угодно, что видела, как под его одеждой продолжает что-то копошиться.

Уже не помню, как я вернулась домой. Но в тот же вечер у меня резко поднялась температура, и в конечном итоге я два месяца провалялась с жёсткой пневмонией. Чуть в больницу не увезли, но, к счастью, обошлось. Когда меня наконец выписали, снег ещё лежал, но на горку я в тот год больше не ходила.

– У тебя ещё остался кофе? – спросила Томка. – Труд сказителя тяжёл и неблагодарен. У меня в горле совсем пересохло.

Савельева встряхнула бумажным стаканчиком.

– Разве что на полглотка, – сказала она. – И то больше пены. Жажду не утолить, но если промочить горло…

– Наш удел довольствоваться малым, – вздохнула Томка. – Я как та птица, что пением своим услаждает слух императора, но получает в награду крошки со стола.

И она припала к стакану, как лань жаждущая к потокам вод. Послышались хлюпающие звуки, которые в более утончённом обществе могли бы счесть неприличными.

Савельева размяла длинным пальцем переносицу, как всегда делала, собираясь с мыслями – словно бы поправляла невидимые очки.

– В общем и целом, – сказала она, – это была неплохая история. Я бы сказала – в традиции. Но определение «чёрный человек» мне не нравится. Вольная или невольная отсылка то ли к Блоку, то ли к Есенину здесь неуместна и сбивает с толку.

– Warum бы nicht? – пожала плечами Томка. – Такой район. Тут шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из школьной программы. В том доме на углу Марата частенько бывали и Блок, и Тэффи, а в доме напротив зимой восемнадцатого года Гумилёв угощал Чуковского лепестками хлеба и крутым кипятком вместо чая. У меня там одноклассник жил.

– Твой одноклассник тоже вляпался в школьную программу?

– Пока ещё нет, – усмехнулась Томка. – Но всякое ведь бывает? Он пару раз носил за мной портфель, а в седьмом классе посвятил стихотворение, так что у меня неплохие шансы попасть в историю литературы в роли этакой femme fatale.

– У тебя? – Савельева окинула Томку взглядом и фыркнула. – Ну-ну… Однако, возвращаясь к твоему рассказу… Я заметила одну неувязку. Твой чёрный человек велел молчать о вашей встрече. Ты не давала обещания, но оно подразумевалось. И ты нарушила его прямо сейчас, рассказав эту историю мне. Если не ошибаюсь, за подобное нарушение должна последовать неминуемая кара, и в самое ближайшее время?

– Всё именно так. За одним крошечным… – Томка пальцами показала насколько, – исключением. С чего ты взяла, что ты первая, кому я рассказываю эту историю?

– Вот как? – Савельева склонила голову к плечу. – Значит, будет продолжение? Надеюсь, не менее зловещее?

– А то! – ответила Томка. – Но прежде я бы взяла ещё кофе. Полглотка пены маловато будет… Вон там, на Боровой, есть неплохая кофейня.

– Сейчас неплохие кофейни на каждом углу, – философски заметила Савельева. – В суровые времена миндального капучино и тыквенного латте по-настоящему плохой кофе попробуй отыщи. Даже в пышечной на Конюшенной стали готовить что-то вполне сносное, что кажется мне профанацией идеи.

– Потом напомни, и я расскажу тебе про действительно плохой кофе, – встрепенулась Томка. – Но сейчас меня устроит и миндальный капучино.

Позже, когда они шагали по Боровой в сторону Обводного, Томка наконец смогла вернуться к своей истории.

– Перенесёмся на несколько лет вперёд, – рассказывала она. – Мне четырнадцать, почти пятнадцать. Я несчастливо влюблена, mein Märchenprinz – старший брат моей одноклассницы – едва ли догадывается о моем существовании и вообще гуляет с какой-то прыщавой дылдой… В общем, я – не я, а угрюмый злой подросток, вдвойне угрюмее и злее оттого, что на дворе весна. Апрель, жесточайший месяц, что-то там гонит из мёртвой земли, ну и далее по тексту.

Та одноклассница вовсе не была моей близкой подругой, но, по понятным причинам, я прилипла к ней, как банный лист. И доприлипалась настолько, что меня пригласили на день рождения – праздник, который должен был стать моим высочайшим триумфом, а обернулся… Но не будем забегать вперёд.

Дня рождения, – прошу заметить, чужого, – я ждала, как Ассоль не ждала свои паруса. Зачёркивала даты в календаре, за неделю перестала есть, за три дня – спать. Часами торчала у зеркала и, как и полагается ответственной восьмикласснице, раздобыла мамину помаду. В общем, заявилась на мероприятие во всей красе, всеоружии и боевой раскраске, которой позавидовали бы клоуны-команчи. Слышала про таких? Весёлые ребята.

Стоит ли говорить, что все мои усилия пошли прахом? Закон Бойля-Голдштейна: сила разочарования прямо пропорциональна объёму ожиданий. Mein Märchenprinz, любовь всей моей жизни, присутствовал на мероприятии самое большее минут десять. Сказал дежурный тост, слопал ложку оливье и бутербродик и со словами «Веселитесь, молодёжь, много не пейте» отчалил в неизвестном направлении. Очевидно, топтать асфальт со своей прыщавой дылдой.

Это был выстрел прямо в сердце стрелой, отравленной ядом. Я даже и помыслить не могла такого предательства. И торт во рту обратился в золу, а пепси-кола – в уксус. Столь долгожданный праздник в одно мгновение обернулся кошмаром. По-хорошему, уже тогда мне стоило покинуть эту юдоль печали и провести остаток дней, рыдая в подушку. Но я осталась. В глубине души у меня ещё теплилась надежда, что Он вернётся, увидит меня, распрекрасную, и поймёт, как жестоко Он ошибался. И эта идиотская мысль удержала меня крепче, чем если бы меня приковали к стене пудовой цепью.

Не буду описывать все мучения, которые мне пришлось вытерпеть. Бесконечное перемывание косточек одноклассникам, глупые тайны и нелепые секретики. И все это под соусом из «Иванушек» – кассету ставили по кругу без остановки. Потом мне пришлось две недели отслушивать себя Sepultur’ой – чтобы стоять, мне нужно держаться корней. Но это к делу не относится.

Рано или поздно на таких вечеринках наступает момент, когда все темы для разговоров оказываются исчерпаны и повисает тишина. И это очень опасная тишина: стоит бросить в неё любую, даже самую безумную идею, и она тут же расцветёт буйным цветом. Хотя кому я рассказываю? Помнишь, как мы ходили искать Белую Лошадь? Вот… Впрочем, здесь вышло помягче и никто не проснулся в Твери со штампом в паспорте. Просто кто-то предложил рассказывать страшные истории.

В старой Японии была очень популярна салонная игра «хяку моноготари», или «сто страшных историй». Собиралась компания, зажигали сто свечей и начинали травить по кругу жуткие байки. После каждой рассказанной истории одну свечу задували, и считалось, что, когда погаснет последний огонёк, должно случится что-то невыразимо жуткое и беспредельно ужасное.

Само собой, об этой милой японской забаве мы ничего не знали. Мы всего лишь развлекались. Но правила на то и правила, что работают независимо от того, хочешь ты того или нет.

Начали мы со стандартов вроде Зелёной Руки или Проклятого Портрета, быстро проскочили на пересказы известных ужастиков и рассказов Кинга и Стайна. А там уже рукой подать и до историй из жизни: таинственные голоса, мебель, которая сама собой двигается по квартире, светящиеся фигуры в окнах заброшенного особняка, шаги в абсолютно пустом тёмном коридоре… Одна девочка рассказала, как она купила пиратскую кассету «Руки Вверх!», а там прямо посреди песни кто-то взревел диким голосом и начался угарный дэт-метал. Бедняжка чуть не родила ёжика – прошу прощения, но это цитата. Ну а Лиза Рубина, ты её знаешь, поведала, как она ходила на Крюков канал и видела там утопленника…

Мало-помалу, но, несмотря на разбитое сердце, игра меня увлекла. Вот я и решила блеснуть. В конце концов, чем я хуже? Мне тоже было что рассказать. Не знаю только, какой чёрт меня дёрнул вспомнить ту стародавнюю историю на горке. У меня же в запасе имелись и другие, да хоть бы про каштановых человечков или про тайну тринадцати дроздов. Но я рассказала эту. Наверное, на тот момент она показалась мне самой жуткой, а может, из-за глупого подросткового упрямства: мол, раз мне велели никому ничего не говорить, значит, это повод.

Не скажу, чтобы мой рассказ произвёл фурор. Может, из вежливости кто и вздрогнул, но чтобы напугать компанию хихикающих девочек-подростков, нужно что-то посерьёзнее невнятной встречи неведомо с кем. Желательно с парой вёдер крови и дюжиной окоченевших трупов, в остекленевших глазах которых застыл невыразимый ужас. Или что-нибудь омерзительное – вот история с крысиным хвостиком в шоколадной конфете пошла бы на ура. А то, что мне самой представлялось жутким до дрожи в коленках, на поверку оказалось… Хм… Неубедительным.

Домой в тот вечер я возвращалась не поздно, да и вообще – апрель, уже светло и до белых ночей рукой подать. Идти мне было недалеко – квартал по Разъезжей и потом напрямик проходными дворами. Дорога, которую я и сейчас могу пройти с закрытыми глазами, пусть там всё и поменялось, и понаставили решёток.

Я шла, погружённая в самые мрачные мысли о том, что жизнь – тлен, вселенная жестока, никто меня не любит, а на носу – контрольная по физике. С такими мыслями я, ясное дело, смотрела исключительно себе под ноги. Потому и не заметила, когда и откуда он появился. Случайно что-то услышала за спиной, может быть, звуки шагов, обернулась и… Если бы в тот момент на меня вылили бочку ледяной воды, я бы, пожалуй, и не заметила.

Он стоял от меня в пяти шагах, а то и ближе. Точно такой же, каким я видела его на горке – прошли годы, а он ни капли не изменился. Очень высокий, нескладный, с руками-палками… Даже одежда на нём была та же самая: чёрный плащ до земли, широкополая шляпа и длинный шарф, скрывающий лицо. Он стоял и едва заметно покачивался из стороны в сторону, и, не знаю, насколько будет уместно это слово, колебался. Дрожал, как не до конца застывший холодец.

Он ничего не сказал, но слова и не потребовались. Я в одно мгновение во всех подробностях вспомнила и нашу предыдущую встречу, то, что он мне тогда сказал, и то, как я нарушила этот наказ. Будь у меня силы, я бы, наверное, завопила во весь голос, но в горло будто затолкали старую пыльную тряпку. Не то что закричать – я даже пискнуть не смогла. А чёрный человек медленно, все так же покачиваясь и колеблясь, шагнул в мою сторону – нелепым дёрганым движением марионетки. Шагнул и поднял руку в чёрной кожаной перчатке с застывшими в неподвижности пальцами.

– Ты. Рассказала. Нас. – зашелестел лишённый интонаций голос. – Выдала… Мы… Слышал… Я…

Именно тогда у меня в голове будто что-то щёлкнуло. Каким-то образом инстинкт самосохранения смог пробиться сквозь туман в мозгах и завопил во всю глотку: «Беги!» Ну или что-то вроде того. Вот я и рванула с такой скоростью, словно у меня вдруг выросли крылья. Это не гипербола: что-то я не припоминаю, чтобы мои ноги касались асфальта. Из двора в подворотню, из подворотни в следующий двор – я летела, как пущенная стрела. Если бы меня вдруг увидел наш физрук – он жил как раз в этих дворах, – то пятёрка за год мне была бы гарантирована. Но, увы, никто меня не видел… Люди как будто испарились или того хуже – попрятались. И ведь всё происходило не глубокой ночью, кажется, и девяти ещё не было. От этого происходящее казалось ещё более жутким и нереальным, как кошмарный сон. Я не оборачивалась, но знала, что чёрный человек следует за мной по пятам и нас разделяет не более трёх шагов. Он схватит меня, стоит мне на секунду замешкаться или запнуться.

Я выскочила из арки на улицу. До моей парадной было рукой подать. Но на двери там стоял кодовый замок – помнишь такие, с круглыми железными кнопками? – и я понимала, что не успею нажать на нужные цифры. Да и не смогу, так у меня тряслись руки.

Одним прыжком я перелетела через дорогу и метнулась в следующую подворотню. Дворы там не совсем проходные, а образуют нечто вроде буквы «П». На месте верхней перекладины этой самой «пэ» тогда стояла высоченная кирпичная стена без единого окошка. Это я к тому, что место было совершенно глухое. Не понимаю, как это работает: в моей ситуации логичнее было бежать в сторону людной улицы Марата, а не ныкаться по закоулкам… Но ноги думали вперёд головы.

Я пронеслась через двор-колодец и выскочила на задворки. Сердце стучало, как швейная машинка, справа в боку жгло и кололо, будто кто-то ковырял там раскалённым шилом. И мне казалось, что если пробегу ещё десяток шагов, то рухну наземь и испущу дух, как загнанная лошадь.

Я бросила взгляд через плечо и никого не увидела. Однако не сомневалась, что это ненадолго. Вот сейчас чёрный человек выскочит из арки и набросится на меня, кожаные перчатки сомкнутся на тонкой шее… В общем, финал был предрешён и он меня совсем не устраивал. А поскольку стадии «замри» и «беги» я уже прошла, мне осталась последняя – «дерись».

Я огляделась в поисках чего угодно, что могло бы сойти за оружие, – какой-нибудь палки или пустой бутылки, чтобы разбить её о стену. И впервые за этот день удача мне улыбнулась. У стены стояли метла и большой алюминиевый совок. Ни дать ни взять – щит и копье, оставленные добросердечным рыцарем. Я чуть не завопила от радости и схватилась за эту метлу, как утопающий хватается за соломинку.

Это была самая обыкновенная метла с прутьями из ивы или орешника – я таких уже сто лет не видела. Но она оказалось довольно увесистой и выглядела внушительно, а большего и не требовалось.

Чёрный человек появился не прошло и минуты, но не с той стороны, откуда я ждала. Похоже, он знал об устройстве того двора и решил двинуться наперерез. Если бы я не остановилась, то угодила бы прямёхонько ему в лапы. Но в тот раз я оказалась готова. И едва из-за угла показалась шатающаяся фигура, я с диким воплем… Хм… насчёт вопля я не уверена, но рассказ предполагает некий боевой клич, так что пусть будет с воплем… Так или иначе, я бросилась на него и со всей дури, помноженной на страх, ткнула метлой в грудь.

Уж и не знаю, на что я рассчитывала, но чего точно не ожидала, так это того, что моё грозное оружие не встретит сопротивления. Метла – как бы лучше сказать? – не вонзилась, но погрузилась в чёрный плащ так, словно под одеждой ничего не было. Точнее – ничего плотного, вроде человеческого тела. И я так растерялась, что застыла в нелепой позе и только хлопала глазами.

Но потом произошло нечто ещё более странное. Ты не забыла ту часть истории, когда чёрный человек поднимался с земли? Вертикально вверх, будто жидкий терминатор? Теперь же мне довелось увидеть то же самое, но в обратном порядке. Он начал стекать вокруг метлы, а в итоге и вовсе развалился на части: шляпа, шарф, перчатки упали на землю, и лишь пальто осталось висеть на метле, точно половая тряпка…

И в тот же миг из-под одежды во все стороны хлынули мыши. Маленькие, голохвостые, пищащие, серые мыши. Десятки, если не сотни, хотя, признаюсь, мне показалось, что счёт идёт на миллионы.

Вот тогда я точно завопила, и это уже был никакой не боевой клич. Нет, я вовсе не боюсь мышей и не принадлежу к тем барышням, которые при виде грызунов запрыгивают на столы и стулья. Но мышей оказалось достаточно, чтобы мне окончательно сорвало крышу. Не переставая верещать, я принялась размахивать метлой, расшвыривая тварей во все стороны. Пальто улетело куда-то в кусты, шляпа – к стене, что случилось с перчатками и ботинками – вообще без понятия… Мыши в дикой панике заметались по двору. Некоторые бросались на меня, но не потому, что нападали, а с перепугу… Я же в остервенении махала и махала метлой, словно бы во мне пробудились какие-то первобытные инстинкты. Но сразу скажу – я не пыталась никого зашибить, никого не топтала. Я просто хотела от них избавиться. Изгнать их. Что угодно, лишь бы не видеть.

Разумеется, мои вопли не остались без внимания. И пары минут не прошло, как на крики сбежалась толпа человек в десять. Понятия не имею, откуда они взялись. Повыскакивали из-под земли, наверное. Сразу поднялся шум, гвалт: «Кто кричал?!», «Что происходит?!», «Вызовите милицию!» и прочее в том же духе. Кто-то схватил меня за плечи, кто-то выхватил из рук метлу, кто-то крикнул: «Дайте ей воды!» А я и двух слов связать не могла, чтобы объяснить, что случилось. Только лепетала без остановки: «Мыши, мыши, мыши…»

Попробуй как-нибудь сказать «мыши» тридцать четыре раза подряд. Очень приятное для языка слово – мягкое, пушистое и, по-своему, успокаивает. Но тогда я никакого спокойствия не чувствовала. И от слова «мыши» меня колотило, как в лихорадке. Стоило прикрыть глаза… Да не нужно было ничего прикрывать: все кончилось, а я, как наяву, продолжала видеть живой поток, хлынувший из-под одежды этого типа.

В конце концов кто-то из собравшейся толпы, вместо того чтобы галдеть с остальными, прислушался к моим словам.

– Мыши? – переспросил он и тут же громогласно объявил: – Да девчонка увидела мышь, вот и испугалась!

– Мышь? – удивилась какая-то женщина. – Какую ещё мышь?

– Да вон же она! Вон! Побежала вдоль стены!

На несколько секунд воцарилась гробовая тишина, даже я перестала лопотать. А затем в этой самой тишине кто-то тоненько захихикал.

Бывает разный смех – весёлый и злой, дружелюбный и не очень, смех, который связывает крепче страховочного троса, и тот, что разделяет навеки… Ну а это «хи-хи» походило на треск бикфордова шнура на динамитной шашке. Я сразу поняла, что сейчас он догорит и раздастся взрыв. Три, два, один… Бабах!

Я и пикнуть не успела, как вокруг уже все хохотали так, что у меня уши заложило. Хохотали до слёз, до икоты – любой клоун, если бы ему довелось услышать тот смех, уважительно снял бы предо мной шляпу. Я же стояла красная как рак, думая лишь о том, как бы извернуться и провалиться сквозь землю. Страх и все мои недавние переживания смыло волной цунами, остались жалкие обломки в хлюпающей грязи.

Подняв голову, я посмотрела на того, кто засмеялся первым. Ну и знаешь, кто это оказался? Тот самый брат одноклассницы, mein Märchenprinz. Понятия не имею, откуда он там взялся, но это не имело никакого значения. Последние остатки чувства, ещё теплившиеся в груди, вспыхнули и прогорели без остатка. Превозмогая обиду, я кое-как извинилась за переполох и сбежала домой. О нет, на этот раз обошлось без болезней, хотя контрольную по физике я бездарно завалила.

– Направо или налево? – спросила Томка, останавливаясь на светофоре.

Впереди, за оградой, матово поблёскивала коричнево-зелёная гладь Обводного канала. Мало кто это замечает, но в каждой петербургской речке или канале вода своего собственного особого цвета. Когда начинаешь подмечать такие детали, город раскрывается с совершенно неожиданной стороны.

– Давай налево. – Савельева мотнула головой. – Ты в курсе, что если встать под Американскими мостами, дождаться, когда пойдёт поезд, и внимательно слушать, то можно вычислить мелодии всех цоевских песен?

Томка нахмурилась.

– Ты это прямо сейчас придумала или заготовка?

Савельева закатила глаза, оставив вопрос без ответа.

– Твоя история, – сказала она, – при всей её прелести, все же кажется мне несколько незавершённой. Да и развязка прихрамывает. Мне нравится сцена погони и, в какой-то мере, поединок, но финал… Всё разрешилось одним ударом метлой? Серьёзно? Я уж молчу про отсутствие ответов на вопросы, неизбежно возникающие по ходу повествования. Кем был этот человек из мышей? Чего он хотел? И каким образом могла функционировать вся эта хм… конструкция?

– Ответы, ответы, – всплеснула руками Томка, отчего больше обычного стала похожа на маленькую птичку, пытающуюся взлететь. – Ответы и объяснения зачастую все портят. А как же красота недосказанности? То, что японцы называют словом «юген»?

– Мы не в Японии, – пожала плечами Савельева. – И мой юген требует большей ясности.

– Ох, – вздохнула Томка. – Только учти, я тебя предупреждала…

В таком случае, снова перенесёмся вперёд во времени, но не далеко, на пару месяцев. В славный июнь, сердце белых ночей. Правда, в тот год июнь не задался – две недели беспросветных дождей, и не было дня, чтобы я выходила на улицу без куртки. Нет ничего хуже дождливого лета. Ты его ждёшь, строишь сумасшедшие планы, а оно берёт и подкладывает тебе такую свинью. Все равно как прийти на свидание и увидеть, как любовь всей твоей жизни целуется с рыжей мымрой с кольцом в носу. Чувствуешь, прямо скажем, некоторое разочарование.

По большей части тот июнь я провела дома: маялась от скуки и глотала один за другим романы Кристи из бабушкиной коллекции. Подружки разъехались по дачам, так что гулять было не с кем, да и погода не способствовала. Если я и выходила из дома, то лишь в магазин за хлебом да вынести мусор.

Однако, как подсказывает статистика, поход в булочную – дело куда более рискованное, чем восхождение на Эверест и путешествие на Северный полюс. И обернуться он может чем угодно. Ближайшая булочная находилась на Загородном – в то время она уже пребывала в предагонизирующем состоянии и наполовину трансформировалась в нелепейший универсам. Впрочем, не суть важно. Купив стандартный набор – полхлеба и батон, – я как раз собиралась уходить, но столкнулась в дверях с одним своим одноклассником. Не тем, про которого я рассказывала, другим. Я ведь уже говорила про свою femme fatal’ьность? В общем, слово за слово, ты в городе, я в городе, и тут я обнаруживаю, что топаю по Джамбула к Фонтанке и что-то объясняю про Ника Кэйва в свете последнего альбома «Короля и Шута». Или наоборот? Не помню.

Но не буду утомлять тебя подробностями. Все подростковые прогулки одинаковые, меняются лишь музыка, книги и фильмы, так что ты и без меня знаешь, как оно бывает. Тем более что дальше той прогулки дело не пошло. Занятен там только маршрут: я помню, как мы стояли на Стрелке и переходили Тучков, а потом каким-то образом свернули с Невского на Рубинштейна.

В то время это была тихая и спокойная улица – рок-клуб уже загнулся, а то безобразие, что творится сейчас, и не думало начинаться. Зато все дворы были открыты.

Даже если не брать толстовский дом, который один стоит целого Лондона, на Рубинштейна одни из лучших проходных дворов в городе. Не такие запутанные, как на Петроградке, но со своим особым стилем и шармом. А как ты понимаешь, невозможно пройти мимо проходного двора и не заглянуть в него. Вот мы и сунулись в одну из арок рядом с Пятью Углами. Один двор, второй, третий – ты знаешь, как устроены эти лабиринты и какое особое удовольствие там потеряться. Мы кружили по чудным анфиладам и узким проходам, по дворам и подворотням и в итоге выбрались в совсем крошечный закуток, по сути – обычный световой колодец.

Мой спутник хотел пройти дальше: смотреть там было не на что, разве что на переполненный мусорный контейнер, а это не самое вдохновляющее зрелище. Но что-то заставило меня остановиться и приглядеться. Я даже не сразу поняла, за что зацепился взгляд, когда же поняла… О нет, на этот раз обошлось без воображаемых бочек с холодной водой, вывернутых мне на голову, но чувство всё равно было неприятное. Словно в метро случайно заметил человека, с которым совсем не хочется общаться, но понимаешь, что встречи не избежать.

Рядом с мусорным баком лежала груда тёмного тряпья – бесформенный ком одежды, увенчанный старой широкополой шляпой. И эту шляпу я узнала с первого взгляда, как узнала и шарф, концы которого виднелись из-под шмоток. Мне ли их не узнать?

Мой спутник снова позвал меня: мол, чего я застыла столбом и таращу глаза? Привидение, что ли, увидела? Но я даже не обернулась. В голове гудел целый рой мыслей, но все они сводились к одной – откуда здесь эти вещи?

Я же изгнала мышиного человека? По крайней мере, за два месяца я смогла себя в этом убедить. И случилось это совсем в другом дворе. Тогда каким образом…

В этот самый момент груда тряпья зашевелилась. Шляпа дёрнулась, словно её подтолкнули снизу, а под тряпками явно кто-то закопошился. И я знала, кто именно – мыши. Мыши! Но сейчас соберутся в человека и… Движение прекратилось, куча тряпья замерла.

Возможно, если бы гуляла одна, я бы просто сбежала. Но рядом топтался одноклассник, и его присутствие удержало меня, как прикованное к ноге пушечное ядро. Всё-таки есть на свете вещи посильнее страха. Чем бы я потом объяснила своё поспешное бегство? Тем, что заметила мышь на помойке? Ну-ну… Воспоминания о том, как я стала посмешищем целого двора, были ещё слишком свежи. А с фамилией Трутс в школе и без того приходится несладко – только дурак не срифмует. В общем, я не сдвинулась с места.

– Ты это видел? – прохрипела я.

– Что видел?! Где?! – захлопал глазами мой спутник.

Я не стала тратить время на объяснения. Быстро огляделась. Метлы рядом не оказалось, но из мусорного бака торчала старая детская лыжа. Как оружие я бы предпочла лыжную палку с острым наконечником, но выбирать не приходилось. К вящему ужасу моего спутника – он явно не ожидал, что я начну шарить по помойкам, – я вытащила лыжу из бака и острым загнутым концом принялась ворошить кучу тряпья. Где-то с третьей попытки мне удалась подцепить шляпу, я отбросила её в сторону И…

О нет. Я не закричала, хотя по всем законам жанра мне и полагалось завизжать как поросёнок, ужаленный пчелой. Но я смогла сдержаться. Если и вскрикнула, то не громко.

Зато мой спутник оказался куда эмоциональнее. Он выпучил глаза, как камбала, открыл рот – тоже как камбала, пару раз булькнул, опять-таки – как камбала, и, наконец, отчётливо произнёс:

– Вот чёрт! Это что ещё за хрень?!

Более идиотского вопроса я, пожалуй, и не знаю. Я смерила его взглядом и ответила:

– Мыши.

Ну, разумеется, там были мыши, кто же ещё? Штук шесть или семь, я не считала. Самые обыкновенные мыши – маленькие, не больше пальца, светло-серые, они копошились в неком подобии гнезда из тряпок и тихо попискивали. Я не сразу догадалась, почему они не пытаются убежать, и только когда пригляделась повнимательнее, все встало на свои места. Они не могли: их тонкие голые хвосты крепко переплелись между собой, затянулись в узел. Мыши дёргались, пытаясь одновременно бежать во всех направлениях, но, мешая друг другу, не могли даже сдвинуться с места. Я могла бы сказать, что это выглядело мерзко, и не погрешить против истины, но в тот момент почувствовала совсем иное – не отвращение, но жалость.

– Фу, блин! Какая гадость! – громко сказал мой спутник и шагнул вперёд.

Я сразу поняла, что он собирается сделать, большого ума тут не требовалось. Он уже занёс ногу – у него были отличные панковские ботинки из «Кастл-Рока» с толстой подошвой, я и сама мечтала о таких же…

Я не мешкала и секунды. Даже не задумывалась о том, что делаю, – развернулась и со всей дури огрела его лыжей по голове. Плоской стороной, конечно, так что удар получился так себе, но цели своей он достиг. Мой спутник пошатнулся и отшатнулся, а глаза его чуть не выкатились из орбит.

– Ты совсем рехнулась?! – возопил он.

То есть произнёс он несколько другие слова, но суть заключалась именно в этом. А поскольку постановка вопроса не подразумевала ответа, я и не стала себя утруждать. Вместо того снова замахнулась лыжей. Парень дёрнулся, но что-то подсказало ему, что связываться будет себе дороже. Потому он сплюнул, повторил свой пассаж о моём психическом развитии и бросился бежать.

Вот, собственно, и всё. По-хорошему, в этом месте полагается ударная развязка, из всех щелей и подвальных окон должны были хлынуть мыши, и чёрный человек – мышиный король или кем он там являлся – должен был восстать, чтобы… Не знаю. Чтобы отблагодарить меня за спасение или наоборот – покарать. В любом случае, ничего не произошло. Никто не восстал, никто не явился. Я подняла шляпу, накрыла ею мышиный узел и ушла из того двора.

И засим Шахерезада прекратила дозволенные речи…

Они вышли к перекрёстку Лиговского и Обводного и остановились на светофоре, дожидаясь зелёного сигнала.

– И всё же, – наконец заговорила Савельева. – Хвосты в твоей истории так и не связались в узел. Ни на один из вопросов ты не ответила.

– Прости. – Томка развела руками. – Я рассказываю, как было. Могу придумать дюжину разнообразных ответов и объяснений, но правда в том, что все они так и останутся высосанными из пальца догадками. Не лучше ли оставить всё как есть?

Савельева её как будто и не услышала.

– Вот, например, каким образом он разговаривал? Мыши пищали в унисон?

– Может быть, – пожала плечами Томка. – Какая разница?

– Допустим, можно предположить существование некой мышиной телепатии, – не унималась Савельева. – Под управлением мышиного короля целое оказывается чем-то большим, чем сумма составляющих его частей. Что-то похожее можно наблюдать у голых землекопов или сурикатов. Ну а в условиях большого города притворяться человеком – вполне себе выигрышная стратегия… Но это всё равно не объясняет, как они смогли овладеть человеческой речью.

– Вот видишь, – сказала Томка. – Ты уже начинаешь гадать и искать объяснения там, где они совсем не нужны. С тем же успехом это могли быть мыши из подвалов Мариинки - они так пропитались флюидами Чайковского, что обрели разум. Как тебе такая версия?

– Честно? Звучит дико.

– Как и любое другое объяснение. Стоит начать докапываться, и мы неизбежно придём к тому, что всего этого не могло быть. А оно было. В итоге самым разумным решением оказывается принять чудо как данность – радоваться ему или бояться его, но не препарировать, как лабораторную крысу. Чудеса после такого не выживают.

Савельева крепко задумалась, нахмурила высокий лоб, но так ничего и не сказала. А десять секунд спустя – по таймеру на светофоре – вдруг дёрнула Томку за рукав:

– Эй! Смотри…

Томка близоруко прищурилась. На другой стороне улицы, на углу, стоял высокий человек в длинном чёрном плаще и широкополой шляпе, слегка покачиваясь, как деревце на ветру. Лица на таком расстоянии она не разглядела, да и было ли это лицо? На мгновение сердце замерло, но в итоге даже не заколотилось быстрее. Томка почувствовала, как на неё нисходит отрешённое спокойствие: так или иначе, она с самого начала знала, что этим всё и закончится.

– Знаешь, – проговорила она, – пожалуй, я нисколько не удивлена. Если хочешь, мы можем его догнать, и, коли повезёт, это и в самом деле окажется мышиный человек. И опять же – коли повезёт, ты получишь ответы на все свои вопросы.

Савельева тряхнула роскошными волосами, и на долю секунды в её синих глазах мелькнула решимость валькирии, уже готовой броситься в самую гущу сражения исполнять свой валькириевский долг. Но затем она переступила с ноги на ногу и отошла от края поребрика.

– Пожалуй, не стоит. Ты права: пусть тайна останется тайной, а чудо – чудом. Пойдём лучше слушать, как поезда стучат Цоя. Чудес много не бывает.

– И то верно, – кивнула Томка. – Кстати, есть у меня одна история…

На другой стороне улицы человек в чёрном плаще поднял руку и дотронулся до полей шляпы – может, в знак приветствия, а может, поправляя головной убор. Потом развернулся и дёргающейся походкой двинулся в сторону метро. Томка махнула ему вслед, но он не обернулся.

Елена Кондрацкая

Барыта этэннэ[1]

П ервой из коммуналки на Невском пропала Гамаюн. Никто этого не заметил – пернатая девица вечно где-то пропадала. Утром понедельника исчез Домовой. Никто не придал этому значения – он давно грозился съехать, потому как единственный следил за порядком в «местах общего пользования» и всегда громко высказывал своё недовольство по этому поводу. А вот когда из коммуналки пропал Леший, все заволновались.

– Это всё очень странно, – покачала головой Ведьма. Невысокая, молодая, черноволосая и, как и полагается ведьмам, загадочно красивая, она стояла на пороге кухни, прислонившись к дверному косяку, и глядела перед собой огромными глазами. Такими же болотно-зелёными и мутными, как облупленная плитка на стенах. На плече висело застиранное банное полотенце, тощими руками Ведьма прижимала к груди косметичку с золотой надписью «Гусси». В ванной шумела вода. – Ты так не считаешь?

Вампир неохотно оторвал взгляд от экрана ноутбука и облизнулся. Он тоже был молод, а по меркам вампиров, и вовсе юн. Рыжие кудри и бездонные чёрные глаза, которые так нравились романтичным питерским девушкам. И Ведьме – тоже.

– А? Это ты мне? – спросил он.

– Говорю, странно это всё…

Запищал, закипев, чайник, и на кухню зашёл, постукивая костяной тростью, Кощей. Он был лыс, стар и хромал на правую ногу, но спину держал ровно, а подбородок высоко – в Кощее ещё читалась былая стать, и даже потрёпанный спортивный костюм не мог её скрыть.

– Что странно? – прохрипел он, подтягивая на ходу красные треники с белыми полосками.

– Леший. И другие, – сказала Ведьма. – Куда они запропастились?

Кощей повесил трость на спинку стула, выудил из накренившегося шкафа чашку с крупной надписью «Сила в сказках», забросил в неё две чайные ложки растворимого кофе, залил кипятком и только потом заговорил:

– Не знал, что вы дружили.

– С кем? – вскинула брови Ведьма.

– С Лешим. И другими.

Ведьма непонимающе нахмурилась:

– Нет, мы не дружили. При чём тут это?

– А чего вас это тогда так заботит? – цыкнул Кощей, сверкнув золотым зубом.

Проковылял к столу и сел поближе к окну, собирая серой кожей скудный свет, который добирался до квартиры из жёлтого двора-колодца. По стеклу тянулись застывшие дождевые капли. За окном было серо, и на кухне горела, помогая солнцу, потолочная лампа, очерчивая на полу зыбкий жёлтый круг. Но света не хватало: старенькие электроплиты, разномастные стиральные машинки и кухонные шкафы, заботливо обклеенные новой плёнкой, оставались в тени. Над плитами висели травы, которые запасала Ведьма для зелий и заклинаний, сохла на сушилке детская одежда, которая никогда не помещалась в комнате Су Анасы и стремилась захватить всю квартиру. Это же пытались сделать бесконечные самокаты и санки, оккупировавшие общий коридор. На подоконнике засыхал фикус, который никто не поливал с исчезновения Домового.

– А вас почему это не заботит? – всплеснула руками Ведьма и чуть не уронила косметичку.

– Меня заботит, что у меня спектакль через четыре часа, а вокруг опять какая-то суматоха. – Кощей закинул ногу на ногу и вальяжно откинулся на спинку стула, безуспешно стараясь не морщиться от боли в пояснице. – Артисту нужен покой, чтобы войти в образ.

– Уверен, интеллигентные зрители ТЮЗа оценят ваши старания, – прыснул Вампир, не отрывая взгляда от ноутбука.

Кощей с презрением покосился на юнца:

– Моя профессия хотя бы настоящая. В ней есть душа. Не то что эти ваши… как их… удавы-переводчики.

– Питон-разработчики, – закатил глаза Вампир.

– Одна погань – змеи. У змей – это всем известно – души нет.

– Посмотрю я, что вы скажете, когда я закончу курсы и начну деньги лопатой грести. Через год я себе целый банк крови куплю!

Ведьма громко фыркнула:

– У нас соседи пропали! Трое за месяц. Почему вы делаете вид, что ничего не происходит?

– Ну, пропали. А мы что можем сделать? – пожал плечами Вампир. – Это разве наша работа? Может, Леший в свой лес ушёл. На ретрит.

– Его лес, тот, что на нынешнем Комендантском проспекте был, давным-давно вырубили. А в чужой ходить – себя не уважать. – Кощей отхлебнул кофе и причмокнул от удовольствия. – Он как лет тридцать назад перебрался в эту квартиру, так, по-моему, ни разу в леса и не ходил.

– Вот! Я и говорю, что-то неладное творится! – Ведьма сделала ещё одну попытку привлечь внимание к проблеме.

На кухню зашёл низенький старичок в полосатом халате и широких штанах – круглый, улыбчивый, с корзиной белья в руках. Кивнув всем собравшимся лобастой головой с щетинистым ёжиком на макушке, он заторопился к одной из четырёх стиральных машин.

– Вот скажите, Сах иччи, – бросил ему Кощей. – Вы тоже считаете, что вокруг творится что-то ужасное?

Сах иччи взглянул на Кощея добрыми раскосыми глазами и задумался.

– Барыта этэҥҥэ! – наконец улыбнулся он и принялся забрасывать бельё в стиралку.

– Видите, Сах иччи считает, что беспокоиться не о чем. – Кощей отвесил старичку шутливый поклон.

– Сах иччи на всё отвечает одно и то же, – не унималась Ведьма. – Что не спроси – всё «барыта этэҥҥэ»!

– Барыта этэҥҥэ, – закивал Сах иччи, щедро насыпая порошка в машинку.

– Вот! – снова воскликнула Ведьма.

– Слушай, Ви, не разгоняй раньше времени, а, – вклинился Вампир и кивнул на пожелтевший календарь 1980 года, который висел над столом уже почти полвека. – У тебя шабаш на носу, посвящение, Лысая гора – думай о том, что действительно важно.

