Танви Берва

Чудовища, рожденные и созданные

Посвящается Мини, которая любит кальмаров и крабов.

И папе, который впервые свозил нас посмотреть на океан.

Tanvi Berwah

Monsters Born and Made

© Кондратьева А.В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Мы охотимся, когда мир спит. Этот риск может нас убить. Этот риск нам навязали. Я пробую разбудить брата, но он лишь сонно бормочет:

– Отвали.

– Уже четыре. Папа велел нам к этому времени быть на пляже.

Эмрик хватается за матрас, словно краб, упрямо цепляющийся за камень. Когда я срываю с него одеяло, он сердито ворчит:

– Вон из моей комнаты!

Его ботинок ударяется о дверь как раз в тот момент, когда я её закрываю. Я прижимаюсь спиной к каменной стене, холод сковывает меня.

Эмрик появляется спустя несколько минут. Мы одеты одинаково: чёрные брюки, приталенные белые рубашки с воротниками до подбородков, сапоги по форме ног. Под одеждой у нас гидрокостюмы из скайи. Брат и сестра Охотники.

Его ладонь сжимается на дверной ручке в кулак.

Волнение перед охотой – это хорошо.

Говорит о том, что мы начеку, что мы не глупцы.

– Корал, – произносит он хрипло, – кто-нибудь ещё встал? – Его волосы гораздо ниже плеч, почти такие же длинные, как мои. Единственная воткнутая в них заколка сияет в бледно-жёлтом свете лампы над дверью. Прежде чем я отвечаю, астматический кашель Лирии проносится эхом в тишине.

Поднимаясь по винтовой лестнице в узком пространстве, мы покидаем безопасность подземного жилища. Мысль о том, как наша сестрёнка задыхается, не помогает, однако это отличное напоминание, почему нам нельзя упустить мариленя этой ночью.

Потому что так мы выживаем.

Ловим мариленей, разводим их, приучаем потомство к суше, а затем продаём земельщикам высшей касты, состязающимся в гонке славы. Всё это с риском для жизни.

После чего выдыхаем. До следующей охоты.

Мир снаружи залит чёрными чернилами, а созвездие Огненного Корабля мерцает красным и жёлтым, насмехаясь над нами. Морской ветер дует, принося с собой соль и шторм, как раз в тот момент, когда молния пронзает небо.

Мы с Эмриком устремляемся к пляжу. Он включает в себя всю полосу серого песка на этой стороне острова. Несмотря на то что море поглощает песчаные косы без предупреждения, на берегу часто не протолкнуться из-за собирателей. Они соскребают металлическую крошку заргинина с низких известняковых арок, торчащих среди моря и песка.

Я прищуриваюсь, высматривая собирателей, и в итоге вынуждена обойти лужу…

– Скайя? Кто расходует скайю, когда солнце на пике? – Неужто не знают, как трудно добывать желе и как сильно мы нуждаемся в его защите от палящего солнца? Хоть мы и окружены водой, наш остров иссушен, и мы поджариваемся вместе с ним.

Эмрик хмуро глядит на лужу скайи. Шрам на правом глазу, сочащийся, словно сердитая слеза, подрагивает.

– Немногие, с ними лучше не связываться.

Когда мы доходим до изгиба известняковой скалы в форме подковы, низко гремит гром. Чудовище пробуждается ото сна. Горизонт, погружённый во тьму, пока не существует.

Вдоль зазубренного края из изменчивой воды, словно серо-голубые клыки, торчат камни. Лицо немеет под хлёсткими ударами шторма. Сырость раздражает лёгкие с каждым вдохом. От мёртвых ползучих тварей и лишайника каменистая поверхность под ногами скользкая, и о неё плещется вода. Нужно шагать осторожно.

– Держись подальше от моря, – говорит Эмрик.

Меня охватывает гнев. Мы годами охотимся вместе, а он по-прежнему мне не доверяет.

– Почему?

– Взгляни на шторм.

«Словно от тебя есть толк в одиночку».

Я прикусываю язык. Не стоит спорить перед выходом в море.

– Тогда тебе тем более нужна подстраховка.

– Стой на берегу, Корал. Поможешь мне вытащить мариленя. – Его челюсть сжата, отчего лицо кажется ещё худее: контуры острые, как бритва. Чёрная татуировка на лице слева колеблется. В темноте он выглядит свирепо. Полагаю, мы оба так выглядим.

Эмрик на три года старше, но, когда мы охотимся, нас можно принять за близнецов, даже татуировки одинаковые.

Я не замечаю в чёрных водах ни одного мариленя: не лучшее начало последнего дня охотничьего сезона.

– Видишь какое-нибудь движение?

Наша семья, насчитывающая несколько поколений, вела подробные записи о мариленях. Существ ни разу не видели вне ежегодного подъёма уровня воды. Сегодня, прежде чем взойдёт солнце, они исчезнут и вернутся лишь через десять месяцев.

Их биологические часы точны.

Марилени, пойманные в прошлый раз, захворали и передохли. Эмрик говорит, что это не его вина, что он как всегда отфильтровал воду, что звери подхватили заразу в море. Теперь у нас осталась только одна самка. Без самца у нас не будет приплода на продажу до конца года.

Землевластитель будет вести себя так, словно мы тут ни при чём, улыбнётся и отправит нас восвояси с выплатой, которой хватит в лучшем случае на месяц. Тем временем по острову распространится молчаливое предупреждение: «Охотникам не занимать, работы не давать».

Мы будем голодать. Как в год, когда мне исполнилось восемь.

В этот раз Лирия слишком больна, чтобы мы протянули целый год.

– Прячутся от шторма, – говорит Эмрик, вырывая меня из ужасных воспоминаний. – Если пойдём вдвоём, они переполошатся. Останься здесь.

– Ладно, иди и помри там.

Его сердитый взгляд – лучший ответ. Брат раздевается до гидрокостюма, вооружается посохом из заргинина, и прежде, чем я успеваю взять свои напутственные слова обратно, ныряет в море. Теперь он тень, плывущая так быстро, что его можно принять за мариленя.

Он исчезает мгновенно.

Небо светлеет, приближается ужасный рассвет. Эмрика всё нет. Неужели море его поглотило?

«Если ты умер, Эмрик, я тебя прикончу».

Ветер усиливается, шипя по воде. Нет ничего, кроме потрёпанного небесного занавеса, прорезанного угрожающим красным светом зари, который окрашивает сердитую морскую пену в цвет гниющей плоти.

Мир отступает, окутанный жуткой тишиной.

Затем яростный крик пронзает море, и прогорклый запах серы насыщает воздух.

Помню, как увидела мариленя в первый раз.

В школе нам рассказывали про десять островов Офира и Панталассу (суперокеан, омывающий всё вокруг). Про морских существ, ужас, воплощённый в плоть, которые дышат под чёрными волнами. Фокесов, выделяющих странную смолистую субстанцию, которая мгновенно вспыхивает при соприкосновении с воздухом. Рапторов с зубами-пилами, прогрызающих сушу, чтобы проложить себе морской коридор и добраться до тебя. Аквапырей, зов которых доносится с одного конца света на другой.

И про мариленей – ожившие кошмары, которые на суше передвигаются столь же быстро, как в воде. Эти проворные существа двуногие. Передние конечности короче задних. Сильнее. С когтями. Созданные для того, чтобы хватать добычу и разрывать мышцы. Головы венчают огромные оленьи рога. Чешуя светится. А ещё у них зелёная кровь.

Если раздразнить мариленя, познаешь истинный ужас творения.

Мне снова пять. Я держусь от конюшни подальше. Помню, как в тот день увидела, как что-то качнулось под морской гладью, вода вспенилась вокруг. Я уставилась туда, будто приклеенная к месту. На солнце заблестели, словно металл, и приподнялись биолюминесцентные пятна. Показалась голова. Вокруг неё раскрылся, выпуская ядовитые шипы, похожие на гарпуны, острый воротниковый плавник.

Тот марилень почти добрался до меня.

Я закричала.

Прошлое исчезает.

Этот же марилень выныривает из воды.

Потрясающий оттенок зелёного на фоне холодного серого известняка. Острый, как бритва, воротниковый плавник раскрывается на шее, выпуская смертоносные шипы. А за мощное тело цепляется, сгибая плавник-гриву и уворачиваясь от ядовитых лезвий, Эмрик. Брат отчаянно впивается пальцами в чешую зверя.

Мои руки вдруг каменеют.

Я собиралась отчитать Эмрика за то, что он растянул охоту до рассвета.

А не увидеть, как он схватился с проклятым мариленем в воде.

Марилень – великолепная дымка биолюминесцентного зелёного – бьётся в сердитой чёрной воде. Эмрик между воротниковым плавником и рогами никак не контролирует создание. Один неверный рывок, один предательский промах – и для брата всё кончено.

Мой глупый братец.

Я видела тела познавших гнев мариленя.

Не хочу, чтобы с ним случилось то же.

– ЭМРИК! – кричу я и машу рукой. – ДЕРЖИСЬ!

Я прыгаю в ледяную воду.

Тысяча холодных игл вонзается в меня, борясь за контроль над моим телом, чтобы разорвать его на части. Волны сокрушительные и тёмные. Но я знаю эти воды – я в них выросла. Я пробиваюсь сквозь течение, быстрое и плавное, заставляя воду расступиться. Доберусь до Эмрика в любой миг. Я подплываю всё ближе и ближе, выныривая на один прерывистый вдох.

Марилень дёргает шеей. Яд, пахнущий серной кислотой, вновь разрезает воздух. Загнутые назад клыки смыкаются вокруг руки Эмрика.

Брат стонет.

Кровь вьётся в воде струйками.

Посох выскальзывает из ладони Эмрика.

Я судорожно вздыхаю, солёная вода заливается в горло. Челюсть горит, словно сделана из металла.

Создание свирепствует. Я поворачиваю назад к известняку. Имбирный корень. Мне нужен имбирный корень. У мариленей аллергия на едкую кожицу растения. Ползучие стебли скайи скользят по камню, словно флюоресцентные змеи. Они освещают пространство вокруг, опутанные густыми высокими травами, которые колышутся, словно призраки. Я судорожно хватаю пригоршню имбирных корней, но они вросли намертво. Нужно их чем-то срезать.

Лёгкие обжигает, и я вынуждена вынырнуть. Молния ударяет далеко в океане, на камни накатывает волна.

Я собираюсь с духом.

Вода продолжает колотить по мне, словно железная глыба.

Когда волна разбивается, я упираюсь ногой в камень и тяну куст имбирных корней на себя.

«Поднажми, ну же».

Пальцы становятся красными, хватка ослабевает.

«Так ничего не выйдет, Эмрик умрёт».

Ладони в крови.

«Он уже ранен!»

Последняя мысль вылетает изо рта пузырьками воздуха.

Руки пронзает боль.

Куст ломается, и меня отбрасывает назад, на волны, о которые я ударяюсь, как о молот. Я сворачиваюсь калачиком, всплывая на поверхность. Сделав глубокий вдох, ныряю обратно и плыву в окровавленную воду за братом.

Марилень цепляется за имбирные корни. Бьётся в агонии. Отступающий слой плёнки, образующий вторую кожу поверх переливающихся чешуек, мерцает неземным зелёным, кровь змеится в воде.

Я так близко, что могу дотянуться до брата.

– Хвостовой плавник! – Крик Эмрика переходит в судорожный вздох. – Не отпускай!

Марилень складывает воротник, готовясь выпустить шипы снова. Прямо мне в лицо.

Я хриплю, вода плещется в рот.

– Отпусти его, Эмрик! Ты умрёшь! – Я хлещу мариленя имбирными корнями по шее, по нежному участку, из которого он выпускает воротник, и зверь в ярости трясёт головой. Болезненный вопль рассекает воду. Я отрываю кровоточащую руку Эмрика от мариленя (надеясь, что лопающийся звук, который я слышу, исходит от создания, а не от Эмрика).

Марилень позади нас распрямляет следующий набор плавников. Грива расправляется вдоль позвоночника веером и исчезает на полпути. Я застываю, ожидая нападения, но существо поворачивает и смотрит куда-то вдаль.

Нельзя терять ни секунды. Волны сильные, а Эмрик по-прежнему истекает кровью. Я прижимаю брата к себе и плыву.

Мы выползаем на берег, ловя воздух ртом. Руки дрожат под моим весом, пальцы подёргиваются, будто внутри задыхается что-то живое.

– Ты не…

– Зачем ты это сделала? – перебивает меня Эмрик. Его крик срывается на полпути. Песок коркой покрывает каждый сантиметр его тела, окрашивая смуглую кожу в серый.

Я запыхаюсь, меня охватывает паника. Мой разум осмысляет кое-что прежде меня.

– Сделала что? Спасла тебя?

– Я же сказал: держи хвостовой плавник мариленя! Я был ближе к гриве! – Опухшие глаза Эмрика очерчены красным. – Мы могли его поймать!

Нашу скайю, должно быть, смыло, но Эмрику куда хуже. Кровь течет из руки, пропитывая продырявленный гидрокостюм и окрашивая песок в тёмный цвет. Брат выглядит… зелёным. Грудь поднимается и опускается. Эмрика вдруг начинает рвать. Я отпрыгиваю назад. Он крепко сжимает моё запястье, словно кандалы.

– Нужно было работать сообща! Из-за тебя я упустил мариленя! Корал… это был последний!

– Нет, не последний. – Я отворачиваюсь к морю. Марилень – великолепная зелёная дымка – уплывает всё дальше и дальше от побережья. Он скачет в воде, и рога подпрыгивают вверх-вниз.

Сегодня был последний день охоты.

Марилени ушли.

Глава 2

– Что нам теперь делать? – Эмрик хрипит. Перед тем как восход солнца расколет горизонт, появляется красная полоса света. Я поворачиваюсь к брату. Его ладони прижаты к камню, лабиринт вен проступает на тыльной стороне кистей.

– Нужно идти, Эмрик, – шепчу я.

Он ворчит. Пытается встать. Спотыкается. Пробует снова. Красный горизонт исчезает за тёмными волосами. Он собирается наорать на меня? Отчитать?

Глаза брата стекленеют.

Эмрик пахнет серой. Пахнет погибелью.

«Ты в порядке?» – спрашиваю я мысленно, по-прежнему не раскрывая рта. Камень, на котором я стою, острый как зубы. Он кусает подошву моего сапога. Но я не могу пошевелиться. Вся моя бравада уплыла с мариленем. Я заставляю свой взгляд задержаться на Эмрике. После каждой охоты мы получаем увечья. Истекаем кровью. Это ожидаемо. Нельзя сразиться со взрослым мариленем и уйти невредимым.

Вот только в этот раз Эмрика шатает как-то иначе. Он мертвенно-бледен, истекает кровью.

– Корал… – Голос ослабевает. Брат кажется растерянным. Затем проводит пальцами по шее и поднимает ладонь. Посередине торчит крошечный чёрный шип, покрытый кровью.

Мне вдруг становится нехорошо.

– Нужно отвести тебя домой, – говорю я, хватая его за руку, прежде чем он снова покачнётся и упадёт лицом на острые камни. Эмрик не спорит. Он знает о действии яда мариленя не меньше моего. Первый день бредишь, на второй мечешься в лихорадке, затем впадаешь в кому на неделю. После чего всё кончено. Я кладу его руку себе на плечо, и мы вместе идём обратно неровной походкой. Эмрик становится тяжелее, голова наклоняется ко мне. – Держись! – кричу я поверх ужаса, пульсирующего в ушах. Он истекает кровью. Я проседаю под весом брата. Его кровь стекает по моей разорванной рубашке. Весь мир отмечен его кровью – от пляжа до крыльца дома. Усиливающаяся дневная жара покалывает мои ладони, даже когда я вваливаюсь с Эмриком в тень. – Папа! Мама!

Крыльцо расплывается, и я падаю на колени. Выходит мама, затем тут же спешит внутрь, крича. Несколько мгновений спустя отец помогает ей.

Папа резко спрашивает:

– Что ты наделала?

Я вдруг чувствую себя такой маленькой.

– Я?.. Папа, он укололся.

Мама заключает лицо Эмрика в ладони, пытаясь привести его в чувства. Она в панике, кричит папе, чтобы он всё исправил.

Папа рявкает:

– Живее! Достань противоядие для брата, пока аптека не закрылась.

Он не даёт мне денег. Я и не прошу.

Лишь бегу в город со всех ног.

Наступает день, и воздух наполняется запахом солёной воды и рыбы, усугубляемым приливом и всё ещё назревающим штормом. Я сворачиваю с проспекта в старейшую часть жилых кварталов. Домами, высеченными в камне, вырезанными в труднопроходимой местности, представлен район съёмщиков на острове Солония. Здесь живут шесть тысяч человек, которые подвергаются воздействию температуры, с лёгкостью достигающей сотен градусов. Они спасаются татуировками, нанесёнными песочными чернилами и желе скайи, защищающими их от солнца. Земельщики держат все лучшие теплоотталкивающие и солнцезащитные средства под землёй, даже когда в них не нуждаются. Отчего антиземельщицкие настроения в умах съёмщиков растут, словно водоросли.

Тесные улочки, затемнённые навесами и солнцезащитными ставнями, расплываются передо мной, как жидкая акварель. Я вынуждена притормозить, как только из рушащихся конструкций показываются, словно колени и локти, сломанные канализационные трубы и обтёсанные камни. Что я скажу в аптеке? Мы не погасили долг. Когда мы пришли в прошлый раз, владелец лавки выставил нас за дверь. Но без лекарства всего через неделю Эмрика не будет в живых.

Я снова ускоряю шаг. Вдалеке слышны крики.

Передо мной возникает испуганное лицо.

– Извините, – выпаливаю я, уворачиваясь, чтобы избежать столкновения. Четверо больных. Семья. Кутаются в изношенный коричневый платок. Скорее всего, у них никогда не было дома. В этих краях это не редкость. Постройки страдают от наводнений и нашествия разных существ. Не будь у нас разрешения на охоту, нас постигла бы та же участь.

К тому моменту, когда моя ладонь опускается на прилавок аптеки, я не могу говорить. Каждый вдох растекается по венам огнём. Владелец лавки качает лысой головой в татуировках.

– Чем занималась? Поубивала сегодня всех в океане?

– Мне нужен антидот от яда мариленя, – хриплю я. Вкус солёной воды продолжает щипать горло. – Скорее. Прошу. Это срочно. Мой брат… – Я пробую заговорить снова, но могу лишь смотреть на аптекаря. Голова работает неправильно. Я это знаю. Тревога растёт. Живот будто набили ватой, и я ничего не могу с этим поделать.

– Серебро принесла? – спрашивает он.

– Да, – говорю я прежде, чем успеваю себя остановить. По моему лицу пробегает нервная судорога. Надеюсь, торговец не заметил.

Он что-то ворчит и исчезает за грязными занавесками.

В углу раскалённой лавки горит дешёвый воск. Водяные часы отсчитывают секунды. Костяшки моих пальцев выступают, словно хребты. Окровавленные рукава белой рубашки испачкались в жире с прилавка.

Торговец наконец возвращается, тяжело дыша, и высыпает лекарство на прилавок дождём из упаковки медного цвета.

– Три серебреника.

Я сглатываю. Сморщенные от воды пальцы сжимают нагретый прилавок.

– Забыла. Вообще-то прямо сейчас их у меня нет. Выронила по пути сюда. Я бежала. Наверное, они…

– Нет серебра – нет лекарства, – заявляет владелец лавки. – Вы уже и так изрядно мне задолжали!

– Прошу, – умоляю я. Знаю, что звучу отчаянно. Загнанной в угол. Но противоядие нужно мне сегодня. С этим ничего не поделаешь. У меня осталось меньше часа, после чего бред Эмрика станет неконтролируемым. Он может кому-нибудь навредить. Может навредить себе.

Моя мольба полностью меняет его манеру держаться.

– Корал Охотник, – говорит он с усмешкой, адресованной имени моей семьи, подкасте съёмщиков. – Может, твои друзья земельщики пустят тебя в свои аптеки?

Будь на моём месте Эмрик, он бы перепрыгнул через прилавок и намылил мерзавцу шею. Он уже так делал, когда мы приходили за лекарством для Лирии.

Я лишь говорю:

– Я заплачу вдвое больше. Только дайте мне антидот.

– За два месяца не принесли ни гроша, а теперь собираешься заплатить вдвойне?

– Нам нужно оплачивать лечение сестры каждую неделю! Вы же знаете! Все это знают, – кричу я. Звук отдаётся в голове эхом. Перед глазами всё становится серым. Если я не раздобуду лекарство, отец вышвырнет меня за порог. Но на это мне плевать. Меня волнует Эмрик. Он будет думать, где я. Почему не прихожу на помощь.

– Продаётесь земельщикам и не получаете за это ни гроша? – отзывается кто-то снаружи магазина. – Какая трагедия.

Татуировки в виде колючих лоз начинаются на лбах и исчезают на шеях. Я понимаю, что эти люди из уличной банды, по красным повязкам у них на руках: они принимают ставки на гонку славы. Главарь гримасничает, обнажая в перекошенном рту острые зубы.

Эти смутьяны пытаются вывести нас из себя каждый божий день. Они ненавидят нас за то, что мы Охотники. Думают, что мы продаёмся высшей касте земельщиков, хотя на деле мы начинали как простые стражники для рыбаков-съёмщиков в первые дни существования поселения.

Как будто они не устраивают стычки с другими съёмщиками, чтобы поддержать возниц гонки славы, которые им больше всего по душе. И во имя чего? Еды? Денег? Да, мы делаем то же. Но, по крайней мере, не ставим на смерти других. Моя кровь кипит. Люди гибнут на арене. Растоптанные. Истерзанные. Пронзённые колесницами. Разорванные на части мариленями.

На арене умирают насильственной смертью.

Конечно, для большинства турнир – шанс всей жизни.

Гибель на арене – привилегия избранных. Она дарует бессмертие.

Что явно говорит съёмщикам: слава этого мира не про вашу честь.

Казалось бы, объединись народ, и преследованиям уличными бандами пришёл бы конец.

Мама говорит, что такова человеческая природа – бороться за господство и процветать за счёт страдания других. Я же думаю, что дело в деньгах.