Кощей согласно закивал. Сах иччи сосредоточенно воевал с режимами стиралки.

Ведьма шумно выдохнула, открыла было рот, чтобы запротестовать, уже набрала воздуха в грудь, но вдруг развернулась на пятках и зло затарабанила кулаком в дверь ванной.

– Су Анасы! Сколько можно торчать в душе? Я два часа жду! Каждый день одно и то же! Сколько можно?!

Шум воды не прекратился, и Ведьма, ругаясь под нос, принялась щёлкать выключателем, чтобы если не выгнать Су Анасы из ванной, то хотя бы сделать её пребывание там менее комфортным. Это сработало – вода стихла, и спустя несколько минут дверь открылась.

– Зачем сразу кричать? – Су Анасы смахнула с голубоватых чешуек на плечах капли и недовольно посмотрела на Ведьму круглыми рыбьими глазами. С длинных белоснежных волос лилась на паркет в коридоре вода. Домовой был бы в бешенстве.

– Ты не одна тут живёшь! – гаркнула Ведьма и, проскочив в ванную, хлопнула дверью, да так сильно, что с неё посыпалась краска.

Су Анасы озадаченно заморгала и повернулась к остальным:

– Чего это она с утра пораньше беснуется?

– По делу беснуется, между прочим, – цыкнул Кощей. – Сколько можно ванну занимать в самом деле? Скоро плесень заведётся, а ведь мы её в том году еле вытравили. Вон вам Нева, Фонтанка рядышком – купайтесь, сколько влезет.

– Ты воду там видел? – Су Анасы потуже затянула пояс халата и села на свободный стул. Из её комнаты тут же прискакали двое весёлых мальчишек, таких же беловолосых и покрытых чешуёй, и взобрались к матери на колени. Су Анасы поцеловала каждого в лоб и продолжила: – У меня от этой воды чешуя сыпется. Я после купания как будто не дух воды, а мавка дохлая. Ужас, а не вода! Как можно было до такого реки довести?

Из комнаты выбежал третий мальчишка. Два брата тут же соскочили с колен матери, все трое с визгами и хохотом умчались играть во двор. Су Анасы вздохнула.

– Мин арыдым[2]…

Достав из кармана халата гребень, она принялась расчёсывать влажные волосы.

– Раз в реках вода плохая, может, экологам позвонить? – спросил Вампир, возвращаясь к теме.

Су Асасы отмахнулась:

– И что они сделают, эти экологи? Походят, поохают – и ничего не изменится.

– Ну а кому в таких случаях звонят? – Вампир почесал подбородок. Вопрос его заинтересовал. – Чтобы приняли меры?

– Звони не звони, толку никакого. – Гребень путался в волосах, не мог отыскать дорожку в снежных прядях. – Люди всё испортили, изгадили. На природу наплевали, на прошлое наплевали и на будущее тоже. Я ещё помню времена, когда в Волге жила, всё же было иначе. Чешуя блестела, силы хватало берега развести, и люди знали, что со мной шутки плохи.

Вампир рассеянно поджал губы и вернулся к ноутбуку. Су Анасы любила вспоминать прошлое. Любила сидеть на кухне, расчёсывать свои длинные волосы гребнем из прошлой жизни и вспоминать-вспоминать-вспоминать. Голос её убаюкивал, сливался с шорохом дождя и обещал, что вчера всё будет хорошо.

– Барыта этэҥҥэ, – вторил мелодии её голоса Сах иччи. Жмурился, как кот, Кощей, поднося ко рту кружку со сказками.

* * *

Ведьма привыкла засыпать под скрип Лешего в соседней комнате. Днём он работал дворником, а ночью страдал бессонницей, поэтому часто сидел под тусклой лампой над письменным столом, пил разбавленный компотом коньяк, что-то писал – что-то, что никому и никогда не показывал, – и задумчиво скрипел корнями, которые уже много лет не чуяли под собой земли.

Теперь Леший не скрипел.

Ведьма не могла заснуть. И места себе найти не могла.

Она долго ворочалась с боку на бок. Пятнадцать метров комнаты вдруг стали тесными, душными, совершенно чужими. По потолку изредка прокатывался, будто напоминая о том, что мир всё ещё существует, свет фар проезжающих мимо автомобилей. В эти мгновения тени от лепнины на стенах становились длинными, пугающими. Они тянулись к Ведьме и что-то шептали, но та никак не могла разобрать что.

Ведьма встала с постели, сунула отчего-то замёрзшие ноги в тапки и выскользнула из комнаты.

В коридоре было темно и тихо. Только паркет поскрипывал под ногами, выдавая намерения Ведьмы, но она не собиралась отступать. Остановилась перед дверью Лешего. Помявшись, все-таки повернула дверную ручку и шагнула в темноту.

Комната Лешего – такая же маленькая, как и у самой Ведьмы, – оказалась почти пустой. Только письменный стол у окна и обросший грибами пень, что служил Лешему стулом. Не было ни кровати, ни шкафа, ни одежды.

«Как странно, – подумала Ведьма. – Интересно, здесь всегда так было или всё исчезло вместе с Лешим?»

Прикрыв за собой дверь, Ведьма подошла к письменному столу и открыла единственный ящик. В столе лежала бумажная папка, заботливо перетянутая джутом. Надеясь, что содержимое папки поможет понять, куда запропастился Леший, Ведьма развязала узел.

В папке оказалась увесистая стопка листов. На первом значилось: «Непокорённый Лес». Это был роман. Большой, светлый, смелый роман, который Леший писал каждую ночь и который каждое утро заботливо прятал обратно в ящик стола. С необъяснимым замиранием сердца Ведьма пролистала стопку – страницы были пусты. А когда она вложила листы обратно в папку, исчезло и название. Исчез лес, исчез Леший, исчез его труд и всякое воспоминание о нём. По спине Ведьмы пробежал холодок. Чутьё подсказывало: то, что забрало Лешего, ещё вернётся.

Зайти в комнаты Гамаюн и Домового Ведьма в ту ночь не решилась. Впрочем, она бы всё равно не отыскала там ничего, кроме голых стен.

* * *

Через неделю пропал Кощей.

Судя по всему, он исчез прямо с кухни – утром Вампир нашёл на полу его трость.

Дождь барабанил по стеклу, за окнами медленно собирался, путаясь в ветвях голых деревьев, туман. Вампир, Ведьма и Су Анасы сидели за столом, молча глядя на трость, которую Вампир зачем-то держал в руках.

– Всё ещё считаете, что ничего делать не нужно? – спросила Ведьма, нервно переплетая пальцы.

– А что ты предлагаешь? – отозвалась Су Анасы. От страха её волосы стали пепельно-серыми, чешуя поблекла, глаза остекленели.

– Не знаю! Делать хоть что-то! Понять, что происходит, понять, как с этим бороться, как остановить! – Ведьма всплеснула руками и подпрыгнула на стуле. – Съехать, в конце концов!

– А куда съезжать?.. – пробормотала Су Анасы и вдруг разозлилась, заговорила быстро и пылко: – Куда я с тремя сыновьями? Это ты молодая и независимая ведьма, можешь хоть на Лысую гору, хоть в Трансильванию – тебе бесы везде рады будут.

– Да я же…

– Ну, что?! – взвизгнула Су Анасы. – Ты предлагаешь что-то делать, куда-то бежать, а мы ведь даже не знаем, почему они исчезли. Может, так было нужно.

– Может, мы чего-то не знаем. Может, они творили какую-то запретную магию, – кивнул Вампир. – Страшную магию. Она-то их и забрала. Гамаюн могла. Раз с неё всё началось, то вполне возможно, что она в этом и виновата.

– Говорили мне сестрицы, что раз Гамаюн в соседках – быть беде. – Су Анасы покачала головой. – Сразу она мне не понравилась. Зуб даю, это она что-то натворила.

– Даже если так. – Ведьма старалась говорить спокойно. Ей казалось, что соседи по коммуналке упорно отказываются её слышать. Замечать главное. – Мы по-прежнему не знаем ни что происходит, ни как это остановить.

– А может, и не нужно ничего останавливать? – пожал плечами Вампир. – Может, всё уже закончилось?

– Ты правда в это веришь? – хмыкнула Ведьма.

На кухню зашёл Сах иччи с кассетой яиц в руках, кивнул всем собравшимся и принялся возиться у плиты, тихонько напевая что-то под нос. Казалось, лично его странные исчезновения совершенно не беспокоят. Хотя Сах иччи никогда и ничего не беспокоило.

– Мне в любом случае надо работать. Донорская кровь очень дорогая, знаешь ли. – Вампир встал из-за стола, подхватил с пола рюкзак и почти бегом покинул квартиру.

Су Анасы обняла заварочный чайник обеими руками и зажмурилась. Спустя пару мгновений из носика повалил пар, крышечка со стуком запрыгала. Довольная Су Анасы налила себе чаю в маленькую фарфоровую чашечку, следом плеснула молока из бутылки, которая стояла тут же, на столе. Её вечно влажные руки липли к клеёнке, и Су Анасы всё время её разглаживала. Клеёнку на стол купила она сама – дорогую, с тонким цветочным узором.

– Да что с вами? – пробормотала, наблюдая за её размеренными движениями, Ведьма. – Почему вы так упорно делаете вид, что ничего не происходит? Неужели я одна понимаю, что что-то не так?

– Ты – ведьма молодая, ещё мало в магии понимаешь, – покачала головой Су Анасы. Чай она пила вприкуску с сахаром. – Хочешь порассуждать? Давай порассуждаем. Гамаюн вечно пела. Так вопила, что уши закладывало. К ней придёшь, мол, Гюша, детки спят, а она всё одно: отстань, до одиннадцати вечера могу всё что угодно горланить. Домовой матерился на весь подъезд и расшвыривался направо и налево бытовыми заклинаниями. А Кощей без конца репетировал свои пьески на кухне, чтобы на него все глядели да послушно хлопали. У меня эта «Муха-Цокотуха» вот где уже была! – Она провела ребром ладони по горлу.

– И что?

– А то, что ты тут живёшь относительно недавно, а я этого всего насмотрелась и наслушалась. Громкими они были и всем мешали. Нарушали, так сказать, течения. – На последнем слове она со знанием дела подняла указательный палец и выразительно посмотрела на Ведьму. – А течения очень не любят, когда их нарушают. Особенно течения магические. Эта квартира пропитана магией. Может, поэтому она и заставила их всех исчезнуть, чтобы обрести наконец гармонию. Если рассуждать так, то даже хорошо, что их нет. Заметила, насколько тихо и мирно стало?

Ведьма нахмурилась, раздумывая над словами Су Анасы, а потом покачала головой. Что-то в них казалось неправильным.

– А Леший?

– А что Леший? – встрепенулась Су Анасы.

– Он был тихий, никому не мешал, ни с кем особо не общался. Я за всё время от него в лучшем случае пару предложений услышала.

– Замершее течение хуже бури, – всё тем же назидательным тоном ответила Су Анасы. – В стоячей воде рыба дохнет. – Заметив озадаченный взгляд Ведьмы, она вздохнула и добавила: – Магия умнее, чем мы, сильнее, чем мы, древнее. Не нарушай гармонии, слушай течения и следуй за ними. В высокую волну безопаснее всего на дне. Делай свои ведьмины дела да магию сильно не тревожь, не бросай ей вызов – и никуда не исчезнешь.

За стол сел Сах иччи, поставив перед собой тарелку, полную жареных яиц, щедро политых кетчупом – его любимое блюдо.

– Барыта этэҥҥэ? – шутливо спросила Су Анасы.

– Барыта этэҥҥэ, – с улыбкой закивал Сах иччи и принялся за еду.

* * *

Ведьма сидела на широком подоконнике и пыталась разглядеть со дна жёлтого колодца звёзды. Во дворе было тихо, дом спал, в свете уличного фонаря намывался кот. И как ему не холодно гулять в такую погоду? Впрочем, может, ему и идти-то некуда. И теперь он греется под электрическим солнцем, спасаясь от чудищ, что скрывает темнота.

Иногда, когда Ведьма вот так сидела ночью у окна и глядела вниз, ей казалось, что за пределами этого двора ничего больше нет. Выйдешь за порог квартиры – окунёшься в бесконечную пустоту. И как свет фонаря спасал кота от чудовищ, очерчивая на земле чёткий жёлтый круг, её берегли стены квартиры. Ведьма всегда так думала, всегда в это верила. До тех пор, пока её соседи не начали исчезать. И Ведьма совсем не знала, что с этим делать. Но что она знала наверняка – делать что-то обязательно нужно.

Через тёмный провал арки во дворе материализовался Вампир. Остановился в свете фонаря и, как показалось Ведьме, с облегчением выдохнул, оказавшись в его кругу. Потом присел рядом с котом, и тот тут же принялся тереться о его ноги, задирая хвост. Вампир достал из рюкзака пакетик корма и высыпал на землю.

Ведьма улыбнулась. Вампир ей нравился: хороший парень, добрый и робкий, и даже пристрастие к крови его не портит. А ещё он хотел большего – это Ведьма в людях и нелюдях особенно ценила. Вампир другой, не похожий на Кощея и Су Анасы, которые, словно мухи в янтаре, застряли в давно сгинувшем прошлом. Не легкомысленный, как Гамаюн, скачущая по впискам и шабашам, но и не душный, как Домовой, который только и думал, что о домашних заботах и умел хороводить разве что ложками. Ведьма чувствовала с Вампиром некое родство – она тоже собиралась добиться многого. Пройти посвящение на Лысой горе, обзавестись фамильяром, войти в Питерский ковен, а после – стать его Верховной ведьмой. У неё для этого были все задатки, ей все так говорили: от родителей, которых она оставила в Хабаровске, до ведьм, которые проводили отбор в Питерский ковен.

Некоторое время Ведьма наблюдала за тем, как Вампир ласково чешет кота между ушей, а потом спрыгнула с подоконника, забралась под настольную лампу и открыла тысячелетний гримуар. В коридоре скрипел паркет, и Ведьма старалась не думать о том, кто или что это может быть, радуясь, что закрыла дверь в комнату на замок. Она листала гримуар в поисках ответов. Кто-то же из сотен поколений ведьм должен был знать, что происходит.

* * *

В комнате Су Анасы было пусто.

Не осталось ни Су Анасы, ни её сыновей.

Дверь была распахнута, и Ведьма стояла на пороге. Она шла умываться, привычно готовясь выгонять соседку из душа. Но выгонять оказалось некого.

Как и в комнате Лешего, в этой не было мебели. Только на стене осталась одиноко висеть картина с изображением какой-то реки. Возможно, той самой Волги, о которой любила вспоминать Су Анасы. За окном, которое выходило на шумный Невский, разливался молочный туман. Когда Ведьма закрывала дверь в комнату, картины на стене больше не было.

– Мне страшно, – сказала Ведьма, когда Вампир зашёл на кухню. – Я искала ответы в гримуаре, говорила с другими ведьмами – никто ничего не знает.

– Я не могу исчезнуть, – тихо сказал Вампир, отстранённо разминая пакетик с донорской кровью. – У меня столько планов. Я просто не могу. – Он посмотрел на Ведьму. – Может, если сидеть тихо и запереться…

– Су Анасы говорила сидеть тихо и «слушать течения» и исчезла в ту же ночь! Что точно нельзя делать, так это сидеть сложа руки.

– Что ты предлагаешь?

Ведьма подскочила и принялась мерить шагами кухню. Сердце стучало, щёки горели, каждое слово наполняло её решимостью:

– Подготовить самые сильные заклинания. Расставить по квартире ловушки. Развесить обереги. Встретить это и дать ему отпор. Что бы ни поселилось в нашей квартире, что бы ни забирало наших соседей, ему тут не место. – Она остановилась и ударила кулаком по ладони. – Это наш дом, и никто у нас его не заберёт!

Подскочив на месте, она убежала с кухни и вернулась с гримуаром.

– Вот, смотри! Это заклинание «магических силков», это – самое сильное изгоняющее заклинание, оно сложное, но я справлюсь. Это – для очищения пространства, а это – заклинание вечного сна. Мы его – что бы это ни было – поймаем и перепробуем все заклинания, но найдём способ победить.

– Не знаю. – Вампир с сомнением смотрел в гримуар. – Ты уверена, что это сработает?

– Не уверена! – Ведьма захлопнула книгу. – Но это лучше, чем сидеть и ждать, пока мы все исчезнем. Мы должны хотя бы попытаться.

– Ну. – Вампир почесал затылок. – Разве не глупо бежать навстречу неизвестно чему? Может, умнее будет бежать в другую сторону?

– Ты о чём? Куда бежать?

– Если честно, я нашёл другую квартиру, мне товарищ из донорского центра помог. – Вампир отчего-то виновато улыбнулся и пожал плечами. – Уже вещи собрал. Прости.

Ведьма молча смотрела за тем, как Вампир неловко мнёт в руках пакетик с кровью, как берёт рюкзак, спортивную сумку из коридора и уходит, бросив на прощание невнятное: «Ты там… заходи, если что. Я скину адрес». Когда хлопнула входная дверь, она медленно опустилась на стул.

– Барыта этэҥҥэ, – тихо сказал Сах иччи. Ведьма, утонувшая в своих мыслях, и не заметила, как он оказался на кухне.

– Разве? – спросила Ведьма, но ответа не получила. Сах иччи только простодушно улыбнулся и принялся заваривать чай.

* * *

Ведьма работала не покладая рук, целый день. Исписала стены заклинаниями, начертила на полу самые мощные пентаграммы для поимки самых разных существ и сущностей: демонов, призраков, бесов, духов, полтергейстов и многих других. Развесила по дому полынь, окурила углы шалфеем, рассыпала землю с Новодевичьего кладбища. Ведьма была готова к бою.

Туман за окнами сгустился, превратившись в непроницаемую молочную дымку. Он поглотил звуки улиц, звуки дождя и даже звук колотящегося сердца Ведьмы, которая сидела на кухне и ждала, сжимая в побелевших пальцах гримуар. Что бы ни пришло сегодня, насколько страшным оно бы ни оказалось, она не отступит. Она сделает всё и даже больше. Она ведьма. Лучшая в своём городе и одна из лучших в Петербурге. Ей всё по плечу.

В квартире было непривычно тихо. Никто не шумел, не разговаривал, не ругался. Не верещали дети Су Анасы, не причитал Домовой, не стучала трость Кощея, не скрипел корнями Леший. Они исчезли, выцвели, стихли, унесённые в никуда, но Ведьма не исчезнет. Ведьма останется. Ведьма выстоит.

Входная дверь не открылась, не замигала лампа, не раздались шаги. В квартире не изменилось ничего, но Ведьма вдруг явственно, всем телом ощутила – оно здесь. Оно всегда было здесь, в этих стенах, под паркетом, за выцветшими шторами, в вечно протекающем кране. Огромное, как океан, неосязаемое, как туман, могущественное, как приливная волна. Оно приходило ночами, шептало на ухо и щекотало пятки, забиралось под кожу и скребло по рёбрам изнутри, заставляя испытывать животный, ничем не объяснимый страх.

Оно заполнило собой коридор, прокатилось по комнатам и остановилось на кухне у границы круглого жёлтого пятна света потолочной лампы. Ведьма смотрела на бесконечную, безмолвную Пустоту.

Пустоту, которая пришла за ней.

Страх сковал Ведьму. Страх перед большой, необъятной Пустотой, которая была одновременно везде и нигде. Которая была голодна. Ведьма вдруг почувствовала себя никчёмно маленькой, слабой, беспомощной. Ребёнком, заброшенным в самое сердце океана. Непобедимая стихия, которой, как ни крути головой, не видать конца. Разве… разве можно даже подумать о том, чтобы победить такую громадину? Ударь её, и она в ответ тебя раздавит, искалечит, переломает кости и сотрёт в порошок. Попробуй подчинить её, и пожалеешь о том, что родился на свет.

Так может, лучше подчиниться? Склонить голову, сжаться в комочек и не двигаться? Может, тогда не будет больно? Может, тогда не копыта Медного всадника пройдутся по твоему хребту, а ласковое, почти материнское касание сотрёт слёзы и принесёт покой?

У Ведьмы в гримуаре были сотни заклинаний, сотни слов, способных победить кого-угодно и что угодно, но Ведьма не произнесла ни одного. Вместо этого она закрыла глаза, вжала голову в плечи и прошептала: «Барыта этэҥҥэ».

Действительно, стало немного легче.

* * *

Сах иччи сидел на кухне в одиночестве и пил когда-то давно подаренный Лешим коньяк. За окном разыгралась страшная буря, вырубило электричество, квартира погрузилась в непроглядную темноту, которую робко разгоняла единственная свеча. Огонёк на кухонном столе колебался то ли от сквозняка, то ли от дыхания Сах иччи, который напевал себе под нос бессловесную мелодию занесённой снегами родины. Сах иччи скучал по снегу, по холодному морю и жалел только о том, что не успел снова их увидеть. Больше Сах иччи ни о чём не жалел.

– Барыта этэҥҥэ, – прошептал он и задул свечу.

Следующим утром на кухню коммуналки на Невском не пришёл никто.

Антонина Крейн

Туман с залива

Следовало сразу сообразить, что от него будут сплошные неприятности – от этого слишком смазливого петербуржца с блестящим именем Феликс, моего нового соседа по квартире.

Моего первого соседа, если быть точным.

– Ты с ума сошёл? – вытаращилась на меня сестра, когда я объявил, что переезжаю в Петербург. – Делить кухню и ванную с каким-то незнакомцем… С твоей брезгливостью это просто ужасная идея.

– Зато я буду жить на берегу Мойки, – упёрся я. – Прямо возле Фонарного моста. Десять минут пешком до Адмиралтейства, пять минут до Исаакиевского собора… Красота. К тому же я не просто комнату арендую, а половину этажа: мне достанется целых пятьдесят метров!

– Да хоть сто. Женя, клянусь, ты взвоешь уже через неделю.

Она была не права: я взвыл через пять минут.

Внешность открывшего мне дверь парня буквально ослепила меня после серости мартовских улиц и сдержанных красок парадной. Пшеничные растрёпанные волосы. Очень светлая кожа. Почти золотого цвета лисьи глаза, золотая серёжка в ухе, золотые часы, белая футболка с золотой вышивкой «Всё ты можешь!», бежевые джинсы и белые тапочки. Он весь был чересчур свеженьким, а вот пах совершенно противоположно – тяжёлым духом ладана, свечным воском и старыми книгами.

– Привет! – сияя, воскликнул он. – Ты Женя, да? Я Феликс, очень приятно. Погуляй ещё минут десять, пожалуйста, я потом тебя пущу. Спасибо!

И не успел я хоть что-то сказать в ответ, как он с грохотом захлопнул дверь прямо перед моим носом. Из-за неё послышался топот: Феликс убегал куда-то в недра квартиры.

Я ошарашенно моргнул. Потом обиделся. И это нас, москвичей, считают самоуверенными и невоспитанными?

– Эй! Открой! – закричал я и, чувствуя несправедливость и оттого начиная закипать от гнева, несколько раз подряд нажал на кнопку звонка. Когда отзвучала последняя птичья трель, я вздрогнул: с той стороны вдруг раздался звериный рёв, будто внутри бесновался крупный хищник, потом – что-то вроде взрыва, отдалённый звон, снова топот…

И вот дверь опять открылась. Феликс выглядел всё таким же милым и солнечным.

– Всё, можешь заходить. Добро пожаловать!

– Что это были за звуки?

– Фильм, – не моргнув глазом, заявил он и повёл меня на экскурсию. – Очень хотелось досмотреть, прости. Но ты не подумай: я тебе ужасно рад! Правда.

Квартира была хорошая. Светлая и чистая, просторная, современная. Мне в ней понравилось всё, кроме того факта, что из-под двери одной из двух принадлежащих Феликсу комнат сочился вонючий чёрный дым («Это просто концертная установка, не обращай внимания»), а в холодильнике я первым делом наткнулся на стоящую на средней полке банку, полную густой красной жидкости. Когда я с сомнением поднял её, из багровой глубины на меня выплыли два глазных яблока и язык.

Зрачки задвигались. Язык зашевелился.

Я заорал.

Феликс, отошедший было, чтобы отключить свою дым-машину, мгновенно развернулся и успел нырком впрыгнуть между мной и холодильником, поймав выпавшую из моих рук банку в паре сантиметров от пола.

– Ты знаешь, Женя, – сказал он, лёжа на кафеле и задумчиво глядя на меня снизу вверх, – возможно, мне всё-таки стоит сразу предупредить тебя о роде моей деятельности. Хозяйка квартиры сказала, что не нужно, спугну, но вот смотрю я на тебя и боюсь, что иначе ты тут быстро окочуришься.

– Так-так, – скривился я. – Ну приплыли. Ты блогер, что ли? Специалист по пранкам?

Он изумлённо моргнул.

После чего, поднявшись и вернув банку на место (глаза и язык опять пропали в красной жидкости), задумался:

– А это худшее, что приходит тебе в голову?

Из закрытого им холодильника послышалось какое-то странное шуршание.

Худшим из того, о чём я подумал, было, конечно, другое: что-то вроде «гурман-людоед и убийца». Размышляя об этом, я покосился на окно, которое находилось в двух шагах от меня. Мы – на третьем этаже. Если что, выпрыгну и, скорее всего, выживу.

Поэтому я пожал плечами и подтвердил:

– Если выбирать из более-менее обычных профессий, то да. Блогер, который снимает какую-то дичь с бестолковыми розыгрышами, – это, на мой взгляд, действительно ужас.

Феликс скрестил руки на груди и эдак невзначай прислонился к холодильнику плечом. Меня не покидало ощущение, что он не просто так там отирается. Что оттуда может выползти что-то очень нехорошее, и банка с глазами по сравнению с этим «чем-то» покажется цветочками.

– А ты у нас музыкант, да? – вместо ответа неожиданно спросил Феликс. – Московский интеллигент… Хозяйка рассказала. Она сюда абы кого не поселила бы.

– Пианист, – расправив плечи, подтвердил я.

Феликс хихикнул, как-то подозрительно пакостно, а потом неожиданно протянул мне ладонь для рукопожатия.

– Что ж, а я действительно блогер, специалист по пранкам. Ты молодец, что догадался!

– Серьёзно? – теперь уже мне самому моя идея казалась глупой.

– Ага. Поэтому иногда я буду делать странные вещи. Не обращай внимания, договорились? Обещаю, тебя лично это не коснётся. Но если хочешь, позвони хозяйке, спроси насчёт моей благонадёжности – она тебе точно не соврёт. Если я правильно помню, ты ведь сын её подруги, верно?

На самом деле я, конечно, уже расспрашивал Нонну Никифоровну насчёт Феликса. Она действительно близкая подруга моей матери, доцент кафедры истории России в СПбГУ, и женщина, вне всякого сомнения, заслуживающая доверия и уважения, крайне положительно отзывалась о своём квартиранте.

«Евгеша, – сказала она. – Феликс – это, пожалуй, лучший человек для того, чтобы делить с ним квартиру в Петербурге. В отличие от большинства горожан, ты действительно сможешь спать спокойно. И даже если ты, любознательное чадо, проведёшь слишком много времени, глядя в глаза сфинксов на Университетской набережной, они не навестят тебя в твоих ночных кошмарах».

Вторая часть характеристики звучала загадочно, а что касается первой, то я решил, что она имеет в виду тихий характер моего будущего соседа. И поэтому, конечно, представлял Феликса немного иначе. Несколько более… чопорным, скажем так. В отглаженной рубашке (совсем как у меня), а не в футболке с привлекающей внимание надписью, в белых носках, а не жёлтых, и уж точно без легкомысленной золотой серёжки в виде руки с поднятым большим пальцем.

Тем более у него была фамилия Рыбкин – совсем как у одного из самых приятных, хоть и проходных, персонажей братьев Стругацких. Я думал, что только крайне положительные и спокойные родители называют детей в честь подобных литературных персонажей. И что дети обязательно соответствуют именам. (Сказал человек, в чьём паспорте написано Евгений Фортунов, но которого небеса явно терпеть не могут: неудачи подстерегают меня как минимум пять раз в неделю.)

Феликс между тем взъерошил волосы и подозрительно прищурился.

– А на чём ты собираешься играть, пианист? В квартире нет фортепиано, а синтезатора у тебя я не вижу.

Тут я смутился.

– Я временно не играю.

– Почему? – удивился Феликс.

Явно барахлящий холодильник за ним зашумел и вздрогнул, и Рыбкин прижался к нему всей спиной.

– Мне… не повезло на последнем концерте, – не желая вдаваться в детали, обтекаемо сказал я. – Пока что не хочется садиться обратно за инструмент. Я решил взять несколько месяцев паузы и побыть писателем.

– Ничего себе, – опешил мой сосед. – И что ты собираешься писать?

– Не собираюсь, а уже пишу. – Я вскинул подбородок. – Причём давно. Просто раньше это было только хобби… Я работаю в жанре фэнтези. Преимущественно городского.

Глаза у Феликса стали по пять рублей.

А затем такие, будто он хочет сказать что-то достаточно важное. Но в итоге он только солнечно улыбнулся:

– Ну, тогда мы подружимся! Ладно, будем считать, обнюхались. Смотри, я не ожидал, что ты днём приедешь, поэтому не успел убрать всякие свои… профессиональные штучки. Если ты сейчас побудешь в своей комнате, я тут мигом разберусь. Сможешь потом брать еду и принимать душ без опаски. А если вдруг что-то всё-таки вылезет на тебя – ты сразу выбегай из комнаты, захлопывай двери и зови меня, договорились?

– «Что-то» – это что? – не понял я.

– Вариантов много. – Рыбкин сделал неопределённый жест рукой. – В Петербурге, знаешь ли, водятся самые разные… кхм… пранки. В смысле, я самые разные делаю. Но все будет тип-топ!

Так началась наша совместная жизнь.

* * *

Мартовский Петербург – не самое приятное место. Стыло, ветрено, снег ещё не растаял, а голые деревья выглядят усталыми и одинокими. Все уговаривали меня переезжать попозже, чтобы случайно не испортить себе впечатление о городе. Лучше дождаться, говорила семья, когда ветер с залива переменится: станет карамельно-солёным, пахнущим морем и липами, а масонское око Казанского собора заблестит на ярком весеннем солнце.

Но мне повезло: в этом году тепло и краски рано вернулись на широкие проспекты и изогнутые набережные Петербурга. Я много гулял и изучал те достопримечательности, на которые у меня никогда не находилось времени в бытие туристом. С Феликсом мы общались не так часто – наши режимы не совпадали, – но он всегда с удивительно живым, неподдельным интересом слушал мои «заметки переселенца», то и дело прося рассказать что-нибудь, когда мы, казалось бы, садились в гостиной посмотреть какой-нибудь сериал. В плане кино наши вкусы неожиданно сошлись. Мы оба любили фантастику и при этом страшно критиковали всё, что видели: я – сюжетные дыры (очень уж мне хотелось изобразить пресловутую писательскую профдеформацию), а Феликс – то, что он называл «матчастью» и «достоверностью».

– Пф! – фыркал он, закидывая в рот горсть попкорна. – Бред. Упыря так не убьёшь. Осинового кола мало, нужно ещё молитву на древнеарамейском поверху прочитать. И желательно помазать ему лоб миром. Ну или елеем. В принципе подойдёт любое из масел, которые используют в богослужениях.

– Ох, Женя, давай сделаем паузу! – морщился он через минуту и нажимал на клавиатуре пробел, вследствие чего во весь экран застывало изображение орущей девицы, которую впечатал в стену озлобленный призрак. – Мне надо подышать, прежде чем продолжать смотреть на столь непрофессиональное обращение главного героя с доской Уиджа[3]. Тут любой бы рассвирепел… Давай лучше расскажи, ты куда сегодня ходил? Хотя нет! – Феликс поджимал ноги и задумчиво щурился. – Я сам догадаюсь. Ты гулял по бывшему кварталу Аптекарей на Васильевском острове, да? Заходил в аптеку Пелей?

В первые разы, когда Феликс вот так легко угадывал, где я был, я думал, что ему просто везёт. Потом мне начало казаться, что он ужасно, нечеловечески наблюдателен и умён: тогда я даже начал немного фантазировать на тему того, что мы будем как Холмс с Ватсоном: и хотя в идеале это я хотел бы стать Шерлоком, мысль об амплуа приятного пишущего человека с красавицей-женой (правда, Мэри вроде умерла потом… кхм…) тоже казалась мне сносной.

Но нет, Феликс не был детективным гением. Впрочем, как и я: прошло добрых три недели с моего переезда, прежде чем я наконец перестал закрывать глаза на все те странности, которые наполняли жизнь моего соседа.

Например, на то, что по ночам из его комнаты иногда доносились негромкие разговоры на непонятном языке, напоминающем греческий, и один голос всегда принадлежал самому Феликсу, но при этом в спальню никто не входил до и не выходил из неё после. Зато я, занимающий соседнюю комнату, явственно слышал скрип открываемого окна и хлопанье огромных крыльев, а на подоконнике у меня мелькала на мгновение чья-то тень. Почти человеческая.

Или, например, тот факт, что от Феликса всегда пахло как-то… ненормально. То речной водой – очень сильно, будто он как следует поплескался в Неве, используя наросшие на каменные ступени склизкие водоросли в качестве мочалки. То целебными травами – шалфеем и зверобоем, мелиссой и ромашкой. То по-церковному густо и вязко, как в день нашего знакомства.

А ещё у Феликса иногда появлялась татуировка в виде золотой рыбки с длинным, как у петушка, хвостом. Причём в разных местах: на шее, на запястье, на локте…

– Она всегда здесь была, – с невинным лицом ответил мой сосед, когда я напрямую спросил его об этой бесовщине. А потом его лицо неожиданно потемнело: – Ты сегодня ходил на Смоленское кладбище?

– Да. Я ищу завязку для романа и хотел изучить легенду про братскую могилу священнослужителей. Возможно, ты слышал, что туда в начале двадцатого века…

– …Да-да, я знаю, – перебил Феликс и вдруг, брезгливо схватив меня за рукав, потащил на кухню. Там он с грохотом выдвинул один из ящиков, в котором что-то зазвенело. – После революции на кладбище привезли сорок священников и поставили их перед выбором: либо они отрекаются от веры, либо их хоронят заживо, а дальше пусть им помогает их бог. Выпей это. Быстро.

Феликс сунул мне какой-то пузырёк из непрозрачного зелёного стекла.

– Что это?

– Женя, пей! – рявкнул Рыбкин так внезапно, что я вздрогнул. – Ты там землю рыл, что ли!

– Как… как ты понял?

– Выпьешь – отвечу.

Пока я, стоя в центре кухни, лихорадочно глотал подозрительную жидкость, на вкус отдающую ореховым сиропом, Феликс обошёл меня по кругу, хмурясь и щёлкая пальцами то у головы, то у груди.

– Я унюхал, – объявил он на полном серьёзе, вновь встав передо мной, и, прежде чем я как-то среагировал на это, спросил: – С кем ты был? И что именно вы там делали?

Я почувствовал, что пунцовею.

– С девушкой…

– Откуда у тебя взялась девушка?! – опешил Феликс.

– В приложении познакомился, – огрызнулся я. – Мы гуляли, я рассказывал ей то, что успел узнать о мистическом Петербурге, она интересуется такими вещами. У неё был с собой полароид. Мы сфоткались и решили закопать карточку там, на месте предполагаемой могилы.

– А на кой чёрт, скажи, пожалуйста? – Об острый взгляд Рыбкина можно было порезаться.

Мне категорически не нравилось то, каким тоном он со мной разговаривает. И при этом я чувствовал волнение – странное волнение от приближения чего-то непостижимого, о чём я, может, всегда втайне мечтал, – и поэтому терпел злость соседа.

– Просто так. Захотелось, – проворчал я, опустив взгляд. – Она любит всё необычное. Я тоже люблю всё необычное…

– Контакты этой девушки. Быстро.

В поле моего зрения появился нетерпеливо протянутый Феликсом смартфон в мраморно-белом с золотой окантовкой чехле.

– Я не собираюсь давать тебе… – возмущённо начал было я, но в этот момент у меня в голове вдруг словно зашуршали осенние листья. А вслед за этим послышалось жутковатое, вызывающее мурашки девичье пение:

Раз, и первый иерей выходит из-под земли,

Разматывает клубок, открывает другим пути.

Я охнул: ощущение было такое, будто кто-то воткнул иголку мне в самое сердце, а потом резко вытянул её обратно, но нить, вдетая в эту иглу, так и осталась со мной.

– Началось, да? – спросил Феликс таким мрачным тоном, который ну никак не вязался с его легкомысленной жёлтой футболкой (во всю спину – вышивка «Свети!») и идиотской причёской с выбритыми висками.

– Ч-ч-ч-что началось? – схватившись за грудь, почему-то шёпотом спросил я.

– Действие проклятия. Тебе скоро станет плохо, – отчеканил Феликс, пока я, больше не протестуя, лихорадочно вбивал в его телефон контакты Маши, с которой познакомился всего-то два дня назад. – Вывернет наизнанку – и отлично. После этого возьми горсть леденцов и ловца снов из третьего ящика комода в гостиной. Леденцы съешь. Ловца повесь у окна и ложись спать, только предварительно запри дверь в свою комнату и проведи вдоль неё черту из соли. Не выходи до зари и никому не открывай. Даже мне.

Выхватив у меня свой телефон, он опрометью кинулся в прихожую, натянул белые кроссовки и, не завязывая шнурки, в спешке буквально вывалился из квартиры в пахнущую свежей краской парадную. Но ключ при этом провернул в замке четыре раза. Мне показалось, что дверь на мгновение полыхнула светом, но, возможно, это была галлюцинация.

Потому что мне действительно стало плохо, и я побежал в ванную.

* * *

Это была безумная ночь. Весенний город за окном – обычно живой, полный согревающе-медового света фонарей, прохладной тёмно-синей воды и мягкого смеха гуляющих – сегодня напрочь отрезало от меня толстое стекло. Окно было закрыто, но ловец снов возле него раскачивался, как маятник, и я то и дело слышал скрежет и стук, будто что-то снаружи пыталось подцепить раму и пробраться ко мне. Сам я метался, охваченный лихорадочным жаром, и в голове у меня постепенно появлялись новые строки тревожно-тянущего напева про священнослужителей:

Двадцать пятый иерей ступает по мосту

И гасит фонари, включает тишину.

На улице вдруг стало гораздо темнее.

Разбуженные священники один за другим двигались ко мне со Смоленского кладбища, и неведомый голос в голове непрошено сообщал мне, где они сейчас находятся:

Двадцать девятый иерей открывает двери,

Уже неважно – веришь ты или не веришь…

Затуманившимся, воспалённым от жара взглядом я смотрел на то, как латунная ручка на двери моей спальни начинает медленно поворачиваться. И застывает.

Соль, по просьбе Феликса насыпанная мной у порога, вдруг заплясала, как пустынные пески во время бури, но все же провёденная ею черта оставалась широкой и непоколебимой. Ручка затряслась, будто её дёргали изо всех сил. Ловец сна стал раскачиваться ещё сильнее, а тени, что давно уже обитали на карнизе, вдруг начали вытягиваться, обретая очертания призрачных мёртвых священников. Они теснились за окном, прижимаясь к нему, их мёртвые лица искажались – они что-то шептали мне, они пытались попасть внутрь. Одновременно с тем начала сотрясаться уже вся дверь. Мне казалось, она сейчас просто вывалится. Превозмогая тошноту и слабость, я сполз с постели и щедро сыпанул на пол ещё соли из огромной пачки, захваченной на кухне.

А потом, простонав что-то вроде «Получайте, твари!» – метнул пригоршню в щель под дверью.

С той стороны послышался визг, от которого кровь стыла в жилах. Зато девичий голосок в моей голове больше не пел: судя по всему, пока двадцать девятый иерей не выполнил необходимое действие, песня не могла продолжиться.

А проклятье – исполниться.

«Интересно, а где Феликс?.. – подумал я, заползая обратно на кровать. – Смог ли он спасти Машу? И вообще… Кто он все-таки такой?»

Мой жар не спадал. Призраки за окном и дверью не исчезали. В комнате было холодно, ужасно холодно, я сжимался в комок под двумя одеялами, но не мог согреться и всё чувствовал, как моё сердце, будто вязаная игрушка, прошито двадцатью девятью призрачными нитями – по числу пришедших священников.

Это было больно. Но не смертельно.

Интересно, а от всех сорока я бы умер? И если уже двадцать девятый иерей должен был попасть в мою комнату, то чем бы занимались оставшиеся одиннадцать? Завели бы светскую беседу? Или, заставив исповедоваться напоследок, размеренно, по всем правилам этикета, сожрали?

Дурацкие мысли, как ни странно, успокаивали. Я наконец-то уснул – под стоны, шёпоты, скрежетание и стук со всех сторон.

А проснулся от того, что услышал, как латунная ручка вновь проворачивается – на сей раз со щелчком, до конца – и дверь резко открывается, со зловещим шорохом проезжая по соляному барьеру.

Я вскочил и приготовился драться – голыми руками. Но в дверном проёме, залитый лучами уже взошедшего солнца, стоял Феликс. Такой помятый и в настолько запылённой одежде, что выглядел скорее бродягой из тех, что готовы по памяти прочитать тебе полтомика стихов Бродского в благодарность за сто рублей.

– Фух, ну и душно у тебя здесь, – сказал Рыбкин, быстрым шагом проходя к окну и распахивая его во всю ширь. В комнату тотчас влился свежий и ужасно холодный ветер, заставивший меня затравленно забиться обратно под одеяло. – Поздравляю, Женя. Ты выжил. И, кажется, даже не сошёл с ума. Знаешь, что это значит?

Я затравленно посмотрел на него. Потом – на толстый слой пепла, который за ночь появился на моем карнизе. На такой же слой пепла – за дверью в холле. На бывшего прежде белым, а теперь ставшего багряным ловца снов, и на… двадцать девять шрамов, которые я вдруг заметил на своей руке и которые, как ступеньки, поднимались к плечу, в дальнейшем явно намереваясь спуститься к сердцу, но… К счастью, их вовремя остановили.

– Это значит, что нам надо серьёзно поговорить, – пробормотал я, чувствуя себя героем одного из тех сериалов, которые всегда с таким азартом ругал.

– Именно, – улыбнулся Феликс, и серёжка в виде поднятого большого пальца сверкнула у него в ухе.

* * *

Как оказалось, Феликс вовсе не спасал Машу этой ночью. Наоборот – он сражался с ней, а потом заключал в некое место под названием Клеть, о котором предпочёл не распространяться.

– Она ведьма, Женя. – Рыбкин развёл руками. – Фотография с тобой была сделана и закопана на кладбище с единственной целью – дать сорока иереям твой след. Дальше они должны были съесть тебя и вследствие этого получить запас сил. А он бы, в свою очередь, постепенно использовался самой Марией: эти священники не более чем её дойные коровы. У каждой ведьмы есть такие слуги: она кормит их живыми существами, они аккумулируют энергию, ведьма берёт её и тратит, когда ей это нужно. Хранить энергию в себе очень сложно, проще держать такой… скот.

Я слушал Рыбкина с открытым ртом.

– Так легенда о священниках правдива? Советские власти их правда… ну…

– Нет. – Феликс, положивший подбородок на сцепленные в замок пальцы, покачал головой. – Это какая-то ведьма в своё время притащила туда призраков, приковала их к кладбищу и начала потихоньку распространять эту историю.

– Зачем?

– Во-первых, вера людей сама по себе подпитывает силой объекты этой веры: страх, любопытство, даже сомнение – все шло в копилочку ведьмам, которые владели священниками. Во-вторых, начали появляться такие, как ты: любопытные домашние воробушки, клюющие на загадки и сами приходящие в ловушку. Очень удобно.

Я сглотнул.

– И много нас таких?

Взгляд Феликса наполнился грустью. Полуденное солнце, плескавшееся в ванной неба, беззаботно прикрылось очередным пенным облаком – и на кухне, где мы пили яблочный чай, резко потемнело.

– Достаточно много для того, чтобы я не мог спасти всех.

Я помолчал, прежде чем задать следующий вопрос:

– Феликс… Кто ты такой?

В моём голосе явственно звучало жгучее, почти неприличное любопытство – и стыд оттого, что я испытываю именно его, а не, скажем, сочувствие к погибшим людям, или – выбор настоящего скептика – подозрение в том, что всё это лишь масштабный жестокий розыгрыш.

Рыбкин улыбнулся и явно взбодрился.

– Я – страж города! – торжественно объявил он. – Хранитель Адмиралтейского и Василеостровского районов. Моя задача – защищать живущих здесь людей. В первую очередь это означает, что я разбираюсь с потусторонней нечистью, наводняющей Петербург с тех самых пор, как некто очень самоуверенный по имени Пётр приказал построить город на болотах, где не то чтобы жить – гулять лишний раз не стоило. Также приходится противостоять тёмным – вроде той же Марии. И поддерживать постоянную защиту города, которая отпугивает от него тех, против кого в прямом бою ни я, ни мои коллеги, ни даже ангелы с Исаакиевского собора – они у нас за главных, считай, шефы, – выстоять не сможем.

– Постоянную защиту? – ошалело переспросил я.

Феликс кивнул:

– Да. Мне, например, то и дело приходится заделывать в метро трещины, сквозь которые течёт вода. Возможно, ты замечал их: с каждым годом они появляются всё чаще, потому что старый магический щит уже прохудился. Если увидишь такую трещину, ни при каких условиях не касайся сочащейся из неё воды. Иначе Тот, кто спит на дне Большой Невы, запомнит вкус твоей кожи, и однажды, принимая душ, ты… – Феликс помедлил и тряхнул головой. – Впрочем, лучше не вдаваться в детали. Из душа ты, в общем-то, не выйдешь. Поэтому пару раз в месяц я спускаюсь ночью в метро и разговариваю с этими трещинами, пока они не зарастут.

Я моргнул. В моей голове было так много вопросов, что я не знал, какой следует задать первым.

– Феликс, – наконец спросил я то, что, пожалуй, важнее всего было узнать о своём соседе. – А ты вообще человек?

И вот тут он неожиданно смутился. Облизал губы, почесал затылок, отвёл взгляд. Как ни странно, на меня это оказало благотворный эффект: впервые за время нашего знакомства я почувствовал себя… старше, что ли. Даже сильнее. Мудрее. Нет: социально весомее – вот верное определение!

Это было в некотором роде парадоксально, потому что в первый момент я был почти уверен, что Феликс скажет что-то вроде: «Нет, малыш, я древняя сущность, мне сотни лет, я материл Петра Первого, когда понял, что он задумал, и честно пытался уговорить Лермонтова не быть таким самовлюблённым козлом».

Но чем дольше Феликс пялился куда-то в угол, тем яснее становилось: он отнюдь не кто-то старый и могущественный.

– Ну, – наконец сказал он. – Теперь я человек, да.

– А раньше? – Я сощурился.

– Как ты думаешь, почему меня зовут Феликс Рыбкин? – словно перевёл тему мой сосед.

– Я полагал, что в честь персонажа.

– И да и нет. В первую очередь из-за этого. – Он встал из-за стола и неожиданно задрал футболку.

Справа под рёбрами Феликса я увидел изображение той крохотной и миленькой золотой рыбки, которая прежде вызывала у меня столько вопросов. Сейчас её никак нельзя было принять за татуировку. Стопроцентно живая, рыбка по-настоящему плыла по светлой коже: чешуйки блестели, роскошный хвост вилял. Застигнутая врасплох, она попробовала прикинуться наколкой – но было поздно: и я, и сам Феликс уже внимательно следили за ней. Поэтому рыбка просто застенчиво булькнула, а потом развернулась и метнулась вниз, скрываясь под поясом джинсов.

– Вот это раньше и был я.

– Что?! – Моя челюсть отвисла. – В смысле?!

– «Феликс» – счастливый. «Рыбкин» – рыбка. Я был золотой рыбкой. Одной из тех, сказочных, – терпеливо, как идиоту, стал объяснять мой сосед. Но лёгкий румянец на щеках выдавал тот факт, что ему ужасно неловко – оттого и такой «учительский» тон. – Ещё пять лет назад я спокойно жил в канале Грибоедова, а потом меня выловил архангел Гавриил с Исаакия – это тот, что держит в руках лилию, – и сказал: «Прости, малыш, но беззаботная жизнь закончилась. Предыдущий страж центральных районов мёртв, а мы не можем оставить их без защиты. Придётся тебе занять его место, волшебное ты существо». После чего превратил меня в человека – и начал учить. От рыбки во мне осталась любовь ко всему, кхм, блестящему, и немного чудес: а именно – у меня три жизни. Пока что все при мне. Если закончатся, я снова вернусь в то крохотное тельце. – Он потыкал пальцем куда-то вниз. – Оно, считай, запасное. Но мне бы не хотелось умирать. Мне нравится быть человеком и жить среди людей, и я твёрдо намерен протянуть как можно дольше.

На кухне воцарилось молчание.

Феликс стоял, одновременно насупившись и задрав подбородок, переплетя руки на груди и демонстративно отставив одну ногу в бок. Я сидел с открытым ртом.

Наконец, кое-как захлопнув его, я тупо переспросил:

– Ты реально рыба? А как у тебя обстоят дела с памятью, Феликс?..

– Не рыба, а рыбка! Всё с моей памятью хорошо! – мгновенно взвился он. – И вообще – это в прошлом! Теперь я страж и человек, я уже сказал. А ты теперь – мой ассистент, ясно?

– Это ещё с какой радости?! – Я вскочил на ноги так резво, что мой стул с грохотом отъехал по кафелю.

– С той, что у тебя явно высокая резистентность к колдовству. И тебе это интересно. А ещё… Почему ты перестал быть пианистом, Женя? Что случилось на твоём последнем концерте?

Кровь отхлынула от моего лица.

– Не скажу, – выдавил я после продолжительного молчания. – И ассистентом твоим не буду, прости.

Феликс внимательно посмотрел на меня.

– Но это было связано с мистической дрянью, – утвердительно сказал он.

– Да, – признал я. И сжал кулаки, когда меня прошибло неприятным воспоминанием.

Пауза.

– Съедешь отсюда?

Было видно, что Рыбкин попытался спросить это как можно более равнодушно. Но у него это не получилось, и это в некоторой степени польстило мне. Я вдруг задумался: а у него вообще были соседи до меня? Признаться, моя половина квартиры выглядела так, будто её никто не занимал после самого ремонта. Нонна Никифоровна явно знала, кто такой Феликс. Плюс я вспомнил, что и сдавать квартиру она начала как раз пять лет назад. Возможно, ради Рыбкина. А соседа ему никак не могла подобрать. «Мне нравится жить среди людей», сказал Феликс, но, судя по всему, прежде он не жил с ними бок о бок. Вероятно, поэтому он так сильно мне обрадовался.

– Нет, я остаюсь, – важно сообщил я. – Просто помогать тебе не буду.

Феликс расцвёл улыбкой.

– Главное – не мешай!

* * *

С того дня Рыбкин больше не скрывал род своих занятий.

Уходя, он с улыбкой сообщал, что, например, идёт разбираться с шаманом из-под проклятого Борового моста, где так часто происходят самоубийства, или предупреждал, чтобы я не заглядывал к нему поздним вечером, так как к нему прилетят Уриил и Гавриил – обсуждать пачку новых заданий. (Впрочем, я и сам научился предсказывать визиты ангелов: за пару часов до их появления в воздухе всегда разливался тонкий сладкий аромат ландышей и гранатов, а закатный свет становился какого-то особого ягодного оттенка.)

Феликс больше не предлагал мне стать его помощником, но с удовольствием отвечал на все мои вопросы, которых день ото дня становилось всё больше – порой я даже чувствовал неловкость от собственной заинтересованности, напоминая себе какого-то дорвавшегося до сладостей мальчишку. Иногда я украдкой дотрагивался до тёплых и гладких фигурок фольклорных существ, стоявших на тумбочке в нашей прихожей, и гадал: кого из них на самом деле можно встретить в городе? Со временем мне начало казаться, что правильный ответ – всех.

В середине апреля я заметил, что Феликс стал напряжённее и суровее, а как-то утром увидел лежащий посреди кухонного стола внушительный меч, сделанный будто из чёрного стекла. Вокруг него были разложены черепа мелких животных и горели благовония, дым от которых стягивался к клинку и превращался в тени, клубящиеся на его лезвии.

– Что это? – Я изумлённо обернулся к зашедшему на кухню, позёвывающему Рыбкину.

– Меч на день рождения города.

– Ты собираешь подарить его Петербургу? – не понял я.

– Не совсем. С его помощью я собираюсь подарить Петербургу ещё один спокойный год.

Я продолжал с недоумением смотреть на соседа, и он, наливая себе апельсиновый сок из стеклянной бутылки, объяснил:

– Все думают, что день рождения Петербурга – это двадцать седьмое мая. На самом деле – двадцать седьмое апреля. Время официального празднования сместили, так как в реальную дату праздновать нечего, Женя. В неё приходится выживать. – Феликс с наслаждением глотнул сока. – В день рождения города просыпаются Древние: те, чей покой когда-то потревожил Пётр. Они все разные, но их объединяет любовь к людям – увы, исключительно в гастрономическом смысле. Их почти полторы дюжины, и современный Петербург разделён на районы так, что каждому соответствует по твари, как по будильнику, просыпающейся в полночь на двадцать седьмое число. Исключение – наш Адмиралтейский район. Местная Тварь – её зовут Юдо, это она спит на дне Большой Невы, – не просыпается никогда, потому что тут находится Исаакий с ангелами, и он действует на неё как транквилизатор. Собственно, двадцать седьмое апреля – самая рабочая ночь в году для нас, стражей. Каждый выходит на борьбу с тварью своего района – и убивает её. Или, точнее, временно развеивает: Древних нельзя убить по-настоящему, они всегда восстанавливаются – на это у них уходит как раз год. Моя тварь – та, что живёт на Васильевском острове.

Рыбкин затушил благовония и задумчиво провёл пальцами по мечу. Тени, клубящиеся внутри стеклянного лезвия, следовали за его прикосновением, как стая гончих собак.

– Она чертовски опасная. Точнее, он. Я зову его Угомон. Он огромен и очень любит есть одиноких прохожих. Для того чтобы сожрать человека, ему достаточно поймать его взгляд, после чего он… – Феликс задумался, явно подбирает слова, – …как бы притягивает его к своему рту. Знаешь, как это делают НЛО с помощью луча во всяких мокьюментари-фильмах. Ну и потом съедает… вбирает его в себя. Поэтому уже вечером двадцать седьмого апреля Гавриил начинает тихонько внушать всем жителям Васильевского острова мысль: «Не смотри в окна. Ни за что не смотри в окна. И не выходи из дома». А Уриил затягивает всё туманом с залива, который не только сокращает видимость, но и замедляет время. Благодаря этому, когда Угомон разрушает какое-нибудь здание, оно рассыпается неспешно, как в замедленной съёмке – и Уриил с Гавриилом в большинстве случаев успевают собрать его обратно, прежде чем процесс станет необратимым. Жаль только, людей не соберёшь.

Феликс взял клинок, пару раз, явно красуясь, прокрутил его в руке и затем понёс в свою комнату. Заинтригованный, я пошёл за ним.

– Ты бьёшься с Угомоном при помощи меча? Не магии?

– Ага. Древних может одолеть только проклятое оружие, созданное специально против них и перед боем напитываемое кровью, ядами и прочими отнюдь не благостными вещами. Именно поэтому, кстати, с ними не сражаются сами ангелы: крылатым нельзя касаться тьмы, даже для благого дела.

Рыбкин посмотрел на меч, маслянисто блестящий в свете солнечных лучей, и убрал его в ножны, лежавшие на кровати. Раздался лёгкий стеклянный звон.

– Если честно, для меня ночь на двадцать восьмое апреля – это самый тяжёлый день в году, – признался Феликс. – Угомон… правда очень сильный, и всякий раз мне кажется, что не я доживу до рассвета. Впрочем, пока что мне благоволила удача. – Он улыбнулся. – Думаю, и в этот раз все будет хорошо. Главное – прийти на бой подготовленным, полным сил и во всеоружии. Поэтому в ближайшее время не вздумай на меня чихать, если подхватишь инфекцию, или что-то такое: мне потребуется каждая капелька моего здоровья.

Я пообещал быть осторожным.

За день до битвы с Угомоном Феликс отправился на одно небольшое дело – нужно было проверить какого-то шумного, досаждающего людям духа, жившего в мусоропроводе старого дома. А вернулся Рыбкин посреди ночи, залитый кровью настолько, что я сам чуть не упал в обморок, когда, проснувшись из-за шума в коридоре, вышел из комнаты и увидел, как он, закрыв дверь и прижавшись к ней спиной, медленно оседает и на лаковой деревянной обшивке остаётся широкая красная полоса.

– Что с тобой?! – Я заметался по квартире, не зная, что хватать первым: аптечку или телефон.

Золотой рыбке можно вызвать «Скорую», или это плохая идея?..

– Дух… Оказался… Не один… – пробормотал Феликс, закрывая глаза. – Я скоро очухаюсь, просто не трогай меня, Женя.

Наутро – до пробуждения Угомона оставалось тринадцать часов – Феликс и впрямь проснулся немного более бодрым. Ключевое слово – немного.

Одна его рука висела на перевязи, костяшки другой были сбиты в кровь, в вороте футболки виднелись бинты, перетягивающие раны на груди – и всё равно на ткани то и дело проступали красноватые пятна. Щёку рассекал длинный глубокий порез, а хромал Рыбкин так сильно, что было больно смотреть.

– Пипец, – резюмировал он, даже не пытаясь хорохориться. Впервые я слышал, как Феликс ругается. – Вот уж не повезло так не повезло.

– И что теперь? – Я бросил взволнованный взгляд на часы. – Тебя может заменить или поддержать кто-то из других стражей? Или всё-таки ангелы помогут? Или магия – тебя может вылечить магия, Рыбкин?

– Не от этих ран. – Феликс покачал головой и тотчас поморщился: судя по всему, даже это движение приносило ему боль. – Придётся выйти против Угомона так. Обычно я бьюсь против него в тёмных очках – это позволяет не допустить той ситуации, когда он ловит мой взгляд. Но в этот раз пойду без очков. И когда окажусь у него во рту – проткну его мечом изнутри, на это сил мне должно хватить. Он, конечно, успеет меня прожевать… но я после этого, по идее, должен переродиться. – Феликс посмотрел на золотую рыбку, как раз «выплывшую» из-под рукава его футболки.

– По идее?.. – протянул я. – То есть это не точно?

– Понятия не имею, в каком состоянии должно быть моё тело, чтобы запасная жизнь сработала. – Феликс попробовал как можно беззаботнее пожать плечами. – Я же пока ни разу не умирал. Будем надеяться на лучшее.

Мы помолчали. Сквозь открытое окно было слышно, как беззаботно смеются какие-то девушки, фотографирующиеся на Фонарном мосту: «Сделай, пожалуйста, кадры во всех форматах! И следи за тем, чтобы горизонт был ровный, хорошо?»

Я вскочил и возбужденно заходил по кухне.

– Что такое? – Рыбкин заинтересовался моей нервозностью.

– А этих тварей нельзя просто стравить? Чтобы они сами убили друг друга? Ну или почти убили, а Стражам осталось бы просто закончить дело с помощью проклятого оружия?

– Я уже думал об этом, – кивнул Феликс. – В теории Древних было бы легко столкнуть лбами, так как у них высок инстинкт защиты своей территории от чужаков. Да вот беда: не попрутся они в чужой район. Мы с коллегами проверяли, ведь это действительно было бы проще всего.

– А что, если одну из тварей… загипнотизировать? – помедлив, протянул я. – Позвать её так, что она не сможет сопротивляться?

– А как, по-твоему, это можно сделать? – Рыбкин с интересом наклонил голову.

Я облизнул губы, прежде чем поведать то, о чём никому не рассказывал за все полгода после случившегося. И во что сам поначалу не верил, считая, что у меня просто поехала крыша от переизбытка репетиций.

– Ты правильно догадался, что на моём последнем фортепианном концерте случилось нечто мистическое, – наконец сказал я. – Именно поэтому я временно оставил карьеру: мне просто стало страшно. На том концерте я впервые играл не чужую музыку, а свою. Я давно пробовал себя в роли композитора, и вот наконец мне разрешили… или, вернее, я сам решился представить свои произведения на суд публики. Это было волнующе и прекрасно – в первые двадцать минут…

Я вздохнул, закрывая глаза и вспоминая тот день.

Музыкальный клуб. Яркие софиты, рояль, я в своём привычном концертном фраке. До того как я поднялся на сцену, меня колотило так, что зуб на зуб не попадал. Но стоило оказаться за инструментом, и волнение полностью ушло, сменившись тотальным спокойствием, предвкушением и благодарностью за то, что мне дан такой шанс – быть пианистом. Мир чёрно-белых клавиш с детства завораживал меня, и тот факт, что теперь я получил возможность действовать в нём по своим правилам, приглашать слушателей разделить моё видение искусства, будоражил и наполнял меня счастьем.

И сначала всё шло хорошо, но затем я вдруг почувствовал неладное. Кто-то смотрел на меня. Буравил меня взглядом – и отнюдь не так, как это делают зрители или даже жюри международных конкурсов. Волосы у меня на затылке встали дыбом, я «выпал» из того потока, который обычно чувствую, играя, и еле добрался до конца своей открывающей сонаты. Зал взорвался аплодисментами, а я, чувствуя, как струйка холодного пота стекает у меня между лопатками, поднял голову.

Прямо передо мной, в дверном проходе с зелёной табличкой «выход», находилось нечто. Похожее на огромного слизняка с заплывшими глазками, оно заполнило собой проём, выпирая вперёд, и почти касалось ног девушки, сидящей на боковом кресле первого ряда.

Отвратительное до дрожи. Огромное. Пугающее.

Я застыл, не в силах отвести от него взгляда. Никто, кроме меня, не обращал внимания на чудовище. Часто-часто заморгав, я постарался убедить себя, что это просто сбой зрения из-за усталости. Но тут чудовище заговорило со мной.

– Играй. – Его гудящий двоящийся голос раздался у меня в мозгу. – Ты так красиво играешь. Такая красивая музыка. Играй ещё.

И оно начало дальше пропихиваться сквозь дверной проём.

Я так долго сидел без движения, что в зале ещё раз захлопали, на сей раз нетерпеливо, подбадривая меня.

– Играй. Не смей останавливаться, не то я сожру тебя, – продолжало угрожающе бормотать чудовище. – Играй для меня.

И вдруг ему возразил другой голос – не менее пугающий.

– Нет, для меня! – визгливо сказал он, и, вздрогнув, я опустил взгляд. Из-за рояля высовывалась бугристая голова ещё какой-то твари с несколькими глазами и огромными зубами. – Чарующая мелодия. Играй. Или тебе откусить ногу?

– Просим вас, Евгений!.. – крикнул кто-то из зрителей.

И, чувствуя тошноту и головокружение, я заиграл следующее произведение. Меня трясло так сильно, что звук получался неровным, куда более экспрессивным, чем обычно, я буквально колотил по клавишам, а в клубе собиралось всё больше тварей: они ползли ко мне по проходам между зрителей, свешивались со второго этажа, где располагался бар, окружали сцену.

Играй, играй, играй.

А потом… Две твари вместе оказались подле моих ног: та самая, что всё это время протискивалась в зал сквозь двери, и мелкая, спрыгнувшая с люстры. Одновременно с тем, как я мощным аккордом завершил композицию, эти чудища столкнулись в попытках подползти ко мне как можно ближе. И тотчас с них будто слетел гипноз: они, забыв обо мне, набросились друг на друга. Да так, что в первую же секунду подломили заднюю ножку рояля.

Со страшным стоном, какофонией содрогнувшихся струн инструмент упал – я еле успел отскочить. А на тех двух чудищ уже с рёвом кинулось ещё одно – откуда-то издали и сверху, снося прожектор, который с грохотом обвалился, проломив доски сцены. От него во все стороны посыпались искры, запахло палёным пластиком. Люди в зале закричали, вскакивая со своих мест, администраторы с побелевшими лицами пытались понять, что происходит. Ещё одно чудище снесло люстру; снова сноп искр; что-то загорелось. Сработали противопожарные спринклеры, зал погрузился в темноту – освещение отключилось, горели только зелёные таблички «выход» и многочисленные электрические свечи на батарейках, украшавшие сцену, столы, балкон…

– Евгений, вы целы?! – ахнула Ольга, организатор вечера, выбегая из гримёрки.

– Не подходите! – заорал я, как ненормальный, потому что увидел страшное: одна из зрительниц в суматохе наступила на тварь, ползшую мимо неё по проходу, и та… проглотила её.

Про-гло-ти-ла.

Целиком. В мгновение ока. Кто-то завизжал.

– Пожар! Всем прочь! – закричал я, что есть сил. – Ольга, ведите их к тому выходу! К тому, я сказал!

Я указывал на те единственные, ближайшие к сцене двери, в которых не было тварей: ведь их недавно закупоривала одна из них. Моим крикам вняли. Люди рвались туда, образуя пробку, и, конечно же, кто-нибудь из них то и дело задевал тварей – те сжирали их так быстро, что стоявшие рядом не успевали ничего понять… Охрана и администраторы не справлялись. Паника затапливала клуб.

«Чёрт, – думал я. – Чёрт, чёрт!»

И тогда, сгорбившись над раненым, но всё ещё способным издавать звуки роялем, я вновь заиграл.

Безумие.

Безумие, которое сработало: твари тотчас замедлились, будто оказались под водой, а рычащие и чавкающие звуки, сопровождавшие бойню, сменились зачарованными голосами в моей голове:

– Играй… Играй…

И лишь увидев, что в зале больше не осталось людей, я упал в обморок.

«Нервный срыв на почве чрезвычайной ситуации, – позже констатировали врачи. – Дело действительно тёмное. Чёрт его знает, что там произошло…»

– Вот это да!!!

Дослушав мою историю, Феликс неосмотрительно вскочил на ноги – и тотчас, зашипев от боли, упал обратно на стул.

– Женя, я чуял! – заорал он, размахивая той рукой, что была чуть более здоровой. – В смысле, случившееся просто ужасно. – Его глаза потемнели, он нахмурился. – Но я знал, что Нонна Никифоровна не даст мне в помощники… тьфу ты, в соседи… кого-то случайного. Люди и нелюди с таким даром – призывать тварей – встречаются очень редко. Да даже тех, кто их просто видит, немного! А ты… – Он восхищённо покачал головой. – Ты сокровище, Евгений Фортунов. Благодаря тебе сегодня ночью мы точно разберёмся с Угомоном.

Я, всё ещё пришибленный воспоминаниями, не мог радоваться так бурно, как Феликс, но всё же чувствовал, как быстро бьётся моё сердце.

Кто из нас не надеется однажды узнать, что он особенный?

– А как именно мы разберёмся? – Я в волнении смотрел за тем, как Феликс берёт смартфон и листает список контактов, явно намереваясь кому-то звонить.

– Как ты изначально и предложил. – Рыбкин подмигнул мне, оптимистичная «всё будет тип-топ» серьга в его ухе качнулась. – Стравим двух Древних: Угомона и Юдо.

– Которое всегда спит в Неве?

– Ага. Оно ближе всего. Алло, Нонна Никифоровна? Здравствуйте! Слушайте, а ведь в здании СПБГу на Университетской набережной наверняка есть какое-нибудь хорошее фортепиано? Или рояль? Не, синтезатор не надо, у них звук всё-таки отличается… Есть, да? Супер. Тут такое дело: вы можете сделать так, чтобы сегодня к полуночи его вытащили к реке? В идеале бы поместить его возле сфинксов. Ага, да, для битвы. Я вам потом объясню детали. Но вы нам с Евгешей очень помогли, дорогая Нонна Никифоровна…

* * *

Туман всё быстрее затягивал набережную. Прокатывался седой рекой над ночными, стального цвета, водами Невы, ощупывал гранитные ступени, окутывал сфинксов Аменхотепа III и волнами катился дальше – мимо Академии художеств в сумрачные лабиринты Василеостровских линий…

Я сидел за выставленным на улицу фортепиано и чувствовал себя очень странно. Вместо привычного фрака на мне были чёрные джинсы и джемпер с выглядывающей из-под него рубашкой, а единственный – пока что – слушатель грядущего концерта устроился внизу, на лестнице, спускающейся к воде. В темноте Феликс сильно выделялся своими бинтами. На коленях у него лежал вынутый из ножен меч. Шероховатый гранит ступеней визуально контрастировал с гладкостью проклятого лезвия.

Было ужасно тихо. Город спал, повинуясь ангельским чарам.

– Думаю, можно начинать, – сказал Рыбкин. Плотный туман скрадывал громкость его голоса. Противоположного берега реки уже давно не было видно.

Я нервно вытер ладони о тёмную ткань джинсов и протянул:

– Хорошо…

После чего, судорожно вздохнув напоследок, нежно коснулся клавиш.

Мелодия полилась над рекой. Тягучая, щемящая, зовущая.

Иди ко мне. Иди. Мне так одиноко в этом холодном, но всё же прекрасном мире – приди ко мне и раздели со мной эту жизнь.

Из-за тумана она звучала так тихо, что я начал переживать: а достигнет ли моя музыка самого главного сегодня слушателя? Может, прерваться и сыграть другую? У меня есть иные, маршевые. Возможно, такие подойдут лучше?

И вдруг вдалеке послышался страшный сиплый рёв. Фонари на набережной замигали. Я вздрогнул.

– Всё хорошо. – Феликс, до того слушавший меня без движения, поднялся со ступеней и взял меч в здоровую руку. – Это проснулся Угомон. Продолжай.

Я покосился на Рыбкина.

– Всё хорошо, – повторил он, подходя ко мне. – Думай только об игре. Если что, я подстрахую.

И я, закрыв глаза, чтобы не отвлекаться, сосредоточил на мелодии всё своё внимание.

Сначала я невольно продолжал прислушиваться к звукам внешнего мира – повторяющийся рёв Угомона становился всё ближе, – но потом, доверившись Феликсу, позволил себе уйти в музыку с головой. Реальность отступала, и вместо неё меня окружали дымчатые образы: прошлый «я», пишущий эту мелодию в дождливом осеннем городе, где комковатое небо было насажено на скрюченные ветви деревьев; будущий «я», которым я хотел однажды стать; неясные, пульсирующие образы всего того, что я мечтал сделать в жизни и с кем встретиться… Моя мелодия была пронизана холодом одиночества и робкой надеждой на то, что это не навсегда.

И когда я дошёл до самой тихой и одновременно пронзительной части произведения – играет только правая рука, неуверенно, быстро, волнительно, будто признаваясь в чём-то, – я вдруг услышал громкий плеск и почувствовал, как вся набережная подо мной содрогнулась.

Я распахнул глаза, возвращаясь к реальности, и в ужасе замер.

Через дорогу, возле здания Академии художеств, скалилось нечто. Ростом достигающая крыш и устрашающая, неестественно худая и составленная будто из ночных кошмаров фигура – это не мог быть никто, кроме Угомона. Слишком длинные когтистые руки Древнего поднялись к небу, когда он хрипло зарокотал – и в следующее мгновение бросился в мою сторону, окружаемый пляской теней.

– Сиди! – Стоящий рядом Феликс опустил руку мне на плечо. – Он нападает не на нас…

И действительно: Угомон шагнул мимо. Туда, где, наполовину выбравшись из ночной воды, вползал по гранитным ступеням ещё один Древний.

Юдо.

Он был совсем другим. Чем-то похожий на сома, огромный, с круглыми и будто уставшими глазами, пахнущий рыбой. Если от Угомона исходила агрессивная, колющая энергия тьмы и металла, то Юдо казался воплощением безграничного безвременного сна… Смерти, как она есть. Не злой. Равнодушной. Вечной.

Господи, неужели я действительно призвал его?

Юдо смотрел на меня. Я задрожал, боясь, что сейчас он тоже прикажет: «Играй для меня. Играй ещё», – и от того, насколько мощным окажется голос Древнего, моя голова просто взорвётся.

Но тут Юдо моргнул и отвернулся: на него, сипя, бросился Угомон, попытавшийся проткнуть пришельца своими когтями. Юдо не издал ни звука, лишь каким-то текучим невозможным движением бросил своё мягкое тело вперёд, разом поднимаясь до уровня улицы и обвиваясь вокруг Угомона.

Они начали биться.

Мечущиеся, острые, резкие выпады Угомона – он выдирал из мостовой камни, вырывал фонари, колол и рубил, сипел и вскидывал хищную морду к небу. Обманчиво медленные, обволакивающие, неостановимые удары Юда – будто поглощающий все чувства и звуки тяжёлый вечный сон, прокатывающийся по планете.

Туман рвался в клочья там, где они сражались. В воздухе пахло раскалённым металлом, мокрыми камнями, гнилью со дна Невы – и кровью. Рёв, сип, грохот, скрежет – и пытающаяся заглотить все эти звуки, давящаяся ими колдовская белизна вокруг. От реки тянуло холодом, от сражающихся – жаром. Я сидел, вцепившись в успокаивающе-гладкую лакированную крышку фортепиано, и пытался успокоить своё слишком сильно бьющееся сердце.

А потом Юдо заставил Угомона упасть – и откусил ему голову.

Мгновенно воцарилась тишина. Всё закончилось.

Не успел я сказать что-либо, как Феликс, хромая, бросился к двум Древним. Нервный вздох застрял у меня в горле, когда он, скользнув мимо замершего Юда, воткнул свой стеклянный меч в грудь уже падшего Угомона. Рыбкин певуче сказал что-то на не известном мне языке – и мгновение спустя сначала меч, а потом и Древний рассыпались пеплом.

Юдо, после битвы ставший похожим на огромное, выпавшее из формы желе, тихо загудел, лишившись противника, развернулся и пополз обратно к воде. И ко мне. Его необъятные бока растекались по гранитным берегам набережной.

– Что теперь? – сглотнул я.

А как мы, спрашивается, разберёмся с этим Древним?..

– Сыграй ему ещё, Женя, – качнул головой Феликс. – Колыбельную.

И тогда я вновь опустил руки на клавиши.

Я играл. Играл, и над спящим городом тянулась весенняя ночь, а подползший совсем близко Древний слушал меня, прикрыв полуслепые глаза. А когда мелодия закончилась, он, умиротворённо загудев напоследок, медленно сполз в Неву – и с всплеском исчез в грифельно-чёрных водах.

Какое-то время я тупо смотрел на то, как постепенно редеет туман, и вслушивался в безмолвие вокруг. А затем подошедший Феликс похлопал меня по плечу.

– Вот и всё. Пойдём домой.

Я моргнул.

– А фортепиано?

– Нонна Никифоровна разберётся. Забавно, что тебя больше волнует оно, а не все эти разрушения, – хмыкнул Феликс, обводя рукой разбитую боем чудовищ набережную. Только сфинксы были так же невредимы, как прежде. – Уборку, если что, возьмут на себя ангелы. Пойдём.

А когда мы уже были в квартире, Феликс сказал:

– Спасибо тебе огромное. По сути, ты сохранил мне жизнь…

– Да брось ты. Всего лишь одну из трёх, – зарделся я.

– …и показал нечто прекрасное. Битва Древних!.. Не думаю, что за последние четыре сотни лет кому-нибудь доводилось стать свидетелем подобного. Не говоря уже о том, что благодаря тебе на Васильевском острове долго будет тихо: все местные твари явно останутся под впечатлением от смерти Угомона. Как ни крути, ты герой.