В конце концов, что мы действительно знаем о том, что такое быть людьми?

Сострадание явно не здесь сделало первый вдох.

Сострадание пришло сюда умирать.

– Дам серебреник за совет, – продолжает главарь шайки. – Скажи, какой марилень самый быстрый в этом году. На которого нам поставить в гонке славы?

Я могу лишь смотреть на него, моргая, наполовину страшась отказа аптекаря и наполовину кипя оттого, что негодяи вклинились в наш разговор. И тут другой из банды добавляет:

– Братец нам бы сказал. – У этого парня густой загар, лицо покрыто шрамами. Он встречается со мной взглядом, провоцируя меня на встречный выпад.

– Кстати, где он? – спрашивает главарь, серебро поблёскивает в грязных ладонях. – Ах да… слышал, он мёртв. Какая жалость, а? Всегда давал нам наводку. Да приглядит за ним водяная лошадь, да преодолеет он океан звёзд…

– ЗАМОЛЧИТЕ! Он не умер! – взрываюсь я, испугавшись молитвы за усопших. Но моя непохожесть в глазах съёмщиков мгновенно усиливается. Я говорю совсем как земельщица: неопровержимое доказательство того, где я имела привилегию учиться. Я поворачиваюсь к аптекарю: – Он не умер. Прошу.

– Что за дела, а? – перебивает меня смутьян. – Перестанете охотиться, не будет мариленей. Без них не будет турнира. А если не будет турнира, – он ухмыляется, – не будет славы, которая не достаётся съёмщикам. И тогда твой брат не умрёт.

В этот раз меня не остановить.

– Вы вините нас? Думаете, нам позволили бы заниматься чем-то другим? Если мы не будем выполнять эту работу, они найдут другую семью. Мы такие же съёмщики, как и вы, что бы вы там себе ни думали.

Главарь сверлит меня взглядом.

– Выбор есть всегда.

– Земельщики, навязывающие нам обязанности, – это не выбор. А знаете, что есть выбор? – Шайка перестаёт ухмыляться, заслышав мой тон. По лицу главаря пробегает вспышка гнева, но я не иду на попятный, когда завелась. – Принятие ставок и поддержка насилия одного удовольствия ради.

Отвечают мне отнюдь не мерзавцы. А тот, у кого больше власти над моей жизнью, чем я осознавала до сих пор.

– Прочь из моей лавки. – Аптекарь кладёт массивные ладони на прилавок, заслоняя медные пакетики.

Слишком поздно я говорю:

– Пожалуйста…

– Возомнила себя земельщицей? – Он сплёвывает. – Говоришь с нами свысока?

– Вам я не сказала ни слова!

– Это-то и отличает нас от вас, Охотников, засевших у себя в четырёх стенах. Снаружи мы все едины. А теперь прочь, и не вздумай вернуться.

Шум моря, бьющегося об известняковый утёс, слышен даже здесь, на проспекте. Мимо со свистом проносятся люди, дети снуют туда-сюда, а лоточники продают пушистые еловые ягоды, мясистые опаловые фрукты и шипящих омаров. Рыбные тушки лежат параллельными рядами на льду, сверкая. На лицах у каждой одинаковое выражение изумления и усталости.

Какофония. Хаос.

Солония.

И я в самом её сердце, окружённая незнакомцами и начинающая привлекать к себе внимание. Сперва приглушённый шёпот, затем осмелевшие взгляды и тычущие пальцы.

У меня кружится голова. Нельзя возвращаться домой без противоядия. Думай. Эмрик рассчитывает на меня. Что, если я заявлюсь в лавку какого-нибудь земельщика? Притворюсь, что совет Офира отпускает нам бесплатные лекарства, потому что они не могут потерять такого охотника, как Эмрик?

Может сработать.

Должно сработать.

А если нет?

Меня посадят.

Тогда им придётся вылечить Эмрика Охотника…

– Корал!

Чьи-то ладони хватают меня за руку и увлекают за собой. Я отлетаю в сторону и врезаюсь во вход лавки морепродуктов, вырубленный в скале. В следующий миг мимо проносится полоса бело-серой чешуи. Она заслоняет мир на несколько мгновений. Затем козерог с его массивным хвостом скачет дальше по улице, и люди начинают вылезать из укрытий.

В Солонии есть пять козерогов – гигантских амфибий, наполовину козлов, наполовину рыб. В каждом углу острова по одному такому. Кто-нибудь из них всегда патрулирует проспект, следя, чтобы жители океана не совались в чужие владения. Этим зверем управлял не менее крепкий стражник с таким большим посохом, что тот царапал землю, возвышаясь над всяким зданием. Один толчок пары мощных рогов отбросил бы человека в сторону. Вместо копыт, присущих настоящим горным козлам, у этих созданий имеются когти, способные расцарапать, разрезать и разрыть что угодно. Плавники в конце туловища переходят в пару конечностей. Они крепкие, как валуны, и достигают ста метров в ширину, поэтому козероги передвигаются как по воде, так и по суше.

Я стою, прижавшись к колонне боком, и оставляю на ней кровавый отпечаток ладони. Адреналин убывает, вокруг руки сжимаются тиски. Пробуждаются защитные инстинкты.

– Отлетела бы на соседний остров, задень он тебя! Неужели ещё не наигралась со смертью, ныряя в море, словно это шуточки? – произносит голос.

– Крейн, – хриплю я лучшей подруге. – Я едва тебя не убила.

– В своих мечтах. – Крейн поплотнее натягивает шарф на лицо. Ткань облепляет выступающие контуры, оставляя открытыми лишь глаза. – Надеюсь, Эмрик жив, потому что…

– Да, жив! Кто пустил слух?

– На базе все сплетничают. Думала, найду тебя в аптеке. – Крейн держит меня на расстоянии вытянутой руки. – Разве можно их в этом винить? Взгляни на себя. – Я так и делаю. Рубашка заляпана слизью и кровью. Всклокоченные волосы, наполовину распущенные, прилипли к щеке. Крейн протягивает медную полоску упаковки с лекарством. – Кретин всё зудел, что не даст тебе антидот. Так что я его, конечно, купила.

Сердце бешено бьётся в грудной клетке.

– Три серебреника, Крейн. Я не могу его принять, – говорю я, крепче сжимая лекарство, пока целлофановая обёртка не становится второй кожей, пока кровь не начинает сочиться из ладоней.

– Нет, можешь. Сейчас оно мне по карману. Дражайший папочка прислал вчера вечером свою ежемесячную любовь.

– Постой, что ты делала на базе так рано?

Крейн выгибает бровь под плотно прилегающим шарфом.

– Мне казалось, противоядие требуется Эмрику срочно.

Я бегу домой, даже не попрощавшись.

Глава 3

Воздух в прихожей трепещет с безмолвием притаившегося хищника. Жаль, Эмрик сейчас не здесь. Он спит, замотанный в марлю. Введение противоядия было мучительно медленным. К моему возвращению брат начал бредить. Папа решил отметить, как долго меня не было, вместо того чтобы порадоваться тому, что у нас вообще есть антидот.

У меня такое чувство, что на моей коже не осталось живого места от синяков, но у нас нет обезболивающих. Ломота скачет по всему телу, закручиваясь спиралью то тут, то там.

Никто не говорит.

Мне отчаянно хочется пропустить эту ночь и проснуться, когда все проблемы рассосутся сами собой.

Обстановка в крошечной прихожей убогая, как и во всём остальном доме, за исключением одной из моих синих глиняных ваз в углу. Поставленные в неё терновые цветы увядают. В нише в стене кувшин с водой, в котором плавают две морские звёздочки. Их мерцание то ослабевает, то становится ярче при каждом глотке. Это единственный источник света. Ни одну из стеклянных ламп, которые мастерит Эмрик, не зажгли этой ночью. У нас траур.

Я пережёвываю каждый кусочек пищи так, словно ем в последний раз.

С этим чувством я познакомилась, когда мне исполнилось восемь.

Я чавкаю слишком громко. Провожу стальной ложкой по столу, чтобы замаскировать звук.

Папа бросает на меня строгий взгляд.

Я замираю.

Вновь воцаряется тишина. Она закипает.

Боль резко пронзает ладонь. Рука соскальзывает. Я хватаю ложку, но лишь рву бумажную тарелку пополам, рассыпая драгоценный фиолетовый рис. Ложка бесцеремонно падает на пол.

– Там был всего один… – начинаю я и осекаюсь. У мамы на лице выражение то ли жалости, то ли разочарования. – Даже до того, как я вмешалась, только один. Из-за шторма. – Боль продолжает пульсировать в пальцах, волдыри покалывают, грозя лопнуть. – Я отпустила его не специально. – Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. – Его челюсть лежала на плече Эмрика. Зверь был здоровенным. Я не могла… не хотела, чтобы Эмрика ранило ещё сильнее, – заканчиваю я вяло.

Мама смотрит в пространство между нами. По её лицу непонятно, о чём она думает. Когда я вернулась, Лирия опять кашляла, и мама была слишком занята заботой о ней, так что мне пришлось заняться Эмриком.

– Лила, – говорит папа. – Что тот фармацевт сказал нам на прошлой неделе?

Мамина грудь вздымается и опускается. Она заправляет каштановую прядь назад. Волосы, как всегда, разделены пробором посередине, что зрительно вытягивает круглое лицо. Татуировки колечками повторяют линию роста волос и заканчиваются на висках. Она ничего не говорит. Ей и не нужно. Мы с Эмриком попросили у аптекаря месячную отсрочку перед тем, как он пойдёт к судье-съёмщику. Вот только он был непреклонен.

– Сказал, что подумает, – вру я. – Деньги Крейн его задобрили.

Лирия кашляет в своей комнате.

Землевластитель знает: Лирия слишком больна, чтобы охотиться. Имя, не связанное с охотой, лишает её права на ежегодные лекарства, которые мы с Эмриком получаем в начале сезона охоты. Жаловаться не на что. Нам и так перепадает больше, чем большинству съёмщиков.

Я с трудом проглатываю пережёванную еду.

– Да, будто нам больше нечего делать. Унижаемся перед выходцами из опаловых трущоб. – Холодный взгляд папы обрамлён суровым худым лицом. Я знаю, кого он видит перед собой: безрассудную девчонку, рискнувшую благополучием семьи.

Мне не следовало упускать мариленя. Нужно было увести его от Эмрика и пополнить стойла.

– Варман, она не хотела… – начинает мама, но папа её обрывает.

– Скажи ей, что сказала мне этим утром.

Именно от его тона, обычно предшествующего тому, что он кидается на маму с кулаками, мой страх перекипает в ярость. Если папа думает, что может обратиться так к ней ещё раз, то он ошибается.

Затем заговаривает мать:

– Медик сказал, что способность Лирии дышать на воздухе слабеет. То же происходит с людьми в окрестностях Кар Атиша. Он не знает, почему она болеет здесь, так далеко. – Кар Атиш – город-остров к востоку от нас. Там ведётся добыча заргинина и серебра. Вот откуда берутся (прежде всего для земельщиков) деньги и солнцезащитные средства. У жителей Кар Атиша остекленевшие глаза. Ни один пришлый не хочет оставаться на острове с улицами, покрытыми копотью, дольше нескольких часов. По крайней мере так поговаривают. – Нужно изменить схему лечения. Придётся платить больше.

Папа встревает:

– Больше? Двести семьдесят серебреников – это не просто «больше», это смертный приговор для всех нас!

Я перевожу взгляд с отца на мать, пытаясь представить, как мы спасём Лирию, если у нас не будет мариленей на продажу в этом году.

Я жду опровержения.

Но не получаю его.

С поднимающейся внутри тошнотой спрашиваю:

– Что нам делать?

– Ты, – говорит отец, – выставишь свою кандидатуру на рынке невест и выбьешь нам вознаграждение, чтобы мы первым делом погасили долг.

Два года назад я кормила мариленя, и он боднул меня. Я ударилась о землю, как камень, швырнутый об утёс. На несколько мгновений, пока цвета сливались друг с другом, я не могла двигаться, не могла думать. Лишь смутно понимала, что произошло нечто ужасное.

Сейчас я чувствую то же самое.

Мать наклоняется ко мне, кладя ладонь на мою руку.

Я выдавливаю из себя одно слово:

– Нет.

Папа говорит:

– Я не спрашиваю.

– А ты хоть раз спросил, чего мы хотим? – кричу я, поднимаясь. Стол сдвигается, остатки ужина рассыпаются по полу.

– Корал! – одёргивает меня мама.

– А что, ты поступишь по-своему, даже если сестра из-за этого умрёт? – говорит папа. – Когда мы не сможем заплатить и за такую мелочь, как проклятые обезболивающие? Аптекарь придёт за деньгами через неделю. У нас не осталось ни гроша! Если он потащит нас к судье, если мы потеряем конюшню, то окажемся на улице.

Это удар под дых. Может, в этом доме голые стены и он даже не подключён к центральному водоснабжению, что не годится для обслуживания стойл, но здесь мы в безопасности. От сурового солнца и жестокого океана. От существ, которые убили бы нас прежде, чем мы бы сделали вдох.

– Речь не об этом.

Папин взгляд становится жёстче, голос опускается ещё ниже.

– Именно об этом, если не сделаешь, что тебе велят.

– А что сделал ты? – По лицу стекают горячие слёзы обиды, но я их не смахиваю – руки слишком дрожат. – Чем занимаешься ты, пока мы с Эмриком снова и снова рискуем жизнями в море? Ты хоть раз что-нибудь сделал, папа?

Он заносит руку для удара, и мать встаёт между нами.

– Варман, нет! Она дитя! Не ведает, что говорит.

Не представляю, сколько мужества ей на это потребовалось. Моя мать – сломленная женщина. Папа винит её во всём: когда нам не хватает еды, когда Лирия кашляет так сильно, что мы боимся, что это конец, когда буйствует марилень. Во всём. Она старается отнекиваться и всё отрицает, но мы-то знаем. Мы видим её склонённую голову, поникшие плечи. Как она соглашается с любыми требованиями отца, никогда не повышая голоса.

И всё же сейчас она перечит уничтожившему её человеку, чтобы защитить меня. Вероятно, именно эта деталь – лицо матери, посмевшей ему возразить, – приводит отца в чувства.

Его глаза наливаются кровью. На лбу пульсирует вена.

Я хочу, чтобы он ушёл.

Должно быть, отец прочитал это по моему лицу, потому что бросает мне в ответ:

– Марш в свою комнату! Живо!

Пойди я в самом деле к себе, непременно бы что-нибудь поломала. Так что вместо этого я заглядываю к Лирии.

На ней одна из моих старых рубашек и юбка из лоскутов, сшитая для неё мамой. Я сажусь на край матраса, принадлежавшего прежде мне. Уставшие мышцы кричат от облегчения: я наконец-то присела и не двигаюсь.

– И как только ты сохранила причёску? – Лирия надувает губы. Большие глазёнки, обрамлённые короткой чёлкой, широко раскрыты. Она ещё слишком мала для татуировок. – Я думала, ты чуть не умерла.

– Умирание взял на себя наш очень храбрый братец.

Лирия хихикает, даже не догадываясь, насколько это близко к правде, но поворачивается на бок, пытаясь сдержать кашель.

– Я нарисовала новую картину, – говорит она тихим голосом, чтобы скрыть осиплость. – Крейн вчера принесла мне новые краски.

– Она здесь? – Я тянусь к взятому с рук столику, в котором Лирия хранит рисунки. Мы с Эмриком спасли его с чёрного рынка. На нём стоит один из синих горшков, которые я мастерю. Он украшен ракушками – Лирия их обожает. Папа собирался выбросить стол в океан, когда сообразил, где мы его раздобыли, но оставил его для удобства Лирии.

Для съёмщиков безопасность, которую дарует нам дом, – мечта. Пускай он и представлен бункером с четырьмя комнатами размером со спичечный коробок и стенами с острыми, как кости, краями. А ещё он угроза от совета Офира, который правит всеми десятью островами. Это напоминание о выпавшей на нашу долю работе. О нашем хрупком положении в великом устройстве вещей.

Папе нравится делать вид, что эта убогая роскошь не достигается ценой того, что наша семья вынуждена вечно охотиться. Как и нашим собратьям-съёмщикам, считающим нас предателями. Имя «Охотник» всегда делало своего обладателя одиноким в этом мире.

Лирия сворачивается рядом со мной калачиком, одной рукой обнимая меня за талию, и кладёт голову мне на плечо.

Она делала так малышкой: до того как заболела. Мы с Эмриком тайком выводили её ночью на улицу. На пляже мы разговаривали, бегали и смеялись, наблюдая за красно-жёлтыми звёздами Огненного Корабля, мерцавшими в небе, словно огоньки свечей. Ночь – это время, когда остров Солония подвержен прихотям амфибий вроде мариленей, поэтому после заката действуют ограничения. Но ещё ночь – это время, когда мы можем дышать и позволять ветру самозабвенно осыпать нашу кожу поцелуями.

Я пролистываю рисунки.

– Ты нарисовала святилище?

За официальной границей города, в конце песчаной косы, находится реликвия прошлого Офира: эмпирейское святилище. Сверкающий чёрный гигант, святилище, – одно из чудес света. Оно расположено на том самом месте, где потерпело крушение тысячу лет назад, перевозя мореплавателей, наших эмпирейских старейшин. Сферическая конструкция, собранная деталь за деталью из обломков корабля историками и рабочими, теперь частично музей. Какой бы метод ни приводил подлинник в движение, он сгинул вместе с мудростью эмпирейских старейшин.

Меня поражает, какое странное это явление – случай. Что, если бы святилище потерпело крушение в каком-нибудь другом месте? Прямо в океане? Посреди голодных рапторов?

Появилась бы я тогда на свет?

Эта мысль отрезвляет.

Я улыбаюсь Лирии.

– Красиво.

– Ты единственная, кто догадался! – восклицает она, садясь прямее. В глазах сияет восторг. – Эмрик решил, что это странное облако.

Мы вместе хихикаем над тонким наблюдением брата.

Следующий рисунок – набросок арены. Или то, как Лирия её себе представляет, ведь сестрёнка вообще-то ни разу не была на гонке славы.

– Думаешь, я попаду туда в этот раз?

Четыре года назад, когда проходил последний турнир, ей было всего три, она тяжело болела и была слишком слаба.

– Надеюсь, да.

Гонка славы – единственное крупное событие на острове. Оно включает в себя столько всего: празднования, парады, гуляния. Помимо ставок и убийств, разумеется. Десять земельщиков рискуют жизнями, управляя колесницами, запряжёнными беспощадными мариленями, которые держат будущее возниц в своих челюстях. И один из этих земельщиков становится чемпионом, получая столько золота, сколько ему до конца дней не истратить.

Подобная победа способна изменить судьбу семьи на несколько поколений вперёд.

Каково было бы жить в особняке под землёй? Ни в чём не нуждаться?

Не сражаться в океане?

– А как же съёмщики? – спрашивает Лирия, немедленно возвращая меня обратно на поверхность.

Я пожимаю плечами.

– Мы наблюдаем за гонкой.

Съёмщики не участвуют в турнире – это одно из негласных правил, которые не подвергают сомнению и уж тем более не нарушают. Помню, как однажды видела на базе потрёпанный исторический манифест о гонке славы. В нём нигде не говорилось, что съёмщикам запрещено участвовать. И всё же это делают только земельщики.

– Очень жаль. Ты так хорошо заботишься о мариленях. Ты бы выиграла, если бы участвовала, – говорит Лирия с искренностью ребёнка, которого всю жизнь оберегали от солнца. Я вздыхаю и перехожу к следующему рисунку. Сердце подскакивает к горлу. – Он не закончен, – пищит сестрёнка и тянет руку за наброском.

Я уворачиваюсь, чтобы она его не выхватила.

– Что это?

Автопортрет, судя по чёлке изображённой девочки. Она плавает под толщей воды. Глаза закрыты.

Лирия смотрит на меня в ответ большими глазами.

– Что происходит, когда умираешь?

– Не знаю.

– Думаешь, я умру?

– Что? Нет. Дети не умирают. Старики – да.

– Но я болею.

– Ну, ты можешь заболеть, это верно. Но не умрёшь, пока тебе не исполнится сто лет. Разве я не рассказывала тебе про Горькоцвету? Ей сто лет. – Откуда она этого нахваталась? Рёбра сжимаются с каждым вдохом.

Лирия пожимает плечами. Напряжение позади глаз нарастает.

– Ладно, – говорит она. Затем добавляет, совершенно беспечно: – Ты знала, что новый цвет можно получить, смешав пигменты?

– Нет! – Я изображаю удивление на лице. – Серьёзно?

– Да, можно получить любой цвет, если у тебя есть три основных. – Пока она говорит, я изучаю её слабые руки, впалые щёки, медленное дыхание.

Затем приходит мама. Когда она где-либо появляется, её присутствие можно почувствовать мгновенно. Она… тёплая. Тёплая не как шероховатый воздух, который царапает кожу за порогом, а как костёр у моря холодными ночами.

Она даёт Лирии снотворное, хотя та выпрашивает «ещё пару минуток».

Мы укладываем Лирию в постель, и мама зовет меня выйти.

В тихом коридоре она стоит перед зеркалом и расчёсывает волосы. Её голова доходит мне только до подбородка. Всего несколько лет назад я бегала за ней вприпрыжку, собирая ракушки на пляже, едва доставая ей до пояса.

Мы похожи, как большинство матерей с дочерями. Вот только мамины полные губы, большие глаза и мягкое округлое лицо делают её миловидной. Смотришь на неё и думаешь о доме и безопасности. Я скорее что-то вроде сумбурной второсортной копии, изо всех сил пытающейся соответствовать.

Я задаюсь вопросом, о чём она хочет поговорить. Я снова забыла помыть посуду? Но нет – мы вчера отфильтровали немного воды. Сегодня вечером её не будет. Мы вынуждены экономить воду для нашей единственной мариленихи. Хотя какое применение мы можем найти для неё сейчас, мне неведомо. У нас нет самца, с которым её можно было бы свести. И она в любом случае специфичный экземпляр. Ни один земельщик не хочет купить её для гонки славы. Думают, что её сглазили.