Я смущённо поблагодарил и ушёл в свою спальню. Ещё долгое время меня буквально колотило от возбуждения. Это было так ужасно… Но так прекрасно. Мистический Петербург. Зачарованная ночь, полная призванного ангелами тумана. Вечность в глазах бессмертного чудовища. Музыка. Моя любимая, моя драгоценная музыка, оказавшаяся сегодня для меня и мира даже большим, чем я когда-либо мог надеяться.

На улице сквозь колдовскую темноту проступали первые, прозрачно-вишнёвые, краски рассвета, слышался скрип поднимаемых жалюзи на окнах какого-то магазина. Шуршали шины первых автомобилей, едущих через мост. Ворковали на моём карнизе взъерошенные, вечно голодные голуби.

Наконец я, с головой завернувшись в одеяло, уснул.

А когда проснулся и вышел из комнаты, то поперхнулся от удивления. На кухне, попивая ароматный чай с цветочным мёдом, задумчиво пощипывая бока щедро посыпанных сахарной пудрой горячих пышек, сидели двое: Феликс и… кудрявый мужчина с белоснежными крыльями. Он аккуратно сложил их за спиной, но все же они выглядели по-настоящему внушительно и, кажется, заняли бы всё помещение, вздумай он расправить их.

– Гавриил, – представился мужчина, отряхивая ладонь от сахарной пудры и протягивая её мне для рукопожатия. – Очень приятно познакомиться с вами, Евгений. Задам только один вопрос: вы готовы стать нашим новым стражем? Работать с Адмиралтейским и Василеостровским районами в паре с Феликсом Рыбкиным. Контракт на год. Пока что.

Я помолчал, поглядев на непривычно солнечный Петербург за окном, потом на явно взволнованного, нахохлившегося Феликса, потом на свои пальцы – впервые за столько месяцев вспомнивших, что такое настоящее счастье. И, подняв лицо, улыбнулся:

– Готов.

Джезебел Морган

Сирень на удачу

Над островом плакали чайки.

Ведьма вышла на балкон, прислушалась настороженно, расплетая узор птичьих криков на отдельные звуки. Она знала их, как саму себя, а может, и лучше, и потому чуяла – что-то не так. То ли лишний, нездешний голос, то ли неурочное время для песен, то ли непривычное скребущее чувство…

Солнце уже кануло за горизонт, и небо, остывающее от дневного жара, казалось серым, плоским и пепельным. Ещё час – и сгустится темнота, по-летнему недолгая и прозрачная. Ведьма устало потёрла виски: липкий и приторный запах сирени окутывал дом, не давал сосредоточиться. Вот если б она жила в доме повыше, на последних этажах, чтобы видеть из окон бескрайнее небо, расчерченное птицами, то и вслушиваться в их песни было б проще. А сейчас толку-то? Да и есть ли это странное и необычное в птичьих голосах, или ей просто кажется?

И всё же что-то не пускало её, не позволяло отмахнуться от предчувствий и вернуться в комнату, к книге и чаю. Чайки плакали и плакали, надрывались и орали – и от их ора голова болела даже сильнее, чем от приторного запаха сирени…

Вот только в эту ночь они орали от страха.

Ведьма выругалась и закрыла глаза, позволяя себе увидеть то, что так их напугало.

* * *

Вера привстала на цыпочки и потянула к себе очередную ветвь сирени, быстро перебрала цветки один за другим, пересчитывая их лепестки:

– Четыре, снова четыре, и этот тоже… черт!

До экзамена оставалось ещё больше часа, а до здания университета – всего один куст сирени. И в общем-то здравый смысл подсказывал, что надёжнее прийти пораньше и в очередной раз повторить вопросы к тесту, чем пытаться найти цветок с пятью лепестками. Взрослая ты уже, Верочка, стыдно верить не в свою память, а в глупые приметы.

Правда, с недавних пор не верить в приметы не получалось.

Стоило подумать о новых… подругах? коллегах? наставницах?.. как ветка сирени вырвалась из дрогнувших пальцев и едва не хлестнула по лицу. Вера вздохнула досадливо и отступила от куста. Ещё год назад она бы уже плюнула и прислушалась к здравому смыслу, смирившись с тем, что не удалось соблюсти свой маленький ритуал. Но подруги-ведьмы, и Анастасия Фёдоровна, и Алина, твердили, что любая мелочь, если в неё веришь, может изменить реальность вокруг, и потому Вера все ещё не сдалась и пыталась отыскать цветок с пятью лепестками. А вдруг она без него из-за глупой веры в приметы экзамен завалит? Вот будет обидно!

– Тоже счастливый цветочек ищешь? И как успехи?

Вера дёрнулась и тут же обернулась, светлый хвост хлестнул по спине, а выбившаяся прядка прилипла к мигом вспотевшему лбу.

– Д-да, – вымученно улыбнулась она, понимая, что придумывать отговорку уже поздно, и разглядывая свидетельницу своей наивной веры в приметы.

Пусть июньское утро ещё дышало лёгкой прохладой, но всё равно было достаточно тепло, чтоб у рубашки хотелось подвернуть рукава, а обязательный пиджак – где-нибудь забыть. Но узнаваемая форма курсантов на девушке была глухо застёгнута, как по осени, и казалась мешковатой, как с мужского плеча, только и виднелся воротник блузки, вышитый красной и зелёной тесьмой. Такого же цвета ленты переплетали мелкие рыжеватые косички, стянутые на затылке в хвост. Вера прищурилась, пытаясь рассмотреть лицо незнакомки, но черты смазывались, словно зрение от слёз помутнело. Даже проморгаться не помогло. Вера только и смогла различить нездешние глаза девушки, ясные, задумчивые, глядящие в никуда – и отражающие тёмные воды неторопливой реки.

Показалось, конечно. Меньше надо перед ноутбуком в темноте сидеть, а то так ведь и ослепнуть недолго.

– В этом году мало счастливых цветов, – словно и не заметив заминки, улыбнулась незнакомка. – С каждым годом становится всё меньше и меньше.

Вера поёжилась и пожала плечами. Встретить курсантку было делом обычным, даже здесь, в другой части острова. И она вполне могла быть суеверна, как и сама Вера. Вот только рядом с ней отчего-то было не по себе. Но молча развернуться и уйти Вера не могла – воспитание не позволяло.

– Д-да, – снова сбивчиво согласилась она. – В прошлом году как-то проще найти было. Правда, я думала, другие студенты вперёд меня всё ободрали.

Незнакомка улыбнулась и протянула открытую ладонь с крошечным цветком сирени на ней. Пятилепестковым.

– Возьми. Кажется, тебе нужнее.

Вера снова дёрнулась, покраснела и, чтобы скрыть смущение, резко спросила:

– А ты, получается, в приметы не веришь?

– Верю, – снова улыбка, все такая же мягкая и мечтательная. Смотришь на неё, и злиться невозможно. – Потому и предлагаю. Удача тебе понадобится.

Неуверенно, через силу Вера улыбнулась и взяла цветок с её ладони – такой холодной, словно высеченной из камня. Неудивительно, что она в пиджаке ходит!

– Спасибо! – Вера стиснула сирень в пальцах, больше всего боясь её выпустить и потерять. – Ты буквально меня спасла!

Она всего на мгновение отвела от незнакомки взгляд, чтоб подхватить с земли пиджак и сумку с конспектами, а когда обернулась – девушки уже нигде не было. Свернула на линию? Зашла в магазин? И когда только успела?

Или и вовсе – почудилась? Но цветок в пальцах был настоящий, лиловый, ещё хранящий призрак густого сладкого аромата. Вера бережно спрятала его в карман, чувствуя, как отпускает тошнотворное напряжение. Ну вот, теперь можно и конспекты повторить, не терзаясь ежеминутно мыслью, что это бесполезно.

* * *

Раз в неделю ведьмы собирались на чаепитие у Анастасии Фёдоровны. Вера каждый раз говорила себе: не позволит больше пудрить себе мозги всяческой мистикой, не позволит больше опаивать себя непонятно чем, не позволит больше втягивать себя в чёрт знает какую секту! И вообще больше не явится в старую чистенькую коммуналку, а лучше сходит с однокурсниками в кафе.

Но каждый раз шла – потому что просто не могла найти рационального объяснения тому, что творится с нею в последний год.

Стоило ей чуть утратить сосредоточение, и тут же всё пространство вокруг заполнялось шёпотом сотен голосов, ровным, монотонным, как белый шум. Но стоило вслушаться в них, и они оказывались чужими мыслями и чужими словами, не предназначенными для посторонних. Иногда это было удобно – на экзаменах, например, когда можно было услышать шёпотом протараторенную подсказку с другого конца аудитории. Но чаще пугало до холодной испарины.

Как себя убедить, что не сходишь с ума? Что это не глюки после чаёчка у гостеприимной Анастасии Федоровны?

Вот только Вера пробовала пропускать чаепития, но шёпоты не стихали. Пробовала пить чай только из пакетиков, которые принесла сама, но шёпоты всё равно не стихали. Алина криво ухмылялась и говорила, что и сама долго свыкалась с нежданными способностями, но легче от этого не становилось.

И каждый раз Вера обзывала себя слабохарактерной дурой, брала коробку заварки и пакет имбирного печенья и шла на чаепитие. Потому что – абсолютно нелогично и противоестественно – в эти часы чувствовала себя спокойно и на своём месте. Чувствовала, что она среди тех, кто её понимает и принимает.

В этот раз тоже ничего не изменилось.

Вера свернула к метро, чтоб встретить Алину и идти с нею вместе. Пусть она и помнила прекрасно дорогу к суровой Анастасии Фёдоровне, но всё равно трусила идти одна. С Алиной было проще, хотя она и была на десяток лет старше. Язвительная и прагматичная, подходящая ко всем вопросам с точки зрения рациональности – даже к своей магии, – она одним своим присутствием убеждала Веру, что та все-таки не рехнулась.

Пусть Анастасия Фёдоровна, поджав губы, вещала о долге перед городом, который их избрал, о высокой судьбе и славном предназначении, но именно Алинины советы помогли освоиться и взять пробудившиеся чары под контроль.

В толпе мелькнула красно-рыжая встрёпанная голова, и Вера замахала руками, чтобы Алина её заметила. Как же иногда неудобно быть мелкой!

– Что, опять оттягиваешь встречу с нашей дражайшей Анестезией Фёдоровной? – Вместо приветствия Алина хлопнула Веру по плечу. – Расслабься, сегодня обойдётся без нудных лекций. – Она криво и невесело улыбнулась и мрачно добавила: – Гарантирую.

В её голосе звучало предчувствие больших проблем, и Вера поёжилась. Услышала тихий шёпот её мыслей: «Если она скажет, что нам самим его убивать надо, то я свалю». Вера вздрогнула и спросила сдавленно, едва губами шевеля:

– Кого убить?

Алина только поморщилась досадливо.

– Опять мысли подслушала? – В её словах не было упрёка, но Вера всё равно устыдилась. – Потерпи, я всё подробно за чаем расскажу, чтобы не повторяться. – Помолчала и добавила тихо: – Жаль, ты только слова слышишь и не можешь в моей памяти образ увидеть. А может, оно и к лучшему.

Больше на эту тему Алина ничего не сказала, быстро перевела разговор на обыденное и бытовое, с шутками рассказывая о мелких рабочих неурядицах, но Вера уже не могла отвлечься, всё думала и думала о случайно пойманной мысли, и в густой пыльной духоте по её спине полз холодок. Из-за этого все казалось нереальным: и шумный проспект, и палящее солнце на пыльно-голубом небе, и люди вокруг. Как в кошмаре: ещё ничего не случилось, но тебе уже жутко и хочется проснуться.

Когда они шагнули в сумрачную парадную, стало немного легче: неосязаемый, бесформенный страх обрёл образ узкого коридора коммуналки и лица старшей ведьмы, недовольно закатывающей глаза. «Если она снова заведёт разговор про мосты, – угрюмо решила Вера, пока Алина с усилием нажимала на пожелтевшую кнопку звонка, – то, честное слово, я лучше пойду вопросы к следующему экзамену зубрить!»

Анастасия Фёдоровна отпёрла после третьего звонка, когда Вера уже начала тешить себя надеждой, что сегодня обойдётся без обязательной встречи. Старшая ведьма встала в проёме, свет из-за спины очерчивал её силуэт, не позволяя разглядеть в тёмной прихожей лицо.

– Вы опоздали, – проронила она, отступая в сторону и милостиво принимая из рук Веры пакет печенья.

– Не будь занудой. – Алина вошла в коммуналку, как к себе домой. – У меня такие новости!

Паркет в коридоре скрипел под ногами, словно пытаясь стонами рассказать истории всех семей, что здесь жили. Из-под закрытых дверей пробивались узкие полосы света. Все комнаты в коммуналке всегда были заперты, и никого из соседей Вера ни разу не видела. Алина тоже, хоть она знала Анастасию Фёдоровну гораздо, гораздо дольше. Она даже не могла сказать, какая из комнат принадлежала старшей из ведьм.

На кухне уже надрывался свистом закипающий чайник, от плиты волнами шёл жар, и рубашка тут же прилипла к спине. Пока Анастасия Фёдоровна степенно накрывала на стол, Вера забилась в угол у самого окна, чтоб не путаться под ногами. Старшая ведьма держала себя как престарелая княгиня, да и по её виду легко можно было поверить в её благородные корни, а то и представить при дворе последней императрицы. Статная, худая, всегда с прямой спиной и вскинутым подбородком, даже дома Анастасия Фёдоровна носила строгие платья с кружевом по вороту, жемчужную нить и тяжёлый гребень в уложенной на затылке седой косе. Она не пыталась молодиться или, наоборот, кутаться в шаль, подчёркивая свой возраст, и потому казалась застывшей во времени, как в смоле – одновременно и древняя, и молодая.

Правда, стоило ей заговорить, как любая иллюзия о её возрасте рассеивалась, и Вера не могла избавиться от ощущения, что сидит напротив старой и склочной учительницы.

– Дорогая Вера, ты опять принесла чай в пакетиках? Когда же ты научишься ценить настоящий заварной чай?.. Алина, не сиди нога на ногу, это некрасиво. И не макай печенье в чай, словно ты бабка беззубая.

Алина демонстративно закатила глаза и тайком подмигнула Вере.

– Нет уж, сегодня я буду говорить, а ты слушать. – Алина громко отхлебнула и тут же посерьёзнела. – У нас завелась какая-то тварь. Её замечают птицы – вернее, след, который она оставляет. И «замечают» – ещё мягко сказано. Орут в ужасе, словно она их выпотрошить явилась. Я отследила её. И… то, что я разглядела, мне не понравилось. Напугало даже.

Она нахмурилась, подбирая слова.

– Самым близким было б сказать, что это похоже на созданий Лавкрафта, на его бесформенных богов. Но, – Алина криво усмехнулась и качнула головой, – разрушений от этого существа меньше. Пока меньше. Оно меняет форму, нематериально и оставляет за собой… неживое. Не убивает, нет, а словно высасывает саму искру жизни.

– Делает шарики фальшивыми? – слабо улыбнулась Вера. Алина узнала шутку и кивнула:

– Да, очень похоже.

Анастасия Фёдоровна поморщилась и проворчала:

– Ох уж эти твои описания, Алина. Опять сравнения и ничего точного.

– Ну так попробуй сама посмотреть на эту тварь и описать её точнее. Подай нам пример, вместо того чтоб снова о мостах толковать!

Вера поёжилась. Она не любила мосты – как и реки, и вообще открытую воду: едва не утонула в детстве, когда автомобиль отца вылетел через ограду моста. Уцелели все чудом, но кошмары остались. И с тех пор Вера с содроганием смотрела даже на самые крохотные речушки, которые и курице по колено были. И на мосты – тоже. Особенно после долгих пространственных лекций Анастасии Фёдоровны об их символах и образах, их власти и значении. Благо с учёбой можно было не выбираться с острова, а когда это требовалось – обходиться только метро.

– Ты права. – Старшая степенно кивнула, поднесла ко рту маленькую фарфоровую чашечку в синих узорах, изящным движением пригубила чай. – Мне всё равно пришлось бы изучить это… создание, прежде чем мы попытались бы избавиться от него. Всегда надо знать своего врага в лицо… ведь это может оказаться и не враг.

– Если это снова с Елагина что-то хищное сбежало, то пусть девочки с Петроградки сами его туда возвращают, – проворчала Алина и нервно сломала в пальцах печенье. – Они проморгали, а голова опять у нас болеть будет.

– Это не их вина, – неожиданно мягко возразила Анастасия Фёдоровна, и Алина в ответ огрызнулась:

– Да-да, помню: все беды от неразводных мостов, вековой баланс нарушен, бла-бла-бла!

Вера втянула голову в плечи, предвидя громы и молнии, но Анастасия Фёдоровна только вздохнула и снова поднесла чашку к губам.

– К этому разговору мы вернёмся, когда я сама взгляну на это… существо. Завтра вечером, например.

– Завтра? – Алина мигом взъерошилась. – Вообще-то я завтра занята, у меня встреча!

– Перенесёшь. Или ты хочешь, чтоб это существо и дальше ходило по нашему острову?

– Один день погоды не сделает, – заупрямилась Алина. – Тварь не первый день по острову ходит, ещё один вечер подождёт!

– Алина, – жёстко оборвала её Анастасия Фёдоровна. – Чтоб ты знала: под твоё описание может подходить множество разных тварей, как хтонических духов, так и порождений чьей-то дурной воли. Например, что-то очень похожее водилось у нас во время блокады. Воплощение голода, которое бродило от дома к дому, от человека к человеку, вселялось в них и пыталось насытиться всем, что находило: хлебом, крысами, домашними животными… другими людьми.

Она поднесла к губам чашку, но обычно твёрдая рука дрогнула, и чай расплескался по столу. Анастасия Фёдоровна этого, казалось, не заметила.

– Вендиго, – прошептала Вера.

– Я не интересовалась чужими мифологиями. – Анастасия Фёдоровна покосилась на неё недовольно и потянулась за салфеткой, чтоб промокнуть чайную лужицу на столе. Снова обернулась к притихшей Алине: – Чтобы истребить всех тварей, потребовалось несколько лет. Я, к счастью, не видела ни их самих, ни их жертв. Ты все ещё хочешь отложить охоту на вечер и дать подобному существу шанс вселиться в кого-то?

Под пристальным взглядом старшей ведьмы Алина скривилась и покачала головой. Анастасия Фёдоровна кивнула и перевела суровый взгляд на Веру.

– Мне тоже обязательно идти? – без особой надежды уточнила она. – Я же ничего не умею.

– Если будешь и дальше под таким предлогом всего избегать, то и не научишься. К тому же мы усиливаем друг друга, когда собираемся вместе. Так что для тебя это будет первым серьёзным испытанием сил, моя милая. Давай-ка убедимся, что ты хорошо их понимаешь.

Честное слово, даже экзамена она боялась меньше.

* * *

Когда вечер набросил вуаль сумерек на город, а все цвета смазались и поблекли, ведьма вышла на набережную и спустилась к воде. Людской гомон ещё не утих – летом даже лёгкая дремота не могла сковать город, – но сделался тише и отдалился. Здесь, у самой воды, они остались наедине – ведьма и река, чей голос она слышала и понимала.

У Анастасии Фёдоровны не было подруги ближе – ещё с того далёкого вечера, когда совсем девчонкой она прибежала на набережную рыдать и в плеске воды вдруг различила убаюкивающий шёпот погибшей матери. Она не испугалась тогда, просто не поверила себе, но всё чаще и чаще начала вслушиваться в плеск реки, надеясь снова услышать голос матери. И потому, когда её нашли другие ведьмы острова и рассказали о её даре, принять новую судьбу оказалось легко.

Город выбирал их – своих слуг, защитниц, хранительниц, вручал им дары, – и не было возможности отказаться от них, как и не было возможности изменить судьбу. И Анастасия вручила себя судьбе спокойно и смиренно, признавая долг перед городом таким же естественным и неотъемлемым, как и долг перед партией. В конце концов, как показала жизнь, город просил взамен гораздо меньше – защиты от монстров, порождённых людьми, и монстров, что гораздо древнее людей.

Анастасия не знала, какие дары получали ведьмы в других частях города, но ведьмам Васильевского острова всегда доставалась власть над голосом: голосом ветра, камня, воды, голосом птиц, зверей… людей.

Мысли сами собой свернули к самой младшей, Вере. Или, может, река нашептала, что стоит внимательнее присмотреться к девочке? В грядущей охоте она может стать обузой – слишком мало знает, слишком слабо верит, но что поделать, если справиться они могут только втроём? Будь только её воля, Анастасия вообще предпочла бы разобраться с опасной тварью сама. Но с другой стороны, как же иначе младшие поймут свои силы, поймут свой долг перед городом? Она ведь сама не сможет быть с ними рядом вечно.

Ведьма присела на остывшие камни у самой воды, опустила вниз ладонь, и набежавшая вода лизнула пальцы, как щенок руку любимого хозяина. Отсюда хорошо были виды мосты, по которым неслись вереницы огней. Тёмные скобы, сдавившие Неву. Скоро их разведут, и остров вздрогнет, пытаясь на недолгое время отделиться от реального мира.

Но не сможет.

Анастасия глубже погрузила ладонь в воду, склонилась над ней, вглядываясь в мутную темноту.

– Я тоже скучала, милая. Давай, покажи мне, кого ты видела.

Темнота дрогнула и затопила зрение от края до края, слизнув отражения многочисленных огней. В конце концов, власть ведьмы над даром огранивает только она сама. Вернее, гибкость её мышления. Анастасия властвовала над голосом реки, но кто сказал, что река эта непременно должна быть Невой? Или – что должна быть реальной? Смородина, Стикс, Сандзу – она могла услышать любую.

В этот раз в этом не было нужды. Анастасия смотрела, как перед ней проходят и тают отражения людей и тварей, пока не осталась одна темнота.

Она и была ответом.

* * *

Предстоящая «охота» так пугала Веру, что она не смогла заснуть, так и лежала, пялясь в потолок комнаты до жжения в глазах. Стоило только опустить веки, как тут же казалось, что бесформенная тёмная тварь тянет к ней лапы. Черт бы побрал Алину! Ну неужели нельзя было как-то пояснее это чудовище описать, чтобы разбушевавшееся воображение не дорисовывало ему когти, пасти и паучьи ноги?!

Конечно, на прощание она сказала, что бояться им нечего, город, мол, в обиду не даст.

– Самое страшное, – уверенно заявила Алина, – это облажаться и нарваться на очередную лекцию от Анестезии Фёдоровны. Не дрейфь, я в первый раз тоже тряслась, и ничего, видишь – живая.

– А на кого тогда охотилась ты?

– Примерно на такое же бесформенное и непонятное. Со всем остальным вполне можно договориться и жить мирно, как с домовыми.

Вера тогда хихикнула, но, кажется, это вовсе не было шуткой.

К следующей ночи она успела совсем извести себя переживаниями. В самый последний момент не удержалась, вытащила из рубашки уже засохший цветок сирени и спрятала в карман. С экзаменом, кажется, обошлось всё, может, и сейчас поможет?

Ведьмы ждали её у Смоленского кладбища, и от этого было не по себе. Хоть бы не среди могил ночью бродить пришлось! Понимать бы ещё, что из себя эта их «охота» представляет…

В этот раз Алина заметила её первой, кивнула, когда Вера подошла ближе, но ни слова не сказала. Напряжённое, словно закаменевшее лицо, отсутствующий взгляд, судорожно сжатые кулаки.

– С ней все в порядке? – почему-то шёпотом спросила Вера.

Анастасия Фёдоровна отрывисто кивнула, коротко пояснила:

– Ищет.

Темнота сгущалась медленно, неохотно, чуя приближение белых ночей. Поздние прохожие текли мимо, скользя по троице ведьм равнодушными взглядами, словно и вовсе не видя. Где-то надрывно кричали чайки.

– Туда.

Алина быстро зашагала вдоль кладбища, не заботясь, услышали ли остальные её сдавленный выдох или нет. С шорохом проносились мимо автомобили, где-то визгливо надрывалась сирена, но с каждым шагом все звуки становились тише и тише, словно кто-то методично убавлял звук в наушниках. Или больше и больше ваты запихивал в уши.

Молчать оказалось настолько невыносимо, что Вера даже осмелилась спросить у Анастасии Фёдоровны:

– А эта тварь… она не нападёт на нас?

Старшая ведьма коротко усмехнулась краем рта:

– Не волнуйся, я приняла меры, чтобы на нас оно не отвлекалось.

И коротко сжала Верину ладонь, пытаясь приободрить.

Только сейчас Вера различила серую паутину усталости на лице Анастасии Фёдоровны. Она колдовала, много и долго, выжимая себя досуха, до истощения на грани обморока – зачем? Эта тварь настолько опасна? И…

– Как вы себя чувствуете?

Анастасия Фёдоровна улыбнулась, взгляд её на самую малость потеплел.

– Не волнуйся, на эту ночь сил мне хватит.

Когда они дошли до угла кладбища и повернули к Смоленке, мир качнулся и изменился. На мгновение перехватило дыхание, в глазах помутнело, и все звуки слились в тонкий писк на грани слышимости. Если бы не жёсткая рука Анастасии Фёдоровны, впившаяся в плечо, Вера потеряла бы сознание.

Через пару минут стало легче. Сначала вернулись звуки, они стали глуше и глубже, и эхо множества слов множилось, повторяя и повторяя самого себя. Обрывки слов, шепотки, иногда целые внятные предложения – Вера не сразу сообразила, что разом слышит голоса и мысли всех людей вокруг. Вот только вместо самих людей остались только расплывчатые силуэты, словно её от них теперь отделяла плотная матовая пелена.

– Первый раз застала развод мостов на улице, хм?

Вера кивнула отрывисто. Всё же в это время она обычно предпочитала спать.

Ведьмы рядом не изменились – на первый взгляд. Но стоило всмотреться, как в чертах Алины проступило что-то птичье, а короткие рукава её футболки липли к коже перьями. Строгое платье Анастасии Фёдоровны текло и мерцало, как река, отражающая огни, а глаза меняли цвет от пронзительной бирюзы до глубокой черноты.

Как выглядит она сама, Вера старалась не думать.

– Ничего, скоро станет легче. – Старшая ведьма так её и не отпустила, поддерживала бережно. – Смотри и привыкай: так выглядит мир, когда переходишь на иную сторону. Главное, ничего не бойся – город нас берёжет. Он прекрасен – если уметь видеть и ценить его магию.

Вера осторожно повела головой, опасаясь, что вернётся неприятное чувство пронзительного головокружения, но обошлось. Сначала она не увидела изменения, но ощутила: пыльный и липкий воздух, воняющий гарью и бензином, сменился нежной сладостью цветущей сирени и прохладной свежестью близкой воды. Глубже и чётче стали тени, как и абрисы деревьев на фоне неба – поразительно звёздного, которое только за городом и увидишь, где его красоту не затмевает ослепляющее сияние фонарей.

Здесь до боли хотелось гулять и дышать, вглядываясь в тени в поисках мерцающих звериных глаз, всей душой ожидая, что вот-вот случится что-то небывалое, может, сказочное, может, самую капельку жуткое, но непременно прекрасное.

И как оплеуха было возвращение резкого бензинового запаха, визга тормозов, гудков, грубых голосов, ритмичной музыки из чужих окон. От такой смены Веру начало мутить с новой силой.

– Терпи. – Анастасия Фёдоровна встряхнула её с силой, которую и не заподозришь в её старческом теле, потащила вперёд. – Сейчас вернётся…

Шаг, другой, нарастает звон в ушах, тошнота подкатывает к горлу, а затем прохладное дыхание иной стороны вновь омывает лицо и становится легче дышать.

– Это прореха, – скучным менторским тоном пояснила старшая ведьма, не дожидаясь, когда Вера оклемается достаточно, чтобы задавать вопросы. – Здесь иная реальность соприкасается с обыденной. А ещё именно здесь их исконные обитатели могут заплутать… и оказаться не там, где хотят. Из-за чего у нас в последние годы множество проблем со всем… мистическим, что населяет остров.

С трудом сглотнув пересохшим горлом, Вера хрипло уточнила:

– Только в последние годы? То есть раньше такого не было и это мы должны исправлять?

Анастасия Фёдоровна печально вздохнула.

– Это уже никак не исправишь. Как построили ЗСД и неразводной мост, так и началось.

Алина даже сквозь подобие транса простонала раздражённо:

– О нет, она опять!..

– Да, Алина, я – опять. – Анастасия Фёдоровна недовольно поджала губы. – Мало того что установленный порядок прахом пошёл, так ещё и построили не по правилам, все старые обычаи забыли! И ещё удивляются, что так часто аварии на мосту происходят!

Они вышли к набережной Смоленки, над которой скромно изгибался маленький пешеходный мостик. Вера взглянула на него и тут же поспешила отвести глаза. Пусть маленький и невысокий, пусть сама Смоленка больше похожа на грязный ручей, чем на реку, а все равно дрожь пробирает и руки холодеют. Ох, лишь бы не пришлось на него подниматься!

Алина мотнула головой, стряхнув с себя стылую отстранённость.

– Не обращай внимания, – с ухмылкой сказала она Вере. – У неё вечно так: на новом мосту аварии – так чего вы хотите, при постройке жертву не принесли! На старом мосту аварии – тоже, так чего вы хотите, при постройке жертву же принесли! – И тут же, смахнув беспечное настроение, сказала: – Они близко.

Шагнула к Вере и тоже сжала её ладонь.

– Они?

Алина кивнула:

– Монстр и…

– …приманка, – спокойно закончила Анастасия Федоровна.

Вера и думать не хотела, кто в этой охоте будет приманкой, но та уже и сама поднялась на мост с другой стороны. Знакомая курсантская форма, пиджак, накинутый на плечи, рыжие волосы, красные и зелёные ленты. Замерла на середине, устремив взгляд на воду.

Побелев, Вера обернулась к старшей:

– У нас приманка – обычный человек?! – Перевела отчаянный взгляд на Алину: – С ней же ничего не будет?

Но Анастасия Фёдоровна только отмахнулась, не сводя прищуренных глаз с девушки на мосту:

– Не отвлекайся.

Вера снова хотела возмутиться, но тут с той стороны моста поднялась тень, и ведьма подавилась своими словами.

На первый взгляд показалось, что у монстра не было ни очертаний, ни тела как такового – только тёмный туман, за которым мир расплывался и терял вещность, превращаясь в плоский рисунок. Но вот он ступил на мост, и из мутного марева проступили тонкие когтистые лапы с вывернутыми коленями, узкая безглазая морда, широкая пасть.

И как-то слишком легко представлялось, что станет с девушкой, когда монстр к ней подойдёт.

…Наверное, надо было меньше хорроров смотреть…

Но это Вера уже подумала, выкручиваясь из хватки ведьм и бросаясь к мосту, напрочь позабыв, как же она боится этих мостов.

– Эй! – Только сейчас Вера спохватилась, что так и не знает имени своей знакомой, но разве это повод оставлять её твари? – Сзади!

Та вздрогнула, начала оборачиваться на крик, но медленно, как во сне, словно преодолевая некую силу, что заставляла глаз не отводить от неподвижной воды. «Что я делаю? – в панике думала Вера. – Как я её спасу? Монстр просто нас обеих порвёт!» Она успела в последний момент: выдернула безвольную девушку из-под когтистой лапы, попыталась утянуть прочь, но легко ли тащить человека, который не хочет идти?

Крикнула отчаянно:

– Ну беги же!

Девушка только головой качнула, лишь на миг поднимая на Веру глаза:

– Я не должна.

Но этого хватило, чтоб Вера заметила на лацкане пиджака ужасно неуместную на тёмной шерсти старинную перламутровую брошь. Дальше всё было просто, мысли выстроились в ряд и мелькнули друг за другом меньше чем за миг: старшая знала о приманке, сама позаботилась о ней, значит, привела её чарами, а брошь выглядит так, словно старшая её из своей шкатулки достала, значит, в ней и чары! Ох, слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Молясь, чтоб догадка оказалась верной, Вера сорвала с плеч девушки пиджак и отшвырнула в сторону, когда монстр уже изготовился к прыжку. «Если я ошиблась, нам конец», – успела подумать Вера, прижимаясь спиной к ограде, но зверь повёл слепой мордой и прыгнул к пиджаку.

Туман хлынул за ним, снова скрыл его очертания, коснулся Веры, и её тут же накрыла апатия и удушающее бессилие, от которого хотелось рыдать, свернувшись в комок. Но она смотрела, как самая густая тень скользит по мосту, как накрывает пиджак, превращая его в рисунок на асфальте, как туманный зверь содрогается от неутолённого голода, как в ярости вскидывает голову – а затем в два прыжка преодолевает мост и скрывается за углом.

Удавка апатии отпускала медленно, запоздало, накатывал ужас. Рядом мелко дрожала девушка. Вера удивилась ещё: какая смелая, даже не визжит, я б визжала…

– Ты в порядке?

Та медленно провела узкой ладонью по лицу, словно паутину смахивая, кивнула неуверенно. Тонкие, как нарисованные, черты лица остались спокойны, и Вера почему-то подумала, что та похожа на иконописных святых.

– Я… пойду, пожалуй. – Она осторожно высвободила ладонь из Вериных пальцев.

Её взгляд всё ещё был мутный, как после долгого и тяжёлого сна. Может, она и тварь никакую не видела? Что тогда о Вере подумала? Налетела, кричала какую-то чушь, пиджак отобрала… как бы ещё сумасшедшей не посчитала! Вера смущённо пробормотала извинения и отодвинулась в сторону, чтоб ещё сильнее не пугать девушку, и потом ещё долго смотрела, как та, покачиваясь, бредёт по мосту и исчезает среди деревьев на той стороне.

Про пиджак незнакомка, кстати, так и не вспомнила. Он так и осталась валяться на земле, уже совершенно обычный. Вот только прикасаться к нему все равно не хотелось.

Когда адреналин схлынул, Вера резко вспомнила, что так и стоит на мосту, прижимаясь к ограждению. В спину ей тут же дохнуло холодом, по шее пробежала дрожь. От страха одновременно начало мутить и потряхивать, и она спешно сбежала с моста обратно, к ведьмам… хотя, честное слово, мост был далеко не так страшен, как они!

– И что это ты тут устроила? – так холодно осведомилась Анастасия Фёдоровна, что у Веры разом все зубы заныли.

Вот только на этот раз она чувствовала свою правоту. Но будет ли та хорошим щитом против разгневанной старшей?

– Вы же сами меня учили, что мы должны защищать людей от таких вот… тварей. – Её голос дрожал, и Вера нервно сжимала кулаки, усилием воли заставляя себя не отводить взгляда от лица Анастасии Фёдоровны.

– Город, а не людей!

– А люди что, не часть города? Что мы бережём? Просто кусок земли на карте? Здания, которые не сами по себе выросли? – Вера перевела дыхание и продолжила почти шёпотом: – И почему мы вообще имеем право назначать кого-то приманкой на убой? Мы что, судьи?

– У нас есть долг, – жёстко произнесла Анастасия Фёдоровна. – Мы должны его выполнять, всё остальное – неважно. Единичные жертвы – цена, с которой город готов мириться ради своего покоя. Лес рубят – щепки летят, знаешь такую пословицу?

Алина вздохнула и коротко глянула на Веру.

– Наша безопасность важнее, – неохотно добавила она, всё же стараясь не смотреть Вере в глаза. – Много тварей мы бы… убили, если б подставлялись каждой? К тому же… у неё был шанс уцелеть, если б мы быстро тварь скрутили. Небольшой, теоретический, но был.

Вера зажмурилась. Слов, чтоб им возразить, не находилось, но гнев и ощущение жуткой несправедливости жглись в груди, требуя выхода.

– Это неправильно. Неправильно! – наконец выкрикнула она, чувствуя, как щекочут щёки злые бессильные слёзы.

– Неправильно, – твёрдо сказала старшая, – что мы упустили тварь. И теперь она может найти прореху и вырваться в обыденный мир. И тогда жертв точно будет больше, чем одна.

– А нам так нужна жертва? Разве мы не можем справиться без неё?

Алина вскинула голову и закрыла глаза, вслушиваясь в птичьи крики. Устало коснулась переносицы.

– Тварь слишком быстрая. Мы просто не сможем её догнать, даже выследить – и то не сможем! Ты же видела, каким туманом она ползает. Попробуй отыщи её в ночном городе! Мы можем только её приманить.

– Если, конечно, сумеем отыскать приманку, – недовольно поджала губы Анастасия Фёдоровна.

Вера только сильнее кулаки сжала. Она просто не могла, не могла согласиться с ними. Так легко сдаться, перечеркнуть свои убеждения, так легко отказаться от своих слов… чтоб со временем стать такой же Анестезией Фёдоровной?!

– Хорошо. – Когда она приняла решение, её голос почти не дрожал. – Нам ведь надо, чтобы он только пришёл к приманке, так? А вовсе не убил её?

Старшая довольно кивнула:

– Конечно. Риск, само собой, есть, но…

– Хорошо, – перебила её Вера. – Тогда приманкой буду я. Вам же от меня всё равно только присутствие нужно? Так хоть какую-то пользу принесу!

И прежде чем ведьмы найдут слова для отповеди, бросилась к мосту и оставшемуся лежать на нём пиджаку. Когда Вера неловко возилась, отцепляя брошь, чужая магия покалывала пальцы, как статическое электричество. Запоздало накатил панический ужас: ты что творишь, дура? Ты и впрямь готова жизнью рискнуть ради своих наивных идеалов? Ты точно хорошо подумала?

Вера обернулась. Ведьмы так и стояли напротив моста, не сводя с неё взгляда. Ни останавливать, ни отговаривать Веру они, похоже, не собирались. Она ещё могла отыграть всё назад, вернуться к ним, отдать Анастасии Фёдоровне брошь, чтобы старшая нашла новую приманку…

Нет. Вера коснулась засохшего цветка сирени в кармане. Пожалуйста, пусть твоей удачи хватит ещё на чуть-чуть!

Она выпрямилась и приколола брошь к рубашке. Ноги тряслись. Как-то особенно остро ощущалось, что всего в паре метров под ней – ненавистная река, да не мелкая и грязная Смоленка, а иная – глубокая, бурная. Бездонная. Хотя кто знает, какими становились реки на иной стороне?

Вера закрыла глаза, сжала в кулаке цветочек сирени и принялась ждать. Время тянулось, и тянулось, и тянулось, как пружина. Скоро эта пружина растянется до предела, взвизгнет и сожмётся, в кашу раздавив одну маленькую глупую ведьму. Вера повторяла вместо молитвы «со мной всё будет хорошо», но с каждым словом всё меньше и меньше верила в это. Невыносимо хотелось сказать: «Хватит! Я сдаюсь!» – и вернуться под крылышко к Анастасии Фёдоровне, покорно позволив ей руководить, и решать, и приказывать. А взамен – только язвить тихо.

Ага, как Алина.

Вера только сильнее стиснула зубы. Нет уж! Она не струсит так жалко! Она не…

Это началось внезапно. Мысли стали вялыми и отрывистыми, холод растёкся по жилам, а веки налились такой тяжестью, что даже если бы Вера захотела открыть глаза, то уже не смогла бы. И это напугало её сильнее всего: страх неизвестности прорвался сквозь сонное отупение, встряхнул её, как удар тока, заставил распахнуть глаза и взглянуть на тварь.

Вот только среди клубов тумана стоял не зубастый монстр, а сама Вера – её размытая неточная копия, плоский, безжизненный рисунок. И больше всего он хотел стать настоящим.

Отчего-то не возникало сомнений, что произойдёт, если он её хоть пальцем коснётся. И Вера не собиралась уступать этому монстру ни своё тело, ни свою жизнь.

Никакой магии она не почуяла: может, и впрямь ещё слишком неопытна, чтобы вообще в таких охотах участвовать? Лишь на мгновение оглушили резкие птичьи крики и яростный плеск воды, и за ними совершенно терялся шёпот, сливающийся из тысячи голосов. Но именно его Вера слышала, когда, как в самых навязчивых кошмарах, под её ногами исчез мост и она вместе с монстром свалилась в реку.

Тьма и холод накрыли с головой, вот только вместо воды вокруг тёк все тот же туман, густой и влажный. Он размывал очертания твари, лип к ней, пытался растворить в себе, превратить в тень – но не мог. Окаменев от страха и удивления, Вера следила, как медленно, медленно монстр приближается к ней, но не могла и сдвинуться с места. Как в самом тёмном, самом тяжёлом кошмаре.

Сердце гулко стучало в ушах, заполняя мёртвую тишину.

«Но разве ты теперь бываешь в тишине, Вера?»

Она так и не поняла, чей голос она услышала – в нём звучала и едкая насмешка Алины, и холодное высокомерие Анастасии Фёдоровны, и лёгкая мечтательность рыжей незнакомки. Но вслед за ним она различила и другие, тихие, далёкие, прерывистые.

И все они звучали из монстра.

Вера распахнула глаза и подавилась криком. Понимание обжигало ужасом: все эти голоса, все они были живы, пока не попались на пути тёмной твари, пока она не поглотила их, не высосала, не отправилась на охоту дальше. И все они всё ещё были внутри неё.

– Я вас слышу, – прошептала Вера в глаза нависшей над ней твари. – Я вас освобождаю.

Они взревели разом, словно только и ждали этих слов. Шёпот сменился какофонией плача и воплей. Тварь дёрнулась, потянулась когтистыми лапами к морде, пытаясь укрыться и отгородиться от разноголосицы, но она становилась громче, и громче, и громче.

На мгновение Вере показалось, что ещё немного – и у неё кровь из ушей хлынет.

Но тварь разорвало быстрее.

И вот тогда наступила тишина.

Глядя, как медленно растворяются в окружающем тумане тёмные клоки марева, оставшиеся от монстра, Вера равнодушно подумала: «Получилось. Анастасия Фёдоровна будет довольна, свой драгоценный долг перед городом она выполнила. А я?» Вера поднесла к лицу ладонь, пытаясь разглядеть её сквозь туман. Кажется, она сама не собиралась растворяться, и то хлеб. Но как теперь выбраться наверх? И получится ли выбраться?

Вторую руку что-то колко обожгло, словно Вера стиснула тлеющий уголёк. Она разжала пальцы и едва не вскрикнула: засохший цветок сирени яркой искрой горел в ладони, разгоняя туман.

– Привет, – раздался за спиной мягкий переливчатый голос. – Гляжу, удача и впрямь тебе пригодилась?

Вера обернулась резко, совсем как накануне, перед экзаменом, и сама себе не поверила. Она стояла перед ней, всё в той же форме, даже пиджак так же был накинут на плечи. Туман обтекал её, не смея её коснуться.

– Идём. – Девушка протянула ладонь. – Нужно вывести тебя отсюда, пока цветок не погас. Удача, увы, слишком хрупка.

Вера доверчиво вложила ладонь в её руку, позволила увлечь себя сквозь туман и тьму, мимо мелькающих в мареве силуэтов и лиц, улиц и домов. Тишина обволакивала, забивалась в горло и уши, и – пусть она так и не привыкла к вечным шепоткам на грани слышимости – без них Вера чувствовала себя слабой и уязвимой. Только и оставалось, что крепче сжимать ладонь незнакомки и следить, не потух ли огонёк цветка в руке.

Он осыпался, медленно, от самых кончиков лепестков к сердцевине, и чем меньше от него оставалось, тем сложнее становилось идти, тем плотнее вокруг сгущался туман, тем громче в ушах отдавался гулкий стук крови.

Они вынырнули на поверхность одновременно с тем, как угасла последняя искра цветка. Незнакомка помогла Вере выбраться на холодные гранитные ступени и отжать волосы. Удивляться тому, как они оказались совсем в другой части острова, у Веры уже не было сил.

– Спасибо, – улыбнулась Вера. – Что бы я без тебя делала.

Незнакомка пожала плечами, откинула потемневшие волосы на спину. Ленты в них теперь казались особенно яркими.

– Река времени – это ещё не худшее, что могло случиться… и выбрались мы не слишком поздно.

Вера подалась вперёд, во все глаза всматриваясь в девушку. Неужели ещё одна ведьма? Но Анастасия Фёдоровна всегда говорила, что их может быть только трое или пятеро и они всегда узнают друг друга!

– Кто ты? Почему ты мне помогаешь? Ты тоже ведьма города?

Незнакомка улыбнулась – по-матерински тепло и нежно. В её глазах снова отражалась река.

– Меня зовут Ксения, – только и сказала она, словно это и было ответом на все вопросы.

Она легко взбежала по ступеням на набережную и медленно растворилась в прозрачной мгле подступающего рассвета.

– Подожди! Ты не ответила!

Вера бросилась следом, завертела головой, но вокруг никого не было, только птицы носились над водой на фоне медленно светлеющего неба.

И впрямь повезло.

Как оказалось, везение – штука не бесконечная.

Экзамен всё же пришлось пересдавать.

Мэй

Не смотри

К трём ночи мир становился зыбким, а границы стирались.

Лиза точно знала, потому что в последние недели работала в ночные смены. Она не возражала: конечно, режим сна смещался, зато ощущение нереальности мира с лихвой это компенсировало. К тому же она всегда была «совой».

Когда Лиза не успевала читать любимые мистические книги, она фантазировала о них.

В её работе ничего таинственного не было: «Вкусно – и точка» на Невском был последним местом, где могло случиться что-то странное. Зато в центре города! Из окна можно любоваться на исторические здания… пусть здесь и нет каких-то памятников. Зато через дом Аничков мост. Пока осенью было тепло, Лиза любила пройтись по берегу Фонтанки и дальше через Неву до самой Горьковской.

Сейчас царила холодная зима, не до прогулок. Отчасти поэтому Лиза и согласилась на ночные смены – если есть свободное время, почему не поработать? Отчасти, конечно, из-за денег. Они не помешают. Тем более совмещать с лекциями в институте пока удавалось.

Благо в буднюю ночь и посетителей совсем немного, а за главного сегодня Антон, который предпочитал, чтобы его не трогали, и сам ни во что не лез. Так что Лиза вполголоса напевала, протирая пластиковые столы тряпкой и убирая подносы.

Она замедлилась только у столика с сонным парнем, возле окна.

Лиза не обратила внимание, когда он появился, но сидел вроде бы давно. Сначала что-то ел – Лиза помнила, как машинально убрала его поднос. Теперь же пил очередной большой кофе и, скрывая зевок в ладони, тёр глаза. То и дело косясь на окно, хотя ничего интересного в ночном Невском Лиза не видела. Но красиво, нельзя не признать, особенно когда вокруг столько снега.

Парень казался чуть старше самой Лизы. Встрёпанные светло-русые волосы, толстовка, куртка закинута на спинку сиденья. Ничего особенного. Наверное, будь в зале кто-то поинтереснее, Лиза и внимания не обратила бы.

Кофе парень ещё не допил, так что Лиза не стала забирать стаканчик, оставив незнакомца в одиночестве.

Стрелки часов медленно ползли к четырём, музыка радио звучала ненавязчиво, добавляя фоновый шум ночной тишине. За окном пошёл снег, и проспект тонул в белёсой дымке. Легко было представить, что начался морозный постапокалипсис, или вместе с метелью пришли Древние, чьи щупальца сейчас проскрипят по стеклу.

– Лиза!

Она вздрогнула и обернулась. Маруся собирала последний заказ навынос какой-то парочке, за её спиной на кухне уже никого не было, повара ушли, а окликнул Лизу Антон. Высокий, он стеснялся своего роста и сутулился. Сейчас он стоял, уперев руки в бока, но выглядел не грозно, а комично. Может, из-за очков на узком конопатом лице.

– Лиза, ты уснула, что ли?

– Извини, задумалась.

Вздохнув, Антон опустил руки. Он, конечно, пытался казаться грозным, но всё-таки придурком не был. Сам когда-то начинал с мойки столиков, со временем став старшим смены, и оказался удивительно адекватным. Лиза вообще искренне считала, что с коллективом ей повезло.

Антон ткнул пальцем в сторону больших часов на стене, где стрелка приближалась к четырём.

– Давай закругляться, что ли. В зале остался кто?

– Вроде парень один.

– Минут через десять проверь, если что, выгоняй и закрывай двери.

Антон важно удалился на кухню, а Маруся закатила глаза и фыркнула вполголоса:

– Раскомандовался.

Хрустящий пакет с бургерами она уже отдала посетителям, которые неторопливо следовали на выход. Больше желающих в такой час не было.

После ночных смен Лиза шла с работы именно с Марусей. Милая девушка с длинными русыми волосами и округлыми формами, которые её только красили, Маруся заявляла, что служебные романы – это не её, что не мешало ей засматриваться на Руслана. Его тёмная макушка сейчас мелькала у посудомойки, куда они загружали что-то с Кириллом. Оба работали ночниками: приходили к одиннадцати и числились работниками по подготовке и открытию ресторана, но никто их так не звал.

Маруся наклонилась к Лизе, сверкая глазами, и прошептала:

– Он меня на свидание позвал!

– Кто? – опешила Лиза.

Маруся выразительно повела идеально очерченными бровями. Ахнула Лиза совершенно искренне:

– Да ты что! Прям позвал?

– Ну, на самом деле, это я спросила, не хочет ли он встретиться вне рабочей обстановки…

Зная Марусю, скорее всего, она зажала бедного Руслана у фритюра и ультимативно потребовала ответ.

– Согласился, – ничуть не смущаясь, заявила Маруся. – Так что завтра у нас неформальная встреча.

– Свидание, – хихикнула Лиза. – Поздравляю!

Она и правда радовалась за Марусю. Они познакомились ещё по осени, когда Лиза только начала работать во «Вкусно – и точка». Тогда Маруся показалась ей подавленной и неразговорчивой. Лиза часто звала её с собой на прогулки после смен, и однажды на Марсовом поле Маруся призналась, что у неё не так давно умерла мама «от многолетней и изнурительной». Она поэтому и пошла работать. Денег у отца достаточно, он обеспечивал дочь, чтобы та училась. Но, как сказала Маруся, дома её душили воспоминания.

Когда летом закончилась учёба, она нашла первую попавшуюся работу – во «Вкусно – и точка».

Лиза не могла назвать Марусю подругой, но они хорошо общались, во внерабочее время обменивались мемами в Телеграмме, и Маруся даже звала на какую-то новогоднюю тусовку.

В ночные смены они пошли вместе. Лиза хотела забыться и заработать денег перед праздниками, Маруся – просто за компанию. Она училась на журналиста, любила пробовать новое, вот и здесь заинтересовалась.

Как оказалось, всё к лучшему. Потому что иначе у неё не было шанса встретить ночников.

– Кирилл свободен, – многозначительно и очень громко прошептала Маруся. – Смотри, можем устроить двойное свидание.

– Откуда ты знаешь, что свободен? Уже успела справки навести?

– Ну… нет. Но я спрошу, если хочешь.

– Ни в коем случае! – замахала руками Лиза. – И я вроде слышала, как он своей девушке звонил.

Маруся хитро улыбнулась:

– Ага, значит, интересовалась.

– Туалет мыла. Слышала, как он разговаривал. Вряд ли «солнышко» – это подруга.

Лиза не лукавила. Она тогда выходила, а ночники как раз пришли и переодевались в служебном помещении. Кирилл всегда был эмоциональнее, в отличие от более сдержанного Руслана. Они даже внешне мало друг на друга походили, так что Лиза каждый раз удивлялась, что эти двое родные братья.

Оба пришли на подработку на три месяца, так что Маруся решила ковать железо, пока горячо.

Она вздохнула и посмотрела на Лизу уже серьёзно:

– Только не говори, что ты не хочешь на свидание, потому что ещё сохнешь по этому своему.

Она прекрасно знала, что его зовут Макс, но всегда называла исключительно «этот», потому что была о нём невысокого мнения. По крайней мере, с тех пор, как он изменил Лизе с её же подругой, а потом заявил, что Лиза странная, им лучше расстаться и больше никогда не общаться.

– Не сохну, – сказала Лиза. – Но ты вроде против служебных романов?

Маруся фыркнула:

– Они тут временно, так что скоро перестанем быть коллегами.

Закатив глаза, Лиза отвернулась и глянула на часы. Пора проверить зал да запереть двери. На несколько часов точка закрывалась полностью, чтобы ночники смогли промыть гриль с фритюром. А смена во главе с Антоном заканчивала и сдавала ресторан следующей.

Незнакомец нашёлся на прежнем месте. Стаканчик с кофе стоял пустым, крышечка от него валялась рядом. Уронив голову на руки, парень крепко спал. Видимо, никакие напитки ему не помогли.

Помявшись рядом, Лиза всё-таки тронула его за плечо. Парень ощутимо вздрогнул, вскинул голову и сонно заморгал.

– Мы закрываемся, – сказала Лиза.

Первым делом он посмотрел не на неё, а на окно, и задержал на нём долгий немигающий взгляд. Такой, что Лизе даже стало не по себе. Тем более снег по-прежнему валил густой пеленой, скрыв и город, и проспект, превратив мир в молочную пену.

– Сколько сейчас времени? – спросил парень.

Лиза растерялась:

– К четырём… у нас технический перерыв с четырёх до шести.

Вздохнув, парень наконец-то отвернулся от окна. Рассеянно подхватил стаканчик и только после этого понял, что он пустой. Поболтал им, как будто там мог остаться скрытый кофе.

Лицо парня выглядело помятым, а глаза покраснели. То ли он смертельно устал, то ли давно не спал.

– Мы закрываемся, – настойчиво повторила Лиза.

Парень поднял на неё глаза. Они оказались серыми, удивительно светлыми, так что чётко выделялся зрачок. И ресницы такие чёрные и густые, что любая девушка позавидовала бы.

– Можно я останусь тут?

Опешив, Лиза уставилась на парня. Он смотрел, не отводя взгляд, но по спокойному выражению лица Лиза не могла понять, шутит он или говорит всерьез.

– Мы закрываемся для посетителей, – пролепетала Лиза.

– На два часа. Могу я остаться здесь на это время? Буду тихо сидеть, вы меня даже не заметите.

Вздохнув, он наконец-то опустил голову и потёр глаза. Одет он был прилично, толстовка тёплая и хорошая, куртка на спинке тоже выглядела новой. Но мало ли что случается в жизни.

– Ты… тебе некуда пойти? – нерешительно спросила Лиза.

– Я не могу выйти на улицу до шести.

– Почему до шести?

– Тогда светлеет.

– Нет же, – нахмурилась Лиза. – Светлеет позже.

Парень махнул в сторону окна, хотя даже не посмотрел на него:

– Светлеет в другом плане.

Он спохватился и улыбнулся, отчего на щеке у него появилась ямочка.

– О боже, я звучу так, будто обкурен! Не волнуйтесь, я просто мало спал в последнее время, а так нормальный.

– Любой псих так и сказал бы, – проворчала Лиза, невольно проникаясь симпатией к незнакомцу.

Он рассмеялся негромко и очень располагающе, так что Лиза сразу себя одёрнула. Макс тоже умел и улыбаться, и быть обаятельным, и лапшу на уши вешать. Подруги в институте, которые его знали, ещё удивлялись, как это она за ним не бегает, умоляя вернуться. Что ж, чувство собственного достоинства у Лизы было. Но очаровательные парни ей по-прежнему нравились.

– Простите, – посерьёзнел незнакомец. – Я думал, тут круглосуточная работа. Если я сейчас выйду на улицу, то умру. Позвольте остаться. Могу помочь, помыть там что-нибудь.

Он, конечно, склонен к драматизации, но снег на улице и правда валил такой, что Лиза сама была готова подождать, пока стихия хоть немного уляжется, прежде чем торопиться домой. Да и первые поезда в метро пойдут только к шести утра.

– Поговорю со старшим по смене, – сдалась она. – Но ничего не обещаю!

– Спасибо.

Лиза уже разворачивалась, когда парень внезапно сказал:

– Матвей.

– Что?

– Зовут меня так. Матвей.

– Лиза.

Музыка продолжала негромко шебуршать, а Лиза все-таки подошла к двери, заперла её и перевернула табличку на «закрыто». Почти ожидала, что снаружи завоет мрачный порыв ветра, но нет, снег валил бесшумно и ровно, пряча мир под тишиной белого покрывала. Даже становилось немного не по себе – или это холод через щели проникал? Лиза зябко передёрнула плечами, в последний раз посмотрела на падающие хлопья и пошла искать Антона.

Тому, что кто-то чужой останется в зале, менеджер предсказуемо не обрадовался.

– Не по правилам, – поджал губы он.

– Не выгонять же его на улицу! Там дичь какая-то.

– Это снег.

– Это метель и буран, – заявила Лиза, подумав, что иногда можно и преувеличить, и подраматизировать. – А метро только к шести заработает. Ты же не выгонишь человека на мороз под снегопад!

Антон по-прежнему пытался казаться грозным, но он точно из тех, кто дворовых котят подбирает и за пазухой домой приносит. Поэтому вздохнул:

– Ладно, пойду посмотрю, что там за парень. Пусть Кириллу поможет полы помыть.

– Учти, он работает на кофе, – хмыкнула Лиза.

Она осталась с Марусей прибрать и протереть стойку. Конечно, заодно ответить на её любопытный шёпот, что это там за парень такой. Внятно рассказать Лиза не смогла, но ей и не пришлось: Антон с Матвеем явились сами.

Куртку Матвей оставил на том же месте у окна. Толстовка сидела на нём отлично, как и джинсы. Ботинки были массивными, похожими на армейские берцы, но явно не настоящие военные. Роста он оказался среднего, но широким в плечах. Толстовка скрывала фигуру, но точно не субтильный.

Интересно, почему он оказался во «Вкусно – и точка» среди ночи в будний день? И не желал выходить наружу, накачиваясь кофе?

Смена с кухни ушла ещё раньше. Маруся с Лизой тоже могли идти, но и они, и Антон не торопились выходить под снег. Маруся так вообще отправилась на кухню, где Руслан занялся чисткой гриля. Кирилл вышел в зал с ведром на колёсиках, чтобы помыть пол.

– Это моп, – возвестил он Матвею. – Наш верный друг, который разольёт воду, потом посушит, а нам останется только следить и вытирать слёзы умиления!

Он всучил Матвею тряпку:

– Я полом займусь, а ты подоконники протри. Ещё пожалеешь, что вызвался помогать.

Матвей сделал неопределённое движение, словно хотел обернуться через плечо и глянуть на окна, но в последний момент передумал:

– Давай лучше я полом займусь. Примерно представляю, как этой штукой пользоваться.

Кирилл удивился, но возражать не стал, широко улыбнувшись:

– Мне же проще, помощничек.

И направился в зал, помахивая тряпкой и погромче подпевая (отчаянно фальшивя) песне по радио:

– «Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог…»

– Заткните кто-нибудь этого придурка! – послышалось от гриля. – У нас под окнами эту песню всё лето орали.

– А я не ору, я пою! – оскорблённо отозвался Кирилл.

Но тон сбавил. Или попросту увлёкся танцами перед подоконником. На длинном шаге протёр, крутанулся и выхватил воображаемый микрофон, которым служила тряпка.

– Вот это бодрость в четыре утра, – присвистнул Матвей.

За полы он взялся уверенно. Не сразу понял, как справляться с мопом, так что Лизе пришлось показать. Она не протестовала, даже понадеялась, что удастся завести разговор. Очень уж её интересовало, откуда такой Матвей взялся. Но он понимающе кивнул, шустро всё сообразил, так что Лизе пришлось с разочарованием вернуться за стойку. Она занялась мусорными вёдрами, а потом пошла расставить всё на мойке.

Руслан уже занимался грилем, Маруся крутилась вокруг него, не помогая, но и стараясь не отвлекать.

В отличие от юркого брата, Руслан был повыше и как будто погрубее на вид. Но выглядел сильным, причём не столько физически, сколько в принципе. Надёжным. Лиза была плохо с ними знакома, но Маруся говорила, вроде бы Руслан старший брат, а на подработку они пошли, чтобы помочь родителям. Руслан работал в какой-то компании, Кирилл учился, а ночами они тут.

– Мы пойдём в кино! – заявила Маруся.

– Там же не идёт ничего, – удивилась Лиза.

Но восторг подруги от грядущего свидания ничем было не испортить. Она отмахнулась:

– Да какая разница, что-то да будет.

– Под попкорн покатит, – добавил Руслан.

Оставалось надеяться, это он так завуалированно и неуклюже говорил о том, что ему плевать, что там будут показывать на экране, главное, что это свидание с Марусей. А не то, что он уснёт в темноте после тяжёлой работы ночником.

Маруся обладала удивительной способностью интерпретировать всё в лучшем свете, поэтому просияла, как почти отмытый Русланом гриль.

Из подсобки выполз Антон, отчаянно зевая и поправляя очки.

– Снег и не думает заканчиваться, – сообщил он. – Надеюсь, к открытию метро распогодится. Иначе Шрек расстроится.

Так звали его мопса, и Лиза понятия не имела, в чью светлую голову пришла идея назвать так слюнявое восторженное существо, Антону или его девушке. Антон выгуливал пса, когда возвращался с ночных смен, он даже фото всем показывал, и Лизе тоже приходилось восторгаться чужим псом, хотя, на её взгляд, все мопсы одинаковые.

– Он и прогулке в такую погоду расстроится, – практично заметила Маруся.

– У него свитер.

– И меховые трусы?

– Комбинезон…

– Антон, твой пёс одевается лучше, чем ты!

Они продолжали перешучиваться, пока Руслан методично заканчивал с грилем, а Лиза поражалась его спокойствию. Да уж, Марусе действительно нужен кто-то такой, надёжный. Руслан и работу сделает, и брата за шкирку выволочет из неприятностей (однажды Кирилл чуть ли не целиком залез в холодильник, пока его мыл), и Марусе вовремя улыбнётся.

Лиза скрыла зевок в кулаке и пошарила взглядом по стене, чтобы отыскать часы.

Тогда-то и раздался крик.

Полный то ли боли, то ли ужаса, то ли недоумения. Лиза не очень разбиралась и успела подумать, что это вроде Кирилл. Судя по изменившемуся лицу Руслана и тому, как он припустил в зал, он точно узнал брата.

Лиза кинулась за ним, потом и Антон с Марусей опомнились.

Кирилл сидел на полу, рядом стояли моп и Матвей, который пытался что-то втолковать подбежавшему Руслану. Лиза различила слова, которые он повторял:

– Не давай ему смотреть в окно!

Сидя на полу, Кирилл и правда не отрывал взгляда от белёсых стёкол. Глаза расширились, на бледном лице застыло выражение ужаса. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрип.

Опустившись рядом на колени, Руслан заслонил окна собой. Наконец-то моргнув, Кирилл пришёл в себя.

– Что за… там…

– Не смотри, – приговаривал Руслан. – Не смотри туда.

Взгляд Лизы против воли метнулся к окнам, но она не увидела ничего, кроме белой пелены и отдельных снежинок, пролетающих близко к стеклу. Снова посмотрела на сидевших Кирилла с Русланом. Пинком оттолкнув моп в сторону, Матвей растерянно тёр глаза, как человек, который пытался успокоиться и сосредоточиться.

– Мама?

Крутанувшись, Лиза поняла, что совсем забыла о Марусе и Антоне, которые вышли следом. Но если Антон оглядывал развернувшуюся сцену и пытался понять, что происходит, то Маруся стояла и как заворожённая смотрела в окно.

Переведя взгляд на неё, Матвей нахмурился, то ли пытаясь сообразить, что происходит, то ли тоже формулируя пресловутое «не смотри в окно». В отличие от Кирилла, её взгляд не был испуганным, скорее удивлённым. И Лиза заметила момент, когда недоумение в глазах Маруси сменилось неверием, а потом с такой же скоростью восторгом.

– Мама!

Не обращая внимания на окружающих, Маруся кинулась к входной двери. Ей наперерез двинулся Матвей, завопив:

– Не открывай дверь!

Только он стоял далеко, а вот Лиза гораздо ближе. Она попыталась перехватить Марусю, но та больно ударила плечом и пронеслась мимо. В этот момент Лиза не сомневалась, что ничего хорошего Марусю не ждёт. Может, слишком ярким было воспоминание об оголённом, первозданном ужасе на лице Кирилла. А может, некстати всплыла фраза Матвея, которую он говорил раньше.

Если я сейчас выйду на улицу, то умру.

Вдоль позвоночника холодило нелогичное, но чёткое ощущение: если Маруся окажется на улице, тоже погибнет. К счастью, на её пути попалась запертая дверь. Маруся дёргала ручку, с отчаяньем смотря в стекло, потом сообразила повернуть замок. В этот момент к ней уже подскочила Лиза, обнимая и пытаясь оттащить назад. Она бы вряд ли справилась, но подоспел Матвей.

Вдвоём они сумели отвести брыкающуюся Марусю назад, к кухне. Усадили её, и Матвей отрывисто сказал:

– Верёвка есть?

– Какая верёвка, тут одни бургеры!

– Есть шпагат для коробок, – неуверенно влез Антон. – Но такие меры…

Матвей рявкнул:

– Неси! Нужно её связать, иначе так и будет рваться наружу. Сейчас перестанет пялиться на снег, успокоится, и развяжем.

Верещала Маруся страшно. Когда не вышло вырваться, укусила Матвея за ухо, и тот зашипел от боли, но хватку не ослабил. Видя внезапное неистовство Маруси, Антон притащил из подсобки катушку джутового шпагата. Он был довольно тонким, не настоящая верёвка, так что Матвей попросту бесцеремонно обмотал Марусю, делая из неё практически мумию на единственном нашедшемся стуле со спинкой.

Она продолжала биться, но вырваться не могла.

Переведя дыхание, Матвей выпрямился, утирая пот со лба. Ухо у него покраснело. К стойке подошёл и хмурый Руслан, Кирилл опирался на него.

– Какого чёрта тут творится? – прорычал Руслан.

Он посмотрел на Марусю и открыл было рот, чтобы сказать, что он обо всём этом думает, но Маруся натурально зашипела. Подобный звук Лиза слышала только однажды, когда на даче у бабушки с соседским пацаном растревожила осиное гнездо. Они тогда быстро убежали, не желая узнавать, что будет.

Вот и сейчас Лиза даже отступила на шаг назад. Похоже, Руслана это убедило в необходимости верёвок – или полубесчувственный брат на плече.

– Я бы тоже хотел знать, что происходит, – заявил Антон, скрестив руки на груди. – Как старший по смене, беру управление на себя.

Хищно усмехнувшись, Матвей заявил:

– Этим ты управлять не сможешь.

– Вот и посмотрим. Руслан, сажай Кирилла на пол за стойкой, тут чисто, сами же мыли. Лиза, принеси ему воды. Матвей, проверь узлы и будь добр, расскажи, какого чёрта здесь происходит.

Все занялись делом. Усталый диджей на радио возвестил о том, что в Северной столице пять утра и самое время начать просыпаться, а потому пора зажигать под Шнура. Налив воды, Лиза подошла к Кириллу, не зная, удержит ли тот стакан. Без лишних вопросов Руслан перехватил его и аккуратно помог брату выпить.

За большими стеклянными окнами продолжал падать молчаливый, скрадывающий все звуки снег.

Показалось, что мелькнуло что-то тёмное, но Лиза не горела желанием тоже начать шипеть и оказаться связанной, поэтому торопливо отвела взгляд.

По-прежнему стоявший со скрещенными руками, Антон поправил очки и посмотрел на Матвея:

– Итак, что это?

– Я… ну, точно не знаю.

– Не знаешь? – вскинул голову Руслан и гневно сверкнул глазами. – А там ты уверенно заявлял не смотреть! Ты им что-то подсыпал, да? Чтобы глюки пошли?

– Когда бы я успел, – пробормотал Матвей.

Руслана этот факт не остановил бы, он уже расправил плечи, готовый налететь с кулаками, но Антон сказал:

– Успокойтесь.

Его голос звучал веско и спокойно, Шнур на заднем плане мог звучать комично, но на самом деле добавлял агрессивности, которой в самом Антоне было мало. Не просто так его сделали старшим по смене. Сейчас он даже сутулиться перестал, расправил плечи и выпрямился во все свои почти два метра.

– Матвей. Либо ты сейчас же всё выкладываешь, либо сам пойдёшь на улицу.

Примирительно подняв обе руки, Матвей сказал:

– Да я мало что понимаю. Но они приходят со снегом. Ночью.

– Кто?

– Снежные призраки, так их называли. Что-то вроде злых духов. Являются в самые тёмные ночные часы, когда сильный снег идёт.

– И чего хотят?

– Забрать, конечно. Они питаются душами или телами… не знаю точно и узнавать не хочу. Они показывают ужас и сводят с ума, чтобы зазвать к себе. А если есть близкий человек, который умер, то показывают его.

– А ты откуда всё знаешь?

Матвей замешкался, потом сдался и вздохнул:

– Я куртку возьму и покажу. У меня там телефон.

– Лиза, иди с ним.

Ей совершенно не хотелось приближаться к окнам, но Лиза понимала, что проследить за Матвеем стоит. А то мало ли. Он там сейчас скрытно камеру включит, продолжит дичь втирать, а потом заржёт, это ж пранк!

Антон остался следить за Марусей, а заодно наверняка узнать, что там с Кириллом, и успокоить Руслана. А то ведь тот дел наворотит.

– Идём, – сдержанно сказала Лиза. – И побыстрее.

Матвей и сам не мешкал. Он прошёл через зал, подхватил куртку и пошарил по карманам в поисках телефона. Лиза хотела сказать, что можно к остальным и там уже найти, но тут её внимание привлекло что-то за окном.

Белёсая пелена напоминала слепое бельмо на стекле, глаз, который ничего не видит. Чего пугаться? Но тут с той стороны появились невнятные силуэты, один приложил ладони к стеклу. Тёмные ладони из сгустившегося мрака в молчаливом снеге.

Окатила ледяная волна ужаса, сердце подскочило куда-то к горлу. Ничего угрожающего в силуэтах не было, но Лиза ощущала, как что-то по ту сторону хрупкого стекла смотрит на неё, запускает внутрь невидимые щупальца и пробуждает страх, расползающийся по венам.

На глаза легла чужая ладонь, полностью скрывая обзор.

– Не смотри.

Мягко отвернув Лизу от окна, Матвей опустил руку. Он выглядел серьёзным и дал ей пару мгновений отдышаться.

– В норме?

Лиза смогла только кивнуть.

– Что, – она глубоко вздохнула, – что это вообще такое?

– Злые духи. Или что-то близкое к ним. Как животные впрыскивают яд, чтобы обездвижить и сожрать, так они впрыскивают страх, чтобы напасть.

– А мертвецы? Маруся видела мать.

– Надёжнее некуда. Такая жертва не стоит на месте, а сама к ним бежит.

Поворачиваться спиной к окнам было боязно, так что Лиза двигалась почти боком и только у стойки отвернулась, чтобы сосредоточиться на том, что происходило именно здесь.

Кирилл явно оклемался. Они с Русланом сидели плечом к плечу, прислонившись к стойке. Антон снял верёвки с Маруси, и она потирала друг об друга руки, как будто мёрзла. Но вроде тоже пришла в норму. Девушка хмуро посмотрела на Матвея:

– Так что это было?

– А что ты помнишь?

– Я увидела маму. Она звала к себе. И желание было… таким непреодолимым. Я хотела к ней. Но это… это ведь не мама, да?

Кратко повторяя то же, что сказал Лизе, Матвей искал что-то на телефоне, бросив куртку на пол. Наконец-то найдя, перевернул экраном к остальным, так что все потянулись и сгрудились, чтобы посмотреть.

Это было видео. Матвей запустил его, и весёлый кудрявый парень на фоне мрачных колонн начал рассказывать, что стоит в знаменитой ротонде на Гороховой. Скрытая от внешнего мира стенами особняка, она представляет собой круглое помещение с двумя лестницами, одна из которых ведёт в никуда. Благодаря потрясающей акустике, в ротонде давящая тишина, но даже шёпот слышен в любой точке и возвращается будто из-за спины. Парень на видео рассмеялся, что он бы показал, но их оборудование такого не улавливает. Камера дрогнула в руках хмыкнувшего оператора. Судя по всему, из «оборудования» имелся только телефон.

Парень продолжал рассказывать, что в восьмидесятых годах прошлого века в ротонде собиралась неформальная молодёжь, а само здание было построено ещё в восемнадцатом веке, и одним из владельцев был граф Зубов, известный масон.

– По нашим предположениям, дом изначально принадлежал масонам и строился для их таинств. Отсюда такое странное архитектурное решение. Дом жилой, и никакого Сатану местные жители пока не встречали, так что есть, конечно, доля скепсиса… но недавно я встретил одного человека.

Из рассказа можно было понять, что информатором был бомж у Московского вокзала. Он-то и поведал, что обычно никакой мистики вокруг ротонды и нет. Но если прийти туда ночью, во время сильного снегопада, действительно открываются порталы между мирами.

– Это мы сегодня и проверим! Снаружи валит снег, тут вообще-то холодно, но близятся самые тёмные ночные часы, так что будем искать проход между мирами и снимать на видео.

Отвернув телефон, Матвей нажал на паузу, потом то ли перематывал, то ли искал другое видео.

– Они нашли? – спросила Лиза.

– Скорее, нашли их, – мрачно ответил Матвей и снова повернул телефон к остальным.

Уже знакомый парень стоял около другой колонны, вроде бы на выходе. Он явно подмёрз, тёр руки друг о друга и бурчал, что только зря потратили время. Бросив оператору что-то вроде «да не снимай уже», двинулся к выходу. Державший камеру его не послушал, опустил ниже, но не выключил. Прошёл к выходу, снял спину приятеля, который скрылся в пелене снега.

Дальнейшее произошло очень быстро. Похоже, оператор начал опускать камеру, чтобы выключить, и тут его друг завопил. Оператор выронил телефон, тоже что-то закричал. Камера продолжала снимать, но на экране были видны только падающие снежинки. За кадром слышались крики ужаса и возгласы «не смотри!», потом стихли и они.

Радио тоже замолкло, вырубившись, так что в зале повисла тишина. Только за окном по-прежнему падал снег.

– Ты снимал? – наконец подал голос Руслан.

Матвей покачал головой, убирая телефон в карман.

– Эти двое исчезли, их так и не нашли. Их друг отыскал телефон в снегу, видео попало в сеть. Там кто-то и написал в комментах, что всему виной снежные призраки. Похоже, их вызвали эти масоны, но они спали, а два придурка с камерой их разбудили. Они там на видео ещё какие-то ритуалы творили, найденные в Интернете. Вот духи и проснулись.

Сняв очки, Антон протёр их полой рубашки, что обычно значило, что он сильно нервничал, но старательно скрывал.

– Хочешь убедить нас, что это духи, которых триста лет назад вызвали масоны? Серьёзно?

– Не веришь, иди сам в окно посмотри! – огрызнулся Кирилл.

Подавленная Маруся кивнула. Руслан явно верил им на слово, а Лиза и сама помнила тёмные ладони, прижимающиеся к стеклу, ощущала ужас… Кем бы ни были эти создания в снегопаде, они точно существовали.

– А ты к ним какое отношение имеешь? – подозрительно прищурился Антон.

– У меня подкаст о всякой мистике, особенно в Питере. Поэтому я пошёл проверить. Просидел в ротонде под снегопадом, и ничего. Да, не по себе немного, но там и место соответствующее. Дождался утра и ушёл. А на следующую ночь… в общем, они умеют сны насылать. Я так понимаю, во сне проще всего пробраться в сознание. Короче, очнулся я, когда стоял у двери квартиры и собирался выходить наружу прямо босиком. С тех пор несколько ночей не спал, боялся.

– А сюда зачем пришёл?