– Больше не разговаривай так с отцом, – говорит мама. Я потрясена и уже собираюсь возразить, но меня останавливает пустота в её голосе. Мамина усталость давит на меня. Она гладит меня по волосам, абсолютно чёрным по сравнению с их с Лирией бронзовыми. – Ты и так уже делаешь многое. Вы оба с Эмриком. – Она удерживает мой взгляд своим. – Земельщики видят, как мы приручаем мариленей, а всё, что выглядит как власть в руках съёмщика, обжигает их кровь. Но остерегаться следует страхов и зависти нам подобных. Край отщепенцев – опасное место для жизни, всегда помни об этом. – Я раньше думала, что родители преувеличивают то, как люди нас воспринимают. Но стоило мне пойти в школу, и это стало ясно, как морские кристаллы. Там нам не место. Только здесь, друг с другом. – Помнишь, о чём ты мечтала больше всего?

Несмотря на тьму, наступающую на меня со всех сторон, я бормочу:

– Летать.

Мой тон вызывает улыбку и на лице матери.

– Ты не дашь отцу и малейшего повода выместить на тебе свой гнев снова. Поняла? И пообещай мне сегодня, что никогда не прервёшь свой полёт.

Она может говорить обиняками сколько угодно, но решение отца не идёт у меня из головы. Сегодня я видела, что с нами сделает нехватка денег. Не успей Крейн вовремя…

– Как мы оплатим новое лечение Лирии, мама? Как выберемся из долговой ямы?

– Я не позволю, чтобы одна дочь пожертвовала собой ради другой. – Она переходит к гневной решимости. Я никогда прежде не видела её такой. Дальние родственники и друзья рассказывали мне, что мама раньше смеялась и выражала своё мнение столь открыто, что это всех раздражало, а папа смотрел на неё так, словно она была для него целым светом, и был по уши влюблён.

Теперь это звучит как мифические истории об эмпирейских старейшинах.

Сколько себя помню, она всегда прощала отца. Он думает, что мы не знаем. Вот только сложно не заметить синяки на теле матери, когда обнимаешь её и она вздрагивает от боли.

Как вдруг до меня доходит, что мама делала все эти годы.

Я держу язык за зубами.

Именно тихие страдания матери определяют моё решение. Я ни за что не отправлюсь на рынок невест совета, но и не стану просто сидеть сложа руки, как папа.

Вопреки усилиям отца, я так и не научилась сдаваться.

Глава 4

Я ухожу из дома до того, как Эмрик проснётся. Может, он и слабее физически, но наверняка пришёл в себя достаточно, чтобы взвиться, если узнает, что я собралась на чёрный рынок базы. Официально это заброшенный склад. Так что, конечно, торговцы-съёмщики могут хранить там товары в течение недолгого времени и грызться друг с другом, никому не мешая. Однако, как и всякое явление, на которое земельщики закрывают глаза, это место немногим больше, чем центр незаконной торговли и криминальное гнездо. А ещё пристанище мятежников.

Так что нужно убедиться, что Эмрик не идёт за мной.

Я прошмыгиваю в укрытую брезентом сеть кварталов съёмщиков. Испещрённый ручейками воды и слоями мёртвых жуков белёсый переулок ведёт дальше в район, от которого родители велят детям держаться подальше. Стены натурального чёрного цвета разрисованы грубыми граффити, выцветшими символами банды отступников «Ковчег свободы» и смолой, оставшейся с графенофильтрующих заводов.

Вот только опаловые трущобы, как их называют земельщики, мне никак не обойти. Здесь живёт Крейн. Вернее, отец-земельщик бросил её здесь, когда она появилась на свет, а её мать-съёмщица умерла при родах. По его словам, обязанность отца – выплачивать ежемесячное пособие в обмен на её согласие никогда его не искать.

Истёртая, покрытая коркой дорога приводит к камням, торчащим над водосточными трубами то тут, то там. Воздух наполняют ужасные резкие запахи. Дома здесь – голые пещеры, даже без решётчатых ставен, как в других кварталах.

Одна из соседок Крейн окликает меня.

– Не видела моего сына? Он ушёл в лавку на углу.

Этот вопрос поражает меня, словно удар. Как всегда.

Её сын – съёмщик, который однажды просто исчез. Вероятно, его бросили в океан правоохранители-земельщики за то, что он сделал. Может, плохо отозвался о совете и на него донесли. Или сделали козлом отпущения. И нам не следует это обсуждать. Если мы не хотим быть следующими.

Охотники играют в игру со смертью. Но мы всегда возвращаемся с края пропасти. Я ни разу не теряла близкого человека. Никогда не знала, каково это – смотреть в пустоту и пытаться вспомнить, как всё было раньше.

– Прости, Ремида, – говорю я старушке в сотый раз. – Нет.

– Он скоро вернётся… – Она скрывается за жестяным листом, служащим дверью.

Мне бы следовало что-то сказать. Утешить её. Случись подобное с нами и останься мама одна, мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь проявил участие.

Но тут я замечаю плакат, приклеенный к двери Крейн.

Это приглашение от «Ковчега свободы» с одной фразой, напечатанной жирным шрифтом:

«ДОЛОЙ БОГОВ, ДОЛОЙ ЗЕМЕЛЬЩИКОВ».

Уж поверьте: Крейн всюду найдёт друзей, даже среди мятежников. Я срываю лозунг с двери, прежде чем в неё постучать.

Крейн отвечает с помятым лицом. Волосы собраны на макушке, отчего брови с острыми краями кажутся более угловатыми, чем обычно. Татуировка в форме буквы «С» покрывает большую часть правой стороны лица. Она, наверное, только что встала с постели, но в ушах у неё уже поблёскивают камушки.

Зевая, Крейн произносит:

– Чего тебе надо посреди ночи?

Я протискиваюсь мимо неё.

Тесные стены комнаты вытесаны из островной зазубренной чёрной породы. Здесь ничего нет, не считая плоского валуна, который мы выудили из моря. Крейн использует его в качестве стола. Прямо сейчас на нём стоит глиняная миска, до краёв наполненная апельсинами в сиропе. Я беру ломтик, позолоченный липкой патокой. Такое кушанье – роскошь.

– Слуга отца-земельщика сказал, что тот пребывал в хорошем расположении духа. Даже предложил подкинуть ещё один билет на арену, если надо.

– Гонка славы в самом деле поднимает всем настроение, а? Даже твоему отцу-земельщику, предпочитающему сохранять анонимность, – замечаю я.

– На очереди новость о твоём старике, который наконец-то займётся делом и перестанет обвинять тётушку Лилу в своём скудоумии.

Какой бы мрачной ни была шутка, я смеюсь.

– К слову об этом, я иду на базу. Нам нужны деньги.

На чёрном рынке базы можно найти что угодно. В частности того, кто займёт вам денег. Даже запасы медикаментов – их всегда можно пронести контрабандой на борт парома до острова Чандрабад, где медицинский центр университета породил целый мир нелегальных препаратов.

Чтобы попасть туда, я должна пройти через Террафорт, не вызывая подозрений, и мне нужно, чтобы Крейн прикрыла меня.

На лицо подруги падают не знакомые мне тени.

– Ты не обязана ничего делать.

– Аптекарь сказал, что взыщет долг через неделю. Не думаю, что земельщик оставил тебе столько серебра, что ты можешь погасить нашу задолженность и позаботиться о себе.

– Недалёк тот день, когда Варману придётся решать проблемы самому. Или когда Эмрик начнёт лучше думать головой. Но этого не произойдёт, если ты не перестанешь подтирать за ними.

Я уязвлена. В отличие от некоторых, у меня нет благодетеля, который, несмотря на совершённые ошибки, следит за тем, чтобы я была сыта, не проработав за всю жизнь и дня, или расплачивается с фармацевтами.

– Неважно, чья это вина, – огрызаюсь я. – Беда в том, что мама с Лирией будут страдать.

– Если продолжишь жить ради всех, кроме себя, никогда не покинешь остров.

Паточная сладость апельсина во рту превращается в песок. Я пришла сюда за помощью Крейн, не нравоучениями.

Так ли легко покинуть мир, в котором только вода да десять участков земли на тысячи миль во всех направлениях? Есть только два способа выбраться отсюда: выйти замуж, как сказал папа, или сбежать.

Учитывая то, что происходит с мамой, я скорее прыгну в кишащий рапторами океан, чем стану чьей-то женой. А побег? Ха. Этот способ вообще не в счёт.

На меня откроют охоту.

И, скажем, мне удастся сбежать: как я буду жить без мамы с Лирией? Мамы, жизнь которой вращается вокруг нас, которая терпит нашего никудышного отца ради нас. И Лирии, младшенькой, которая напоминает нам каждый день, что мы всё ещё люди и способны любить.

Как Эмрик будет без меня? Посмотрите, что случилось вчера.

– Корал, – раздаётся пронзительный голос Агаты, попечительницы Крейн. Она стоит в дверях, голова и лицо замотаны шарфом, хотя она в помещении. Должно быть, Агата заметила повисшее между мной и Крейн напряжение, поэтому пытается сменить тему. – Ты пойдёшь регистрироваться на гонку славы позже, дитя?

– Я здесь как раз для этого, Агата, – вру я с улыбкой. Регистрация – последнее, о чём я думаю, но я скажу что угодно, чтобы вытащить Крейн на улицу. Я поворачиваюсь к ней. – Ну же, присоединяйся. А не то я пойду одна. – Пусть теперь скажет «нет». Сейчас посмотрим, как Агата воспримет её отказ. Наверное, решит, что мы поссорились, что лишь вызовет у неё подозрение, что Крейн вместо этого проводит время с мятежниками. А это никому не нужно.

Крейн ещё не открыла рот, а её хмурый взгляд уже говорит то, что мне нужно знать.

– Ладно, иду.

Солония сужается посередине, к юго-западу от нашего жилища. Западная сторона острова представляет собой отвесную скалу, возвышающуюся изолированным пиком. Внутри находится лощина, которую земельщики превратили в свой дом, Террафорт.

Вход в Террафорт наполовину уходит под землю. По обе стороны большие башни, увенчанные сиренами, чтобы приглядывать за океаном. Откидная дверь, выполненная целиком и полностью из заргинина и дважды упрочнённая, поднята, словно навес. Приди однажды Панталасса взыскать свой долг с человечества за то, что оно всё ещё не покинуло сушу, дверь выдержала бы её силу, защитив всё, что внутри.

Вход ведёт на площадь с высокими сводами. На острове нет такого места, где бы вы не ощущали на себе всевидящий взор вершины, хотя Террафорт на девяносто процентов расположен под землёй; уровень за уровнем вырублены в грунте, давая кров всему населению земельщиков Солонии.

Съёмщики, оказывающие услуги и приторговывающие, несут свои товары под землю.

Террафорт как обычно заставляет меня почувствовать себя маленькой. Я больше не вижу небо, каким бы жестоким оно ни было без скайи. Обзор на внешний мир открывается только с западной стороны: панорамное окно с толстым защитным стеклом, предназначение которого – пропускать свет в сумерках. В то время как жилища съёмщиков незатейливы, просты и убоги, те, что предназначены земельщикам, кажутся мягче, более подходящими для людей.

Площадь переполнена в ожидании регистрации на гонку славы. Я замечаю туристов и претендентов на участие в состязании с других островов. И всюду, куда ни глянь, возница-фаворит этого года ухмыляется с глянцевых рекламных плакатов.

Дориан Акаян – сын именитого земельщика, потомок одного из основателей острова.

Одетый в серебристо-малиновую куртку, он выглядит так, словно тонет в собственном тщеславии, как будто он спас этот мир, а мы, все остальные, здесь гости.

Впервые за долгое время не хочется думать о нём плохо, но, полагаю, родившемуся земельщиком веры нет.

Я слишком увлечена испепелением рекламного плаката взглядом, когда оказываюсь в толчее земельщиков. Не могу не заметить, как сильно отличаются от нас те, кто живёт и умирает под поверхностью. Они сияют независимо от цвета кожи. Кости у них либо слишком острые, либо чересчур гладкие, что свидетельствует об отсутствии повреждений от пребывания на солнце. Нет признаков сломанных и затем неправильно сросшихся костей, кое-как зашитых после ранения глаз, и никаких татуировок. Вместо этого у них терпкие духи, нанесённые поверх ярких туник и платьев, распущенные волосы, шёлковые ленты и украшения из бисера. Море лиц расхаживает с высоко поднятыми подбородками. А как же: чудовищные создания не прокрадываются в Террафорт и не сжирают целые семьи. Никто не пикирует и не улетает, крепко ухватив жертву когтями. Сборище посмеивается. Их не заботит, преграждают ли они кому-нибудь путь. Съёмщики уступают им дорогу, даже если тащат тележку, нагруженную товаром.

Так мы сохраняем мир.

Никто не желает повторения первых войн. Уже сейчас лекарства Лирии стоят слишком дорого, но никто из нас не дожил бы до болезни, вернись сообщество к истокам: измученным людям, борющимся с голодом и изоляцией, которые в одном шаге от завершения истории человечества на этом острове ещё до того, как она началась.

Площадь – отдельный остров. Улицы расходятся во всех направлениях, вдоль выстроились магазины и трактиры. Скрип колёс тележек в городе внизу гремит у нас под ногами, почти заглушая шипение паровых турбин в задней части площади. В разрежённом воздухе витают конфликтующие запахи морепродуктов и выпечки.

Снаружи съёмщики и земельщики находятся в такой непосредственной близости только во время гонки славы. Вот почему стражники (в металлических масках с широкими забралами и чёрной униформе) сливаются с тенями в каждом переулке. Несколько туннелей ведут с площади в подземелье. У входов возвышаются тесные постройки, в которых живут торговцы-съёмщики.

– Хорош таращиться, – говорит Крейн. Она берёт меня под руку и, отказываясь извиняться перед земельщиками, в которых врезается, тащит меня через площадь.

Серебристый уличный указатель рядом со стеной-окном мерцает над Агорской площадью узорчатыми лампочками. Вдоль задней части террасы, окружённые высокими колоннадами, выстроились в ряд мастерские, ремесленные, лавки старьёвщиков, продуктовые киоски. Год назад, когда жизнь казалась более сносной, мы с Крейн объединили наши сбережения, чтобы купить небольшую торговую точку. Сделка была выгодной, потому что предыдущая владелица, земельщица, покончила с собой и помещение никто не хотел брать.

Предприятие рискованное. Крейн продаёт наши товары – синие гончарные изделия и стеклянные лампы – в лавке. Мы с Эмриком берём на себя управление только в базарные дни, когда у детей земельщиков каникулы и публику легче надуть. Притворяемся, что помогаем подруге. Это приносит не больше пятнадцати железных в месяц или около того. Но нам с Эмриком больше некуда девать вещи, которые мы мастерим. Даже если в итоге это пустая трата времени и денег… Дело хорошо помогает отвлечься, и нам не приходится сидеть в четырёх стенах с папой.

Крейн поднимает ставень, пока я отвечаю на хаотичные вопросы коллег-мастеров и рабочих о гонке славы, словно это я занимаюсь её организацией. Честно говоря, прочитав на базе кое-какие архивные документы, ныне незаконные, и будучи Охотником, я действительно знаю о турнире больше любого из них.

– Уверена? – спрашивает Крейн снова. – Ты давненько здесь не была, Корал. Сейчас всё иначе.

– На базе вечно возникают проблемы, тем более у Охотников.

– Да, но, – она отводит взгляд, – ты становишься всё более и более узнаваемой. И склонна выходить из себя, когда речь заходит о мятежниках.

– Я имею дело с мариленями. Думаю, я знаю, как себя вести в атмосфере враждебности.

Как только моё присутствие на Агорской площади замечают, Крейн берёт управление лавкой на себя.

Я выскальзываю через заднюю дверь и шагаю на террасу. Требуется несколько минут, чтобы подцепить пальцами едва заметную трещинку в конце. Я открываю потайную дверь и захожу на базу.

По всему пространству разбросаны картонные коробки, узловатые морские травы и высохшие ползучие растения. В углу сидит, тихо переговариваясь, пара людей. Мои шаги громко слышны в пустоте, и они настороженно на меня смотрят. Я поднимаю руки, показывая, что пришла с миром.

– Нин базаар, – говорю я на диалекте местных съёмщиков, что означает «чёрный рынок».

Они жестом разрешают мне пройти и возвращаются к своему разговору.

На полу валяются пустые стеклянные бутылки и консервные банки. Обломки колесниц, мачт и блестящего металла прислонены к стенам на случай, если на вход наткнётся кто-нибудь из стражников. Но за пыльной занавеской, развевающейся в углу, в конце короткого переулка, чёрный рынок Солонии благополучно существует прямо во владениях земельщиков.

Именно здесь прячутся мятежники «Ковчега свободы». Мне было всё равно, пока Крейн не начала к ним прислушиваться и мне не пришлось прийти и вытащить её отсюда. Повстанцам не по душе, что я лезу в их дела. После того случая наши с Эмриком визиты на базу стали особенно редкими.

В воздухе витает густой дым, и в темноте слышатся приглушённые голоса. По спине пробегает ощущение, что за мной наблюдают. Я смотрю прямо. Не верчу головой. Не глазею по сторонам. Здесь все друг друга знают. Так что лучше не отсвечивать и не создавать проблем. Как только вас занесут в чёрный список базы, можете попрощаться с деньгами, репутацией и любой помощью, на которую рассчитывали. И если вы из тех, кто живёт за счёт ежедневных сделок, собирайте барахло и прыгайте в океан. Даже солнце не причиняет такой боли, как голодный желудок.

По одну сторону выложены блоки заргинина. Морской металл получил новую жизнь: остатки, смешанные со строительными материалами, создают защиту от солнца. Земельщикам она не нужна, ведь у себя они в безопасности, но съёмщики готовы отдать что угодно (даже за незаконно добытый товар с примесями). Часть расплачивается металлом, некоторые едой, а кто-то – почкой.

Здесь есть и другие товары, недоступные нам. Кувшины с чистейшей скайей, одежда из морского шёлка и серебряные украшения. Перцы чили, овощи, чечевица: растительная пища, контрабандой вывезенная из теплиц торговцев-земельщиков. Я не умираю с голоду, во всяком случае пока, но от этого зрелища у меня текут слюнки. Растения, произрастающие на острове, в лучшем случае представляют собой бесполезные кустарники, а в худшем – ядовитые шипы.

И тут я вижу вот что: в углу проходит собрание «Ковчега свободы».

«Ковчег свободы» начинал как ответвление сообщества торговцев, которое обратилось к совету с петицией о предоставлении места на большом базаре. Затем перерос в политическое движение, но по причине отсутствия единого лидера распался на всевозможные фракции. Одни призывали к социальным реформам, другие – к кровопролитию. В конечном счёте «Ковчег» уменьшился до того, чем является сейчас: недовольных камнеметателей и утративших веру ораторов. Беспокойных, непокорных и неспособных по-настоящему бросить вызов статус-кво. Но даже так, стоит им чересчур осмелеть и начать выражать свою позицию публично, репрессии, проводимые земельщиками, безжалостны. И обрушиваются они не только на тех, кто продолжает называть себя ковчевниками, но и на всякого съёмщика.

Я наблюдаю за ними, с интересом прислушиваясь к человеку, стоящему на возвышении. На людях одинаковые маски и серебряные нарукавные цепочки. Знак принадлежности к группе, которого я прежде не замечала.

Нет, они не прячутся. Они процветают.

Крейн это имела в виду?

Я оглядываюсь по сторонам. Лучше бы я этого не делала. Даже в темноте никто не кажется огорчённым таким вопиющим зрелищем.

– Корал, – произносит Горькоцвета. – Что ты здесь делаешь?

Это ненастоящее имя старухи. Просто она любит есть горькую морскую траву. Однако, будучи поставщиком заргинина по подпольным каналам, она куда опаснее имени, на которое отзывается. Вероятно, она даже не помнит, как её назвали при рождении; ходят слухи, что ей за сто лет.

– Откуда их столько? – Я указываю на «Ковчег свободы». – И какую лапшу развешивают на уши в этот раз? Очередная чушь о поиске подводных городов, если земельщики не поделятся с нами землёй?

– Земельщики раскапывают почву, чтобы жить под ней, так почему Атлантида не может существовать? – говорит Горькоцвета, используя название, которое ковчевники нанесли баллончиками с краской на известняковые арки, когда проталкивали эту идею пять лет назад.

– Мы оставили богов в старом мире. Так же следовало поступить и со сказками.

– Сколько яда. – Горькоцвета покровительственно улыбается. – Они лишь пытаются выжить, ты же знаешь.

– Нет, это я пытаюсь выжить. Они же создают проблемы, собираясь таким образом. У нас нет ресурсов заново отстраиваться после выступлений бесящихся с жиру.

– Тебя научили этому в твоей школе для земельщиков? – Старуха машет рукой. Цвет от почерневших пальцев просачивается по тёмно-коричневым рукам вверх, сливаясь с татуировками. Издержки профессии, резко контрастирующие с пышными белыми волосами на макушке.

Я сглатываю.

– Они правы.

Горькоцвета пренебрежительно усмехается.

– Почему ты ещё здесь?

– Мне нужен…

– Так ты не в курсе? – Морщины становятся более заметными: она прищуривается, глядя на меня.

– В курсе чего? – спрашиваю я, улыбаясь ей. – Как поживаешь, Цвета? Вот. – Я протягиваю ей коробку горькой травы. – Ты их любишь, я знаю. – Лицо старухи на миг смягчается. – Мне нужен заём. Срочно.

– Я так и думала. – Горькоцвета кладёт коробку и тащит меня в заднюю часть своей захламлённой лавки.

– Что ты делаешь? – Моя рука находит перочинный нож, который я всегда ношу с собой, тем более на базу.

– Убери-ка его, пока не поранилась, деточка, – Горькоцвета фыркает и пододвигает табурет. Она садится, суставы громко хрустят. – Тебе и без того хватает неприятностей. – Её тон резко останавливает меня. – Ты повздорила с ковчевниками?

– С кем?

– Уличная банда, которая принимает ставки на северной стороне проспекта. Эти парни из «Ковчега».

– Не понимаю, о чём ты. – Как вдруг вспоминаю.

«Выбор есть всегда».

Горькоцвета качает головой, видя, что до меня дошло.

– Мы не то чтобы ругались. Уличная болтовня вряд ли может загнать меня в угол, Цвета. – Несмотря на показную невозмутимость, сердце бешено стучит в груди.

Слышны отдалённые крики и улюлюкание «Ковчега свободы».

Горькоцвета молчит какое-то время, прежде чем ответить. Воздух в маленьком помещении превращается в пронзительный плач в ушах, перекрывая шум снаружи.

– Они пришли, когда закончили наверху, – произносит Цвета тихо. – Наговорили вранья с три короба. – Я не спрашиваю, как она поняла, что они лгали, но сомневаюсь, что это имеет значение. Сомневаюсь, что хоть что-то имеет значение; вот какая мысль начинает пронимать меня до мозга костей. И всё же следующие слова старухи режут меня без ножа. – Тебе отказано в любых сделках. Ты в чёрном списке базы.

Глава 5

Я, спотыкаясь, возвращаюсь домой, ещё не придя в себя после клинка, который Горькоцвета так любезно всадила мне в живот. Руки по бокам дрожат. Крейн предлагала пойти со мной, но мне не хотелось подвергать её тому, что сейчас произойдёт.

Настроение в тёмной прихожей изначально не было праздничным, но то, что мать читает на моём лице, заставляет её крепче сжать щётку, которую она держит в руке.

– Ты бледна, – говорит мама. – Поешь.

Эмрик прислоняется к стене, прижимая подвязанную руку к груди. Его волосы – распутанный клубок сухих ползучих растений.

Я силюсь подобрать слова, но загнана в угол.

В прихожую входит папа, одетый на манер земельщиков, словно куда-то собрался (что невозможно). Четыре года назад он сказал, что я достаточно взрослая, чтобы охотиться, и на этом всё. С той поры не проработал и дня, не считая показов выдрессированных мариленей Землевластителю.

Отец замечает меня.

– Может, хватит тянуть волынку?

Он слышал, что произошло? Второй раз за два дня по моей вине нам грозит голод в этом году. По крайней мере тем из нас, кто выживет.

Уныние охватывает каждого из них, и в моей груди разливается боль.

Помощи на базе нам не получить. Месячная субсидия от Землевластителя на время погасит долг, но создаст другой в совете. А потом – ничего. На Солонии нужно работать и вносить вклад в жизнь сообщества. Если этого не делать, у вас не будет ресурсов. Мы станем должниками во второй раз. Вероятность того, что совет отнимет у нас имя и изберёт новых Охотников, как никогда высока. Каждая дверь захлопывается, прилетая мне в лоб, под барабанную дробь.

В углу слышится голос матери, призывающий меня осуществить мечту.

Тогда я говорю кое-что не подумав, но это наш последний шанс. Единственный, за который я могу ухватиться.

– Я участвую в гонке славы. Выиграю и заработаю нам золота.

Папа – единственный, на чьём лице не отражается изумление; он просто пощипывает переносицу. Лирия судорожно вздыхает, прикрывая рот ладонями, и начинает кашлять. Маме требуется несколько минут, чтобы унять приступ.

– И как ты собираешься на неё хотя бы попасть? Не делай глупостей. – Папины брови опускаются, словно я отрастила плавники вместо волос. – И какие тебе гонки с мариленями, – усмехается он. – Один едва не убил Эмрика.

– Ты про зверя, который не убил Эмрика, потому что я его спасла?

– Да ладно тебе, папа… – начинает Эмрик, но его обрывает мама.

– Эмрик, помолчи. – Затем мать говорит мне: – Отец хочет сказать, что не стоит вести себя безрассудно. Съёмщики никогда не были возницами.

– Если она окажется на арене, то умрёт, – говорит папа. – Ей там не место. Чудовищные существа и… и земельщики. Думаете, люди рискнут поставить на съёмщицу? Нет, она утащит нас вниз, как… – Он тяжело вздыхает и замолкает.

Проходит напряжённая, тошнотворная секунда, прежде чем отец удаляется.

Мамино лицо становится старейшей историей в мире: она слишком устала, чтобы спорить. Она поворачивается к Лирии:

– Пойдём, ситара, пора пить лекарства.

Лирия оглядывается на меня на пороге комнаты, глаза полны благоговения и страха.

После чего мы с Эмриком остаёмся одни.

– Мне сказать тебе, что это плохая мысль, – спрашивает Эмрик, – или ты и сама знаешь?

– У тебя есть идея получше?

– Эм, угу, а если серьёзно?

– Я вполне серьёзна.

– До сих пор ни один съёмщик не осмеливался пересечь эту черту. И тебе не удастся.

– Мне плевать! Нам нужно что-то сделать. Так это работает!

– Вот именно: нам! Ты не обязана рисковать жизнью. Должен быть другой выход. – Шрам у него под глазом будто подрагивает: змея, разделяющая ручей надвое.

Я смотрю на него не моргая, как сделал бы папа, будь он здесь.

– Например? Умереть с голоду? Забыл, что случилось в прошлый раз?

Эмрик вздрагивает. Вспышку в его глазах невозможно не заметить. Он помнит события восьмилетней давности не менее отчётливо, чем я.

Два мариленя обезумели в неволе.

А когда океанические олени теряют разум, никакая сила в мире их не удержит.

Тот, что был покрупнее, коричнево-зелёный, бился рогами в дверь стойла, и укреплённое дерево разлетелось вдребезги, как стекло. С пеной у рта и изогнутыми резцами, которые в итоге убили нашего конюшенного, он ринулся на другую дверь и выпустил второго зверя. Они схлестнулись в поединке и разгромили стойла.

Они убили мариленей помельче (включая собственный приплод) и нескольких подсобчих.

Папа с Эмриком были тяжело ранены. Я сломала ноги в тех местах, которыми застряла в заборе, проткнув их колючей проволокой. Кровь была повсюду, в таком количестве, что мне долгие месяцы мерещился её запах. Звери промчались по Солонии, затаптывая всякого, кто оказался достаточно глуп, чтобы не воспринять их всерьёз. Они вернулись в море, оставляя за собой тела и кровь, наша скудная удача волочилась за ними.

Лечение наряду с ремонтом конюшни и дома истратило наши сбережения.

Мы месяцами выживали на водорослях и воде. Можно было видеть кости на моих запястьях, выступавшие сквозь кожу, которая стала цвета сметаны. Мы были не в состоянии охотиться, чтобы отбить потери.

Эмрик сердито на меня глядит.

– Ты сейчас роешь нам могилу, чтобы доказать свою правоту. Съёмщика ни за что не допустят к турниру, даже если останутся свободные места. – Его слова жалят и застают меня врасплох. Мы с Эмриком постоянно пререкаемся, это не ново. Дело в язвительности.

Из-за неё мои сомнения улетучиваются. Голос повышается прежде, чем я понимаю, что происходит.

– Если не хочешь помогать – не надо. Просто не мешай мне поступить по-своему.

Пока мы не принялись ссориться как в детстве, я выбегаю из комнаты с громким звоном в ушах.

Несусь вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, внутри закручивается ощущение, что я вот-вот упаду.

На лестничной площадке меня вдруг сражает свет, и я спотыкаюсь, хватаясь за перила.

Отсюда виден край утёса.

«Мальчишки-земельщики смеялись надо мной, пока я пряталась под землёй, истекая кровью, умирая от страха».

Дыхание тяжелеет: я силюсь стряхнуть воспоминание. Теперь, когда меня не запугивают ни папа, ни Эмрик, сила моего заявления обрушивается на меня, словно разбивающаяся волна.

Зачем я это сказала? Я не могу участвовать в гонке славы.

Эмрик прав – меня не допустят.

Сама мысль попытаться попасть на турнир, будучи съёмщицей, кажется унизительной.

– Тебе на всех плевать, верно? – Эмрик догоняет меня, но не выходит на крыльцо, наполовину сливаясь с тенями. Наверное, снова забыл надеть скайю. – Если кто в этом доме и должен участвовать в гонке, так это я.

Он не шутит. Потрясающе.

Эмрик искренне полагает, что должен отправиться на турнир вместо меня, даже если съёмщики на арену не допускаются, и у него сломана рука, и искривлён нос, из-за которого часть лица, где нет шрамов и татуировок, превратилась в сплошной синяк.

– Иди внутрь, пока марилень до тебя не добрался, Эмрик.

Брат кричит мне вслед:

– Тебе плевать, что сделают с нами, да?

– Возможно, ты в кои-то веки спасёшь себя сам, – отзываюсь я, не оборачиваясь и сжимая ладони в кулаки, чтобы пальцы не дрожали. Мы с Эмриком всегда были мишенью для мальчишек-земельщиков в школе и для радикальных съёмщиков на улице. Мы не вписываемся ни в то, ни в другое сообщество, и мои действия лишь усугубят наше положение.

Но останавливаться нельзя. Не сейчас.

Эмрик или Лирия. Если меня заставят выбирать между близкими, я всегда выберу Лирию.

Справа шумит океан. Ниже известняковых краёв вода белая от пены. Это подтверждает, что марилени ушли. Конечно, аквапыри, горгоны и рапторы всё ещё подстерегают добычу, но они держатся у кромки. Как правило. Этим вечером туристы прибудут со всего Офира. Хлынут в постоялые дворы и гостиницы нескончаемым потоком.

Гонка славы спустя столько лет больше, чем просто турнир. Это чтимая земельщиками традиция.

И я планирую её нарушить.

Но не доставлю папе с Эмриком удовольствия видеть, как иду на попятный.

На бронзовой табличке над воротами значатся владельцы конюшни:

«ОХОТНИКИ СОЛОНИИ».

Охотники Солонии. Будто есть другие. Однако нам запрещено запрашивать свыше определённой суммы, и нам недоступна роскошь уверенности в том, что дело всей нашей жизни не вырвут у нас из рук, реши так совет. По закону только нашей семье разрешено охотиться, и только мы носим имя «Охотники». И всё же на других островах имеются свои конюшни, работающие на совет. Их владельцы не охотятся, но выращивают молодняк, который совет поставляет им из наших стойл, когда те заполняются до предела. А что, если им тоже позволят охотиться? Нам нельзя расслабляться ни на секунду.

Я прохожу по пустой конюшне. Раньше покупателям вход сюда был закрыт. Но папа и мама с разрешения Землевластителя коренным образом изменили этот порядок. За отдельную плату можно познакомиться с мариленем и прокатиться на нём перед покупкой. Придя на торжественное начало продаж по новой схеме, Землевластитель широко улыбнулась, взъерошив мне волосы, и сказала:

– Нововведение во благо государства. Марилени – необычайно важная часть нашей традиции, верно?

Теперь, в очередной раз, в стойлах слишком тихо, слишком холодно. Обычно подсобчие бегали бы туда-сюда с посохами в руках, готовые разогнать существ, которые больше всего на свете любят драться, доказывая своё превосходство.

Марилени – необычайно грозные животные. На их дрессировку уходят годы. И для начала их нужно обеспечить достаточным количеством пищи, чтобы они поняли, что по крайней мере не умрут с голоду. Ещё они подвержены перемене настроения, нетерпимы к излишним прикосновениям и предпочитают одиночество. Мариленей дрессируют, когда они это позволят. Вот почему гонка славы проходит лишь раз в четыре года.

Меня преследует эхо моих шагов. Я скучаю по мариленям.

Они прекрасны, пускай и могут неожиданно взвиться. Не успеешь вдохнуть, как когти вопьются в тебя, и не успеешь сообразить, в чём дело, как в горло вонзятся клыки. Такова странная природа этого мира; жестокость подкрадывается незаметно. То, что океан не может сделать с собой, он обрушивает на нас, захватчиков. Возможно, именно это случилось с Эмриком, ведь он отказывается видеть, что мы мчимся навстречу своей погибели. Брат вырос достаточно беспечным, чтобы полагать, что мы выкарабкаемся просто так.

Я не допущу, чтобы то же случилось со мной.

Конюшня оттёрта дочиста. Здесь пахнет так, как не должно. Двери обволакивает резкость отбеливателя и химикатов. Чего-то медного.

Бром Уорден, парень с прилизанными волосами, которого я знаю по школе, был нашим последним клиентом. Он купил трёх мариленей: всё не мог решить, какой ему нравится больше. Мы провозились с ним целую неделю. Он неловко расхаживал по конюшне, бормоча что-то себе под нос и задавая мне одни и те же вопросы, прежде чем сдаться. Интересно, каково это – быть избалованным выбором? И я жалею, что он купил их всех; останься у нас пара самцов, пускай и хворых, наше положение сейчас не было бы столь ужасным.

Тихое сопение нарушает тишину. Постукивание по каменному полу. Затем опять тишина. Я дрожу.

На цыпочках подхожу к задней части конюшни. В стойле в конце содержится последняя особь. Она словно высечена из великолепной свирепости, профиль чёткий, как ромб. Даже ядовитый воротниковый плавник вокруг шеи, к счастью, пока сложенный, обладает геометрической точностью. Рога представлены всего двумя отростками. Однако они столь же величественны, как у всякого её сородича. Но, если поставить самку рядом с другими, можно увидеть разницу: она глубокого золотисто-закопчённого цвета, похожего на металл, мерцающий под тёмным океаном, и только бирюзовые края чешуи говорят о том, что та у неё есть. Она родилась в неволе, поэтому, в отличие от морских мариленей, у неё нет второго слоя-плёнки, но в то же время, в противоположность другим рождённым на суше, данный ей при рождении цвет так и не уступил зелёному по мере её взросления.

Её не купили, даже когда кому-то срочно потребовался марилень.

Все видят, что она сильная, но её инаковость ставит людей в тупик. Даже крошечное сомнение порождает страх. «Навлечёт неудачу», – говорят они.

Когтистая лапа лежит на прутьях двери. Марилениха смотрит на задние ворота, на клочок неба. Это не просто взгляд, а устремление.

Океан бьётся об известняк снаружи. Даже если я рискну вывести её, она никогда не покидала конюшни. Я не могу выиграть гонку славы на колеснице, запряжённой ненадёжным животным. Она может взбеситься. Меня раздавит ещё до начала первого состязания.

Мои надежды рушатся, прежде чем обретают форму.

Вдалеке трубит раковина. В Солонии полдень.

Регистрация на сто пятидесятую гонку славы официально начнётся через час.

Я уже собираюсь уйти, когда марилениха всхрапывает. Мир в пустоте раскалывается и поглощает целый океан. Она – это всё, что здесь есть. Самка толкает прутья двери, удерживающей её внутри. Золотистая шкура переливается штормовыми бликами, но к месту меня приковывают именно глаза. Вытянутые и миндалевидные. Из-за белёсой мембраны, скрывающей большие зрачки, они кажутся пустыми – призрачными. Бездна свободного падения. Голод. Она щёлкает клыками. Достаточно острыми, чтобы разорвать мир на части.

Она ждёт.

Бездна начинает меня пугать.

И тысяча океанов шепчут мне на ухо: «Да».

Я та, кто растит оленят в этой конюшне, и я ещё в детстве научилась оценивать силу мариленей. Всегда знала, какого нужно подгонять во время гонки, на которого ставить и кто из возниц вылетит из колесницы до начала финального состязания.

Я подхожу к ней.

Вывожу её из конюшни. Посох, пристёгнутый к моему поясу за спиной, бросается в глаза. Она сильна, как всякий зверь, которого мы когда-либо продавали, и возвышается надо мной метра на полтора. И всё же эта самка ниже большинства мариленей.

Она ко мне, конечно, привыкла. Я растила её сама. Кормила собственными руками. Это не то же самое, как если бы я готовила её к гонке колесниц, но сытый марилень идёт на контакт охотнее, чем тот, на которого не прекращается охота.

Меня поражает, что мы так и не дали ей имя. Всё равно наши питомцы всегда уходили в чужие руки.

– Привет, – тихо говорю я. – Как тебя зовут?

Самка отступает назад, но не угрожающе, а чтобы внимательно посмотреть на меня снова. Я неуверенно тяну к ней руку, стараясь не отводить взгляда. На суше марилени дышат через капилляры по всему телу, и не бывает такого, что им не хватает воздуха. А это значит, что, если один из них выйдет из себя и озвереет, вы труп.

Море зовёт этих созданий, их кровь всё такая же зелёная.

И марилениха вдруг чует висящий в воздухе аромат соли. Она оголяет клыки, из горла вырывается низкое рычание.

Я делаю шаг назад, но продолжаю говорить с ней, маня идти за мной. Она действительно мне доверяет. В противном случае уже проткнула бы меня своими рогами.

– Гелиос? – Я почти смеюсь. Приведи я на регистрацию мариленя по кличке Гелиос, меня бы оштрафовали за то, что прерываю турнир несвоевременной шуткой. – Нет, – говорю я ей. – Не Солнце. Мы ведь не Солнце, верно?

Она поднимает голову. Такое тёмное золото, приглушённая яркость: не опасность палящего солнца, а новая, восходящая красота. Золотисто-зелёные пятна, скрытые под чёрными камешками чешуи, выглядят как проблески надежды.

– Златошторм, – говорю я. – Ты Златошторм Солонии.

– Какая красивая.

Я ловлю воздух ртом.

Обрамлённая темнотой ворот конюшни сестрёнка глядит на меня, наклонив голову вбок, словно в том, что она бродит здесь, нет ничего такого.

Я замираю. Если Златошторм испугается её появления… нет.

– Лирия, нет, – исступлённо шепчу я. – Стой где стоишь.

Она останавливается, неуверенно топчась на пороге.

Я слежу за тем, чтобы не делать резких движений, и медленно направляюсь к сестре. Только когда мы возвращаемся в конюшню, на значительно более безопасное расстояние, я перевожу дыхание.

Лирия смотрит на меня, взгляд тускнеет.

– Ты правда собираешься участвовать в гонке?

– Не сделать это было бы бесстыдством, ведь теперь у меня есть марилень.

– Бесстыдство – оставлять меня наедине с нашим братцем. – Сестрёнка надувает губы и теребит подол юбки. Я не могу удержаться от смеха. Присутствие Лирии в конюшне не менее странное зрелище, чем Террафорт над землёй.

– И как только мама тебя отпустила?

– Она и не отпускала.

Я пристально гляжу на сестру.

– Лирия!

– Ты ведёшь себя глупо! Эмрик всегда вёл себя глупо! Так почему мне нельзя? – Она заходится в таком сильном кашле, что я забываю обо всём и опускаюсь на колени.

– Ты в порядке? – Я притягиваю её к себе, и она цепляется за меня, хрипя. С ней невозможно спорить. Невозможно ругаться. Я говорю ей: – Если беспокоишься обо мне, не стоит. Я сильная, и если на этом острове кто и возница, так это я.

– Знаю. – Лирия отстраняется, лицо покрыто пятнами. – Пообещай, что не дашь мариленихе тебя ранить.

– Обещаю. С нами всё будет хорошо.

Она нежно меня обнимает. От неё пахнет лекарствами. Лекарствами, которые нужны ей, чтобы жить. Я сдерживаю дрожь и крепче прижимаю её к себе, сосредоточиваясь на другом запахе: масле морских водорослей, которым мама смазывает наши волосы.

Я отвожу сестрёнку домой через заднюю дверь и укладываю в кровать.

– Ты победишь, Корал, – говорит мне она, закрывая глаза. – Я знаю.

По крайней мере Лирия по-прежнему в меня верит.

Смаргивая слёзы, я возвращаюсь в конюшню.

Раньше я ещё могла отступить, но только не теперь, когда сестрёнка возлагает на меня надежды.

Я вывожу Златошторм на пляж, за конюшню, так, чтобы мы не мозолили глаза домашним. Нет смысла раздражать папу. Мы идём, хотя я чувствую, что мариленихе не терпится побежать к самому океану, будь выбор за ней. Убедившись, что она не устроит мне неприятности, я сажусь на неё верхом.

Земля уходит из-под рогов. Чёрный океан бешено плещется на краю мира рядом со мной. Разум крепко цепляется за ощущение чешуи, впивающейся в сухожилия. Жестокий ветер режет глаза, словно острые нити, пока я не начинаю яростно моргать.

Златошторм борется с ненасытностью своей природы. Шип на спине передо мной упирается мне в живот. Я сажусь поудобнее и подгоняю марилениху перейти на лёгкий галоп. Это прыжок веры, основанный на одной лишь азартной ставке, что она мне доверяет.

И она ускоряется.

Златошторм устремляется молниеносным порывом подобно змее, ускользающей от хищника в глубокой воде. На чудесный, зачарованный миг я оказываюсь в небе: расправив крылья, лечу по воздуху, и прыжок веры превращается в растущую надежду, озарённую светом тысячи солнц. Я смогу. У меня получится победить.

Столь же стремительно я опускаюсь обратно на землю.

– Достаточно, – шепчу я, отстраняясь от рогов. – А не то опоздаем.

Глава 6

Белое солнце жарит вовсю, расцвечивая проспект. Однако возбуждение, вызванное гонкой славы, горит ярче. Выкрики и смех разрывают воздух могучими клыками морских зверей.

Со зданий свисают плакаты, на время скрывающие трущобы острова. Лица чемпионов прошлых лет насмехаются над всеми, как бы говоря: «Там, внизу, вам самое место, смотрите на нас снизу вверх». Сегодня проходит грандиозный фестиваль, который плавно перетечёт в ночь.

Если бы не горгоны и аквапыри, грозящие выбраться на сушу, возможно, мы могли бы вести ночной образ жизни, спасаясь от жары. Вот только невидимый глазу вред солнца вынести куда проще, чем когти, разрывающие плоть.

Я крепче сжимаю привязь Златошторм из медной проволоки. Это такая часть сбруи, которая обхватывает тело мариленя и не даёт ему раскрыть воротниковый плавник. Здесь, в толпе, это особенно важно. Златошторм начинает нервничать. Клыки обнажены, взгляд сосредоточен.