– Дома сестра маленькая, родители… испугался, что впущу к ним этих тварей.

– Подожди, – встрепенулась Маруся, – то есть это ты их сюда привёл? Они за тобой пошли? Придурок! Чего тебе дома не сиделось!

– Я же не знал!

– А на что рассчитывал? – по-прежнему спокойно спросил Антон. – Я так понял, эти духи за тобой увязались. Ты же хотел их найти? Ну, вот и нашёл.

– Думаю, они потеряют след, когда перестанет идти снег. Сегодня последняя ночь непогоды. Нужно просто дождаться шести утра, тогда они исчезают!

В этом и состоял план Матвея. Дождаться шести, встретить день, когда небо наконец-то расчистится, и сбросить с хвоста неведомых тварей. Он говорил уклончиво, но Лиза поняла, что и сам Матвей то ли проводил в ротонде какие-то ритуалы, то ли читал заклинания. Поэтому разбуженные духи его и почуяли.

Он понятия не имел, что они покажутся и потянут людей в зале.

– Значит, нужно продержаться сорок минут, – практично подвёл итог Антон. – Говоришь, тогда исчезнут? Будем надеяться, что день нас ждёт ясный.

Он отправился посмотреть, что там с радио, потому что в зале воцарилась гнетущая тишина. Маруся перебралась на пол, устроившись сбоку от Руслана. Правда, вскоре пробормотала, что ей нужно в туалет, и побрела туда. Матвей пытался справиться с кофемашиной и сделать себе ещё кофе, но Лиза не стремилась ему помогать.

Неожиданно встрепенулся чуть не уснувший Кирилл:

– А Маруся где?

– В туалете, – отозвалась Лиза.

– Точно? Я до сих пор чувствую, что эта фигня за окном меня до конца не отпустила. Пока не смотрю, всё нормально. Но меня-то она ужасом фигачила, а не мёртвыми близкими.

Лиза и сама ощущала холодок по спине, но списывала его на то, что ситуация у них, мягко говоря, нестандартная. Она не понимала, как относиться к происходящему, поэтому не удивилась бы, если бы сейчас проснулась дома и всё оказалось сном. Да что там, она почти ждала этого.

Но если допустить, что всё правда… Лиза поторопилась к туалету, но решила сначала проверить зал. Марусю она увидела сразу же. Та заворожённо смотрела за стекло, стоя у двери и пытаясь на ощупь справиться с замком. Он щёлкнул, но прежде чем открылась дверь, Лиза хлопнула по ней ладонью, удерживая.

– Ты что делаешь?

В брошенном на неё взгляде Маруси была нескрываемая злоба и, что хуже всего, осмысленность.

– Отойди, – тихо сказала она. – Там мама.

– Это не она!

– Откуда ты знаешь?

Спокойный голос Маруси заставил Лизу растеряться. А та уверенно продолжала:

– Почему уверена? Из-за того, что этот Матвей наговорил? Да мы его видим впервые в жизни! Откуда он знает, что именно разбудили в ротонде? Это могут быть настоящие призраки. Я хочу точно знать. Хочу увидеть маму.

– А если это не она?

– А если она?

Лиза судорожно пыталась отыскать слова, которые могли убедить Марусю. Теперь она начала понимать, почему такие видения куда надёжнее страха. Он сковывал, не давал уйти, но если не сжирал сразу, то позволял убежать, спрятаться и уж точно не поддаваться на уговоры. Но Марусю звали не страхом, а чем-то гораздо более сильным.

– Эй, вы что творите?

Руслан и Антон замерли за стойкой, Кирилл уже бежал к ним, но Матвей оказался ещё быстрее. Он был почти рядом с девушками, но всё равно не успел.

Улыбнувшись, Маруся распахнула дверь. Лиза почувствовала порыв ветра, и её окутали колкие снежинки.

Стёкла скрывались мутной пеленой снега, и Лиза приближалась к ним осторожно, буквально по полшажка.

– Аккуратно, – предостерёг Матвей.

Он стоял рядом, но приближаться не торопился. Невдалеке хохотала Маруся, которая проиграла бой Руслану с Кириллом, и теперь все трое валялись в снегу.

– Не пугай их, – сказал Матвей. – Ты же помнишь, что будет.

Шикнув на него, Лиза сделала ещё полшага. Конечно, она помнила! И ничего не могла сделать с тем, что аура окружавшего их снега-между-мирами вселяла ужас или заманивала новые жертвы. Они все теперь где-то здесь, вне пространства. Тот парень из видеоролика, кстати, оказался интересным собеседником, а снимавшим его оператором и вовсе была девушка, они с Лизой сдружились.

Времени как такового тут не существовало, поэтому Лиза не знала, что происходит там, в их мире. Ясно было только то, что их видят исключительно ночью, когда идёт снег.

Приблизившись к окну, Лиза разглядела парочку, стоявшую рядом. Пытаясь рассмотреть их, она наклонилась ближе, приложила ладонь к стеклу.

Девушка с её лицом подняла глаза, уставившись на Лизу в ужасе. Пока на ее глаза не опустилась рука парня.

Лиза моргала, пытаясь понять, что происходит. Единственное, что она знала: холодно! Ужасно холодно! Стуча зубами, села на полу, кутаясь во что-то, чем её укрыли. Кажется, куртка. Чужая куртка.

– Осторожно.

Матвей поддержал её за плечи. Оглядевшись, Лиза пыталась осознать, что она только что видела, совместить с картинкой перед глазами.

Маруся неподвижно лежала на полу, но ее грудь равномерно вздымалась. Руслан суетился рядом. Кирилл сидел, прислонившись к стене и грея руки о картонный стаканчик с чаем или кофе. Антон стоял, скрестив руки и устало прислонившись к окну. Смотрел в него без страха.

– Что произошло? – Губы замёрзли и с трудом двигались.

– Не уверен, – пожал плечами Матвей. – Вас с Марусей накрыло снегом, вы отключились. Я успел закрыть дверь, но тоже ненадолго потерял сознание. Сейчас снег закончился, парни «Скорую» вызвали, она уже рядом. Ты как?

– Видела странное… почему нас отпустили?

– Я дверь закрыл, всё в порядке, духи не успели вас забрать.

Повернув голову, Лиза заставила себя посмотреть в окно. Снег действительно прекратился, но ещё стояла темнота, и фонари подсвечивали белые сугробы на Невском. День наверняка будет ясный и погожий.

Только вот Лиза не могла просто отмахнуться от того, что видела. От собственного лица, искажённого ужасом. От самой себя, сотканной из снега там, где нет пространства, а время условно.

– Ты говорил… что нужно этим духам?

Губы всё ещё слушались плохо, тело била дрожь, но Лиза твёрдо посмотрела на Матвея. Он нахмурился:

– То ли тела, то ли души.

– А если они забрали мою душу, я бы почувствовала?

Ответить Матвей не успел, но вряд ли он мог знать наверняка. Маруся на полу застонала, приходя в себя, где-то вдалеке послышался сигнал «Скорой», спешащей на помощь то ли к ним, то ли к кому-то другому, у кого проблемы исключительно с телом.

Лиза в последний раз покосилась на окно, боясь увидеть собственный силуэт. Но там никого не было.

– Не смотри, – посоветовал Матвей. – На всякий случай.

Софья Ролдугина

Тролль-контроль

Санкт-Петербург наши построили, это как пить дать.

Нет, никто не замахивается на лавры Трезини. Я просто предлагаю задуматься: куда делся, например, Фонтана – да-да, тот самый, который приехал вместе с Трезини и которого называют то Джованни, то Франческо, то вообще утверждают, что их было трое… Наш архивариус – а он, к слову, немного застал те времена, так что может рассказать немало любопытного – намекнул однажды, что Фонтана, мол, не из архитекторов, а из каменщиков, ну, вы поняли, тех самых.

Что ж, похоже на правду.

Только человек из ордена, так сказать, заслуженный, матёрый каменщик, мог додуматься до мостов. Проблему с зыбью это, безусловно, решило: нечисть не способна пересекать живую, текучую воду, даже если идти не вброд, а поверху.

…и только итальянец, человек знойного юга, мог упустить из виду троллей.

Сейчас наш офис дрейфует где-то в районе Кирочной улицы.

А что, удобно.

Метро там временно не работает, поэтому бары, кофейни и пивнушки переезжают с места на место и закрываются чаще обычного. Затеряться, вернее, затесаться – проще простого. Мы обычно успеваем вписаться на месяц-другой, пока хозяева не найдут новых арендаторов, а как только приходит срок освободить помещение – перескакиваем в другое, более-менее подходящее. Случайные люди к нам не попадают. Со стороны офис выглядит так: ремонт затянулся на неопределённое время, всё в стройматериалах, окна затянуты плёнкой или газетой, рабочие – полупрозрачные и с зыбкими лицами, но кто и когда приглядывается? – иногда выскакивают на перекур.

Но если хорошенько приглядеться, то справа от двери, заляпанной побелкой, можно разглядеть маленькую бронзовую табличку: «ГосОблУТРОК», Государственное областное управление по контролю за троллями.

Или, если коротко, – тролль-контроль.

Когда входишь, то сразу попадаешь в приёмную; там теснится вдоль стены ряд пластиковых оранжевых стульев и мерцает окошко для сдачи документов. Дальше кабинет директора, совмещённый с рабочей библиотекой: массивный стол-бюро – предположительно работы Гамбса, красное дерево, инкрустация и золотые вставки; массивные книжные шкафы до самого потолка, расписанные оградительными знаками; наконец, ортопедический офисный стул, который я лично заказывала, когда ножки у старого кресла подгрыз беглый анцыбал. Директор мне тогда выписал премию, между прочим, только третью за всё время работы…

Ну, три премии – уже достижение.

Справа от кабинета – архив, хотя вернее, наверное, говорить зоопарк. Окон там нет. Одну стену целиком занимает картотека, такая высокая, что без стремянки не обойтись; рядом с ней притулилась шаткая конторка, над которой парит зелёная лампа – Карл Людвигович говорит, что его старым чувствительным глазам полезней мягкое волшебное освещение. На работе он появляется после обеда, а уходит далеко за полночь, однако начальство готово терпеть любые его причуды, потому что больше никто не в состоянии справиться с архивом. Представьте себе огромный зал с низким потолком, заставленный рядами тяжёлых металлических сейфов; в сейфах – папки на завязках, в папках – дела, а в каждом деле – акты, отчёты и непременно запечатанный конверт.

А в конверте – тролль.

Или ещё что похуже.

Вообще единственный надёжный способ быстро уничтожить тролля – разрушить мост, под которым он родился. Раньше, лет четыреста назад, это и правда работало. Если тролль где-то поселялся, то поначалу от него было проще откупиться монеткой, безделушкой… да хотя бы зёрнышко бросить вниз! Или прикупить у колдуна оберег – иногда это даже дешевле обходилось. Когда тролль вырастал, а с ним – и тролльи аппетиты, легче было сломать мост, чем возиться с изгнанием чудовища, которое обязательно вернётся, да ещё и обозлённое. Собственно, потому в Питере поначалу мосты и были временные, летние, чтобы ничего особенно страшного там вырасти не успевало; проблемы начались позже, после Бетанкура.

Да уж, одно лечим, другое калечим.

Теперь-то рушить мосты – не выход, проще отловить тролля и заточить. Поначалу для заточения использовали шкатулки, но их неудобно хранить, поэтому со временем перешли на бумагу. Листы с печатями выдаёт канцелярия, инспектору только и остаётся, что пустить их в дело – а потом, уже заполненные, передать Карлу Людвиговичу. Оп – и готово! Он помещает их в конверты и подшивает в дела.

Говорят, что через сто лет дело само по себе ликвидируется вместе с троллем, но, судя по масштабам архива, как раз наоборот.

А жаль.

За архивом – общий зал. В одном углу – стойка канцелярии, шкаф для текущего документооборота и Лерино рабочее место, где она штампует листы с печатями и ведёт учёт инфицированных мостов. В другом углу сидит наш сисадмин Саша, милосердный кудрявый бог стабильного интернета; Саша вот уже пятый год безуспешно пытается хоть как-то автоматизировать процесс взаимодействия с центром, ввести цифровые подписи и всё такое… Наивный! Если у нас когда-нибудь и внедрят электронное делопроизводство, то это будет выглядеть так: мы получаем документ, а потом распечатываем и передаём начальству, тратим целую пачку бумаги на черновики, финальный вариант сканируем, подписываем цифровой подписью и отправляем.

Словом, всё станет только сложнее, без вариантов.

Но Саша хотя бы сделал нам вайфай, за это уже памятник можно поставить.

Между Сашиным столом и канцелярской стойкой – рабочие места инспекторов. Я сижу на подоконнике: своего стола у меня нет, потому что я стажёр – последние лет двадцать, с тех самых пор, как сюда устроилась. Это ничего, правда! Стремительную карьеру у нас тут не сделаешь, но и торопиться особо некуда, ведь обычная человеческая старость мне не грозит. Конечно, однажды я тоже дорасту до инспектора и получу свой собственный стол и личный фонд в архиве, но пока меня просто приписывают к кому-нибудь из старших. Это удобно, потому что ответственности вроде как никакой… и обидно, потому что я ничего не решаю.

– Ларочка! Организуй нам кофе, пожалуйста!

А ещё директор свято уверен, что раз я стажёр, значит, ничем особо не занята.

Три раза ха.

…я, конечно, злюсь, но кофе всё равно делаю. Во-первых, с кофемашиной справляется кроме меня только Саша, а он сейчас крепко занят, судя по нахмуренным бровям – наверное, сражается в очередной раз с техникой, чтобы вайфай добивал до всех помещений. Нетривиальная задача даже для дипломированного шамана, если учитывать толщину стен в исторических зданиях… и недостаток финансирования.

Кстати, о финансировании.

Кофе осталось совсем немного, но я, прежде чем потрясти упаковку, стараюсь как можно яснее представить себе звук пересыпающихся зёрен: как маракасы, только громче. Это срабатывает – иногда такой несложной магией получается обмануть мир. Материализовать в холодильнике кусок пиццы на завтрак – если хорошенько поверить, что вчера ну точно, ну сто процентов один оставался; задержать трамвай на минуту-другую, чтобы не ждать следующий…

Кстати, такие же лакуны восприятия порождают и троллей: взгляд ночью вниз, во тьму, на зыбкую кромку между водой и берегом, где определённо таится нечто.

– Спасибо, Ларочка, – прочувствованно говорит директор, сощурив чёрные монгольские глаза. – И вот твой маршрутный лист на сегодня. Ознакомься, птичка, и занеси в канцелярию.

Фамилия у него Чингизов, а имя-отчество никто не помнит; все его называют Хан Ханычем, с тех пор как сто с лишним лет тому назад он с наскока влетел в тролль-контроль – тогда ещё троллий сыск – и всего-то за четыре года вышиб тогдашнего директора прямиком в архив.

Впрочем, я подозреваю, что это было не отступление, а манёвр, и Карл Людвигович тогда уже сам устал от руководящей работы.

Маршрут мне сегодня достаётся простой, профилактический, вдоль Мойки. Там зона повышенного риска, так что проверяют её еженедельно, и тролли попросту не успевают расплодиться… Это из хорошего. А из плохого то, что моё имя в бланк опять вписано с ошибкой: не «Ларисса», как аргосская нимфа, а просто «Лариса».

Всего-то одна буква, но мне это кажется дурным знаком.

– Ты на улицу? – вскакивает с места Саша, увидев, как я плетусь к выходу. – Я с тобой!

Если честно, это меня всякий раз удивляет.

С виду мы, конечно, ровесники, но так-то Саша младше меня ровно вдвое. Он из хорошей питерской семьи: мама веган, папа – йог, у таких карма на три поколения вперёд чище первого снега. После школы сам автостопом уехал на Алтай, поступил в ПШУ – Первое шаманское – и выпустился с отличием на год раньше. Он ходит в худи с мотивирующей надписью и в джинсах из переработанного текстиля; волосы у него белые и кудрявые, а глаза серые.

И я – сирота казанская, чайка-оборотень; меня и в тролль-контроль взяли только потому, что в чаячьем виде удобнее заглядывать под мосты.

Сейчас на груди у Саши написано: «Твори!»

А на спине – «Мечтай!»

– Пойдём, – киваю я, позволяя себе немного помечтать. А вдруг именно сегодня на мою долю выпадет героическое деяние, и директор, поражённый в самое сердце, подпишет приказ о повышении… – А тебе-то зачем?

– Ну, я, это… подышать! Кстати, я тут придумал, как реализовать один проект, послушай…

Возбуждённо – так, словно сам верит в то, что говорит, – Саша рассказывает, что якобы можно под мостами разместить датчики паранормальной активности, создать интерактивную тролль-карту, сократить количество профилактических обходов. Если б всё получилось, то больше не возникало бы ситуаций, когда какой-нибудь хитрый тролль прячется во время осмотра, а потом вылезает и пакостит.

Если бы, да.

Я смотрю на то, как Саша с энтузиазмом размахивает руками, и прикручиваю сарказм. Не говорю, что финансирование под это не выбьешь, а если и выбьешь, то получишь максимум половину от требуемого. Или о том, что директор не пропустит дальше своего стола ни одну заявку – кроме, возможно, заявки на новую кофемашину, потому что наша стала плеваться кипятком.

Даже помалкиваю, что на щеке у Саши чернила, хотя рука сама тянется в карман за платком – послюнявить и оттереть, как первоклашке.

– …как считаешь?

Под взглядом в упор я теряюсь и отворачиваюсь в сторону, к Таврическому.

– Считаю, что датчики – это хорошо, но их в первую же неделю спилят и сдадут в цветмет. Блестят же.

– Да не спилят!

– А чижика сколько раз уже спёрли?

Саша хмурится; надпись «Мечтай!» у него на спине медленно трансформируется в «Думай».

До улицы Маяковского мы шагаем вместе и даже в ногу; потом я сворачиваю, а Саша идёт дальше, до Литейного. И хорошо, а то ещё немного, и подхвачу его энтузиазм да поверю в лучшее, а в нашей конторе так нельзя… Но всё-таки торопиться на обход не хочется – Мойка от меня никуда не убежит, чай, не Блуждающий канал, который каждую ночь выныривает то в одном, то в другом районе. По пути заворачиваю в книжный магазин – их тут рядом несколько, но этот мой любимый. Для вида рассматриваю ассортимент на выкладке перед кассой, обхожу по периметру зал с зелёным диваном посерединке, а затем прохожу в дальнюю часть, к гигантскому бюсту Маяковского, расписанному в крапинку, под драконье яйцо.

Если остановиться перед ним, придумать плохое стихотворение, а потом героическим усилием его не озвучить, а сразу же забыть, то он предскажет будущее на ближайшие пару дней, причём довольно точно.

Вообще, обычно у меня этот фокус проходит, но сегодня не везёт. Мысли в голове никак не желают складываться в стихи, ни плохие, ни тем более хорошие. Маяковский смотрит с укоризной – ну, я и сама знаю, что сегодня рассеяннее, чем всегда. Хочется расправить крылья, взмыть над крышами – и заложить круг с истошными воплями.

Без причин, просто от безысходности.

– Счастлив, кто падает вниз головой:

Мир для него хоть на миг – а иной! – с чувством декламируют у меня над ухом что-то полузнакомое из классики. – Здравствуйте! Вам помочь с выбором?

Оборачиваюсь и вижу глазастую барышню с короткими волосами цвета морской волны. Секунды через три признаю в ней Лену, которой надо было родиться не книготорговцем, а птицей сирин: яко бѣ кому послушающу глас ея (как я в прошлый раз), рискует тоже оставить тут четверть своей зарплаты и уйти с полным рюкзаком книг.

– К сожалению, выбора у меня сегодня нет. – Вздыхаю, пытаясь сообразить, стоит ли считать процитированное двустишие предсказанием. – Но за предложение спасибо.

Погода сегодня замечательная – небо хмурое, видимость как в сумерках, но зато дождь идёт только сверху, за что большое ему спасибо. Позавчера моросило, по ощущениям, со всех сторон; в воздухе парила мелкая взвесь – достаточно было пройти половину улицы, чтобы отсырела одежда и отсохла вера в человечество… На углу две кофейни: в одной неподражаемо делают фильтр, но просят за это какие-то несусветные деньги, а в другой дёшево продают бурду с сахарным сиропом.

С минуту бегаю от одной витрины к другой – и предсказуемо выбираю ничего.

Прекрасное начало нового дня.

На Невском проспекте людно в любую погоду. Хуже всего в праздники летом, когда улица превращается целиком в одну большую очередь, которая топчется на месте, но и будним сентябрьским днём то и дело на кого-то налетаешь… Иногда краем глаза ухватываешь в потоке тень, марево, силуэт – словом, нечто зыбкое. И тогда лучше отвернуться и ускорить шаг, а то привяжется ведь, даром что до первого моста; то же лихо за полчаса может испортить жизнь на полгода вперёд. Но лихо – долговязая костлявая фигура, обёрнутая в туман, сутулая, дрожащая, с единственным глазом посередине лица, – к счастью, встречается редко…

Куда больше всякой противной мелочи.

Болота – всегда рассадник нечисти, но болота, за которые воевали и умирали, опасны вдвойне. Пётр, скорее всего, это прекрасно понимал: советники у него всегда были неплохие, как и образование, поэтому город строили с учётом, так сказать, коренных жителей.

С очень, очень древними корнями.

Мары, лоскотухи, нечеты, умруны, юмы – кого тут только не было. По мере того как топи осушались и покрывались коростой мостовых, как одевались камнем берега, вырастали крепости, дворцы и хибары, ветвились дороги, слабела нечисть. Если раньше случалась эпидемия, то кто-то обязательно замечал, как тащится от дома к дому трясавица в рубище. Теперь же ей и её проклятыми сестрицами могли разве что припугнуть ребёнка. На месте шишиги видели кочку, на месте лешего – пень… Вот только нечисть никуда не исчезла. Она истончилась, лишилась плоти и внятного облика, превратилась в зыбь.

Но вред по-прежнему приносила настоящий.

И тут помогли каналы – и мосты. Зыбь текучую воду не пересекает, так что чем больше в городе водных артерий и перемычек, тем безопаснее. Даже если привяжется, например, умрун к какому-нибудь неудачнику, то с высокой вероятностью отвалится по пути. А раньше сколько было историй, которые заканчивались куда менее приятно! Скажем, едет мужик мимо кладбища, и вдруг пригожий молодец в красной рубахе просит его подвезти до села, по пути молчит, от табака отказывается, от креста рожу кривит. А как доберётся до места, так кинется на своего благодетеля и на куски порубит! Ух, страшно!

Нет, жертвы есть и сейчас, но их куда меньше, чем могло быть… и зачастую это те, кто сам ищет встречи с чем-то сверхъестественным.

Другое дело тролли.

Под мостами они заводятся с завидной регулярностью – и вредить начинают почти сразу. Например, если зимой не заплатить такому новоявленному «хозяину», то он покроет мост ледяной коркой – ступай, жадина, на свой страх и риск, но потом не жалуйся, если ноги переломаешь.

А пробки? Аварии?

Летом тролль может вывернуть руль у самоката или велосипеда, и человек врежется в толпу – и других собьёт, и сам пострадает… Если не уследить и позволить троллю отожраться на случайных подношениях – на монетках, которые кидают туристы в каналы, чтоб вернуться, на бутылках, окурках и яблочных огрызках, то заматеревшая тварь может и утащить неплательщика к себе. Так лет десять назад вдруг резко подскочила статистика самоубийств на Боровом мосту, и оказалось, что виноват именно тролль, который прятался в расколотой плите из могильника, использованной при строительстве. Такие проклятые штуки здорово сбивают с толку, поэтому тролль скрывался от инспекторов несколько лет, прежде чем разожрался и обнаглел настолько, что стал нападать открыто.

Тогда я наравне со всеми участвовала в ликвидации; до сих пор передёргивает, когда вспоминаю бугристую жабью лапу размером с экскаваторный ковш, высунувшуюся из воды. Загнать тролля в ловушку удалось только после дюжины бесплодных попыток, а свиток, где он запечатан, теперь лежит в зачарованном ларце, на особом хранении, и Карл Людвигович лично проверяет его каждую неделю.

Впрочем, такие чудовища попадаются нечасто.

Погружённая в размышления, я сама не замечаю, как добираюсь до Михайловского замка, а оттуда до начальной точки маршрута рукой подать. Здороваюсь с чижиком-пыжиком – судя по нахохленному виду, его опять спилить пытались, бедолагу; всё-таки беру себе дешёвый кофе с подозрительно приятным ароматом и начинаю обход.

Набережная Мойки знакома до последнего камешка.

Скучно.

Когда вдруг звонит телефон в кармане, я успеваю обрадоваться… а потом вспоминаю, что звонить мне, в общем-то, некому. Только если с работы, а оттуда хороших вестей не приходит.

На экране высвечивается знакомый номер нашей канцелярии – накаркала, хотя я чайка, а не ворона.

– Ларочка, после обхода возвращайся в офис, – виноватым голосом просит Валерия. – Шеф хочет сделать объявление.

– Пусть сделает и на доску повесит, кто ему запрещает, – ворчу я, хотя и понимаю уже, что это бесполезно. Мрачное серое небо словно бы опускается ещё ниже. Иногда мне кажется, что оно здесь тоже разумное, что-то вроде небесной зыби – и питается плохим настроением. – Завтра приду и прочитаю.

Трубка испускает такие печальные эманации, что хочется зашвырнуть её в Мойку от греха подальше.

– Не получится, – вздыхает Валерия. – Я предложила, конечно, но он уже минут пятнадцать тренируется в своём кабинете говорить: «К нам едет ревизор!»

– А правда едет? – почти сдаюсь.

– Едет проверка. По идее, ежегодная…

– И когда она в последний раз до нас доезжала?

– Ну, на моей памяти никогда, – признаёт Валерия. – Там на должности дядя Хан Ханыча сидел, так что проверяли они в основном кабаки. Теперь человек сменился… Приходи пораньше. Чего там на этой Мойке смотреть? Её три дня назад проверяли. А так быстро отстреляемся, шефа проводим и пиццу закажем.

Валерия, конечно, права. Если бы она была оборотнем, то котиком: после разговора с ней всегда ощущение, что тебя обмурлыкали с ног до головы.

Главное – не забывать, что на самом-то деле Валерия ведьма и специализируется на порче по фотографии.

– Постараюсь, – вздыхаю я. – Хотя есть сомнения насчёт пиццы: в прошлый раз курьер нас так и не нашёл.

Она звонко смеётся в трубку и отключается.

Мосты на Мойке и впрямь чистенькие – возможно, потому, что с них редко кто-то с ужасом смотрит вниз. Первый инженерный, Первый садовый, Второй садовый, Мало-Конюшенный… Алгоритм на самом деле простой: пройтись туда-сюда, прислушиваясь к ощущениям – не накатывает ли смутная тревога, не слышится ли противное хихиканье от кромки воды? Потом, уже с берега, заглянуть под мост, обернувшись через левое плечо – так любую нечисть видно невооружённым глазом. Если даже после этого остаются сомнения, то кинуть с моста монетку.

Тролль – существо жадное: увидит деньги – высунет лапу, даже если подозревает, что её откусят.

Самые сложные в этом плане на Мойке два моста, Певческий и Синий. Они широкие, а ещё под ними темно. Там я никогда не жадничаю и обязательно кидаю монетку, а то и две, по одной с каждой стороны… Но сегодня тут на удивление чисто, даже зыбь поблизости не крутится.

«Может, Первый отдел недавно чистку проводил? – мелькает шальная мысль. – Хотя вряд ли. Наших бы тогда тоже привлекли».

Вообще попасть в Первый оккультный – мечта любого приличного колдуна. Для начала, у них шикарный офис на Ваське, рядом с кладбищем. Потом, там стоматолог входит в медстраховку. Наконец, зарплаты выше наших раза в четыре… Ну, честно говоря, и рисковать приходится по-крупному: все взбесившиеся оборотни, отожравшиеся на детских страхах мары и восставшие мертвецы – их зона ответственности.

На секунду задумываюсь, что я смогу сделать, если вдруг столкнусь с ожившим мертвецом. По всему выходит, что только насрать на голову, но вряд ли это кого-то остановит.

Ну, кроме какого-нибудь писателя с хрупкой самооценкой.

…С обходом я заканчиваю на удивление быстро. Последняя точка маршрута – Корабельный мост. Под ним отчего-то никогда ничего не заводится. Может, когда-то именно здесь какая-нибудь по уши влюблённая могущественная ведьма получила предложение руки и сердца; или мальчишка, будущий колдун, прибегал сюда после школы помечтать, как он отправится в кругосветное плаванье. Так или иначе, здесь пахнет добрым волшебством; я люблю постоять тут несколько минут и тоже помечтать о чём-то.

Например, о повышении.

Закрываю глаза – и представляю, как на мою долю выпадает героическое деяние. Не такое героическое, как в Первом оккультном отделе, конечно, охоту за сбрендившей зыбью я не потяну. Нет, что-то попроще. Например, какой-нибудь шальной тролль выскочит прямо перед проверяющим инспектором из Центра, а я такая – хоп! – и первая сумею подсуетиться… Директор, конечно, наизнанку вывернется, чтобы не давать повышения, но никуда не денется.

Грёзы о славе даже слаще, чем о собственной квартире с во-о-от такой библиотекой. Тем более что квартира мне досталась от бабки-колдуньи, мансарда в доме на Жуковского, а вместе с ней столько книг, что хоть и впрямь библиотеку открывай. Чем не успех? Вон, даже Саша вынужден был снять комнату, когда съехал от родителей: карма кармой, а своим жильём обзавестись нелегко.

Дурное настроение куда-то рассасывается само по себе.

В конце концов, не такая уж плохая у меня жизнь. А что до карьеры… Ну, зарплата инспектора не так сильно отличается от стажёрской, тут больше дело в… самоуважении, что ли? Но ту же Валерию, например, вообще некуда повышать: в канцелярии ставка одна. И ничего, никаких трагедий!

В приподнятом расположении духа решаю вернуться длинным путём, по Английской набережной. Заодно и с Медным всадником поздороваюсь. Конечно, будущее он не предсказывает, в отличие от бюста Маяковского, но иногда может подмигнуть – а это, как говорят, очень хорошая примета.

Дождь к тому времени утихает; ветер тоже не слишком холодный. Небо, кажется, немного светлеет – не настолько, чтоб солнце выглянуло, но уже нет ощущения, что оно вот-вот пузом ляжет на крыши и раздавит дома. Я почти что наслаждаюсь прогулкой…

…а потом замечаю на Дворцовом колоссальную пробку.

Нет, пробки сами по себе – не такая уж редкость. Но так, чтоб видно было издалека, да ещё чтоб сверху клубилось зыбкое тёмное облако… Сердце ёкает. Нет, я знаю, что даже откормленное лихо не рискнёт сунуться на разводной мост – считай, по текучей воде пройти, а тролль не станет разрушать свой дом. Просто не сможет, иначе сам тут же и подохнет… Но всё равно становится не по себе.

Оглянувшись по сторонам – никого! – я вскакиваю на бортик, развожу руки и спрыгиваю.

Ветер ударяет в лицо.

Мир тут же изменяется, становится неузнаваемым.

Большинство птиц – тетрахроматы, но основная разница не в этом. Чайки хорошо видят мёртвых; прочую зыбь – похуже, но гораздо, гораздо лучше, чем обычный колдун. А ещё на крыльях передвигаться быстрее, чем на ногах. Допустимая скорость в городе для автомобиля – шестьдесят километров в час, чайка может разогнаться и до восьмидесяти.

Я же, по ощущениям, выжимаю все сто.

Дворцовый мост – зона ответственности старшего инспектора, как и любой разводной, в общем-то. Проверяют их минимум раз в неделю, ничего крупного вырасти там за это время не может физически.

Значит, мост вообще не осматривали.

Значит, кто-то из наших схалтурил.

Меня охватывает злость.

Я закладываю вираж, пролетаю под мостом, делаю петлю и возвращаюсь. Виновников колоссальной пробки и, похоже, нескольких аварий видно невооружённым глазом. Вредители мелкие, но их несколько, оттого и эффект такой сильный. Один тролль, два, три… одиннадцать?!

Холодею.

«А бумаги-то на них хватит?»

Но думать некогда, надо действовать.

Пристроиться на балке под мостом, обернуться человеком и не сверзиться, кое-как достать листы с печатями, пересчитать – ровно десять штук! – и перекинуться обратно. Действовать надо молниеносно, пока тролли не заметили и не попрятались, а то потом придётся их выманивать, а тут уже нужен настоящий колдун.

Каким-то чудом у меня получается.

Стиснув в клюве листы, срываюсь в полёт. Чувствую себя вороной из басни: хочется орать, но нельзя… Тролли, похоже, что-то уже подозревают – начинают копошиться, переползать с места на место. У них бугристые жабьи шкуры, выпученные глаза и рты, полные острых зубов в три ряда; чресла обёрнуты чем-то вроде лоскута плотного тумана или сумерек, хотя смысла в набедренной повязке никакого, тролли в принципе не размножаются, и прятать им нечего.

Но всякая зыбь подражает живому человеку.

Под одной опорой – три тролля. Ещё восемь – под соседней, лепятся друг к другу, словно подгнившие ягоды в грозди винограда… Догадываюсь, откуда их столько разом взялось: какой-нибудь неинициированный колдун проводил нелегальную экскурсию и до одури запугал туристов. Настолько, что им под каждым пролётом начали мерещиться зловещие твари. Взрослые в таких случаях редко пугаются по-настоящему, но вот дети…

Детские ночные экскурсии – зло.

…первого тролля накрываю с налёта, двух других задеваю, пролетев насквозь. Зачарованная бумага с печатями – штука умная, она сама тянется к вредителям, нужно лишь слегка направлять её собственной волей. С концентрацией у меня всё хорошо – как-никак стаж, привычка. Иногда, конечно, промахиваюсь…

Но не на сей раз.

Максимальную скорость чайки развивают, когда охотятся.

Охотиться я люблю.

Меня накрывает кровожадным азартом. Следующий заход – и ещё четверо запечатаны, остаётся столько же… и только три листа бумаги. И можно было бы отступить; или даже подняться наверх, превратиться в человека, дозвониться в офис и запросить помощь, но…

«Главное – воля, – думаю напряжённо. – И ведь я хотела подвига. Вот он, подвиг!»

Это меня приободряет.

Перед последним заходом я разгоняюсь посильнее. Тролли уже сообразили, что на них охотятся, но, к счастью, они ищут человека, колдуна, а не чайку; драгоценные секунды тратятся на ссоры, на замешательство, на гневные вопли – а я уже рядом, заложила петлю и снижаюсь.

«Одним махом семерых побивахом, – твержу, как заклинание, дурацкое присловье из сказки. – Одним махом… ну, ладно, не семерых, но четверых-то хотя бы»

До последнего не верю, что получится. Поднимаюсь на мост, переваливаюсь через перила уже в человечьем облике, крепко прижимая к груди заветные листы… Печати дрожат и переливаются призрачным огнём – значит, все листы заполнены.

Замираю и вглядываюсь в изображения.

– Есть! – подскакиваю с воплем и тут же настороженно оборачиваюсь: не видел ли кто?

Но, кажется, мой одинокий писк радости утонул в верещании клаксонов.

На последнем листочке – два силуэта; значит, два тролля. Большая удача и, что уж прибедняться, признак большого мастерства. Реально подвиг! Ну, теперь мне просто обязаны дать повышение, иначе, ну… несправедливо.

А мы творим добро и справедливость, правда ведь?

После акробатических трюков с печатями сил превращаться в чайку нет. Лезть в трамвай тоже не хочется, да и голова гудит. Я решаю прогуляться до работы пешком и вспоминаю о звонке Валерии только спустя полтора часа, когда уже стою перед дверями.

Во рту мгновенно пересыхает.

«Это же не очень плохо, нет?»

В офис захожу уже под конец совещания, когда директор хорошо поставленным голосом произносит явно отрепетированную фразу: «Таким образом, милые мои, всё должно пройти как по нотам – трам-пам-пам!»

На меня сразу обращается множество взглядов; зрение ещё отчасти чаячье, поэтому от всеобщего внимания почти больно.

– Э-э. – Вся моя уверенность куда-то девается, и я начинаю мямлить. – На моём маршруте было чисто, но под Дворцовым мостом, э-э, скопление…

Все как-то резко увлекаются своими делами. Старший инспектор Тимофей багровеет – похоже, Дворцовым в последние недели должен был заниматься именно он. Директор сознаёт, что, вероятно, совещание окончено, тяжело вздыхает и указывает на дверь кабинета:

– Очень хорошо, Ларочка. Проходите, сейчас обсудим.

И по его тону я чувствую, что повышения не видать.

Так оно и выходит.

Нет, конечно, Хан Ханыч выслушивает всю историю. Даже не выдаёт коронную фразу: «А что же вы старших не дождались, милая?» – но по лицу всё и так видно. Он долго разглядывает лист, в котором запечатано два тролля, а потом говорит прочувствованно, как ребёнку:

– Вы большая умница, Ларочка, большой талант. С Тимофеем мы ситуацию обсудим; отчёт пускай тоже он пишет, к чему вам эта бумажная волокита. А вы возьмите завтра выходной: отоспитесь, погуляйте.

Вот и всё.

Севшим голосом тихо спрашиваю:

– Может, запросить повышение? Всё-таки двадцать лет в стажёрах, я, э-э…

Лицо у Хан Ханыча неуловимо меняется. Часы на стене начинают цокать раздражённо, и книги служебной библиотеки в шкафах за стеклом мелко трепещут, точно предвкушают развлечение.

– Так ведь ставки нет, Ларочка, – очень ласково говорит директор. – Марья Коще… то есть Константиновна на пенсию пока не собирается. Куда мы вас переведём? Даже стол ставить некуда.