Оклик за моей спиной мгновенно переходит в рукопашную. Неудивительно, что турнирные болельщики уже дерутся. В отличие от уличных банд, принимающих ставки, есть те, чью жестокость не спрогнозировать. Вражда некоторых тянется уже тридцать лет. Тогда кое-кто из фанатов, расстроенных тем, что возница соперников шёл впереди, швырнул металлические банки на трассу, и претендент получил сотрясение мозга.

Толпа вокруг потасовки растёт и увядает синхронно с силой ударов. Чем безжалостнее бой, тем больший ажиотаж вызывает у публики.

Мимо меня пробегает ребёнок с надувным мариленем на верёвочке и сразу же спотыкается, взвизгивая, когда понимает, что рядом с ним настоящий зверь. Друзья несутся за ним, с головы до пят в брызгах краски, и зазывают всех поглазеть на драку, а затем – на мариленя. Это не первый раз, когда на меня показывают пальцами. И не последний. Один из детей подбрасывает в воздух пригоршню зелёного порошка, и я уворачиваюсь от облака, закрывая рукой ноздри Златошторм. Она возмущённо всхрапывает, но гордо вышагивает рядом, словно ей к такому не привыкать.

Наверное, ей надоело находиться взаперти.

Не то чтобы это имело значение, выйди она из себя.

Протиснуться через узкие просмолённые улочки района Крейн – непростая задача. Люди таращатся. Златошторм артачится. Даже в тени тесных каменных зданий, где ей приходится поворачивать голову из стороны в сторону, чтобы рога не задевали стены, марилениха мерцает, как шелковистые чернила. Мы добираемся до задней двери Крейн, которая выходит в небольшой дворик. Крейн на кухне, шумно и неряшливо готовит праздничный ужин.

Она открывает дверь, одетая в рубашку с зелёным воротником и длинную, до пола, юбку в складку. Выглядит как земельщица (не считая полоски теста на щеке).

– Гонка славы так меня взбудоражила, что мне мерещится целый марилень у тебя за спиной?

– Я оставлю её во дворе, чтобы папе не пришло в голову отпустить её мне назло. А потом пойду зарегистрируюсь для участия в турнире.

Губы Крейн сжимаются в тонкую линию. Она говорит прямо:

– Что ж, тогда нужно прикинуть, как сделать так, чтобы ты действительно прошла.

У арены четыре входа. Один для Землевластителя, один для возниц, один для зрителей и один, ведущий в сводчатую галерею, которая выходит прямо на трассу. Галерея – место, где желающие принять участие в гонке собираются перед регистрацией.

Из сотен претендентов двадцать имён попадают в список допущенных за неделю до события. Любому, кто желает отказаться, разрешается это сделать, и тогда его заменяют кем-нибудь другим. Из этих двадцати случайным образом выбираются десять финалистов. Если вы не претендент-наследник вроде Дориана Акаяна, чья кандидатура утверждена заранее, то узнаете, допущены ли вы к гонке, из официального объявления этим утром.

Конечно, были попытки проникнуть на гонку обманом, но немногочисленные (в любом случае ни одна из них не увенчалась успехом и ни в одной из них не был замешан кто-либо из съёмщиков). К тому же позор, который влечёт за собой подрывная деятельность, отбивает у земельщиков всякое желание рисковать подобным образом. Станете всеобщим изгоем, если только вы не коронованный чемпион, и вас навеки окрестят человеком, попытавшимся «поступить по-съёмщицки».

Я уже изгой-съёмщик.

У входа стоят четыре стражника «Геликс стратис» (вооружённой службы безопасности, следящей за порядком на гонке славы) в сине-бордовой униформе.

Один из стражников замечает меня. Моё лицо наполовину скрыто шарфом униформы прислужников, раздобытой для меня Крейн.

– Откуда идёшь? Остальные давно внутри.

Я вдруг теряю дар речи.

Люди каждый день делают выбор, который, как они думают, никак не повлияет на их жизнь. Но, если посмотрите направо, а не налево, как знать, кого встретите, а с кем разминётесь. Если выберете маршрут в стороне от проспекта, избежите козерога, но, вполне возможно, угодите в клешни аквапыря. Выбор может обозначить поворот в судьбе, который не удастся переиграть.

В данный момент у меня есть выбор. Я могу отступить и оставить всё как есть, тогда мне не придётся встретить смерть на арене.

Вернусь домой и буду наблюдать за распадом семьи. Только этому не бывать.

– Отец претендента хотел получить подтверждение для мариленя, которого он возьмёт на турнир, если его выберут. Конфликт вышел из-под контроля.

Стражник немедленно делает шаг назад, в то время как остальные позади него хмурятся в унисон. Ладони тянутся к электрошокерам, словно стражники готовятся отразить атаку табуна мариленей.

– Вон тот, – говорю я для пущей убедительности, указывая на первого кандидата, которого вижу: надутого Брома Уордена в углу.

Стражники переводят взгляд на земельщика за дверью, затем обратно на меня. Если они решат позвать его сюда, чтобы убедиться в правдивости моих слов, всё кончено. Что бы я ни сказала, как бы ни умоляла, меня посадят в тюрьму за попытку одурачить земельщика. Мне уже не сбежать отсюда.

Затем тот, что впереди, кивает.

– Ладно, проходи поживее.

Сдерживая удивление, я спешу внутрь.

Галерея переполнена: раздосадованные подсобчие ходят туда-сюда, медики что-то бормочут себе под нос, качая головами, а съёмщики (некоторые из них явно делают ставки) пробираются сквозь толпу, прислушиваясь к аргументам за и против конкретных возниц.

Я слышу, как люди толпятся на арене, несмотря на предстоящую проверку оборудования и сидячих мест.

Вокруг, как всегда, полнейший хаос.

Это почти транс, дикий гул восторга, скрывающий подспудную нервозность, волнами распространяющийся по всему пространству.

Я ощущаю вне поля зрения как минимум одного «Геликс стратис», следящего за моими движениями. Спешу к зоне прислужников в задней части галереи. Большинство съёмщиков, выполняющих обязанности, перемещаются по площадке, проверяя, удобно ли устроились земельщики и всё ли идёт как надо. Две прислужницы пока не при делах, до оглашения списка. Точнее, две были бы не при делах, присутствуй здесь девушка, которую Крейн заперла у себя дома. Её место заняла я.

В противоположном конце помещения на возвышении стоит украшенный ящик. Его охраняет ещё пара «Геликс стратис». Внутри двадцать имён, но уже через несколько минут десять из них будут случайным образом удалены на глазах у всех.

Ящик после этого отправится дальше, и Землевластитель проведёт небольшую церемонию. Имена произнесут одно за другим, объявляя возниц. Никто не знает, как такое случилось, но со временем десятое место в очерёдности, судя по всему, постигло проклятье. За шесть столетий гонки славы лишь трое возниц, которых выбрали последними, одержали победу.

Слышится восторженный вопль, достаточно громкий даже на фоне суматохи кричащих и празднующих претендентов. Прислужники-съёмщики проходят по помещению, чтобы ещё раз всё проверить перед самым началом.

– До регистрации семь минут, – говорит прислужница-съёмщица рядом со мной. – Готова?

– Серьёзно? – шепчу я. – Да у меня поджилки трясутся.

– Возьми себя в руки, – велит Крейн, замаскированная таким же шарфом, как у меня. – А то ещё выпустишь ящик из дрожащих пальцев.

– Спасибо, ты очень помогла.

И всё же она права. Я останавливаю эмоции силой воли, не давая им завладеть телом. Пытаюсь размеренно дышать. Успех моего плана целиком зависит от того, вынесем ли мы с Крейн ящик безо всяких происшествий, подкладывая вместо одной из карточек внутри моё имя. Нельзя, чтобы кто-нибудь решил, что мы не дотягиваем до уровня, а не то нас заменят.

Хотя особенность земельщиков состоит в том, что они считают себя неуязвимыми. Натяните шарфы на лица съёмщиков, и вот мы для них уже скорее безликая масса, чем отдельные личности.

Я открываю рот, убеждая Крейн, что в порядке… Вот только её взгляд мрачнеет. Что я сделала не так? К нам кто-то идёт?

Она заговаривает голосом под стать охватившей её хмурости.

– Наверняка не все такие, как он. Жаль, мы не можем убрать его имя.

О нет. Он уже здесь? Нет, пожалуйста, только не…

В двойные двери широким шагом входит Дориан Акаян. На нём безупречно чёрные брюки и рубашка с начищенными запонками – изысканная картинка. Каждая деталь отобрана за её лаконичность и внушительность. Если бы мрамор высекли острейшим из лезвий, в результате получился бы Дориан.

Надеюсь, что он споткнётся.

Хочу быть на его месте.

Желаю знать, даже сейчас, почему он просто исчез.

Словно услышав мои мысли, Дориан смотрит прямо на меня. Огненные волосы ниспадают вокруг лица волнами. Два года прошло, а он так и не научился зачёсывать их назад. Я стою неподвижно, ничем не выдавая волнения, и он отворачивается. Конечно, он не узнаёт меня в таком виде. Но странное разочарование продолжает полыхать у меня в груди.

Интересно, его гордость ещё уязвляет мысль, что он возница потому, что я сохранила секрет? Мне известно о пятне на этом солнце.

Крейн продолжает бормотать ругательства, адресованные вероятному чемпиону. Не останови я её тогда, она бы нашла Дориана и протащила бы его по проспекту.

– Знаешь, я бы предпочла, чтобы мы не зацикливались на нём, – говорю я.

Крейн фыркает, но, к счастью, замолкает.

Звенят водяные часы. Пришло время убрать десять имён из общей кучи. Прислужники и подсобчие, пробирающиеся по галерее, выстраиваются у стен, и атмосфера мгновенно меняется. Становится официальной.

Сначала выходит Дориан, встаёт особняком. Он наследник – автоматически допускается к участию. Собравшиеся, включая «Геликс стратис», радостно его приветствуют. Толпа выкрикивает имя. Его подхватывают даже прислужники-съёмщики. Судя по всему, Дориан – любимчик целого мира.

Мы с Крейн переглядываемся.

И вскоре десять случайных карточек вынимают из ящика. Десять имён, одно из которых помечено золотым для Дориана, остаются внутри. Мы с Крейн начинаем подниматься. Между тем у меня такое чувство, что за мной наблюдают. Словно Дориан знает, что под шарфом я. Я смотрю на него, и…

Брр. Он действительно глядит на меня. Следит за мной.

Нет, он не знает: да и откуда?

Такая дурацкая, простейшая задача. Поднять ящик. Я никому не причиняю вреда. И всё же целая галерея сходится в одной точке: на мне. Словно каждый видел тот самый момент, когда я взяла его в руки. Ко мне направляется «Геликс стратис». Теперь с минуты на минуту…

«Хватит».

Я вдыхаю и выдыхаю через рот. Никто не загоняет меня в угол. Стражники стоят на прежних местах.

Я медленно разжимаю пальцы и берусь за ручку поудобнее, считая каждый вдох, как меня учила мама.

Крейн приподнимает бровь. «Ты в порядке?»

Я незаметно киваю.

Мы выносим ящик через боковую дверь на арену. Церемония проходит в круглом её конце, ровно в ста шагах от входа в галерею, где за длинным столом на временной платформе сидят Землевластитель, трое её государственных помощников и представитель комитета гонки. Теперь всё готово, и, как только ящик установят, они присоединятся к нам, смертным, на солнце.

Крейн делает шаг вверх, двигаясь под углом от меня. Так она загораживает меня от взглядов работников, всё ещё представляющих помеху.

Платформа в нескольких мгновениях от нас.

Не время мешкать. Мы ставим ящик на стол, и конверт с моим именем, скрученный трубочкой у меня под рукавом, царапает кожу, когда я вытаскиваю его. Все вокруг увлечены празднованием, и никто не замечает, как одна из карточек внутри заменяется моей.

Глава 7

Арена – величайшее сооружение десяти островов. Продолговатое здание, один конец которого представляет собой плоский квадрат, соединённый с башней Землевластителя, а другой – мягкий круг. Выполнено целиком из мерцающего белого мрамора, каждый блок тщательно отшлифован и сверкает при дневном свете. Должно быть, строители обладали способностью видеть будущее: как ещё можно начать нечто настолько колоссальное, не зная, каким будет результат?

Огромные склоны, служащие в качестве сидячих мест, огибают ипподром. Верхняя зона, откуда за гонкой можно наблюдать без необходимости прерываться, предназначена для земельщиков. Нижний сектор разделён на участки поменьше, чтобы фанаты не начали драку. Не то чтобы это кого-то останавливало.

Отец прислал Крейн билет в самую верхнюю часть нижней зоны.

Неслыханная щедрость.

Галерею расчистили от слуг и ящика с карточками, но земельщики продолжают шуметь, готовясь уйти отсюда и предстать в качестве возниц сто пятидесятой гонки славы. Теперь, когда я переоделась из униформы прислужницы, моё присутствие здесь качнуло чашу весов. Я слышу, как по толпе земельщиков пробегает недоверие. Пристальные взгляды, шёпот, хмурые лица и недоумение. Хорошо ещё никто не смеётся. Пока что.

Среди шума и нервных смешков на стенки моего разума тревожно давит тишина. Притворство, с которым я держалась, начинает сходить на нет.

Жаль, Крейн не могла остаться.

Теперь путь к спасению мне отрезан. Моё имя на одной из карточек, даже если я пойду на попятный. Изменит ли земельщикам свойственная им показная сдержанность, когда они увидят имя съёмщика вместо одного из своих?

Снаружи раздаётся сообщение из громкоговорителей, призывающее людей очистить ипподром, расположенный вокруг разделительной стенки, называемой хребтом. Толкотня приводит к тому, что звучит как минибунт. Довольно смело, учитывая, что Землевластитель наверняка уже здесь.

– Ты Охотник? – спрашивает кто-то.

Один из претендентов.

«Зачем он заговорил со мной? Он знает? Но откуда? Заподозри он что-то, непременно сказал бы что-нибудь раньше. Верно?»

– Да, – осторожно говорю я, сопротивляясь желанию проверить, по-прежнему ли «Геликс стратис» охраняют дверь.

– Меня зовут Иуда Перейра, – говорит юноша. – Я впервые в Солонии. Если время позволит, с удовольствием посетил бы вашу конюшню. – У него тёплый взгляд, пышные каштановые волосы и странно непримечательное для земельщика лицо.

Позади него девушка-земельщица смотрит на нас насупившись. Я знаю её по школе. Арлин Башир. Даже когда она хмурится, у неё самые выразительные черты из всех, что я видела: гранатово-чёрные глаза, губы, которые моя бабушка назвала бы «лепестками», и изогнутые брови.

– Конечно, – мямлю я.

Прежде чем Иуда говорит что-нибудь ещё, передние двери распахиваются снаружи. Дневной свет заливает галерею, приглушая искусственный и почти ослепляя меня.

Глаза привыкают к яркости, и в висках начинает стучать кровь.

Даже отсюда я вижу трассу, усыпанную серпантином, блёстками и цветными порошками, – неопровержимое доказательство гуляний, которые продолжались весь день. Пятнадцать минут назад моё внимание было так поглощено ящиком, что я пропустила всё остальное.

Я посетила регистрацию с другой стороны вместе с Крейн. Мы будем сидеть здесь, жуя опаловые фрукты и засахаренные еловые ягоды. Один за другим земельщики будут выходить с важным видом и устраивать целое представление из того, что прошли.

Первая, кого приглашают, – Арлин Башир. Её имя звучит из громкоговорителя, установленного прямо над дверьми. Она шагает под разрозненные аплодисменты, доносящиеся как отсюда, так и снаружи.

Я выдыхаю и пытаюсь унять дрожь.

Затем выходит следующий земельщик. Одетый во всё чёрное, словно пренебрегая собственным именем: Исидор Грей[1].

Третий.

Четвёртый.

– Пятый… – Двое парней-земельщиков в предвкушении непроизвольно шагают вверх… и останавливаются. Никто не называет имени ни того, ни другого. Никто не называет хоть чьё-то имя.

Я сталкивалась со смертью на суше и в море. Теряла контроль над ситуацией и совершала ошибки, которые могли стоить мне жизни. Марилени набрасывались на меня с ребристыми зубами и заострёнными рогами. Но я всё ещё здесь. Мои нервы – сталь. Страх, который я испытываю, тревога, закручивающаяся у меня в голове, – броня. Нужно в это верить.

– Что, если возникла путаница… – кричит одна из земельщиц, но её сомнения заглушает громкоговоритель.

– Корал Солонии.

Дориан бросает взгляд в мою сторону. Удивление мелькает на его лице, смягчая мрамор. Реакция такая сильная, такая внезапная спустя годы притворства, будто мы не знакомы, что кровь приливает к моим щекам.

Иуда потрясённо смотрит на меня, но его брови опускаются ещё ниже, когда другой земельщик где-то в зале кричит:

– Что? – Голос замирает на полпути.

«Извините, – хочется сказать мне. – Для вас, люди, это просто игра на деньги и славу. Но для меня – вопрос жизни и смерти. Жизни моей сестры».

Земельщики не двигаются, когда я пробираюсь между ними. Их губы будто склеены. Я перемещаюсь среди статуй. Каждый мой шаг – катастрофа, ожидающая своего часа. Одно из изваяний может ожить и схватить меня за воротник. «Геликс стратис» могут выстрелить мне в голову.

Сердце выпрыгивает из груди.

Вдохни.

Выдохни.

Арлин и трое других возниц неподвижно стоят у платформы, уставившись на меня с неприкрытой ненавистью. Я слишком быстро занимаю место в конце очереди. Руки сцеплены в замок за спиной. Подбородок поднят, взгляд устремлён на платформу.

Землевластитель Айала Минос изучает меня. Если моё внезапное присутствие и беспокоит её, она этого не показывает. Её спокойная манера держаться вырезана изо льда. Бледно-серая ткань, вышитая серебром, покрывает голову. Под ней кристально-белые волосы блестят и обрамляют худое лицо, которое напоминает полупрозрачную бумагу, плотно прижатую к голубым венам. Землевластитель одета в традиционное сари, отделанное серебром и золотом, таким бледным, что его с равным успехом можно назвать белым. Перед столом лежит посох, увенчанный ярко-красным драгоценным камнем.

С минуту ничего не происходит.

Затем Землевластитель машет рукой, и представитель комитета продолжает озвучивать имена.

Как назло, шестым приглашают Дориана Акаяна.

Он встаёт рядом со мной. Я невольно бросаю на него взгляд, кладя палец на пульс на запястье, словно так смогу его скрыть. Дориан смотрит прямо на меня. На плакатах его глаза ярко-ореховые, но прямо сейчас они тёмно-карие.

Я быстро отвожу взгляд.

Не могу разобрать по его лицу, что он думает. Всё внутри сворачивается гниющими водорослями.

Дориан тренировался целую вечность.

Я помогла ему подготовиться к победе.

И как мне его теперь обойти?

Один за другим возницы выстраиваются в линию. Когда последние – Саран Минаги и Иуда Перейра – выходят вперёд, представитель комитета кладёт стопки карточек на стол. Он глядит прямо на меня.

Я мысленно готовлюсь к тому, что, как я знаю, последует.

– Как это понимать? – кричит один из государственных помощников-земельщиков. – Для чего ты здесь, Корал Охотник?

Они никогда не называют меня по имени без указания рода занятий. Так они напоминают, что съёмщики отождествляются с группой, к которой прикреплены. С профессией и островом, к которому привязаны. У нас нет отдельных фамилий. Это привилегия земельщиков. Их именам не нужно оправдывать их существование. Нашим – да.

Другой государственный помощник (съёмщик) снимает очки и говорит:

– Это какая-то выходка Охотников? – Он щурится на меня. – И где же тогда второй? Твой брат? Почему ты здесь одна?

Землевластитель смотрит на меня немигающим взглядом.

Где-то далеко океан успокоился. Осязаемая тишина разливается по всей арене. Ни шарканья обуви, ни детского смеха, ни споров мужчин. Все затаили дыхание.

– Здесь только я, помощник, для участия в гонке славы. Насколько я понимаю, это не командное состязание, так что брат не может ко мне присоединиться.

Один из возниц выругивается, изумлённый моей дерзостью.

Землевластитель по-прежнему безмятежно наблюдает за мной. Однако четверо мужчин испытывают замешательство. Они совещаются, бросая на меня сердитые взгляды, будто боятся, что я слишком расслаблюсь.

Я чувствую себя беззащитной. Мне кажется, что, если пошевелюсь, земля разверзнется у меня под ногами.

Некоторое время все молчат. Поднимается безжалостно поющий ветер. Мне хочется уйти. Просто исчезнуть. Это абсолютно не моя глубина. Они смотрят на меня так, словно я первый марилень, вышедший из океана, будто я возвещаю о жестокости этого мира.

– Ты съёмщица, – говорит государственный помощник-земельщик. Он глядит на меня, быстро моргая. Почти что вопрос.

– Верно.

За столом поднимается суматоха. Мужчины перешёптываются и хмурятся.

– Это неслыханно, – добавляет государственный помощник-съёмщик. Голос звучит неуверенно, но это странный вид неуверенности. Помощник сомневается, что хочет быть не уверен.

– Да, – вставляет другой помощник: земельщик. – Гонка славы, проводящаяся раз в четыре года, – историческая традиция. Ты посещала нашу школу, верно? – Он обращается ко мне напрямую. – И ты опытный Охотник. Вот промыслом и занимайся. Это само по себе честь. Зачем просишь большего?

Белое, покрытое шрамами лицо государственного помощника-съёмщика приобретает морозный оттенок красного. Должно быть, слова земельщика сильно его задели. Даже членство в совете не меняет нашего истинного места в мире. Он снова глядит на меня – не с теплотой, но определённо без прежнего едкого раздражения.

– Умеешь ездить верхом?

– Я выращиваю мариленей собственными руками, – говорю я. – Если кто на этом острове и умеет ездить на них верхом, так это я. – Я тут же сожалею о своём тоне, но некоторые посмеиваются, отчего у меня по венам ползут муравьи.

– Истинный дух гонки славы – воля к победе, – произносит Землевластитель. Почему-то её поддержка заставляет меня съёжиться. – Правила есть правила, – продолжает она. – Представитель, что говорится о регистрации в правилах?

Представитель комитета выпрямляется, заслышав обращение. Наверняка обычно он не участвует в процессе. Всякий старше семи лет, получивший хотя бы маломальское начальное образование, знает правила турнира наизусть.

– Регистрация считается открытой до тех пор, пока десять карточек не вернутся в комитет гонки либо пока не зайдёт солнце, в зависимости от того, что случится раньше.

– Именно.

Правила устарели, но они существуют – и они впервые мне на руку.

– Гоночный турнир проходит в три этапа за несколько дней. Десять возниц. Возрастом от шестнадцати до двадцати, – декламирую я. Они смотрят на меня, удивлённые тем, что я говорю, хотя ко мне не обращались. Я продолжаю: – Нигде не сказано, что участвовать могут только земельщики. У первой гонки славы даже не было письменных правил.

Если уж на то пошло, первый турнир не имел никакого отношения к восславлению.

Приплывшие на святилище – наши эмпирейские старейшины – основали здесь цивилизацию так давно, что прошлое превратилось в разрозненные мифы, истина утеряна в море.

Однако мы знаем, что эмпирейские старейшины были выдающимися людьми своего времени. Они покинули разрушенные родные края и прибыли на наши острова в надежде на лучшее будущее. Стали свидетелями великих войн за контроль над ресурсами, но также создали величайший дар для нашего задыхающегося мира – передовую медицину. А после наступили годы всемирного Возрождения, когда одна группа потомков упрочила накопленные знания. Эти люди стали земельщиками, которые первыми заявили права на безопасность пещер уединённой горы, позднее ставшей Террафортом.

Они вырубили места для жизни под землёй, открыли способы благоденствия, построили больше морских кораблей, хотя путешествовать по воде опасно. Это было время художников, архитекторов и инженеров – легенд золотого века, который больше не повторился.

А ещё они распределили роли между всеми остальными – съёмщиками.

Для поддержания мира на каждом из десяти пригодных для жизни островов был назначен Землевластитель. Военнопленных и преступников бросили в бой с мариленями в напоминание о жестокости этого мира и о том, что происходит, когда вы неспособны тягаться с его мощью. Один заключённый выжил. Он приручил мариленя и ездил на нём верхом. Длинные, отливающие серебром волосы развевались позади него. Позже его нарекли Первым Чемпионом. Своим мужеством он заслужил помилование.

В его честь и придумали гонку славы.

После первого, карательного, турнира приручить мариленя – всё равно что подчинить себе мир.

Эту историю рассказывают выборочно, тщательно очистив от идей вроде войн и борьбы. Однако непросто скрыть правду от Охотников, являющихся потомками Первого Чемпиона, который был одарённым укротителем мариленей и закончил свои дни, вынужденный охранять рыбаков и охотиться на мариленей.

Земельщики даже победу умеют обернуть поражением.

Помощник-съёмщик надевает очки обратно. Они съезжают с переносицы, и он, нахмурившись, их поправляет.

– Общественность её не поддержит. Это может быть опасно.

– Правила ясны, – произносит Землевластитель с подчёркнутой медлительностью. – Надо полагать, не общественность устанавливает правила, определяющие ход турнира.

– Разумеется нет, Землевластитель Минос, – бормочет представитель в мою пользу.

– Тогда оставьте девушку в покое, – говорит Землевластитель. – Её имя прозвучало. Какой смысл останавливаться на этом дольше необходимого?

И вот так я официально становлюсь возницей гонки славы.

Глава 8

Я не медлю ни секунды, после того как власть имущие спустились с платформы. Бегу со всех ног. Судя по тому, как Арлин, Саран и парочка других возниц сверлили меня взглядами, происходящее вряд ли забавляет их, как Землевластителя Минос.

Я почти пересекла галерею и направляюсь на улицу, где мне ничего не будет грозить, когда торопливые шаги заставляют меня оглянуться вполоборота. Прежде чем я успеваю что-либо увидеть, меня вжимают в ворота галереи. Спину пронзает острая боль. Стражники «Геликс стратис» уже разошлись. Не то чтобы от них был бы особый прок.

– Как ты смеешь? – кричит Бром Уорден. Глаза выпучены, уголки губ дрожат. – Ты заняла моё место! Отец мне этого не простит!

Он такого высокого мнения о себе, что мне почти смешно.

– Как я могла занять твоё место? Имена выбирают случайным образом.

Я вижу, как по ту сторону галереи собираются силуэты. Публика затаила дыхание. Не боясь того, что может случиться, а предвкушая зрелище.

Однако присутствие зрителей отрезвляет Брома. Мне хватает секунды, чтобы оттолкнуть его от себя.

– Мир не вертится вокруг тебя, клоун.

Я не оборачиваюсь, шагая в замкнутый проход, ведущий из галереи на улицу. Не успеваю я выйти, как Бром взрывается обескураживающей угрозой:

– Ты об этом пожалеешь.

Мы с Крейн прокрадываемся в мой дом. Лучше не пересекаться с папой до церемонии открытия. После он, конечно, почувствует себя униженным и наверняка отречётся от меня. Но так хотя бы не сможет помешать мне участвовать в турнире.

В темноте своей комнаты я торопливо достаю одежду с полки – длинной ниши, вырезанной в стене. Приходится тянуться, чтобы подцепить вещи, которые лежат в самом углу.

Не могу одеться на церемонию открытия как обычно. Земельщики наряжаются во всё лучшее (даже зрители, не говоря уже о возницах). Сомневаюсь, что у меня есть что-то хоть наполовину столь грандиозное, как их гардероб.

– Можешь одолжить одно из моих платьев поприличнее, – шепчет Крейн. – Ещё нужно раздобыть колесницу.

– Раздобыть что?

Я выпускаю из рук кожаные туфли. Они падают на холодный пол с глухим стуком.

В дверях стоит Эмрик, он держит свечу. Его рука подвязана, а шрам в тёплом свете кажется сырым, почти свежим.

– Какая неожиданная встреча, – говорит Крейн.

Эмрик смотрит на неё сердито.

– С чего вдруг? Я вообще-то здесь живу.

Крейн поднимает руки в знак капитуляции и, когда Эмрик отворачивается от неё, показывает ему язык. Эмрик никак на это не реагирует и обводит взглядом одежду, разбросанную по всему полу.

– Корал, – говорит брат, пытаясь сдержать гримасу, – ты правда прошла?

Какой смысл отрицать? Кажется, его гнев поутих за время моего отсутствия. И даже если он всё ещё зол, дело сделано.

– Я не откажусь от участия, – говорю я ему.

Эмрик оглядывается через плечо, словно собираясь кого-то позвать. Наверное, папу. Вместо этого кашляет Лирия, и замкнутые туннели дома доносят звук до нас.

Плечи Крейн поникают.

– А как же марилень? – спрашивает Эмрик.

– Я забрала золотистую.

– Ты, должно быть, шутишь, Корал, – говорит Эмрик. – Эта марилениха неуправляема. Ты погибнешь.

– Она не неуправляема, – возражаю я. – Просто устала находиться взаперти.

– Где она сейчас?

– Во дворе Крейн. Там полно места, и её никто не побеспокоит. Её не тренировали, и ей нужен свежий воздух. И она куда послушнее, чем ты думаешь.

Эмрик недоверчиво фыркает. Какое-то мгновение мы с братом просто стоим там, уставившись друг на друга. Будь я на его месте, возможно, тоже решила бы, что я сошла с ума. Вывела мариленя из стойла. Называю его послушным. Участвую в гонке славы. Но я знаю, что делаю. Чутьё спасало меня в океане бесчисленное множество раз, так почему не довериться ему на суше?

– Если хочешь помочь, – вмешивается Крейн, – сейчас самое подходящее время.

– Помочь? Зачем? – спрашивает он, опасно приближаясь к раздражённому тону, которым говорил, когда я выходила из дома.

– Чтобы, когда я совершу роковую ошибку, сказать: «А я предупреждал», – подкалываю его я.

– Так и будет, но этого вполне можно избежать! – Затем брат с досадой тихо закрывает за собой дверь. Мы стоим в похожей на склеп комнате втроём, единственный источник света – мерцание свечи. Эмрик хмурится. – И что это? Нас пригласили на похороны? – Он обводит беспорядок рукой, ладони потемнели за годы шрамов. Неудивительно, что он попытался пошутить. Появись я на церемонии, одетая как съёмщица, это не будет похоже на школу, где поддразнивания и нападения совершались втихую. На этот раз моё унижение увидят все. Брат странно на меня смотрит, будто знает, что дело не в одежде. Я не готова к такого рода пристальному вниманию.

– Пожалуйста, Эмрик, – говорю я. – Помоги мне.

Он выдыхает.

– Где мы найдём колесницу в столь короткий срок?

Крейн говорит:

– Знаете, что есть у Горькоцветы?

– Что?

– Мы её не возьмём.

Мы с Эмриком заговариваем одновременно. Затем глядим друг на друга.

Он произносит:

– Пожалуй, следует посвятить в свой грандиозный план того, чьей помощи ждёшь.

– Колесница Первого Чемпиона, – продолжает Крейн. – Представьте, как вытянутся физиономии земельщиков, когда они увидят Корал внутри серебряной повозки!

– Колесница пропала лет десять назад, – шиплю я. – Как ты себе это представляешь: я прикачу её на гонку, где вода бурлит из-за одного моего участия? – Пренебрежительные взгляды Арлин и Саран прожигают мою голову изнутри.

Кажется, мои слова переубедили Крейн. Эмрик говорит ей:

– Никогда не слышал ничего глупее, даже от тебя.

– Тогда где мы возьмём колесницу? – спрашивает Крейн.

Брат продолжает хмуриться, морщинка между бровями такая же постоянная, как забавная проплешина на затылке, которую он скрывает, подстригая длинные волосы. Эмрик разрывается на части, я это вижу. Всё ещё немного злится, но теперь он меня не бросит. Брат думает. Щурится, как и я. Сколько бы мы ни ссорились, мы очень похожи. Вероятно, поэтому Эмрика злит и всё ещё огорчает, что мне первой пришла в голову идея поучаствовать в турнире. Он пытается справиться с переживанием, называя меня теперь глупой, хотя сам мечтает быть на моём месте.

Затем Эмрик говорит:

– Колесницу беру на себя.

С этими словами брат выходит, и порыв воздуха от двери задувает свечу, оставляя за собой струйку дыма, змеящуюся во внезапной темноте.

Церемония открытия проходит на арене. В этот раз мы собираемся в зале возниц на нижнем этаже башни Землевластителя. Снаружи доносятся приглушённые звуки грохочущей музыки. В отличие от галереи, здесь пусто, но достаточно просторно, чтобы вместить всех соревнующихся с их мариленями. Через зал протянулись десять выходов, ведущих прямиком на трассу. Пока что стартовые ворота закрыты.

За свою жизнь я побывала на трёх церемониях открытия. В центре сверкающего мероприятия – музыка и фейерверк. Возницы появляются лишь на несколько минут, но нас знакомят со стихией, которая вернётся на одном из этапов турнира. В прошлый раз участники оставляли за собой смоляной след, создавая замысловатые узоры, а во время первой гонки соревновались не только друг с другом, но и с фокесами, воспламенявшими гоночные полосы.

Земельщики (и отсутствие у них инстинкта самосохранения) могут быть смертельно опасны.

Подсобчие арены подготовили всех десятерых мариленей, надели на них стандартную медную привязь и расставили у ворот. Блестящая зелёная шкура других зверей мерцает, смешиваясь с различными красными, синими и фиолетовыми оттенками. Цвет Златошторм выделяет её среди остальных: тёмное золото, заключённое в шелковистые бирюзовые края чешуи. Она сияет, словно самоцвет, перед выходом, обозначенным цифрой «пять».

Позади неё медная колесница, которую раздобыл Эмрик, кажется выкрашенной в жидкую грязь. Впечатление усиливается, когда я вижу мариленя Дориана, стоящего рядом, запряжённого в золочёную колесницу. Огромного, переливающегося, серебристо-зелёного самца, которого я тотчас узнаю, хотя его увели из конюшни пять лет назад.

Это случилось за год до предыдущей гонки славы. Воспоминания о голодных днях были слишком свежи, и я отчаянно пыталась распродать мариленей всех до единого. Нам это было необходимо – в тот год мы угодили в порочный круг нескончаемых долгов.

Чувство вины и горе поглотили маму. Состояние Лирии начало ухудшаться. Она была такой маленькой, ладошки ещё более крошечные, чем у обычных малышей, глаза – две огромные серые жемчужины. Когда она улыбалась, будто загоралась новая звезда. Мне хотелось защитить её от беды даже тогда, когда я ещё не понимала, что она больна.

Мы два года сводили концы с концами, и я не знаю, что бы мы делали, выпади нам ещё один пустой год. Так что мы с Эмриком изо всех сил притворялись, что нашим стойлам нет равных. Один из нас всегда находился в конюшне – чтобы не пропустить ни одного земельщика. Мы научились манипулировать и очаровывать, разрешали детям земельщиков ездить верхом на самых норовистых мариленях, скрестив пальцы, чтобы всё обошлось.

В тот день мальчишки-земельщики безрассудно катались по пляжу. Но они заплатили, и у нас по-прежнему оставалось шесть зверей на продажу.

Я приглядывала за сорванцами у задних ворот, жуя один и тот же листик мяты часами, и надеялась, что один из них в итоге купит мариленя. Регулярный заработок – это хорошо, но продажи увеличивают наш лимит по кредиту в офисе Землевластителя.

Передние ворота с грохотом распахнулись, и в конюшню влетел как ошпаренный земельщик. За ним поспевал парнишка. Мужчина побагровел в лице, голося. Я инстинктивно отступила в тень в ту же секунду, когда узнала его. Соломон Акаян. По тому, как мальчик позади него склонил голову и ссутулил плечи, я поняла, что это, должно быть, его сын – Дориан. Рядом с нашим домом проходил небольшой фестиваль. Судя по всему, они пришли оттуда.

– Ты опозорил меня! – кричал Соломон. Он возвышался над сыном, его тень накрывала конюшню целиком, словно он великан. Каштановые волосы, зачёсанные назад, потрескивали от гнева. – Так вот как ты проводишь время? Якшаешься с отбросами? Так ты собираешься выиграть гонку славы? – Дориан был всего на два года старше меня. Он весь съёжился. Закрывая тело руками, ожидая физической расправы. Меня охватил страх за мальчишку-земельщика. – Наше имя – вот что главное в этом мире! – Соломон схватил Дориана за воротник. У меня скрутило живот. – Собираешься дать им повод усомниться в нашей семье?

Дориан машинально ответил:

– Нет, отец.

– Если ещё хоть раз застану тебя за этой дурацкой игрой с этим жалким сбродом вместо подготовки к турниру, – он притянул Дориана ближе, – я закачу настоящую вечеринку в твою честь. – То, как он понизил голос, заставило меня задержаться в тени. Я надеялась, что мне никогда в жизни не придётся разговаривать с этим человеком. – Вечеринку, на которую придут все. Ты сыграешь для них. И там будет яд. И произойдёт несчастный случай.

– Да, отец.

– Не возвращайся, пока не будешь готов сказать, что победишь в гонке!

Соломон в бешенстве умчался. Я всё ещё не смела дышать, не зная, что делать. В те времена я даже представить себе не могла, чтобы отец угрожал мне подобным образом.

Дориан упал на четвереньки.

Он заплакал.

Мне очень хотелось ему помочь.

Всё его тело сотрясалось, как у лихорадящего детёныша, пока он рыдал. Дориан достал из куртки музыкальный инструмент и ударил им по двери пустого стойла. Он стоял там несколько минут, продолжая реветь.

Затем поднялся, открыл дверь одного из стойл и выманил молодого мариленя с умными глазами. В те времена его серая шкура была темнее, сквозь неё просвечивал серебристо-зелёный оттенок чешуи, резко контрастировавший с ослепительно-белыми рогами. Большинство людей боятся, что марилени набросятся на них, искромсают на куски (и это благоразумно). Даже рождённые на суше наследуют от океанических родителей острую ненависть к людям.

Дикого мариленя можно обучить, но шанс, что он убьёт вас, гораздо, гораздо выше. Вот почему часть нашей работы – отпускать диких особей обратно и тренировать выведенных в неволе, чтобы те не зверели при виде людей. Дориан, по всей видимости, хорошо это понимал.

Я не сразу сообразила, что происходит. Наследник знатного земельщика, боящийся своего отца, захотел вернуть его расположение. Для этого он был готов пойти на крайность – украсть мариленя. Видимо, чтобы втайне научиться езде верхом и удивить отца.

Я вошла в стойло, готовясь поднять крик.

Дориан мгновенно овладел собой и сцепил руки за спиной в замок. Он притворился, что любуется зверем.

Вблизи я заметила землистые следы слёз под опухшими глазами.

Вместо того чтобы увести серебристого мариленя обратно, я протянула Дориану поводья.

– Этот самый сильный в помёте. Если совладаешь с ним – выиграешь гонку. И тогда, возможно, жизнь наладится…

Дориан наверняка понял, что я всё видела. Не знаю, стало ли ему стыдно, но вожжи он взял. Марилень спокойно пошёл за ним. Это было поразительно. У ворот Дориан оглянулся. Я думала, что он что-нибудь скажет, но он закрыл глаза, глубоко вдохнул и ушёл.

Но вернулся. Ещё и ещё раз.

А затем перестал приходить.

Я поступила глупо, по-детски, позволив ему увести мариленя не заплатив. Не знаю, о чём я думала. Мне не хотелось видеть, как Дориан плачет, такой одинокий и напуганный.

И этот миг сострадания стоил мне всего. Он и сейчас мне дорого обходится.

Потому что теперь мне предстоит превзойти Дориана. Вот только он готовился к этому моменту с тех пор, как сломал скрипку.

Я должна выиграть. Это единственный шанс спасти Лирию, спасти мою семью. Даже если так я уничтожу Дориана.

Я заставляю свои желеобразные ноги идти. В гуле зала мои шаги по камню не слышны, пока я пробираюсь сквозь хищную толпу, заполонившую всё вокруг. Меня окружают кожаные куртки и платья из тюля, украшенные стеклянными бусинами, камнями и серебряными цепочками. Шумит даже одежда земельщиков: она гремит и звякает. Я замечаю пышные каштановые волосы Иуды. Он одет довольно нейтрально: чёрный фрак с шёлковой сорочкой жокея в цветок поверх кожаных брюк. Его наряд не издаёт никаких запальчивых звуков. Но лишь океану известно, сколько стоит один только фрак.

Земельщики действительно рады находиться здесь, они рождены быть здесь. Как и Дориан Акаян, они к этому готовились.

Арлин преграждает мне дорогу. Смуглая кожа подсвечена синим и золотым, словно сияющий диско-шар. Наряд скрыт под сверкающими серебристыми блёстками. Она бросает на меня оценивающий взгляд.

Крейн в итоге посоветовала мне одеться в то, в чём мне будет удобнее всего: будто собираюсь на охоту. Чёрные брюки, белая рубашка. Она дополнила мой наряд двумя украшениями под золото, в тон моей мариленихе, – ремнём и парой браслетов (по одному на запястье).

– Ты не спрячешь под одеждой, кто ты, – говорит Арлин. Её голос как наждак.

Я тяжело сглатываю. У меня уходит целая вечность на то, чтобы ей ответить.

– И кто же? Съёмщица, которая вот-вот разоблачит бездарность возниц-земельщиков? – Я ухожу, не дожидаясь ответа.

– Привет, – неуверенно шепчу я, протягивая руку к Златошторм. Она щёлкает челюстью и хлещет хвостовым плавником. Я замираю как вкопанная. Однако затем Златошторм наклоняется в сторону и отводит от меня рога. Это была шалость, а не угроза. Знаю: с мариленями нужно быть осторожной. Смогу ли я когда-нибудь ослабить бдительность настолько, чтобы смотреть на неё так, как она на меня?

С доверием.

Я застываю.

Что я делаю? Златошторм не обучена, она не знает, чего ожидать на трассе.

Тащить колесницу – пустяк для любого зеленокровного мариленя. Златошторм может наводить ужас, если захочет, но ставить её против чудовищных зверюг, которых тренировали годами?

Они намного выше её.

Словно прочитав мои мысли, Златошторм поднимает голову и всхрапывает. Пасть разевается, на мгновение обнажая изогнутые красноватые клыки.

Шипы впиваются в мой позвоночник. Я крепче сжимаю поводья. Она вскидывает голову и закрывает рот. Моему сердцу требуется целая минута, чтобы успокоиться. Один взгляд вокруг, и я понимаю: Златошторм не единственная вся как на иголках.

«Здесь безопаснее, чем в море».

Снаружи доносится шум гуляний, барабаны грохочут, но нервная энергия, потрескивающая под принуждённым смехом и разговорами возниц, звучит громче. Они знают о моём присутствии, но игнорируют меня. Одно это говорит больше любых слов.

Я не виню Иуду Перейра за то, что он сторонится меня. Он преграждает мне дорогу, начинает извиняться, но затем видит, кто перед ним, и хмурится.

Только в школе я чувствовала себя настолько чужой. Словно пара сверкающих рогов на голове рыбы. Там мне хотя бы разъяснили что к чему и сказали, что делать и куда не ходить. Как мне усмирить крошечных насекомых, ползающих по венам? Что случится, если здесь я сделаю, скажу или потрогаю что-то не то?

Страх провала угрожающе вырисовывается в голове, но я гоню его прочь. Только победив, смогу посмотреть отцу в лицо снова. Проигрыш недопустим.

Интересно, что происходит дома, папа угомонился?

Эмрик уже на трибунах. Ему не было смысла возвращаться после того, как прикатил колесницу. Но это означает, что брат не поможет маме привести сюда Лирию. Надеюсь, это сделает Крейн.

При мысли о близких почва у меня под ногами крепнет.

И именно в этот момент входит Дориан.

Он одет в белую рубашку и чёрные брюки.

Но выглядит по-королевски. Его версия той же одежды, что на мне, – роскошный церемониальный наряд: складки рубашки расшиты чем-то похожим на настоящее серебро. Сапоги блестят ярче, чем полная луна в ясную ночь.