Наверное, с более твёрдым характером можно было бы возразить. Ну, стукнуть кулаком, рявкнуть, пригрозить, что напишу кляузу в центр. Почему бы, в конце концов, не заменить ставку стажёра на ставку инспектора? А работать я и на подоконнике могу, так даже удобнее!

…но я ничего такого, конечно, не делаю.

– Конечно, – тихо, придушенно отвечаю я – и выхожу.

Спина у меня очень прямая; серый шерстяной свитер кажется страшно колючим.

Обидно до слёз.

Ночью мне снятся кошмары про самоопределение. Всюду тролли и зыбь, макабрический хоровод, гогот, писк и визг… Зажимаю уши, зажмуриваюсь – и всё исчезает. Мимо в кигуруми летучей мыши проплывает Лена из книжного.

«Кто ты?! – кричу я ей. – Книгопродавец, книготорговец, книготорговка?!»

«Книготоргоблин!» – отвечает она и хохочет в голос.

Мне хочется спросить, кто же тогда я, но всё понятно и так.

Неудачница.

Просыпаюсь уже после полудня, в поту. Простыни сбиты в ком; одеяло валяется в ногах.

Холодно.

За окном серо, сумрачно. Откуда-то пахнет табаком, хотя соседи вроде не курят. Пол как будто ледяной – отопление ещё не дали; который год обещаю себе купить обогреватель и набросать на старый, скрипучий паркет ковры в два слоя, но летом забываю, а осенью всякий раз думаю, что вот-вот включат батареи. И отчего б не потерпеть?

И так всю жизнь.

В холодильнике из съедобного – кусок сыра (с прошлой недели), одно яйцо (неизвестного происхождения) и горбушка, вернее, уже сухарик. Молока нет; кофе тоже закончился. Печаль печалью, а завтрак никто не отменял, так что, похоже, мрачное затворничество откладывается на неопределённый срок: пафосно грустить дома хорошо, когда там есть что положить в тарелку и налить в бокал.

«Если так, – загадываю про себя, – то сегодня буду гулять по городу как турист, а не как инспектор».

Что ж, воплотить это в жизнь оказывается чуть сложнее, чем загадать.

С первым пунктом, найти понтовую хипстерскую кофейню, я справляюсь быстро. А вот со вторым – позавтракать в своё удовольствие – не задаётся. Крепнет ощущение, что я тут не на своём месте. Как чайка среди мрачно-интеллектуальных воронов: обычная женщина в растянутом свитере и голубых джинсах-скинни, когда вокруг однотонные худи, оверсайз, очки с умно блестящими стёклышками и пальцы, которые быстро порхают над клавиатурами планшетов. Все, как сговорившись, пьют американо, фильтр, аэропресс; я же беру карамельный раф с чувством вины, потом наугад тыкаю в меню. Выпадает странное слово «шакшука» и чизкейк.

Шакшука, кстати, оказывается яичницей с помидорами.

После завтрака отправляюсь гулять. Подсознательно сторонюсь мостов; почти жду, что на хвост сядет какая-нибудь мерзкая зыбь, но, видимо, даже нечисть чует что-то не то и избегает меня.

«Может, вообще уволиться? – размышляю, сладострастно изводя себя негативными сценариями. – Уволиться, да… Сначала буду долго проедать бабушкину библиотеку, а потом… потом пойду в коучи!»

Эта идея мне почти нравится.

А что? Склепаю видеокурс, открою набор на семинар, буду чистить ауры целительными чаячьими воплями. Вы когда-нибудь слышали, как кричит чайка? Звук запредельного ужаса, истерика, выкрученная на максимум. Просто физически невозможно слушать чайку и концентрироваться на своих проблемах: единственное, о чём получается думать – это беруши. Одна минута – и наступает просветление. Две – и живьём возносишься на небеса.

Когда я в шутку воображаю себе логотип моих будущих курсов по очистке ауры, за рукав меня хватают. Приличная с виду женщина лет тридцати, черноглазая и смугловатая, в немаркой осенней куртке, брюках и кроссовках – от цыганского в ней только повадки. И кодовая фраза:

– Девочка, девочка, дай я тебе погадаю!

Мне становится смешно. Ага, девочка – старше тебя.

– Нет, спасибо, – говорю вежливо.

– Получишь то, о чём просишь, но не то, чего хочешь! – выпаливает цыганка. Не то предсказывает, не то угрожает, по интонациям и не поймёшь. – Дай погадаю! Девочка!

Разворачиваюсь и ухожу; она продолжает кричать что-то вслед о венце безбрачия, завороте на работу – антинаучная чушь, противоречащая последним открытиям в области теоретической магии. Мне должно стать противно, но делается только смешно. Сама ты девочка, хочется сказать; я помню, как в магазинах полки были пустые, и за едой приходилось лететь на залив, ловить там рыбу по-чаячьи; мои мама с папой так устали читать плохие новости, что уехали в тайгу, к медведям, до сих пор там живут и раз в пару лет шлют мне мешок кедровых орехов.

В конце концов, я уже двадцать лет стажёр – куда хуже-то? Уволиться? Ну и пусть.

Бездумно спускаюсь в метро и еду до «Беговой». У залива влажность больше, но дышится легче. А ещё здесь чайки – и некоторые из них, я знаю наверняка, тоже оборотни, которым в птичьем теле живётся радостнее, чем в человечьем.

Не то чтобы я их не понимала.

Беру кофе навынос и иду к берегу. Песок грязный. У самой кромки воды стоят чьи-то кеды с аккуратно свёрнутыми разноцветными носками, но самого хозяина – или хозяйки – не видно. Сложно поверить, что кто-то купается в такое время, так что, может, это просто розыгрыш.

Кофе, кстати, очень вкусный; жалею, что не взяла ещё и эклер.

…когда из тумана выходит Саша, я почти не удивляюсь.

Он сегодня в другом худи, без мотивирующих надписей, просто с вопросительным знаком на груди. Джинсы подвёрнуты; кроссовки растоптанные. В правой руке шаманский бубен, в левой – кофе.

Самое смешное, что редкие прохожие косятся не на бубен, а на фотогеничную Сашину рожу… Ну, у нас тут мало кого можно удивить шаманскими штуками.

– Что делаешь? – спрашиваю вместо приветствия. – Рабочий день же вроде.

– Так я и работаю, – вздыхает Саша. И поднимает бубен. – Камлал вот на хорошую погоду. Шеф узнал, что наш ревизор из Хабаровска, а там триста солнечных дней в году. Ну вот меня и попросили сделать немного солнышка, хотя бы на полдня.

Растерянно киваю; действительно, похоже на Хан Ханыча. Он умеет, что называется, ладить с людьми.

Саша садится на песок рядом со мной. Это странно, но приятно; немного кружится голова. Кофе уже остыл, и от него теперь несёт чем-то жжённым.

Орут чайки.

Пахнет морем.

– Знаешь, – вдруг говорит Саша, не поворачиваясь. – А я сказал шефу, что если он тебя не повысит, то я сам уволюсь. Он обещал подумать.

От неожиданности я закашливаюсь. Глаза у меня слезятся. А когда снова обретаю дар речи, то произнести удаётся только одно:

– Саша… зачем?

Вместо ответа он быстро наклоняется – и целует меня в щёку. Точнее, тянется к щеке, но я чуть поворачиваю голову, и получается, что в уголок рта.

Губы у Саши тёплые, мягкие и пахнут кофе.

Наверное, надо что-то сказать, но слова разом куда-то деваются. Тогда Саша подскакивает, пихает мне в руки бубен и убегает в туман – он шаман, у него получается скрыться плавно и красиво, как в кино, а я остаюсь на берегу, у холодного моря, и чувствую себя настоящей дурой.

Ни в какие коучи я, разумеется, не иду и не увольняюсь.

Офис стоит вверх дном – фигурально выражаясь, конечно, но здесь и до буквального недалеко. Ревизор приезжает в полдень, и директор спешно ищет какой-нибудь несложный мост, из-под которого можно аккуратно изгнать тролля, демонстрируя наши исключительные таланты. Слишком крупные особи не подходят, ведь может возникнуть вопрос: а как мы вообще допустили, чтоб оно такое большое выросло? Мелочь же недостаточно впечатляюще выглядит.

Наконец Марья Константиновна предлагает вполне перспективный вариант: Мучной мост, мимо которого она шла вчера вечером и как раз приметила средней упитанности тролля, достаточно пугливого, чтобы спрятаться при её приближении под берег.

– Идеально! – восклицает директор. – Милая моя, и-де-аль-но!

Ответственную миссию по изгнанию он, разумеется, храбро берёт на себя.

Ревизора на вокзале встречает Тимофей – у него единственного есть личная машина, причём не древняя «Волга», которая только за счёт колдовства и тарахтит ещё. Если честно, меня немного потряхивает. Не только из-за Саши – нет, мы взрослые люди, поздоровались с утра нормально, бубен я ему отдала; крутится в воздухе что-то такое… Запах перемен?

И ветер дует такой, что крыши шевелятся.

– Это потому что сейчас солнца быть не должно, – тихо поясняет Саша. И краснеет. – Чтобы совершить невозможное, надо сначала расшатать конструкцию.

Ничегошеньки не понимаю, но киваю с умным видом.

Ревизор, кстати, оказывается совсем не страшным. Усталый мужик с умными глазами и бородкой клинышком, высокий, в плохо отглаженном сером костюме и длинном тёмном пальто. В Питере он смотрится прямо на своём месте, безупречно сливаясь с толпой в центре; по специализации – чёрный колдун, а значит, любую недобрую магию чует издалека, её не спрячешь.

И наверняка умеет справляться даже с самыми заковыристыми проклятиями.

– Документацию я изучу после обеда, – утомлённым голосом говорит ревизор, с ходу разрушая планы Хан Ханыча затащить его после показательного изгнания тролля в кабак, а там надёжно напоить. – Так как, говорите, у вас ведётся оперативная работа?..

После короткого объяснения – директор наверняка отрепетировал речь накануне – мы почти всем отделением выдвигаемся к каналу Грибоедова. Все мосты на маршруте, кроме, собственно, Мучного, зачистил Тимофей – вышел сегодня на обход аж в шесть утра, отрабатывая свой же косяк с Дворцовым. Прогулку директор совмещает с экскурсией; ревизор слушает вполуха, оживляясь, только когда Валерия рассказывает, как на площади в прошлом году навки до смерти заплясали двух китайских туристов.

– И что же, – спрашивает он почти с надеждой, – был международный скандал?

– Нет, – отвечает Валерия с сожалением, и я как-то сразу вспоминаю, что она вообще-то ведьма. – Удалось замять.

– Навещу потом Первый оккультный, уточню подробности, – обещает ревизор задумчиво.

Так мы добираемся до Мучного моста.

Он вообще-то очень миленький, узкий – едва двум прохожим разойтись. Перила зелёные, немного похожие на кружевную шаль… Тролль, конечно, тут как тут. Пытается спрятаться под берегом, но куда там! Нас целая толпа. Марья Константиновна достаёт «флейту крысолова» – универсальный артефакт для привлечения разного рода паразитов, волшебных и не очень. Директор пафосно восходит на мост и замирает ровнёхонько посередине в красивой позе – плащ развевается, широкополая шляпа не улетает только потому, что к лысине она приклеена.

Оп – и несчастный тролль запечатан.

– Вот так всегда! – пытается директор переорать ветер, потрясая хлипким листочком. – Чётко! Слаженно! Командная работа! Высокая эффективность! Исключительная… Твою ж налево!

Аккурат посредине его впечатляющей речи ветер с подвыванием вырывает листок – и швыряет в реку. Чернильная печать расплывается, чары ослабевают…

…и освобождённый тролль с радостным писком припускает по ближайшему переулку.

– Поймаем! – уверенно ревёт директор, сдвигая шляпу ниже на лоб. – Куда ж он несётся, окаянный, там же ни каналов поблизости, ни мостов…

И тут меня осеняет.

– Он бежит в музей! – кричу я. – Там, в Мучном переулке, Музей мостов!

Что это значит, объяснять не приходится. Постоянная экспозиция и временная, модели и макеты… Забьётся куда-нибудь в запасники – и ищи его потом.

Я подскакиваю, в прыжке превращаясь в чайку – и тут же мощным порывом ветра меня швыряет прямо в Сашу. Тот сгребает меня в охапку и каким-то чудом умудряется не повредить крылья, но от шока перекинуться в человека получается не сразу, так что в музей мы вваливаемся крайне экзотичной толпой – чёрный колдун в чёрном пальто, ведьма с пылающими глазами, хипстер с чайкой, пыхтящий Хан Ханыч во всём своём монгольском великолепии… Смотрительница так шокирована, что даже не спрашивает у нас билеты.

– Кино снимаете? – растерянно бормочет она с надеждой.

– Нет, – честно отвечает Валерия. – Захват отрабатываем.

Перед временной экспозицией – тридцать четыре модели мостов в масштабе один к ста двадцати – тролль замирает с восторженным писком. Ещё бы, такое изобилие! Я кое-как превращаюсь обратно и вытаскиваю из сумки бумагу с печатями – как и Марья, и Валерия, и даже Тимофей, который не пойми откуда вылез…

– У семи нянек дитя без глазу, – с явным удовольствием говорит ревизор.

«Сглазил», – с ужасом понимаю я.

Тролль уворачивается от Валерии, проскакивает у директора между ног и, явно войдя во вкус, ускользает от Тимофея. Марья Константиновна далеко. А я понимаю вдруг, что мне его достать удобней, чем остальным, и он совсем рядом, только руку протяни, и…

– Лови его! – вдруг выпрыгивает откуда-то сбоку Саша и роняет меня на пол.

Улыбка у него в этот момент совершенно трикстерская.

Вот и верь добрым, светлым шаманам.

Шарахнувшись от нас, тролль с пронзительным верещанием врезается в стену, затихает, задирает голову – и неожиданно подпрыгивает, дотягиваясь до какой-то маленькой чёрной коробочки.

И становится очень-очень тихо.

– Вайфай роутер? – неуверенно предполагаю я.

– Нет, – совершенно ясным голосом отвечает Саша. – Кажется, сетевой мост.

Что творилось в последующие несколько дней… ух, словами не описать.

Ревизор из Хабаровска ходил с такой счастливой, солнечной улыбкой, что даже тучи больше разгонять не понадобилось. Директор проводил совещание за совещанием, обычно на троих: он и оба старших инспектора. Иногда из-за закрытых дверей доносились совершенно фантастические диалоги:

– А если он, предположим, забредёт на форум? А?

– Нет, там своя экосистема, Марья Кощеевна, его местные тролли сожрут…

Иногда в качестве консультанта вызывали Сашу; перед тем как зайти, он обычно подмигивал мне, словно мы делили на двоих одну тайну.

Кончилось всё так же неожиданно, как и началось.

Ревизор уехал. Через неделю пришёл отчёт из центра. Директор запёрся с ним в кабинете на два часа, а потом через канцелярию вызвал меня с обхода. Усадил в кресло, предложил кофе… и спросил очень ласковым голосом:

– Ларочка, вы ведь хотели повышения? А не хотите ли возглавить отдел кибернетической безопасности? Цифровую дружину! Александр уже согласился оказать посильную помощь, необходимо будет только укомплектовать отдел персоналом… Я-то уже человек старый. – Он выразительно отёр вспотевшую лысину платком. – А вы молодая, в технике хорошо разбираетесь. Ну как? Что скажете?

Я глубоко вдохнула.

Конечно, было ясно как день, что никто сейчас не представляет, чем вообще будет заниматься новый отдел, как патрулировать и всё такое. Возможно, у Первого оккультного уже есть похожий опыт, и если к ним обратиться…

Впрочем, кого я обманываю.

До всех этих дурацких мелочей мне не было совершенно никакого дела.

Мы, чайки, высоты не боимся.

– Когда приступать к работе?

Это было на прошлой неделе, а сейчас я сижу за новым столом в совершенно новом кресле у окна. Наш офис по-прежнему дрейфует в районе Кирочной, но, говорят, скоро дадут помещение побольше, уже постоянное. Никаких больше переездов.

Стоматолога в страховку, правда, не включили и зарплату не подняли, но в целом жить стало гораздо, гораздо приятнее.

Да, кстати!

У нас открыта вакансия стажёра. В отделе кибербезопасности. Коллектив дружный, весёлый, опытные коллеги всегда помогут младшему товарищу.

Условия найма очень простые.

Ступайте вечером вдоль по Кирочной. Смотрите по сторонам повнимательнее.

Сумеете разглядеть табличку «ГосОблУТРОК» – вы приняты.

Ирина Фуллер

Книжники. Первые страницы

Месяц назад Дворцовый мост переходила обычная выпускница филфака. Сегодня, защищая лицо от ветра, через него шла книжница. Констанция остро ощущала эти перемены: будто и вправду стала совершенно другим человеком. Казалось, она стояла на пороге чего-то невероятного, открывала новую главу своей жизни…

– Не думайте, что вы какие-то особенные, – заявил мужчина с пышными седыми усами на вводном занятии в Санкт-Петербургском филиале Центральной Библиотеки имени Книжникова.

Но Констанция все равно считала, что они – горстка стажёров – были чертовски особенными.

Месяц назад она свернула с моста на Дворцовую набережную, чтобы пройти по любимому летнему маршруту: мимо зданий Эрмитажа и Мраморного дворца, вперёд, через Лебяжью канавку, и там, наконец, свернуть в приятную тень Летнего сада.

Констанция прошла к скамье, укрытой от солнца ветвями старых дубов, под сенью которых, возможно, отдыхал сам Пушкин.

Прохожие то и дело поднимали пыль на покрытых мелким гравием дорожках, но это не беспокоило Констанцию: она погрузилась в чтение. Книга полностью поглотила её; теперь не существовало ни плачущих детей, ни слепящего, по-июльски жаркого солнца, ни ветра, что так и норовил пощекотать лицо Констанции её собственными волосами.

Она кружилась на балу. Мистер Дарси пригласил её на танец, она не сумела отказать и теперь пыталась построить с ним беседу: достаточно колкую, но в рамках приличий. И, разумеется, не могла не замечать пронзительных, пылких взглядов, что он ей посылал.

Воздух завибрировал от напряжения, возникшего между Констанцией и Дарси, стих далёкий лай собак, умолкли беспрестанно кричащие чайки. Всё замерло, как если бы внезапно покрылось льдом. Строчки перед глазами заскакали, от страниц начало исходить сияние, ставшее в какой-то миг нестерпимым. Констанция, наконец, очнулась и отбросила книгу, зажмурившись от яркого света.

Мир взорвался миллиардами цветных осколков, оглушив – или погрузившись в космическую тишину.

Первыми в сознание Констанции прорвались назойливые, требовательные крики чаек, затем донесся щебет птиц, гул голосов поодаль. Шум проезжающих по набережной машин. Неясный шепот Невы, приглушённый рокот речных трамвайчиков, далёкие комментарии экскурсоводов, усиленные громкоговорителями.

Констанция открыла глаза, но тут же прикрыла их, не поверив увиденному. Должно быть, голову припекло, даром что пряталась в тени…

Зашуршал гравий: вероятно, мужчина, которого она только что увидела сидящим рядом на скамье, встал. Она все же вновь взглянула на него сквозь ресницы.

Высокий, невероятно привлекательный, с густой копной каштановых волос. С бакенбардами. Значит, не померещилось…

Констанция опустила взгляд чуть ниже: в подбородок мужчины впивался острый белый треугольник воротничка сорочки, подвязанный белым же платком, плотная жилетка выглядывала из-под тёмного короткого сюртука.

«Вот это совпадение, – рассудила Констанция, – Наверное, рядом проходит тематическая фотосъёмка или работают киношники».

Мужчина глядел на неё со смесью изумления и испуга – взгляд, не свойственный мистеру Дарси, отчего мелькнувшая мысль о том, что перед ней оказался персонаж «Гордости и предубеждения», тут же показалась абсурдной. Скорее всего произошло вот что: она читала книгу Джейн Остин, а случайный прохожий в костюме той самой эпохи, в которой происходит действие романа, оказался поблизости. Может быть, даже заметил, что именно читала Констанция, и намеренно подошёл к ней.

В сложившейся ситуации воспитание подсказывало произнести что-то вроде «чем могу помочь?», так как мужчина продолжал глазеть на неё, стоя непозволительно близко. Оставить его без внимания было практически невозможно.

Не слишком же общительная натура призывала либо грубовато уточнить, в чём дело, либо продемонстрировать стойкость характера и полностью проигнорировать внезапного соседа. Пускай даже он нависал над ней, пряча от солнца получше раскидистых дубов.

Пока Констанция принимала решение, мужчина, возможно, сам того не желая, отмёл все варианты, спросив:

– Прошу прощения, мадам… вы потерялись? Вам требуется помощь?

Констанция окинула его взглядом, полным сомнения. Вступать в беседу или нет?

Что ж, они находились в людном парке. Если это псих, она сможет позвать на помощь. Если нормальный человек, то скоро сам отстанет, поражённый холодностью её манер.

– Нет, а вам? – Тон вопроса не предполагал искреннего ответа.

Любому должно было стать понятно, что это «а вам?» полно скрытого подтекста, явно говорившего о нежелании леди продолжать диалог.

Мужчина огляделся. Движения его были собранными, выверенными: лишь лёгкий поворот головы, лишь быстрое скольжение взгляда.

– Скажите, есть кто-то, кто сопровождает вас? – уточнил он. – Думаю, мне действительно нужна помощь, однако не хотел бы, чтобы этот разговор скомпрометировал вас.

«Очень забавно», – язвительно подумала Констанция. Интересный способ познакомиться, но на её вкус – слишком уж нестандартный.

– Я здесь одна, – заявила она. – И хотела бы, чтобы так было и дальше.

В голове зазвучал голос матери, твердящий об отсутствующих перспективах сочетаться браком в ближайшее десятилетие из-за крайне недружелюбной природы Констанции.

Но она бы не хотела, чтобы дочь привела домой какого-то психа, верно?

В ответ на это в голове раздался ехидный смешок отца, намекающий на то, что степень отчаяния мамы была достаточной, чтобы рассматривать и не самые адекватные кандидатуры.

– Возможно, ваш супруг находится где-то поблизости? – уточнил тип в костюме.

О, теперь он пытался выяснить, замужем ли она? И настолько примитивным способом? Пару раз моргнув, чтобы дать собеседнику понять, какой нелепой кажется его игра, Констанция недовольно вздохнула.

– Послушайте, я читаю и буду очень благодарна, если вы перестанете мне мешать.

Мужчина поджал губы. Тут у Констанции родилась новая мысль: а что, если её снимали для какого-то шоу?

Рука невольно дёрнулась, чтобы поправить причёску. Впрочем, стянутые в хвост волосы не поддавались мгновенной коррекции, поэтому Констанция одёрнула себя и, натянуто улыбнувшись, сказала:

– Если вы потерялись, я могу подсказать дорогу. Например, Пемберли вниз по реке, сразу за Силовыми машинами на Свердловской набережной.

Вот так. Если это было шоу, её шутка могла им понравиться.

– В самом деле? – Мужчина играл чертовски хорошо. Ему действительно удалось изобразить искреннее удивление с каплей надежды и крупицей недоверия.

– Где я могу взять экипаж? – уточнил он тогда, и Констанция всё же не смогла сдержать улыбку.

– На Дворцовой, – ответила она. – Или у Исаакия. Там шикарные кареты, вам будет в самый раз.

Мужчина окинул её недоверчивым взглядом.

– Прошу прощения, – в его голосе звенело напряжение, будто он считал, что она над ним попросту издевается, – но не уверен, что ваши ответы позволят мне как-либо сориентироваться.

Он оценивающе изучил её одежду: лёгкий топ, джинсы, сандалии.

– Допускаю, что вы прогуливаетесь в этом парке в одиночестве. – Это что, осуждение в его голосе? – Но… всё же… сердечно прошу вас направить меня туда, где я могу получить более точные инструкции, как добраться до знакомых мне мест, а также добыть экипаж.

Констанция наконец взяла в руки книгу, которую отложила несколько минут назад, до того как перед ней появился этот господин в костюме Эпохи Регентства.

– Послушайте, сэр, – она решила подыграть ему, – у меня нет ни малейшей идеи, куда вам пойти. Пожалуй, кроме одной, но она вам вряд ли понравится.

Это было чертовски грубо, и, если её действительно собирались показать по телевидению, такой ответ не выставил бы её в благоприятном свете. Не желая показаться хамкой на всю страну, Констанция добавила:

– Если вам действительно нужна помощь, спросите нормально, без этих театральных номеров. А если вы просто подшучиваете надо мной, простите, но я не в настроении. Я хочу спокойно почитать…

Она замолкла, потому что открыла книгу там, где закончила читать, и не обнаружила на кремовых страницах ни строчки.

– Что за… Что это? – Она подняла книгу, чтобы теперь нахмурившийся мужчина смог разглядеть пустые листы.

– Мои вопросы кажутся вам недостойными ответа, однако ваши оказываются ещё менее наполнены смыслом, – отозвался он надменно, глядя сверху вниз то на Констанцию, то на книгу.

От странного возбуждения она поднялась на ноги.

– Здесь был текст, – почти обвиняюще заявила она, подозревая мужчину в подлоге. – Что вы с ним сделали? Что это за глупый розыгрыш?

– Мадам, боюсь, я не обладаю достаточной прозорливостью, чтобы разгадывать ваши шарады, – ответил он. Судя по всему, настроение его стремительно портилось, поскольку ответы становились все менее почтительными.

Констанция чуть прищурилась, обходя мужчину, внимательно разглядывая его костюм. Очень достоверно, всё как в экранизации 1995 года.

– Назовите своё имя. – Требование могло прозвучать несколько невежливо, но ситуация вынуждала отбросить любые заигрывания.

– Фицуильям Дарси к вашим услугам. – Мужчина коротко поклонился, а затем выжидающе поднял брови.

– Констанция, – коротко ответила она. Ей было достаточно сложно с собственным именем, фамилию она оставляла для исключительных случаев.

«Дарси» явно заметил и не одобрил неполное представление, но ничего не сказал. По крайней мере, он не уточнил «Бонасье?», это сразу ставило его на ступень выше большинства людей, с которыми ей доводилось знакомиться.

Констанция даже нахмурилась и приблизилась к нему, чтобы рассмотреть выражение лица: ни тени ухмылки. Ещё никто не реагировал на её имя столь бесстрастно.

– Дата вашего рождения? – спросила она, недоверчиво прищурившись.

Этого не было в тексте. Что он ответит?

Мужчина чуть растерянно огляделся, затем сказал:

– Уверен, вы слишком добры, чтобы забавляться за мой счёт. Прошу, скажите, как мне найти экипаж, и я оставлю вас наедине с вашим чтением.

– Хорошо, – отозвалась Констанция, – присядьте.

И сама опустилась на скамью. Мужчина явно нехотя сел рядом.

Неспособность быстро придумать ответ на вопрос, на который правильного ответа просто не существовало, вызывала недоумение.

И честное слово, Констанция давно ушла бы прочь от этого странного человека – телевизионное шоу тут или нет, – но она привыкла доверять себе и фактам. А факты были таковы: она ощутила странное сотрясение воздуха и увидела свечение на страницах. А ещё была уверена, что перед этим никого не было рядом, через секунду же на скамье, точно из ниоткуда, появился этот «мистер Дарси». В книге при этом исчезло несколько абзацев.

Списывать со счетов нечто невероятное только потому, что оно кажется необъяснимым? Констанция не могла сказать, что это было «не в её духе», так как за всю жизнь с ней ни разу не случилось ничего невероятного. Но уж точно ей не хотелось упускать возможность стать частью какой-то интересной истории, пускай это и был с наибольшей степенью вероятности лишь искусно сыгранный спектакль.

– Что же, мистер Дарси, и как вы оказались в наших краях? – спросила она, лениво оглядывая кроны деревьев.

Ответить на этот вопрос он тоже не смог. Вид у него был абсолютно растерянный. Впрочем, он быстро взял себя в руки, выпрямил спину, расправил плечи и, набрав воздуха в лёгкие, отвернулся, точно и не слышал вопроса.

Пока Констанция думала, что делать дальше – вызывать ли санитаров этому типу или все же себе. А может, попробовать временно пристроить его куда-нибудь, как щенка на передержку? – к ним расслабленной походкой подошёл мужчина в элегантном костюме-тройке. Это в такую-то жару!

– Добрый день, – очень вежливо поздоровался он, чуть поклонившись сперва Констанции, а затем «Дарси».

Последний поднялся на ноги, окидывая незнакомца внимательным взглядом.

Констанция сделала то же самое. Она была почти готова услышать, что к ним подошёл не кто иной, как Джей Гэтсби, или что-нибудь в этом роде.

Однако мужчина не представился: он лишь бросил взгляд на книгу в её руках, затем огляделся и, видимо, убедившись, что поблизости не наблюдалось ни одного прохожего, прижал собственный томик в тёмной обложке к руке Дарси.

Того озарило лёгким свечением, шедшим будто бы изнутри, затем весь он, включая не только старинный костюм, но и кожу, и волосы, поблёк, теряя цветность, и в следующее мгновение исчез, будто затянутый в книгу.

Тут Констанция, слишком поражённая случившимся, чтобы что-то сказать, ожидала некоторых объяснений, но незнакомец в тройке просто развернулся и неторопливо пошёл прочь.

Она недоверчиво моргнула, а затем встала и поспешила за мужчиной.

– Простите, а что это сейчас было? – спросила Констанция с предельной вежливостью.

Мужчина повернулся к ней и, удивлённо подняв брови, спросил:

– Вы о чём?

И она ответила. Её рассказ был подробным и полным красочных описаний. Собеседник, казалось, внимательно слушал её, но когда Констанция закончила, он сказал:

– Вы, должно быть, уснули во время отдыха на скамейке. Такой прекрасный день, разумеется, к этому располагает.

Говорил он с интересным произношением: долго прожил за границей? Или русский язык был для него не родным?

– Это был не сон! – воскликнула Констанция, несколько разозлившись.

Ведь он и сам прекрасно знал, что всё, описанное ею, произошло на самом деле!

– Вот тут пропали фрагменты текста. – Она открыла книгу и показала пустые страницы.

Его губы сложились в лёгкую улыбку, в которой не было и капли искренности:

– Брак при печати. Увы, такое не редкость.

Но Констанция знала, что это был никакой не брак! Если прежде она ещё могла бы поверить, что происходящее – лишь сон, то после появления «англичанина», как она мысленно обозвала типа в костюме-тройке, никто не сумел бы убедить её в ложности воспоминаний.

– Послушайте, кто вы такой и что сейчас произошло? – не сдавалась она, теперь пытаясь не отставать, потому что англичанин продолжил свой променад.

– А кто вы?

– Констанция.

– Констанция, – повторил он. – Прекрасное имя.

Она не собиралась обсуждать это, так как была заинтересована в другом. Обогнав незнакомца, девушка прошипела ему в лицо:

– Мне известно, что в Летнем саду всюду камеры. – Констанция обвиняюще указала пальцем куда-то в район малинового галстука собеседника. – И если вы немедленно не объясните мне всё, я обращусь на пост охраны. Скажу, что кто-то украл мою сумочку. Предложу посмотреть записи с камер…

Она блефовала. Едва ли ей хватило бы духу на такое. И кто сказал, что охрана бы согласилась? А главное, действительно ли тут были камеры?

Но вот так отпускать человека, который, похоже, мог бы объяснить случившееся не галлюцинациями или солнечным ударом, было бы просто преступлением по отношению к себе.

Мужчина в костюме оглядел аккуратно подстриженные прямоугольные кусты, скользнул взглядом по обнажённым бюстам мраморных статуй, затем, впервые с начала инцидента, прямо взглянул Констанции в глаза. Он был довольно молодым, возможно, не перешагнул ещё порог тридцатилетия, и в прозрачно-голубых глазах таилась улыбка. Или насмешка…

– Я не имею права рассказывать, – отозвался он, а затем добавил: – Если только… Хорошо, одну минуту. – В следующее мгновение в его руке оказался телефон: – Это Кинг. Что у нас со стажёрами? Нужно ещё?

Ему что-то ответили. Он кивнул, хотя его, конечно, не могли увидеть, затем попрощался любезным «до встречи» и обратил своё внимание на Констанцию. Та гордо подняла подбородок.

– Пойдёмте, – вздохнув, бросил «Кинг».

– Вот ещё! – сложила она руки на груди. – Я вас не знаю. Предпочту продолжить общение здесь.

– Вот поэтому не люблю заниматься рекрутингом, – пробормотал он, а затем жестом предложил пройти к ближайшей скамье.

Так Констанция узнала о существовании Центральной Библиотеки имени Книжникова. Библиотеки, которая занималась не предоставлением книг населению, а поимкой сбежавших персонажей. Если бы Констанция не увидела всё своими глазами, разумеется, не поверила бы. Но теперь такое объяснение казалось единственным разумным. А этот Кинг, так он представился, ещё и показал ей ловец – томик, которым прикоснулся к Дарси: на обложке значилось название романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение», а внутри не было ничего, кроме нескольких абзацев. Именно тех абзацев, что исчезли со страниц книги, которую читала Констанция.

Кинг сообщил, что в организации как раз проходил рекрутинг стажёров. Политика Библиотеки не позволяла ему раскрывать перед простыми смертными факт существования книжников, однако это позволялось делать в случае рекрутинга.

– Вы оказались настырны и готовы скорее поверить в безумную историю про сбежавших персонажей, чем в то, что вам это всё просто приснилось. Вы подходящий кандидат.

– Невысокие требования, – признала Констанция, на что Кинг хмыкнул.

– Если вы заинтересованы, я еду в Библиотеку прямо сейчас. Мой автомобиль припаркован неподалёку от Инженерного замка. Могу подвезти вас и проводить в отдел кадров.

Она, конечно же, не собиралась садиться в машину к незнакомцу, о чём и сообщила. В ответ Кинг совершенно безразлично дёрнул плечом и предложил в таком случае добраться самостоятельно, а потом встретиться на выходе из метро «Парк Победы».

Дорога заняла у Констанции около часа, и за этот час она успела о многом подумать, трижды решить, что всё же свихнулась, и дважды отказаться от мысли продолжать путь. Но она так и не развернулась, не поехала домой или в больницу.

Уже на «Парке Победы» руки начали мелко дрожать. Крепче сжав резиновую ленту эскалатора, Констанция стиснула зубы: хорошо, даже если всё это окажется бредом, от того, что она прогуляется по Московскому проспекту, никому хуже не станет, верно? А если вдруг – она уже, конечно, больше почти не верит в это, но – все случившееся окажется правдой, то это ведь будет здорово. Не так ли? В конце концов, если бы Гарри не отправился с Хагридом, решив, что волшебство не существует, так бы навсегда и остался с маглами, не узнал бы о магии и Хогвартсе…

«Отлично, Констанция, ты сравниваешь себя с Мальчиком-Который-Выжил. Может быть, мама была права и столько читать вредно для психики?»

Дверь на выходе из фойе метро была слишком тяжёлой и никак не поддавалась. И без того напряжённая, Констанция готова была отказаться от своих планов и трусливо сбежать. Однако кто-то из идущих следом помог ей, подтолкнув дверь.

Она оказалась на улице. Огляделась. Никого в костюме-тройке не наблюдалось.

– Что ж, оно и к лучшему, – прошептала Констанция, испытывая огромное разочарование.

Кажется, новость о том, что Деда Мороза не существует, она приняла проще.

«Вот же дура, надо же было решить, будто всё это…» – поток самоуничижительных мыслей прервался: по ту сторону проспекта стоял Кинг в своём песочном костюме и, точно английская королева, сдержанно махал ей рукой.

Бросив взгляд на прохожих, мысленно спрашивая «вы ведь тоже его видите?», она спустилась в подземный переход и вынырнула на другой стороне улицы, у сквера, что небольшим зелёным ковром расстелился перед монументальным зданием из светло-серого мрамора.

– Доехали все-таки, – произнес Кинг с лёгким удивлением. Неужели знал, что она почти передумала?

– Не такой уж долгий путь. В метро сейчас хорошо: немноголюдно, прохладно.

Констанция говорила с приветливой небрежностью, но это было напускное. На самом деле она всё ещё нервничала, всё ещё не знала, как себя вести, всё ещё не была уверена, что происходящее – реальность, а не тщательно проработанный розыгрыш. Только уверенность в том, что никто не стал бы настолько заморачиваться, чтобы разыграть её, позволяла идти следом за Кингом.

Тот не казался ни довольным, ни возбуждённым предстоящим фееричным появлением Констанции в Библиотеке. Значит, либо невероятно хорошо играл – и тогда, бога ради, кто-нибудь, вручите ему «Оскар» – либо действительно просто сопровождал потенциального сотрудника в отдел кадров.

– Вы так спокойно ведёте меня в засекреченное учреждение, – заметила Констанция, сожалея, что голос чуть срывался от быстрой ходьбы и нервного напряжения. – Ведь я могу отказаться от стажировки в любой момент, а затем отправиться в газеты или на телевидение. К вам сюда нагрянут ФСБ, или КГБ, или кто там сейчас таким занимается…

Кинг отчётливо хмыкнул, чуть обернулся, глаза светились лукавством.

– Посмотрите на это здание, – произнёс он, в приглашающем жесте распахнув руки.

Библиотека выглядела внушительно: современная постройка с явным влиянием советского конструктивизма состояла будто бы из нескольких объёмов: кольцо с парадным двориком внутри, куб с шестью примыкающими к нему полукругами, где-то дальше огромный параллелепипед, изрезанный десятками окон. Монументальное, с высеченными колоннами, строгое, минималистичное и в то же время сложное, будто космический корабль.

– Вы правда думаете, что никто не знает, чем мы тут занимаемся? Все библиотеки страны подчиняются Министерству культуры. Как и мы.

Следуя за Кингом, Констанция прошла меж колоннами, через круглый двор и проследовала к центральному входу.