Он ни с кем не здоровается и направляется прямиком к своей колеснице. Волосы уложены вокруг короны из серебряных лепестков – фамильной эмблемы. Количества металла, в котором купаются Акаяны, хватит на покупку целого острова, если они захотят.

Все забираются в свои колесницы. Проходи гонка этой ночью, я бы непременно погибла. Я умею обращаться с мариленями; я сильная, но мне придётся не сомкнуть глаз следующие два дня, чтобы приучить своё тело к колеснице.

Залезаю в повозку, она раскачивается подо мной, и я в который раз понимаю, насколько безрассудна затея. Крепко зажмуриваюсь. Вспоминаю, зачем я здесь. Если выиграю, освобожу маму с Лирией из-под гнёта отца. Сестрёнка получит необходимую медицинскую помощь.

Подсобчие проверяют ремни на каждой колеснице, после чего отходят в сторону.

Каким будет вступление в этот раз? Мне остаётся только благодарить океан за то, что вокруг не полыхает пламя. У меня нет ни малейшего желания соревноваться с фокесами.

Массивные ворота распахиваются, и в дополнение к музыке и звуку раковины, сигнализирующему о начале действа, в каменный зал с мощным рёвом врывается вода.

Глава 9

Перед каждым выходом водопад.

Златошторм становится на дыбы, до того яростно мотая головой, что я вся съёживаюсь и тяну поводья на себя. Кто-то из мариленей вскрикивает, за ним другой.

«Нет, нет, нет».

Я затягиваю привязь посильнее, слегка дёргая Златошторм так, чтобы не испугать её ещё больше.

Марилень Дориана топает. Так близко – если он вырвется, то снесёт Златошторм, а вместе с ней и меня. Однако Дориан невозмутимо успокаивает зверя привязью и заставляет того сконцентрироваться на своём голосе. Марилень тут же суровеет и сосредоточивается. И где только Дориан этому научился? В каждом его движении сквозит уверенность – в том, как он наклоняется к питомцу, в том, как шевелятся его губы, когда он увещевающе бормочет.

Это глубоко доверительный момент.

«И чего я уставилась?» Я отворачиваюсь.

К счастью, неприятное удивление, вызванное водой, стихает. Мариленей приободряет аромат мокрого песка, наполняющий зал.

Музыка церемонии и толпа за водопадами постепенно замолкают. Должно быть, Землевластитель вошла в свою ложу высоко над ареной. Я представляю её себе: безмятежную и высокую, сияющую, как сверкающие серебристые волны; как все на трибунах поворачиваются к ней, словно созвездие Огненного Корабля, следующее за луной. Кем бы Землевластитель Минос ни была, она обладает властью, будто проистекающей из самой сути водной стихии.

– Жители Офира, сегодня мы славим могущество наследников Эмпирея!

Залп фейерверков разносится эхом, искажённые цвета мерцают за стремительным водопадом. Толпа взрывается возгласами одобрения, глухо ударяющимися о землю.

– Веками гонка славы объединяла всех нас в мире и процветании, восхваляя наши жизни и узы, выкованные нами на островах. Для победителя это шанс прославить человечество и доказать нашу стойкость перед лицом невероятных обстоятельств!

За этим следуют ещё одна вспышка салюта и овации. Барабаны снаружи гремят громче. Проходя сквозь завесу воды, всё это приобретает сюрреалистический оттенок, словно я нахожусь в полудрёме.

– Правила гонки славы просты. Три этапа турнира – это демонстрация мастерства и доблести. В каждом соревновании выбывает тот возница, который пересечёт финишную черту последним. По традиции церемония открытия позволит вам получить представление о том, что нас ждёт. Каждый участник, когда его вызовут, проедет под водопадом (их вы можете видеть у каждого выхода). Скольким из вас известно, что марилени весьма восприимчивы к перемене стихий? Держу пари, немногим, – Землевластитель смеётся. Смех негромкий, но цепляется за мои зубы, словно рыболовные крючки. Для земельщиков невежество созданий, с которыми мы делим этот мир, – не более чем забавный факт. – Каждый соревнующийся выведет своего мариленя и покажет нам, насколько хорошо зверь ему подчиняется. Видите воздушные шары, которыми украшена крыша? Когда марилень пройдёт под водой и среагирует, выпуская шипы, у возницы будет доля секунды, чтобы направить эти самые шипы на воздушные шары.

Я смотрю на водопад, на мгновение надеясь, что слова, донёсшиеся до меня сквозь завесу, были искажены до такой степени, что я ослышалась. Но когда все остальные лишь крепче сжимают поводья, я спрашиваю:

– Она это серьёзно? Мы должны полопать шарики шипами мариленей?

Арлин с дальнего конца отвечает:

– Ты ещё здесь? Думала, ты уже стянула что-нибудь и удрала домой.

Звучат отдельные смешки.

Бока пронзают ледяные иголки, воспоминания о школе вспыхивают в голове.

– Надеюсь, ты ещё будешь здесь, когда я натяну корону чемпиона.

На этот раз молчание повисает в воздухе отнюдь не смехом.

Справа от меня голова Дориана слегка наклоняется в мою сторону. Поначалу я ожидаю, что он засмеётся надо мной, поддерживая остальных. Однако, подняв взгляд, вижу, что Дориан уставился на мою марилениху.

Я и не заметила, как ладони вцепились в привязь. Я так сильно её натянула, что Златошторм напрягла челюсть, готовая атаковать невидимого противника. Я ослабляю хватку.

Снаружи доносится голос Землевластителя.

– А теперь представляю вам десять возниц сто пятидесятой гонки славы. Под номером один – Арлин Башир.

Решётка перед Арлин поднимается. Музыка врывается в проём, и Арлин натягивает поводья. Она мчится вперёд сквозь водопад. Её марилень вскрикивает, прежде чем его поглощает поток.

Восторженный рёв толпы омывает арену.

Решётки поднимаются одна за другой, и возницы покидают свои места. Изношенную колесницу подо мной болтает. Что, если она развалится под тяжестью воды? Что, если Златошторм вырвется? Её пристрелят.

Барабаны гремят у меня во рту, в голове, в крови и в костях. Отзываются эхом в душе. Всё громче и громче.

Я не знаю, что делать.

Затем решётка передо мной поднимается, и чувство страха захлёстывает меня в тысячу раз сильнее, чем когда-либо в открытом океане. Златошторм тянет за собой колесницу, после чего переходит на бег. Холодные брызги жалят моё лицо. Я моргаю и готовлюсь к столкновению.

Вода несётся на нас, разрушительно быстрая и сильная. Гасит все прочие звуки. Колесница дрожит. Я вскрикиваю в испуге. Раздаётся оглушительный рёв. Златошторм визжит. Я врезаюсь в жалящий поток, меня окатывает с головы до ног.

На бесконечный миг я повисаю в этой ревущей воде: марилениха, арена, зрители – единое целое, – в то время как я не их часть, я сама по себе.

Не успеваю выдохнуть и унять дрожь в руках, как Златошторм раскрывает воротниковый плавник. Колесница ещё держится. Огни над головой заливают арену ярким медовым сиянием. Я не вижу толпы. Но там, прямо надо мной, гигантские чёрные и белые шары, привязанные серебристыми нитками, закрывают всю крышу. Я тяну поводья, отводя голову Златошторм на несколько градусов назад.

Она выпускает ядовитые шипы.

И каждый из них прокалывает воздушные шары по обе стороны от нас.

Те взрываются дождём золотистого конфетти. Крики и аплодисменты звенят у меня в ушах.

Вихрь фейерверков проносится под крышей арены и взрывается всевозможными оттенками. Через каждые несколько рядов на трибунах им вторят разноцветные бомбочки с порошком, а за толпой развеваются флаги.

А музыка всё подзадоривает и подгоняет, в этот момент мир возрождается.

Я направляю Златошторм к другим возницам.

Один за другим остальные участники срываются со своих мест к взрыву воды, конфетти и фейерверков. Сердце колотится у меня в груди. Возницы мерцают в золотом дожде, ярко сияя. Я опускаю взгляд и понимаю, до чего неуместно смотрюсь среди них, одетая в старые вещи, которые носила годами. Теперь, когда мои соперники промокли до нитки, разница ещё очевиднее: все соревнующиеся облачены в ткани, которые отталкивают воду. Мой же наряд липнет к коже.

Всем сообщили, что нас ждёт?

Только я вышла на арену несведующей?

Рёбра тяжело сдавливает. Так вот как земельщики собираются поставить меня на место. К их несчастью, океан – мой дом. Водой меня не испугать, и неважно, во что я одета, если у меня на голове будет корона чемпиона.

Я гоню сомнения прочь и напоминаю себе, что нужно широко улыбаться зрителям.

Поэтому меня словно бьют хлыстом, когда я замечаю, что Дориан пристально глядит на меня, стиснув зубы. Как вдруг он заговаривает со мной впервые за два года:

– Тебе здесь не место.

Ярость бурлит в моих жилах. Вопреки всему у меня ещё оставалась капля надежды: есть какое-то объяснение тому, почему он ушёл. Но вот он передо мной. Высокомерный земельщик до кончиков ногтей, которым рождён быть. Я не даю слабину: камеры по-прежнему наведены на наши лица, транслируют каждую деталь по всем островам Офира.

– И всё же я здесь.

Его голос – прикосновение ядовитой змеи.

– Я выиграю, Корал, даже если ради этого мне придётся умереть.

Знаю, Дориан пойдёт на всё ради победы.

Я поднимаю подбородок, не обращая внимания на холодную дрожь, пробегающую по спине. Если Дориан думает, что может меня запугать, он ошибается.

Вода стекает по моему лицу. Я холоднее ледышки. И всё же одариваю его ослепительной улыбкой.

– С удовольствием понаблюдаю за твоими попытками.

Глава 10

Внутри зала возниц ярко пузырится смех, восторг и волнение шелестят разноцветными лентами. Я наблюдаю за происходящим из тёмных углов. Незваная гостья.

Неважно. Я здесь не для того, чтобы веселиться со всеми.

Как только церемония открытия подходит к концу, двери распахивают снаружи.

Для остальных участников есть специальный выход – подземный туннель, ведущий к Террафорту. Я жду Эмрика, чтобы он помог мне отцепить колесницу. Ни к чему, чтобы Златошторм тащила её за собой по пути домой. На улицах многолюдно. Не стоит рисковать: марилениха может взбеситься, особенно в такую ночь, когда море плещется о камни. Не удивлюсь, если над островом прозвучит по крайней мере одна сирена. Или если поутру обнаружат тела, когда чудища закончат их обгладывать.

Эйфория, вызванная церемонией, отступает, оставляя после себя смертельную усталость. Кажется, целый остров погружается в хаос. Продолжают запускать фейерверки. Где-то едва слышно поют хором. Возможно, виноват мой затуманенный мозг, ослабленный болью в конечностях, но я никак не разберу слова хриплой песни.

В тот момент, когда Эмрик входит в зал, Дориан собирается уходить. Они встречаются лицом к лицу. Мой брат холодно глядит на него, после чего первым шагает дальше.

Выражение его лица смягчается, когда Эмрик видит меня, но он напряжённо озирается по сторонам, кулак подвязанной руки плотно прижат к груди.

– Это на самом деле происходит, – говорит брат. Ещё один настороженный взгляд по сторонам. Зал пуст, не считая нескольких подсобчих, упаковывающих инвентарь. Позади нас, заглушая большинство звуков, продолжают грохотать водопады. – Люди думали, что твоё имя в списке – слух. Шутка. Теперь они знают, что это не так.

– И?

– Земельщики снаружи вне себя от ярости, – продолжает Эмрик. – Устроили беспорядки у ворот арены.

– Из-за чего?

– Из-за тебя, – отвечает брат. – Потому что ты была на арене этим вечером. И то, что ты только что сделала…

– А что я сделала?

Эмрик хмурится. Яркий свет арены, просачивающийся сквозь воду, отражается на его лице. Выглядит почти так, как если бы мы погрузились в океан.

– Ты единственная проколола шары всеми шестью шипами. Обошла даже Дориана. – Я изумляюсь. Самого Дориана? Должно быть, мне послышалось. – Закрой рот, – Эмрик сердито смотрит на меня. – Ты похожа на рыбу.

– А ты на клоуна.

– А ты на…

– Замолчи, Эмрик. У нас есть проблемы серьёзнее. Например, уличные беспорядки. – Я бросаю взгляд в сторону ворот. – Как нам попасть домой? И как быть с мамой и Лирией? – Мне хватает ума не надеяться, что папа пришёл.

– Крейн нашла нас сразу после твоего выступления. Она понимала, что неприятности неизбежны, поэтому торопилась увести их. Вернёмся окольными путями.

Земля под нами дрожит.

– Возьмёшь колесницу. Я не допущу, чтобы Златошторм взбесилась в переулке и разнесла его ещё до начала гонки.

– Собираешься продолжить? – говорит Эмрик потрясённо. – Я как-то неясно выразился про волнения? Нужно вернуться домой и не высовывать носа, пока всё не уляжется.

– Если ты думаешь, что кто-то может раздавить меня сапогами, как улитку, – говорю я холодно, – то ошибаешься.

Брат вздыхает и принимается отцеплять повозку.

Эмрик выкатывает колесницу в переулок, я веду Златошторм на некотором расстоянии. Тьма укрывает нас на мгновение.

Я стряхиваю золотистое конфетти со щеки. Кажется, будто церемония открытия где-то за много световых лет отсюда.

Теперь мы видим: толпа сразу за воротами арены разразилась негодованием. Крики и наплыв людей. Ночь освещается вспышками. Я думаю о фейерверках и салютах, ярких и радостных, по ту сторону арены. Но знаю: светятся отнюдь не фейерверки. Это полыхают подожжённые палки в руках недовольных. Я крепко держу Златошторм. Пожалуй, чересчур крепко, и это скорее она направляет меня, нежели наоборот.

– Сегодня без жареных креветок и солёной чешуи, – бормочу я. Эмрик корчит гримасу.

Обычно после общественных мероприятий мы слоняемся по проспекту вдоль рядов закусочных. Именно там собирается больше всего народа. В нормальных обстоятельствах это самое безопасное место ночью, и пара козерогов следят за тем, чтобы так оно и оставалось.

Теперь же мы крадёмся окольными путями через кварталы съёмщиков.

– Когда ты повернула шипы Златошторм в сторону в последний момент – это было что-то, – хвалит меня брат.

Улыбка сходит с моего лица, когда я вспоминаю, что творится вокруг.

Улюлюкание и жуткий рёв недовольных начинают стихать в этой части города. Мы пересекаем несколько пустых улиц, чувствуя себя в большей безопасности, пока Эмрик не останавливается в начале следующего поворота. По ту сторону проплывает шумная толпа. Я прижимаюсь к стене, как можно аккуратнее, чтобы не испугать марилениху. Мы тихо сдаём назад и продолжаем двигаться до тех пор, пока нас не отделяет от арены по крайней мере половина острова. Верхняя часть величественного стадиона, освещённая тысячей блестящих огней, видна даже отсюда. Интересно, её можно заметить с соседнего острова? Этой ночью наверняка.

Когда дорожки уступают каменистой поверхности острова, грохот колесницы начинает перекрывать окружающий шум. Она слишком привлекает к нам внимание.

– Эмрик…

– Я не брошу тебя.

Златошторм резко щёлкает клыками на его голос, стукаясь головой о каменные стены переулка.

– Прекрати, – шепчу я, страх придаёт моему голосу стальную властность. – Знаю, ты устала, но лучше уж так, чем быть сожжёнными заживо. – Когда слова соскальзывают с моих губ, меня охватывает дрожь. Я смотрю на брата. Насколько серьёзны беспорядки? Не припомню, чтобы на моём веку земельщики хоть раз выходили на поверхность протестовать.

Должно быть, обстановка хуже, чем кажется, наполовину заглушаемая рёвом океана, который этой ночью обрушивается на остров со всех сторон. Холодная ночь глубока и темна, жуткая дымка беспорядков – единственный источник света.

Неуверенный ветер шелестит по похожим на кости переулкам. Отовсюду слышен шум голосов, испуганных и требующих. Что, если наш дом окружили? Они потребуют, чтобы я отступила?

Это всего лишь турнир.

Внезапно Златошторм взвизгивает, воротниковый плавник бьётся под привязью, пытаясь раскрыться. Я тут же делаю шаг назад. В темноте, на фоне инфернальных каменных стен, она похожа на ожившую тень.

Эмрик хватает меня за руку. Ладонь холодная.

Справа от меня воздух наполняет шипение. Оно становится всё ближе и ближе. Приземистые дома чернильно-чёрные, прочные и выстывшие. Я надеюсь, что внутри никого нет. Потому что высоко над ними поднимается облако дыма. В воздух подпрыгивает оранжевая искра, затем огонь, шкворча, распространяется по переулку, из которого мы только что вышли.

Возможно, я начала войну.

– Идём. – Я тяну за сбрую, но Златошторм сопротивляется. Воротниковый плавник продолжает биться под привязью. Она артачится, не желая идти вперёд, и нам не сдвинуться с места в темноте, а огонь всё ближе.

– Нужно сейчас же уходить, – говорит Эмрик. – Успокой её.

Но Златошторм упирается ногами и хлещет хвостовым плавником из стороны в сторону. Глаза горят красным.

– Ты иди вперёд. Я поведу её. Не спорь, – говорю я, когда он открывает рот, чтобы возразить. – Никто из нас не доберётся до дома, если продолжим так останавливаться.

Эмрик сыплет ругательствами и тащит за собой колесницу по неровной земле. Он поворачивает за угол и исчезает. Я слышу грохот повозки, пытаясь заставить Златошторм идти вперёд.

Интересно, кто ещё его слышит и может прийти на звук? Шум колёс довольно узнаваем. Ведь так? Люди в нынешних обстоятельствах сразу догадаются, кто тайно перемещается под покровом ночи.

Если брат пострадает из-за меня снова… Не могу даже додумать эту мысль до конца.

Раздаётся раскат грома. Крик. Глухой стук о стену и удар камня по телу.

Толпа кричит. Скандирует.

– Слава не для съёмщиков! Слава не для съёмщиков! Слава не для съёмщиков!

Внутри меня закипает ярость. Огонь пляшет на периферии зрения. Я встаю перед Златошторм.

– Пошла!

В этот раз она подчиняется.

Мы спешно проходим перекрёсток безо всяких происшествий, несмотря на всхрапывания Златошторм. Затем проскальзываем в переулок, похожий на те, что встречаются в опаловых трущобах. Потрескавшаяся земля. Открытые люки, из которых по воздуху разносится вонь канализации. Я сдерживаю рвотные позывы. Рептилии прячутся в каждой тени под странными окнами, которые плотно заклеены скотчем, но всё равно пропускают луч от пламени свечи.

Я поворачиваю за угол.

Путь перегородили три парня-земельщика. Они окружили Эмрика.

«Марилень. Кровь Эмрика стекает в воду, кожа посерела от яда».

Моё тело слишком мало для свирепой смеси страха и ярости, закипающей во мне. Я со всей силы бью ближайшего земельщика, сбивая его с ног. По костяшкам растекается пугающее тепло. За спиной слышится знакомый визг, но мне пока не до него. Справа раздаётся второй звук. Я отвлекаюсь на секунду. Кто-то хватает меня за руки. Мой крик тонет позади «Нет!» Эмрика и короткого хлопка где-то неподалёку.

Поначалу я думаю, что это выстрел, и мир сужается до игольного ушка. Дикий страх подступает к горлу, затем в плече вспыхивает боль. Удар настолько сильный, что я чуть не вывихиваю руку. Я чертыхаюсь и складываюсь пополам, конечности дрожат от боли, при всём этом пытаясь не дать мне упасть. Ладони с силой касаются земли. Чьи-то пальцы (и ногти) впиваются мне в кожу. Затем, прежде чем я успеваю подняться, меня тащат по острым камням. Другой нападающий борется с Эмриком.

Я встречаюсь с братом взглядом. Мы одновременно подаёмся вперёд. Внезапный, неожиданный всплеск силы застаёт парней-земельщиков врасплох. Я отталкиваюсь плечом и, спотыкаясь, поднимаюсь. Мышцы ног безжалостно сводит, пока я пытаюсь удержать равновесие, навалившись на стену. «Я билась с мариленями, это всего лишь люди». Я забываю про боль, усмиряю её и заставляю себя выпрямиться.

Мы с Эмриком стоим спиной к спине против трёх парней-земельщиков.

Мы здесь одни. Я не в лучшей форме, а Эмрик ранен. Только поэтому нас почти одолели.

Гипс Эмрика окрашивается в алый. Я чертыхаюсь.

– У тебя кровь.

– То ли ещё будет с тобой, – хрипит один из парней.

Мне ненавистно то, как они смотрят на меня. Не только из-за того, что один из них только что сказал, а ещё и потому что они искренне в это верят. Этот парень считает, что он непобедим, а я слабачка. Такое место выделили мне в этом мире. Не потому ли я вынуждена выпрашивать лекарства для сестры? Не потому ли мне приходится каждый год рисковать в воде своей жизнью и жизнью брата?

Чтобы у нас была крыша над головой. Чтобы у нас была еда.

Но темнота как сейчас – это мир, каким я знала его всегда.

Я загораживаю Эмрика, не обращая внимания на его попытки схватить меня за руку и оттащить назад. В этот раз визг разрезает воздух резче. Ближе.

– Что это? – Именно брат задаёт этот вопрос. Неудивительно, что он догадается первым. Позади парней-земельщиков, с той стороны, откуда я пришла, раздаётся рычание. – Корал. – В голосе Эмрика теперь звучит испуг. – Где твоя марилениха?

Услышав его тон, парни-земельщики словно языки проглотили. Один из них делает шаг назад и натыкается на приспособу, которую я открыла, прежде чем присоединиться к заварушке.

Я широко улыбаюсь.

– Вы всё сказали?

В этот самый момент Златошторм, не сдерживаемая привязью, прыгает на них сзади.

А после – сплошь крики.

Мне удаётся схватить привязь прежде, чем случится непоправимое. Но я знаю: эти трое никогда не забудут сегодняшнюю ночь, как бы далеко они ни убежали.