– Что до угрозы сообщить обо всём прессе, вас просто поднимут на смех. Какой взрослый в своём уме поверит, что герои книг могут оживать? Только тот, кто и сам это видел. Именно поэтому рекрутинг новых сотрудников происходит среди Читателей. Именно тех, кто захотел узнать больше. Как вы. Это безопаснее и проще для нас.

Констанция понимающе кивнула. Они вошли в просторный холл.

Внутри вправо и влево уходили широкие коридоры с потолками невероятной высоты, но визитёры прошли вперёд, мимо женщины у металлического турникета, сонно кивнувшей Кингу, в просторный прямоугольный зал, сквозь потолок которого было видно голубое небо. Здесь массивные беломраморные лестницы, соединяющие три этажа, рубили пространство, то сходясь, то расходясь. Функция их явно была не только техническая, но и декоративная. Впрочем, слово «красиво» не шло этому интерьеру. Величественно, впечатляюще, монументально. Ничего лишнего, но с вниманием к эстетике минимализма.

Отдел кадров располагался на первом этаже, за лестницей. Пока они с Кингом пересекали огромный холл, Констанция разглядывала немногочисленных людей, что попадались им на пути. Выглядели те совершенно обыкновенно. Но главное, что люди были. Главное, что этот незнакомец не притащил её на какую-нибудь заброшенную стройку.

Да, идти с ним было немного опрометчиво, но, опять же, чего ради устраивать такие сложности? Причинить ей вред можно было гораздо более простым способом. Лично в Констанции не было ровным счётом ничего такого, из-за чего кто-то решил бы приложить столько усилий: Дарси, исчезающие абзацы, не самый близкий путь из центра города сюда, на «Парк Победы»…

Высокие двери мягко скрипнули. Констанция и Кинг оказались в небольшом овальном помещении, вдоль стен которого теснились картотеки и стеллажи. В центре разместилось четыре стола с компьютерами.

– Дамы, я привёл потенциального стажёра, – сообщил Кинг, улыбнувшись в этот раз чуть более искренне, чем прежде.

– Ох, Артур, – пропела одна из сотрудниц, едва заметила, кто посетил их скромный офис. – Как это мило с твоей стороны!

– Эта девушка – Читатель. После поимки персонажа она настояла на том, чтобы я всё объяснил. А у меня есть дела поважнее. Поэтому, Рита, пожалуйста, возьми ее на себя.

Каков нахал! Мог бы уже сотню раз рассказать все подробности и отпустить. Он сам предложил приехать сюда. Дамочка из отдела кадров лишь радостно хлопнула в ладоши:

– Конечно, конечно, Артур! Мы понимаем, как вы, охотники, безумно заняты.

Констанция видела, что коллега Риты закатила глаза. Пришлось приложить усилия, чтобы не хихикнуть.

Коротко кивнув Констанции в знак прощания, Артур удалился. Рита, в отличие от Кинга, оказалась вполне понимающей и адекватной женщиной. Она со смехом выслушала рассказ о встрече с мистером Дарси, кивая и хватаясь за голову. Затем уверила, что любому, кто впервые сталкивается с «разрывами», всё это кажется безумием. Только кто-то готов скорее поверить в то, что переработал или перегрелся, увидел дурной сон или, напротив, погрузился в слишком натуралистичные грёзы. А кто-то, как Констанция, принимал на веру правду о сбегающих из книг персонажах.

– И что, никто ни разу не заявил никуда? – уточнила она. – Ну, например, обучение прошёл, а работать не стал? Вместо этого сфотографировал всё или записал на диктофон…

Коллега Риты фыркнула:

– Были умники, конечно. Ю позвонил куда следует, больше мы их не видели, – загадочно улыбнулась она.

– Ю? – уточнила Констанция.

– Юджин, директор нашего филиала. Если будешь проходить стажировку, обязательно и с ним познакомишься, он отсматривает всех новеньких.

Так Констанция попала на обучение, где узнала историю Библиотеки, принципы её работы, структуру и ключевые правила.

После ряда тестов и собеседований её порекомендовали в отдел охотников, чему она была несказанно рада. Конечно, работать где-нибудь в Архиве или отделе снабжения тоже могло бы быть интересно, но самой привлекательной казалась должность именно охотника.

Следующей за обучением ступенью была стажировка у опытного наставника, но прежде Констанцию ждал испытательный срок. Она должна была показать себя в деле.

И её бы это не пугало, если бы Ю, сначала показавшийся Констанции вполне приятным человеком, не решил в последний момент подложить свинью.

Ранним августовским утром он пригласил её в свой кабинет на втором этаже Библиотеки и с лучезарной улыбкой сообщил:

– Сегодня, милая, познакомлю тебя с твоим наставником.

О, она готова была продемонстрировать все своё стремление служить на благо страны и персонажей – ведь в наш мир они попадали не по доброй воле, а из-за излишне впечатлительных читателей.

Однако, когда в кабинет вошёл человек, которого Ю представил ей как наставника, стремление испарилось, оставив место разочарованию и даже тревоге. Как если бы обещали дать конфету, а дали под дых.

– Ой, а можно кого-то другого? – прошептала Констанция, надеясь, что Кинг не услышал.

Тот в свою очередь неторопливо прошёлся по просторному кабинету от двери к письменному столу Юджина, лениво оглядывая сначала главу филиала, затем Констанцию.

Оказавшись рядом, он вопросительно поднял брови.

– Доброе утро, Артур, – поздоровался Ю.

– Начинаю в этом сомневаться.

– Артур. – Ю расплылся в сахарной улыбке, соединив перед собой кончики пальцев. – Артур, Артур, Артур.

– Я остановлю тебя прямо здесь, Юджин. – Кинг поднял ладонь, его обычно незаметный акцент стал отчётливо слышен на слове «прямо», прозвучавшем с твёрдым «а» вместо «я» и подчёркнутым «о» в конце. – Ещё ни один хороший разговор не начинался со слов «Артур, Артур, Артур», – своё имя он тоже произнёс на английский манер, с ударением на первый слог и сложным звуком вместо «т». – Если таково первое предложение твоей речи, значит, ты хочешь сказать что-то, что мне не понравится. А я не хотел бы услышать что-то, что мне не понравится. Поэтому с твоего позволения…

Он скользнул назад, но голос Ю остановил его:

– Прежде чем ты улизнёшь, хочу сообщить, что у тебя теперь есть стажёр.

– О, ради всего святого, ты же знаешь, что я предпочитаю работать один.

И от этого человека будет зависеть, останется ли она в Библиотеке? Возьмут ли её в охотники? Да Кинг отошлёт Констанцию при первом же удобном случае. Он с самого начала только и делал, что пытался от неё избавиться.

А ещё, судя по всему, был заносчивым, надменным засранцем.

– Я знаю, что ты – один из лучших охотников и тебе есть чему научить новичка, – продолжил тем временем Ю, и, несмотря на льстивые слова, тон его был непреклонным.

Кинг казался загнанным в угол: он и возразил бы, но присутствие Констанции будто бы останавливало его от резких слов. Он бросал на неё короткие взгляды, поджимал губы и часто моргал, а ноздри раздувались в едва сдерживаемом раздражении.

Так она поняла, что Юджина, создававшего впечатление доброго дядюшки, не просто так назначили главой филиала. А ещё, что ей теперь позарез хотелось доказать Кингу: ему бесконечно повезло со стажёром.

– Сейчас это испытательный срок, – счастливо продолжил Ю, будто и не видел реакции подчинённого. – После первого пойманного персонажа попрошу тебя написать отчёт о работе Констанции.

– Пойдёмте, – безо всякого энтузиазма произнёс Артур, дождался, пока Констанция прошла вперёд, и проследовал за ней.

В тот день она впервые оказалась в Отделе Художественной Литературы – царстве охотников на персонажей.

– Это Абонемент, – нехотя пояснял Кинг, когда из холла с лестницами они прошли в овальное помещение со множеством картотек, окруживших большой стол в центре. – Здесь выдаются задания и ловцы. Коллеги сообщают о новом разрыве и дают точный адрес. Мы выезжаем. Ловим. Привозим ловец и сдаём его в Архив, где уже сотрудники Архива перенаправляют пойманного персонажа обратно в его книжную вселенную.

Всё это было сказано таким тоном, каким иной человек рассказывал бы о системе вентиляции. Скучающе.

Констанция мелко кивала: их знакомили с процессом на обучении. Это был довольно краткий вводный курс, на котором больше внимания уделяли политике конфиденциальности, чем, собственно, процессам. Однако самые базовые вещи всё же сообщили.

В Абонементе было тихо. Солнечный свет проникал через огромные окна, подсвечивая мелкую пыль, мерно качающуюся в воздухе. Пахло старой бумагой и деревом.

Одна женщина искала что-то в многочисленных ящичках картотеки. Другая вешала распечатки на доску объявлений.

Кинг жестом пригласил Констанцию пройти дальше.

– Это Читальный зал, – сообщил он негромко.

Здесь книжников было больше: кто-то работал за компьютерами, кто-то – просто за письменными столами, безликими, выстроившимися в ряд, точно парты. Стены же оказались сплошь заставлены книгами.

– Это общее пространство для работы, любой может воспользоваться книгами, рабочими местами и техникой. Здесь будете работать вы. Меня же сможете найти в кабинете охотников.

Они прошли дальше и через высокую рыжую дверь попали в полукруглый кабинет. Там из центра лучами расходились перегородки из матового стекла: в каждом отсеке стоял рабочий стол с компьютером. Место Кинга оказалось крайним из семи, самым дальним от входа. Уютный уголок с окном в пол. На столе – стакан из дуба с несколькими ручками, блокнот с обложкой из кожи кофейного цвета, несколько книг и маленький винтажный глобус.

Только Констанция успела познакомиться с новыми коллегами, как раздался телефонный звонок.

Аркадия, молодая девушка, едва ли старше Констанции, крикнула:

– Никого на востоке сейчас нет? Арт, тогда твоя очередь: прими вызов на Новочеркасской.

Кинг махнул ей в знак того, что услышал, и внимательно посмотрел на Констанцию. Та выпрямила спину и расправила плечи, едва ли не отдав честь.

– Получите формуляр со всей информацией и пустой ловец в Абонементе. И ждите меня у центрального входа. Едем ловить вашего первого персонажа. Посмотрим, стоит ли оставлять вас в Библиотеке.

Вспотевшей ладонью Констанция сжимала ловец – пустую книгу без заголовков и текста на страницах. Дорога на машине заняла не меньше сорока минут, и теперь они стояли у подъезда сталинской пятиэтажки.

Констанция с трудом сдерживала рвущийся наружу вопрос: «И с чего начнём?».

Кинг было шагнул вперёд, а затем как будто вспомнил о присутствии стажёра и через плечо пояснил:

– Нужно обследовать территорию. Обойдите дом, осмотрите детские площадки, скверы, скамейки. Спросите у местных, не видели ли они чего-то необычного. Я обследую эту сторону.

Первые десять минут поиска ничего не дали: день был прохладный, утром моросил дождь, и праздно гуляющих почти не наблюдалось. Да и что искать, было не совсем понятно. Встреть она хоббита, конечно, сообразила бы, что это оно. Но если персонаж был из книги современного автора?

Затем, когда Констанция уже обошла здание и вернулась к Кингу, она заметила кое-что в траве. Книга. Сердце дрогнуло: это зацепка? Кинг тоже уже увидел яркую обложку и полез в кусты: книга лежала под самыми окнами и была отделена от тротуара зелёными насаждениями.

Наконец, Кинг вернулся на пешеходную дорожку и продемонстрировал находку.

«Золотой ключик, или Приключения Буратино».

– Чаще всего читатели оживляют персонажей, к которым испытывают яркие романтические чувства или страх, – пояснил Кинг, небрежно отряхивая пиджак. – И если в первом случае это обычно женщины, то во втором очень часто – дети или подростки. Думаю, мы ищем Карабаса Барабаса.

Всё это было сказано так серьёзно, что Констанция не смогла сдержать смешок. Ну, разумеется, обычное дело!

– И что делать дальше? – спросила она, прочистив горло.

– Варианта у нас два: первое – Барабас все ещё находится в квартире, где предполагаемый ребёнок прочитал книгу. Но книгу, очевидно, выкинули в окно. Тогда наиболее вероятный сценарий такой: Барабас покинул квартиру, после этого напуганный ребёнок выкинул книгу в окно, надеясь, что «страшный сон» больше не повторится.

– Если ребёнок читал «Буратино», наверное, он довольно маленький, – предположила Констанция. – А значит, вряд ли находится дома один.

– Сейчас август, многие дети младшего школьного возраста уже в городе, но родители продолжают ходить на работу. Семилетний ребёнок вполне мог оставаться дома один. Однако открыть окно…

Кинг поднял голову, быстро оглядывая этажи. Констанция последовала его примеру.

– Открыть окно ему сложно. Сегодня прохладно, многие окна закрыты. Однако вон там, на третьем этаже, открыто… э-э… это маленькое окошко.

– Форточка, – подсказала Констанция, понимая, что было не время спрашивать, из какой страны Кинг был родом и что делал в России. – Смотрите, там выглядывает мальчик.

Кинг чуть сощурился.

– Напуган, разглядывает двор. Заметил, что мы подобрали книгу, и спрятался. Судя по его поведению, это наш читатель. И всё говорит о том, что персонаж всё же покинул квартиру.

– Что мы будем делать?

Констанция боялась, что с такими бестолковыми вопросами не получит хорошего отзыва на свою работу. Но пока что всё для неё было ново и непонятно. Она могла лишь надеяться, что Кинг не будет полным кретином и сделает на это скидку.

Он в свою очередь достал из внутреннего кармана пиджака две небольшие прямоугольные картинки.

– Для начала оставим закладку. Персонажи, если не находят для себя иное пристанище, нередко возвращаются на место разрыва. В таком случае закладка сработает как ловушка: она оповестит нас о близости персонажа.

Он отыскал в книге, обнаруженной на траве, страницу, с которой явно пропал текст, вложил туда закладку. Затем взял из рук Констанции ловец и вложил вторую закладку меж пустых страниц.

– Почувствуете, что ловец вибрирует, сразу сообщите. На ночь я заберу его с собой домой.

– И что теперь? – уточнила Констанция. – Просто ждать?

Кинг вздохнул. Кажется, ему не нравилось, что она слишком часто спрашивала, что делать дальше. Однако всё равно ответил:

– Будем искать. – Они находились рядом со входом в парадную, поэтому Кинг встал к двери спиной и будто бы прицелился. – Если бы я был растерянным персонажем, очутившимся в незнакомой обстановке, пошёл бы прямо.

Констанция кивнула. Справа было припарковано много машин, слева высокий проем вёл в, казалось, глухой двор. Хотя с этими сталинками никогда не знаешь, куда заведёт анфилада арок и двориков и есть ли им конец.

Прямо же раскинулся сквер, через него проходила дорожка, обрамлённая низкими кустами.

В конце сквера их ждал небольшой газетный киоск, и продавец действительно видел необычайно крупного мужчину с очень длинной бородой.

– Он такой: где кукольный театр? Ну, я говорю: три остановки на трамвае. Он такой, типа: а где каморка папы Карло? Я такой: мол, может, ещё Мальвина нужна? Он мне, типа: хотя бы Мальвину. Я поржал, конечно. Ну, короче, он чё-то там пробубнил, потом наорал на меня, а потом такой: дам золотых. Я просто уже в лёжку, говорю: мы только рубли принимаем. Просто угар.

Констанция изо всех сил старалась не закатить глаза и не дать парню затрещину за его невыносимо уродливую речь. Кинг же тоном, каким, наверное, разговаривал на приёмах в Букингемском дворце, поинтересовался:

– Благодарю за разъяснение. Скажите, в конечном счёте вы объяснили ему, как сесть на трамвай?

– Не! Он спросил, типа, как пройти пешком, а тут не особо сложно как бы, так я всё чётко расписал ему. По сути-то, просто прямо топаешь до самого театра. И он такой просто пошёл, ни спасибо, ничего. Но я как бы чё, мне-то тут не особо привыкать, каждый думает, что может просто чё-нить кинуть мне, типа, где супермаркет, и пойти. Чё б нет. Справочная, ёпрст…

Констанция не сдержалась и всё же закатила глаза. Кинг скосил на неё взгляд, а затем, вежливо поблагодарив газетчика, жестом предложил идти следом.

– Думаете, он в театре? – спросила она, едва киоск остался позади.

– Едва ли он стоит и ждёт нас, – бросил Кинг, расстёгивая шоколадного цвета пиджак. – Скорее всего, его не пустили в театр, и он, растерянный, отправился куда глаза глядят.

– Что будет, если мы не поймаем его сразу?

– Продолжим поиски, пока не поймаем. У нас в арсенале есть несколько инструментов, которыми мы воспользуемся, если не упадём на след сразу.

– Нападём, – поправила Констанция и заслужила недовольный взгляд – кажется, Кинг не любил, когда его поправляли. Зато это был отличный момент, чтобы спросить о происхождении его акцента.

– Я из Лидса.

Констанция даже не знала наверняка, в какой это стране. Увидев её вопросительный взгляд, он продолжил:

– Поэтому к моему неидеальному русскому, – это прозвучало саркастично, – добавьте ещё йоркширский диалект. Во время обучения в университете половина однокурсников не могли понять, что я говорю, из-за моего северного произношения, а потом меня не понимали в России. После учёбы я приехал сюда практиковаться, однако акцент был слишком тяжёлым. Впрочем, уже через год я мог сойти за прибалта, а сейчас и вовсе порой принимают за своего.

– Давно вы живёте в России?

– Восемь лет.

Значит, она была права, ему должно было быть около тридцати: в двадцать с небольшим окончил университет и уже восемь лет как переехал.

– Так понравилось тут, что решили остаться? – уточнила она.

– Петербург – прекрасный город, я влюблён в него с самого первого дня. Но ещё больше на моё решение остаться повлияло то, что я едва не стал жертвой Родиона Раскольникова. Так проникся его душевными терзаниями, что ненамеренно оживил. Все произошло на Садовой, я специально отправился туда с книгой, чтобы по-настоящему проникнуться духом произведения. Что бы вы думали, Раскольников чувствовал себя на Садовой гораздо увереннее, чем я. Разрыв произошёл на моменте, когда происходило убийство, поэтому в наш мир он попал с топором наперевес.

– Значит, мне повезло, что моим персонажем стал Дарси?

– Разумеется. Хотя и немного банально.

Констанция фыркнула. Как будто она переживала о недостатке оригинальности! Для её самой нормальной на свете жизни даже банальный Дарси стал чем-то невероятным.

– Я, как и вы, стал свидетелем работы книжника, – продолжил рассказ Кинг. – У нас завязался разговор, я попал в Библиотеку. И теперь ни один город мира не сможет стать для меня более привлекательным, чем населённый героями книг Питер. Я знаю здесь каждый уголок, знаю, как ведут себя разные персонажи, куда бегут, где прячутся.

– Но в других городах тоже есть Библиотеки, верно? Я знаю, что, по крайней мере, Центральная Библиотека находится в Москве.

Он кивнул. В каждом городе было своё отделение, в каждой стране – своё управление. Но для Артура Кинга родным навсегда стал именно Петербург.

– Значит, благодаря знанию города вам удаётся быстро ловить персонажей? – продолжила Констанция. Ей хотелось узнать как можно больше, пока Кинг был в разговорчивом настроении.

– Этого недостаточно. Нам, охотникам, важно уметь использовать и логику, и интуицию. Кроме того, полезно разбираться в психологии и архетипах. Благодаря этому можно предположить, как поступит персонаж в той или иной ситуации. Карабас Барабас в своей книге никогда не терялся в большом городе. Но он жесток и желает все контролировать, желает, чтобы все ему подчинялись. Его инструмент – власть и деньги. Денег у него нет, это значит, что он и здесь, если окажется в трудной ситуации, попытается обратиться за помощью не к сильному, а к слабому. Взять кого-то под контроль, заставить подчиняться и помогать, пока не появится план получше.

– Но это может быть кто угодно… – растерянно отозвалась Констанция.

– Именно поэтому не всегда и не у всех получается быстро находить персонажей: это не так-то просто.

Театр оказался закрыт. Точнее, им удалось попасть в фойе, но к ним тут же вышла женщина, укутанная в полупрозрачную шаль с цветочным рисунком, и сообщила, что спектакль будет вечером, а сейчас ничего не работает.

На это Кинг заявил, что ищет дедушку, который из-за болезни не всегда ведёт себя адекватно.

– Такой, с дли-и-инной бородой, – поддакнула Констанция.

– Ну, заходил он. ЯНА! – крикнула вдруг женщина, и через несколько секунд к ним вышла миниатюрная девушка в скромном платье-футляре. – Где этот тип с бородой? Его внуки ищут.

Яна удивлённо вздёрнула брови, оглядела Констанцию и Кинга и отозвалась:

– Он приходил, сказал, что ищет свою труппу. Кричал, что доктор кукольных наук. – Она виновато улыбнулась, будто чувствовала себя неловко, повторяя такую глупость: – Когда я сказала, что театр закрыт, начал ругаться, обозвал всех бездельниками.

– Где он сейчас? – мягко и почтительно уточнил Кинг.

– Я не знаю, – растерянно ответила Яна. – Ушёл. Что ему тут делать, в закрытом театре?

Констанция скосила взгляд на своего наставника. Что он будет делать теперь?

– Просто взял и ушёл? – уточнил тот. – Несмотря на то что все бездельничают, а местоположение кукол неясно?

Яна пожала плечами и тихо ответила:

– Если честно, мне показалось, что он ведёт себя немного странно. Простите, но я велела ему уходить. Вежливо, конечно.

Оказавшись на крыльце, Констанция и Кинг огляделись. Отсюда Карабас мог пойти в любом направлении – небольшая площадь перед зданием не давала никаких подсказок. Полная свобода выбора.

– Но у персонажей нет собственной воли, – проговорил Кинг задумчиво. – Они не живут за пределами текста, поэтому часто выражаются фразами из своих книг. Ими управляет сюжет.

Констанция кивала в такт его словам, задумчиво глядя вперёд.

– Правда, чем дольше они остаются в нашем мире, тем самостоятельнее становятся.

Она перевела на него заинтересованный взгляд:

– Поэтому существует Библиотека? Чтобы не дать им стать людьми?

– В том числе, да. Положительных нужно защитить от сурового реального мира, а от злодеев надо защищать сам мир.

– Ну ладно, – отозвалась Констанция чуть растерянно, – в конце концов, Карабас Барабас не так уж ужасен. То есть он плохо обращался с подчинёнными, но такое случается сплошь и рядом. Не самое страшное, что могло случиться.

Кинг хмыкнул, в его глазах читалась насмешка:

– Хорошо, что вы нейтрально относитесь к скотскому отношению со стороны старших по званию. Я хороший охотник, но плохой наставник.

Это не то, что она хотела сказать, но Констанции показалось, что Артур всё же шутил, поэтому не стала отвечать. Вместо этого она открыла рот, чтобы задать вопрос, но Кинг ее перебил:

– Хотите спросить, что дальше? Дальше мы будем ждать в кафе неподалёку, не сработает ли закладка. Если нет, вы поедете домой, а я вернусь в Библиотеку. В Фонде есть карта книжной активности города, которая покажет, где в нашем районе есть яркие очаги.

– Почему мы не сделали это сразу?! – воскликнула Констанция. – Почему не взяли карту?

– Очагов много, особенно днём. А это значит: много беготни и мало результата. Карта работает лишь несколько часов, затем нужно делать новую. Нет смысла брать её сразу.

– То есть… сбежавших персонажей много?

– Нет, книжная активность от персонажа и от человека, читающего книгу, выглядит на карте примерно одинаково. Разрывы – это яркие вспышки, их отслеживают. А всё остальное – свечение разной интенсивности, и часто энергия от увлечённого читателя с богатой фантазией, потенциально склонного создать разрыв, оказывается ярче, чем энергия от персонажа.

– А книги сейчас могут читать сотни людей… – поняла Констанция.

– Именно. Поэтому картой есть смысл пользоваться глубокой ночью. Чем я, вероятно, сегодня и займусь.

Разумеется, Констанция не захотела оставаться в стороне. Предупредив родителей, чтобы не ждали до утра, она, после бесплодных часов ожидания в кофейне, отправилась в Библиотеку вместе с Кингом.

В отделе многие собирались домой. Однако дама в Абонементе, кажется, даже не думала о том, чтобы заканчивать работу: она деловито перекладывала стопки томов с телеги на стеллажи, что-то пересчитывала на полках. Бормоча под нос, она жестом попросила Артура и Констанцию подождать.

Кинг пару раз нетерпеливо притопнул ногой, затем обворожительно улыбнулся и всё же посмел нарушить сосредоточенный процесс выкладывания книг на стеллаж:

– Христофора Николаевна, нам бы карту…

Дама сперва недобро глянула на коллегу, а затем грудным басом, от которого вздрогнула пыль на стеллажах, выкрикнула:

– КЛАРА! КАРТУ!

Повисла пауза, затем раздался стук каблуков, и Клара возникла прямо за их спинами. Констанция вздрогнула и обернулась.

– Добрейший вечерочек, – прозвучало мягкое приветствие.

Это была высокая женщина лет пятидесяти, ухоженная, сумевшая сохранить привлекательность.

Артур одарил улыбкой и её, запросив затем карту.

– От Гранитной до Республиканской должно быть достаточно.

Библиотекарь ушла, удивительно уверенно держась на своих высоченных, пускай и толстых, каблуках.

Прошло несколько минут, и Клара вернулась, держа в руках лист плотной темной плёнки, похожей на рентгеновский снимок. Только вместо светлых участков костей и суставов здесь были улицы и переулки. Констанция заглянула Кингу через плечо и в немом изумлении уставилась на маленькие светящиеся вспышки, мягко мерцающие точки и тускло подсвеченные участки. Казалось, будто с обратной стороны полупрозрачного изображения были прикреплены диоды и лампочки, и Констанция невольно заглянула под лист. Но нет, всё те же мутноватые огоньки на совершенно гладкой поверхности.

– Вау! – выдохнула она.

– Вау? – раздался бас Христофоры Николаевны. – Молодёжь… книжки бы читали! «Вау»…

Ближе к полуночи Констанция с Кингом покинули Библиотеку. Несмотря на то что день был прохладным, ночной летний воздух оказался на удивление дружелюбным. Белые ночи уже прошли, в такое время по улицам разливалась темнота, затаившаяся в углах и подворотнях, спрятавшаяся меж кустов и деревьев, мрачно глядящая из окон жилых домов. Мощные фонари заливали пустые тротуары и проезжую часть с редкими автомобилями ровным оранжево-жёлтым светом.

Пока их машина мчалась по улицам и проспектам, Констанция изучала карту.

– Есть пара хорошо подсвеченных мест, – прокомментировала она. – Вот тут точка, правда, это не жилой дом.

– Сначала заглянем туда, это ближе всего, – кивнул Кинг. – Отметём сразу.

Интуиция его не подвела: первый адрес оказался не приютом Карабаса, а магазином «24 часа». Как только они вошли внутрь, продавщица отложила книгу и вопросительно уставилась на посетителей.

– Приятного вечера, – бросил Кинг и тут же вышел.

Это было неэффективно, зато быстро.

– Второй адрес – вот этот двор. – Констанция ткнула в точку между двумя домами.

Но и здесь их ждало лишь разочарование. А точнее – пустая помойка. Констанция хотела было развернуться и убежать в машину, но Кинг заставил её обыскивать баки и вообще всю мусорную площадку. При этом сам он участвовал в поисках весьма лениво, брезгливо приоткрывая крышки пальцами, обёрнутыми белоснежным платком.

Наконец, Констанция извлекла из очередного мусорного мешка книгу. Кинг взял её и провёл по корешку.

– Тёплая, – тихо произнёс он.

– В отличие от меня, – отозвалась Констанция, потирая ладони.

Ночь была приятной, но не для такой долгой прогулки. И даже интенсивная работа с мусорными мешками не согревала достаточно, чтобы не мечтать о тёплом убежище. Всё это время Констанцию грела только мысль о положительном отзыве от Кинга и его заключение о прохождении ею испытательного срока.

– Видимо, едва не произошёл разрыв, – продолжил Кинг как ни в чём не бывало. – Книгу выкинули, испугавшись необычных проявлений с её стороны, и разрыва не случилось. Но активность не полностью исчезла, поэтому мы увидели сигнал на карте.

Он взглянул на стажёра, та стояла, растопырив грязные руки в стороны. На её рубашке красовалось тёмное влажное пятно. Вокруг валялись разорванные мусорные мешки – не меньше пары десятков.

– Поехали на следующий адрес, – невозмутимо предложил Кинг и пошёл к машине, перед этим аккуратно приставив книгу к мусорному баку: видимо, в надежде, что кто-нибудь увидит её и заберёт.

В салоне автомобиля, едва Констанция захлопнула за собой дверь, навязчиво запахло помойкой – этот сладковатый, тошнотворный запах гнили наполнил автомобиль, и Кинг перевёл на Констанцию взгляд, полный отвращения.

– Только скажите что-нибудь, – процедила она.

Карабас Барабас не обнаружился и на следующих трёх точках. Он мог оказаться в одном из жилых домов, где тоже была активность, но книжники не имели права штурмовать жилые квартиры, как полицейские, да и обходить сотню квартир в ночное время – так себе идея. Поэтому, ещё немного поизучав карту, Кинг предложил отправиться по домам, отсыпаться и готовиться к новой охоте.

А следующим утром не успела Констанция подняться с кровати, как получила звонок от наставника: он пригласил её на встречу у кукольного театра.

Ожидая Кинга, она взглянула на собственное отражение в стеклянных дверях театра. Ночные изыскания не прошли бесследно, выглядела она не лучшим образом: сонные опухшие глаза с не до конца стёртой накануне тушью, немытая чёлка, мятая одежда.

А вот Кинг казался человеком, который высыпался последние лет десять: бодро, подтянуто, свежо. Его серый костюм выглядел идеально, каштановые волосы были делано небрежно уложены в модную причёску. Светлые глаза лучились азартом и удовольствием.

Подойдя к Констанции вплотную, он доверительно сообщил:

– Я сам сказал вам об этом, но не принял в расчёт. Герои ведут себя в рамках своего характера. И мы с вами пришли к выводу, что Карабас возвышается за счёт тех, кто слабее. Это его способ жить и работать: эксплуатировать младших, зависимых, тех, кто подходит на роль жертвы.

Констанция тупо кивнула, не отрывая стеклянного взгляда от коллеги.

– Меня удивило, что он так легко ушёл из кукольного театра. Персонажи, особенно в первые часы, наиболее настойчиво действуют так, как велит им текст книги. Это потом у них появляется собственная воля. Сначала они готовы принимать за реальность всё, даже то, что не совсем в неё вписывается с точки зрения логики. Скажем, Дарси попросил вас объяснить, как добраться до Пемберли, хотя любой здравомыслящий человек догадался бы, что находится не в Англии. Вот и Карабас должен был вцепиться в этот театр как в единственную ниточку, связывающую его с сюжетом «Золотого ключика». Он считает себя его хозяином! И тут – не пускают. Не в характере Барабаса просто взять и уйти. Он устроил бы скандал.

Констанция бросила на наставника заинтересованный взгляд:

– Думаете, он остался в театре?

– О да. Нашёл нового несчастного Пьеро, подчинил себе. Книжные персонажи действуют на людей так, как это было задумано автором. Карабас Барабас должен был запугать человека, склонного пугаться.

– Эта, как там её…

– Яна, – кивнул Кинг.

Они вошли в холл театра и, к неудовольствию Констанции, обнаружили, что тот был полон зрителей: через минуту должен был начаться спектакль. Тогда она, при молчаливом одобрении Кинга, подбежала к кассе и купила два билета.

Внутри, в большом фойе с широкой лестницей, тоже было людно. Кинг и Констанция разделились, чтобы отыскать Яну. Спустя десять минут лавирования между детьми и их родителями, Констанция выскочила с одной стороны гардероба, с другой выбежал её наставник. Они обменялись взглядами, и вдруг прямо между ними появилась Яна.

Теперь поймать её оказалось несложно.

– Мадам, ничего не хотите нам рассказать? – уточнил Кинг, мягко, но уверенно подхватывая Яну под локоть.

Та жалобно взглянула на них.

– Он заставил меня молчать, – прохныкала она. – Велел отвезти в мой дом, поить и кормить.

Констанция опешила. Кинга же, кажется, такая покорность вовсе не удивила:

– Тогда проедем к вам.

Надо же было столько времени водить их за нос! Но Яна не могла уехать сразу, ей нужно было остаться, пока не кончится представление.

Зато сразу после спектакля втроём они сели в машину Кинга и отправились за беглецом.

Дорога не заняла и четверти часа, и вот ловец был наготове, Яна открыла дверь.

– Кого ещё принесло в такую собачью погоду?! – тут же раздался рёв из глубины комнат.

– Это я, господин Барабас, – отозвалась Яна дрожащим голосом.

– Десять тысяч чертей! – Скрипнул диван, и Карабас появился в дверном проёме. – Наконец-то ты явилась!

– Добрый день, господин Барабас, – пролепетала Яна.

Карабас оказался огромных размеров мужчиной с жутким кровожадным лицом. Его длинная лохматая чёрная борода касалась пола, прикрывая не самый привлекательный наряд: белую майку и растянутые треники. Видимо, это было всё, что хозяйка сумела достать для него из мужской одежды.

– Я ещё друзей привела на помощь, они тоже хотят играть в вашем театре, – произнесла она, как и велел ей Кинг, пока они были в пути.

Карабас завращал глазами, оглядывая гостей.

– Здравствуйте. – Констанция, вживаясь в роль, покорно склонила голову. – Я хотела бы стать вашей актрисой.

Она видела лишь кончик его бороды, который он подтянул и заправил в резинку треников. Выглядело это омерзительно.

– Приготовь-ка мне кролика и двух цыплят! – велел наконец Карабас.

Чтобы понять, к кому он обращался, Констанция подняла взгляд. Чёрные глаза напротив недобро сверкнули. Яна тем временем шмыгнула на кухню, поэтому следующая фраза уж точно была обращена к новенькой:

– Ну-ка, иди сюда, – Карабас вдруг достал из-за спины семихвостую плеть, – будем знакомиться.

Персонаж и вправду вызывал страх. Пока Констанция говорила о нём с Кингом, это казалось лишь шуткой. «Буратино» – детская сказка, в которой не было ничего по-настоящему жуткого. Однако теперь Констанция поняла, что имел в виду Кинг, когда говорил, что книжные герои, оказавшись в реальности, оказывают на людей тот эффект, который был задуман автором. Если по книге Карабас Барабас должен был быть страшным, то, сбежав с книжных страниц, он вызывал настоящий ужас даже у тех, кто к книге был равнодушен.

Сжав в руке ловец, Констанция, изображая покорность и страх, прошла вперёд.

Кинг предупредил её, что персонажи ощущают исходящую от ловца опасность, поэтому действовать нужно, не мешкая. Однако она слишком долго думала, как подступиться к Карабасу. Лишь пара лишних секунд, и он вдруг угрожающе поднял огромную плеть. Кожаные хвосты просвистели рядом с ухом Констанции, плечо обожгло резкой болью, раздалось ругательство со стороны Кинга, но Констанция в этот же миг рванула вперёд, в три шага сократила расстояние между нею и Карабасом и прижала пустую книгу к его бороде.

Персонаж засветился, как и ловец, пошёл пятнами, поблёк, а в следующую секунду его будто бы втянуло в томик с бордовой обложкой.

В коридоре появилась Яна. Она принялась озираться.

– А где ваш дедушка? – спросила она звенящим голосом.

– Убежал, – отозвался Кинг, подцепляя с пола ловец.

Уладив все дела с напуганной Яной, они вышли из дома и сели в машину.

– Ух, это было здорово! – выдохнула Констанция довольно, едва села в салон.

– Слишком долго, – покачал головой Кинг. – Могли сразу догадаться, что Карабас не ушёл бы из театра просто так.

– Не корите себя, – ободряюще произнесла Констанция.

Машина тронулась, нырнула под арку и выехала из тесного двора на проспект.

Кинг несколько мгновений сосредоточено смотрел на дорогу, затем ответил:

– Разумеется, нет. Дело в вас. Вы отвлекаете меня. Будь я один, сразу раскусил бы Яну.

Констанция сглотнула: значит ли это, что он не подтвердит прохождение испытательного срока? И что теперь? Выгонят из Библиотеки или переведут в другой отдел?

Она бросала на Кинга встревоженные взгляды, но не решалась спросить напрямую. Слишком уж сосредоточенным и недовольным он казался.

Однако, едва Констанция устроилась за компьютером в Читальном зале, чтобы заполнить формуляр и подготовить отчёты о выполненном задании, к ней подошла Аркадия, молодая охотница, обитавшая в том же кабинете, что и Кинг.

– Поздравляю, Конс! Добро пожаловать в семью.

На вопросительный взгляд Констанции она помахала какой-то чёрной папкой перед её носом:

– Отчёт от Артура о твоём испытательном сроке. Документ, конечно, секретный, но папка упала на пол, листок выскользнул… и я совершенно случайно прочла заключение.

Констанция расплылась в понимающей улыбке.

Кинг мог ворчать сколько угодно, для неё началась новая глава в жизни. Глава, полная приключений, невероятных событий и удивительных открытий.

И она собиралась получить от них удовольствие.

Сноски

1

Всё хорошо (якутск.).

2

Я устала (татарск.).

3

Популярный тип доски для проведения спиритических сеансов.

Content

В Питере НЕжить

Лия Арден «Быть ему пусту!»

Дмитрий Колодан Повесть о хвостах, чёрном человеке и крепких узлах

Елена Кондрацкая Барыта этэннэ

Антонина Крейн Туман с залива

Джезебел Морган Сирень на удачу

Мэй Не смотри

Софья Ролдугина Тролль-контроль

Ирина Фуллер Книжники. Первые страницы

Сноски