Голося по пути.

До утра ещё долго. Несмотря на моё вызванное адреналином безрассудство, страшно представить, что бы произошло, не успей я усмирить Златошторм, – я рада, что сделала хоть что-то.

Эмрик морщится, когда марилениха поглядывает в его сторону, принюхиваясь к воздуху. Она чувствует кровь на нём.

Брат говорит:

– Ты их знаешь?

– Нет. И не желаю. – Разве это что-то бы изменило? Они могли нас убить, не спугни их Златошторм. Закричи кто-то из земельщиков в обычную ночь – нас с братом пристрелили бы на месте, Охотники мы или нет. Извини меня, Эмрик, за мою беспечность.

– Участвовать в гонке славы – это одно. – К настоящему моменту звуки беспорядков снизили градус, так что голос брата разносится по пустому переулку эхом. – Ты знаешь: я с тобой, если ты твёрдо намерена продолжать. Но едва не убить парней-земельщиков?

– Но ведь не убила! – Меня не то чтобы совсем не пугает то, что я сделала и что может произойти, если мерзавцы нажалуются. Но я не желаю слышать об этом от Эмрика. Марилениха всхрапывает. Я повторяю медленнее: – Не убила, – затем говорю ему то, что твержу себе с тех пор, как прошла на турнир: – Всё это будет неважно, когда я надену корону чемпиона.

Но не думаю, что сумела убедить брата.

Сегодня ночью океан в своей ярости достигает проспекта, и, возможно, это единственная причина, почему земельщики не добрались до моего дома. И всё же три улицы позади нас охвачены огнём. Дома сожжены дотла только потому, что я участвую в гонке славы.

В глубине души я в ужасе. Какие новые беды ждут нас впереди?

Глава 11

Тело коченеет, когда Эмрик стучит в дверь моей спальни.

– Солнце уже давно взошло! – Я закрываю уши руками, но грохот не прекращается. – Поднимайся, Корал, – зовёт он, снова пиная дверь.

Должно быть, брат очень собой доволен. Когда в последний раз ему приходилось будить меня, а не наоборот?

Я приподнимаюсь на руках. Мышцы дрожат. Выдуваю воздух через рот, плюхаясь обратно на матрас. Он очень старый, твёрдый как камень, и я едва не ломаю о него челюсть. Прижимаю ладони к лицу, на котором отпечатались складки простыни, и с него осыпаются золотые блёстки.

К тому моменту, когда я открываю дверь, Эмрик готов её выломать.

Но на меня прыгает Лирия, и мы оба отлетаем в стороны.

– Ты такая молодец! Златошторм сияла! Я всё видела! Крейн дала мне место наверху! Я всё-всё видела! Знаешь, там был огромный марилень-воздушный шар! Столько нарядных людей! Видела серебристый салют? – кричит сестрёнка, захлёбываясь, почти кашляя.

Я смотрю через плечо на Эмрика. Сегодня он распустил волосы. Наверное, прячет синяки, раскрасившие часть лица без татуировок. Он указывает на нашу сестру и качает головой. Выходит, Лирия понятия не имеет, что произошло на церемонии открытия.

– Землевластитель заключила ночью какую-то сделку, – говорит он тихо. – Насколько я понимаю, разыгрывает карту, будто задумка изначально была её. Один съёмщик среди участников. Само собой, ковчевники забурлили, как море. – Эмрик усмехается. – «Почему Охотник?» «Почему не мы?»

Я скептически хмыкаю.

– Трусы.

Эмрик закатывает глаза.

До тех пор пока Землевластитель контролирует ситуацию, чем бы ей та ни была выгодна, можно не беспокоиться. Гонка славы – дорогостоящее мероприятие, Минос не позволит кучке озлобленных заносчивых съёмщиков или земельщиков всё испортить.

Я расслабляю плечи и спрашиваю Лирию:

– Выпила лекарства?

Она живо кивает. Лицо раскраснелось – так непохоже на её обычный вид. Радость сестры неподдельна. Настолько искренна, что сердцу у меня в груди становится тесно. Будь у меня такая возможность, я бы заморозила время на этом моменте.

Эмрик пытается оторвать Лирию от меня.

– Дай ей встать. – Он почти смеётся.

Но я отталкиваю его и прижимаю Лирию к себе: к чёрту боль. До чего здорово видеть её такой радостной! Больше всего мне не хватало смеха сестрёнки и её заразительного веселья. Только я целую её в щёку и она наконец выскальзывает из моих объятий, как в коридоре раздаётся голос папы.

Эмрик без усилий подхватывает Лирию на руки и, когда та тянется убрать из моих волос ещё несколько золотистых конфетти, произносит:

– Папа хочет поговорить.

Устав от разговора ещё до его начала, я натягиваю куртку и иду вниз.

Единственный источник света в прихожей – тот, что проникает сверху лестницы. День тёплый. Чего не могу сказать о выражении папиного лица.

– Ты сейчас же прекратишь этот идиотизм, – говорит он.

– Выгонишь меня, папа? – Тогда людям вроде парней-земельщиков, напавших на нас с Эмриком ночью, будет проще со мной разделаться. Но неужели он не видит, как тяжело существовать таким, как мы? Для него эти каменные стены – весь мир. Как быстро их бы у него отняли, не охоться мы с Эмриком вместо него?

– Когда ты стала… такой? – говорит он.

Мы с отцом смотрим друг на друга с разных концов комнаты. Темнота не кромешная, но это легко представить. В пропасти между нами всегда будет недоставать света.

– Не слышал, как Лирия только что смеялась? – спрашиваю я, быстро моргая, не в силах справиться с резью в глазах. – Неужели не скучаешь по этому?

Его лицо остаётся прежним. Если папин взгляд и выдаёт какие-то чувства, я не замечаю этого в темноте.

– Тебе не разрушить семью своим безрассудством.

«Ты сам-то себя слышишь?»

– Я уже в турнире. Землевластитель разрешила лично.

– Как я уже сказал, – продолжает отец, словно совсем меня не слышит, – тебе не разрушить эту семью.

– Ладно. Я пошла. Ухожу из дома, – говорю я запальчиво.

– И куда подашься?

– Где угодно лучше, чем здесь.

Я резко разворачиваюсь и удаляюсь из прихожей. Эмрик ждёт меня на лестнице. Он ничего не говорит. Ему и не нужно.

Папин голос раздаётся позади нас эхом:

– Хоть немного сэкономим.

Когда мы вернулись домой прошлой ночью, Эмрик предупредил меня, какой реакции ожидать от папы. Он даже посоветовал мне не входить в дом и остаться в стойлах, пока всё не уляжется. Но я не послушала. Думала, беспорядки заставят папу изменить мнение, вызовут у него здоровую злость. Он дождался мамы с Лирией и сразу лёг спать.

Я отталкиваюсь от стены конюшни, устраиваясь на низкой скамейке. Златошторм в своём стойле в дальнем конце пустых секций. Я оставила медную привязь вокруг воротникового плавника, но сняла вторую её часть. Сейчас Златошторм спокойна, занимается своими делами, свободно разгуливает по конюшне. Ни я, ни Эмрик не сочли нужным снова её запирать. Как интуитивная укротительница, я работаю в основном с мариленями помоложе. То, что такая взрослая особь доверяет мне, – из ряда вон. Это странное доверие ко мне установилось только потому, что я вывела её во внешний мир.

– Поселиться в конюшне не выйдет, – говорит Эмрик. – Хотя бы потому, что здесь воняет.

– Это всего на неделю, – тихо говорю я.

Эмрик садится рядом со мной.

– Не рассчитывай на…

– Не желаю об этом слышать, Эмрик. Я устала. Единственное, чего я хочу, – тренироваться. Всё свободное время. – В моём голосе сквозит отчаяние. – Мне нужно, чтобы ты поверил в меня по-настоящему, а не на словах. Если не собираешься мне помогать, хотя бы не мешай.

Между нами повисает молчание. Каменная скамейка впивается в бёдра, усиливая свинцовую тяжесть боли в ногах. Я делаю вдох. Океан бурлит в воздухе, по острову ещё бродит призрак вчерашнего прилива.

– Почему гонка славы?

– В смысле? Нам нужны деньги.

– Мы могли бы заняться контрабандой для Горькоцветы. Не на базе, раз уж нас внесли в чёрный список, но ей всегда нужны люди на других островах. Нам бы не составило особого труда пересекать море. Но вместо этого ты сунулась на турнир. Зачем?

– Ну… – Я хмурюсь. – Не знаю. Это законно и происходит в открытую, так что вряд ли приведёт к новым проблемам, когда получим золото.

– Нет, не то. Дай знать, когда поймёшь. – Эмрик наклоняется вперёд, волосы рассыпаются по плечам, закрывая подвязанную руку. – Вставай, уже и так потеряла кучу времени. Пора на тренировку.

У возниц гонки славы есть доступ к подземной арене, где имеются учебные тренажёры. Но чтобы попасть туда, мне придётся пройти через весь остров. Окольные пути не очень-то выручают под солнцем. К тому же мне не хочется проходить так близко к улицам, которые сгорели из-за меня.

Вместо этого я спускаюсь вниз. Полоса серого песка, опоясывающая берег, скрыта за утёсами, оно и к лучшему. В Солонию прибыли земельщики со всего Офира. Им наверняка нет дела до волнений и протестов, пока те не касаются их напрямую. Для них остров погружён в празднование, сверкая огнями и украшениями даже днём. Земельщики, попирающие покой наших пляжей, – часть гонки славы. Они всегда прибывают вот так: внезапно и толпами, масса размытых лиц. Пьют, горланят и распихивают друг друга. Словно гнездо рапторов, спущенное на косяк рыб.

Солнце висит отполированным диском, скалы отбрасывают тени на берег. И всё же я дрожу от холодного ветра. Хотя этот самый ветер заглушает звуки острова, где, как я знаю, народ перемывает мне кости, сговаривается, как сделать так, чтобы меня дисквалифицировали. Пожары прошлой ночью потушили только физически.

Я бессильна, пока у меня не будет достаточно золота, чтобы заткнуть им всем рты.

Златошторм начинает нервничать. Улавливает моё настроение. Возможно, все марилени это умеют, но мы слишком плохо их знаем. В конце концов, когда я в последний раз проводила столько времени со взрослой особью? Папа всегда запрещал нам привязываться.

«Домашние питомцы из чудовищ скверные», – вечно говорил он.

Я останавливаюсь за грудой камней, вода набегает на берег. Златошторм хлещет хвостовым плавником и фыркает на океан. Рука дрожит, когда я тянусь к привязи. Неужели нельзя создать практичную версию приспособы, которую используют во время самой гонки?

Наверное, вся суть в опасности.

Я сглатываю и осторожно затягиваю хомут вокруг шеи Златошторм. Привязь плещется в воде у нас под ногами.

Златошторм вскидывает голову, отскакивая чуть назад, пока дышло колесницы не пригвождает её к месту. Она раздражённо взвизгивает, но возвращается. Так-то лучше. Кажется нелогичным заставлять её слушаться с помощью посоха. Я залезаю в короб, основание колесницы опасно шатается. Поводья обвиваются вокруг ладоней, когда я выпрямляюсь.

Резко тяну на себя.

Златошторм не шелохнётся. В отличие от зала возниц, здесь нет других мариленей. Ей не перед кем демонстрировать превосходство. Она не трогается с места.

– Какая ты ленивая, – упрекаю её я.

В ответ она лишь шлёпает ногой по воде и взмахивает хвостовым плавником. Я спускаюсь с колесницы. Пасть Златошторм открыта. Марилениха нюхает воздух. Дым. Он не такой, как прошлым вечером, – где-то жарят морепродукты.

– У тебя будет столько еды, сколько захочешь, когда закончим.

Златошторм рычит. Мариленя не проведёшь.

Но мне нужно заставить её слушать. Вот бы здесь сейчас был Эмрик. Может, вдвоём мы бы что-нибудь придумали. Я снова забираюсь в колесницу, натягивая поводья и умоляя.

Так продолжается, кажется, целый час.

Я уже собираюсь сдаться, когда океан клокочет.

– Что за…

Златошторм срывается вперёд.

К океану.

Мой мир превращается в ветер и воду, стихии не щадят моих чувств. Соль попадает в рот. Златошторм такая быстрая…

Только эта мысль приходит мне в голову, как пальцы пронзает боль, и я лечу.

Падаю на землю, поводья запутываются в руках. Они тянут Златошторм, и она разворачивается назад, стремительно выходя из воды. Колесница вращается с силой камня, брошенного через океан. Ударяется о мои ноги.

Боль сотрясает кости с такой силой, что у меня пропадает голос, и изнутри вырывается лишь испуганный вздох.

Златошторм воспринимает это как приглашение к нападению и разражается исступлённым криком. Она живое взбешённое существо. Пасть алая, как кровь, свирепый язык скользит между острыми резцами.

Кости леденеют от ужаса. Я не в силах пошевелиться. Хотя она рычит мне прямо в лицо.

Я на земле, ладони зарываются в песок. Марилениха угрожающе нависает надо мной. Призрачные глаза даже бледнее обычного, ноздри дико раздуваются. Одно движение шеей, и моя голова окажется у неё во рту, зубы раздерут мою шею в клочья. Затем она войдёт в воду, а Эмрик, вероятно, обнаружит здесь мои останки. Марилениха смотрит на меня змеиными мутными глазами. Я не двигаюсь. Заставляю себя застыть, как утёсы позади меня.

Воротниковый плавник вспыхивает.

Златошторм бросается на меня. Гигантский зуб целится мне в лицо. Я шарахаюсь от неё, прилив вдоль берега тянет меня вниз, словно сила притяжения.

Как обуздать взбесившегося мариленя?

В конюшне я делала это тысячу раз.

Почему же забыла теперь?

Мысли рассыпаются во все стороны, но я не смогу вечно от неё бегать. Она не выдохнется. Златошторм топает задними лапами по земле, и меня обдаёт водой с песком. Соль попадает в глаза и рот.

Белые глаза горят хищным расчётом.

Отец всегда говорит: «Разгневанный олень – ослеплённый олень».

Как это понимать? Я знаю, что стоит за словами, но почему-то не могу вспомнить.

Мышцы рук дрожат.

Чувства ослеплённого мариленя притуплены. Им движет лишь первобытный инстинкт. Так было со зверем, напавшим на Эмрика.

Брат кричал мне, чтобы я схватила мариленя за хвостовой плавник – это проще, чем удержать плавник-гриву. Эта часть тела помогает им ориентироваться в пространстве.

Я бегу к Златошторм. В крови поднимается паника.

«Хоть бы сработало».

Златошторм всё ближе и ближе, вот-вот вопьётся в меня… но, прежде чем у мариленихи появится возможность, я проскальзываю под неё, забуравливаясь в мокрый песок подо мной, и хватаю поводья.

Они цепляются за рога Златошторм, и она резко останавливается. В руках пульсирует кровь. Я тяну. Но Златошторм прыгает вперёд, и я падаю на землю. Череп звенит, затуманивая зрение. Златошторм тут же пятится – с той же бешеной скоростью, и я едва успеваю свернуться калачиком, чтобы не быть растоптанной.

Пляска смерти.

Златошторм вскидывает голову. Она убьёт меня, стоит ей высвободиться. Я держусь за поводья изо всех сил. Она сопротивляется и тащит меня за собой. Я кричу. Как мне выпутаться из положения? Времени нет! Голову пронзает боль.

Как вдруг короткий пронзительный свист прорезает воздух где-то неподалёку. Златошторм внезапно останавливается, навострив уши. Она оглядывается по сторонам и отступает от меня на шаг. Словно последних нескольких секунд и не было.

Я встаю, ноги дрожат; вспотевшая, злая, по лицу текут горькие слёзы.

Если я не в состоянии держать в узде своего мариленя, что вообще я могу? Возможно, земельщики правы. Турнир – их территория, и они никогда не позволят мне просто быть. Я всегда буду той, кто прячется в свою раковину, чтобы не мешать другим, и уступает дорогу, даже если это мне преграждают путь.

Или спускаются за мной на пляж.

Я всегда буду той, кто останавливает меня на каждом шагу.

– Думала, мы балуемся с игрушками? – Этот голос мне слишком хорошо знаком. Я судорожно вздыхаю и одёргиваю себя. Силуэт на фоне неба смотрит на меня сверху вниз. Дориан Акаян. Как давно он здесь? Видел, как я ревела? Я поворачиваюсь, подстёгиваемая его дерзостью. Златошторм совершенно спокойна. Словно никогда и не скалилась. – Собиралась взять мариленя и выиграть турнир, словно океанические олени – крошечные мерельрыбки?

– Кого пытаешься убедить? – говорю я, хотя у меня нет желания с ним общаться. Уголки глаз продолжает пощипывать. – Уж я-то знаю, как легко некоторые забирают мариленей и с них взятки гладки.

Дориан сбегает на берег трусцой. Двигается уверенно. Словно падальщик. Когда-то мы оба были там наверху, спускались со скалы, осторожно поддерживая друг друга. Я тяжело сглатываю. Ностальгия по нему – последнее, что мне нужно.

А что нужно ему? С чего он взял, что может вот так просто подойти ко мне? Это место не увидеть с пляжа. Со стороны кажется, будто оно полностью под водой. Вот почему я решила здесь потренироваться.

«Хорошенькая вышла тренировка», – думаю я горько.

К тому моменту, когда Дориан оказывается внизу, я уже снова взяла Златошторм на привязь. Она фыркает и всхрапывает, но не делает резких движений.

Двойной воротник Дориана поднят для защиты от холодного океанского бриза, заостряя черты лица. Ржаво-рыжие волосы собраны на затылке простой лентой. Непривычно. В тени утёсов их цвет кажется ещё темнее. Он останавливается передо мной. Слишком близко. Словно хороший знакомый. Или человек, привыкший, что перед ним расступаются.

– Перемена ветра влияет на колесницу так же сильно, как вес, который она перевозит, – замечает Дориан. Кто говорит с таким безмятежным спокойствием, пытаясь унизить другого? Мой взгляд скользит к шнурку вокруг его пальцев. На нём висит что-то вроде свистка. Дориан замечает, куда я смотрю. – Забавно: на мариленей охотишься ты, но разбираюсь в том, как их обуздать, я.

Тот пронзительный звук. Златошторм тут же унялась. Всё благодаря свистку. В глазах Дориана сверкает вызов. Он хочет, чтобы я попросила у него свисток, так он сможет вернуть долг.

– Трюки менестреля в сапогах вряд ли помогут против природы во всей её необузданности.

Если в его глазах прежде и проглядывался какой-то намёк на былую дружбу, то теперь он полностью исчез. До меня резко доходит: Дориан Акаян – земельщик.

– Тебе нечего делать на гонке славы, – произносит он мрачно. – Кровь земельщиков веками полировала трассу арены. Что может привнести съёмщик? Пот и слёзы. Думаешь, раз охотишься на мариленей, умеешь их контролировать? Ты и с этой-то не справляешься. Не останови я её, ты бы умерла. Вот что такое съёмщики в этом мире. Один миг здесь, а в следующий уже нет. Забытые. Гонка славы кипит жизнью. Она про борьбу и победу. Нашу борьбу и нашу победу. Думаешь, сможешь обойти нас? Обойти меня?

– Да. Я в этом уверена, – рявкаю я.

Он такого не ожидал. В глазах гаснет жестокий блеск. Но Дориан быстро приходит в себя.

– Роготон беспрекословно подчиняется каждому моему слову. Можешь сказать то же про свою марилениху?

– Роготон был мой, прежде чем стать твоим! – выпаливаю я.

Сдавленное молчание, которое повисает между нами, когда мы выплёскиваем раздражение, открывает путь всему – всему, что мне не хочется вспоминать. Всему, что я похоронила глубоко в душе.

Здесь всё началось, на этой скрытой утёсами песчаной косе, о которой больше никто не знал.

Раз в неделю Дориан приходил ко мне с серебристым мариленем, Роготоном, и я помогала ему тренироваться у воды. В те времена черты его лица были мягче, а взгляд яснее. Волосы – такими же рыжими. Позже он признался мне, что не знал, что делает, только притворялся. Дориан нуждался в моей помощи гораздо больше, чем показывал.

Вернувшись в первый раз, тихий, как привидение, и едва не напугавший меня до смерти, он сказал:

– Роготону здесь нравится больше.

От неожиданности я вытащила посох. Чуть не сшибла его с ног. Мой посох у его подбородка, руки Дориана подняты в изумлённой капитуляции, и я тяжело дышу.

– Роготон наверняка знает, как тут порой опасно, – говорю я.

Дориан пожимает плечами.

– Не опаснее того, к чему он привык.

Я опускаю посох и протягиваю руку.

– Корал.

– Знаю, – говорит он, пожимая мне руку. – Дориан.

Он с удовольствием тренировался и узнавал новое о мариленях. Эмрику это слишком быстро надоедало, но Дориан был ими увлечён. Его интуиция была развита почти так же хорошо, как моя. Дориан понравился Роготону. Что, как я выяснила, для него проще простого.

Я допустила ошибку, о чём тогда ещё не знала.

В этом маленьком пространстве, скрытые по одну сторону утёсами, а по другую – океаном, мы были Дорианом и Корал. Не земельщиком и съёмщицей, а двумя детьми, которым нравились марилени и море и не нравились их отцы.

И я по глупости считала, что этому золотому мальчику есть до меня дело.

Быть с Дорианом было всё равно что находиться в эпицентре шторма, в окружении хаоса, который не касался нас, пока Дориан не ушёл без объяснений, забрав с собой спокойствие и оставив мне непостижимые, внезапные, свирепые ветры.

– Думала, не узнаю тебя, раз намотала шарф? – говорит он, его взгляд обжигает. – Любому понятно, что ты прошла только благодаря Землевластителю. Я мог бы найти служанку, место которой ты заняла. Мог бы заставить её говорить. Что, по-твоему, тогда произойдёт?

– А я-то думала, что ты ещё не всю совесть растерял, – говорю я. – Но не переживай, твой секрет в безопасности. Никто не узнает, что ты вор. Я не опущусь до твоего уровня.

Океан позади Дориана ревёт, внезапно набегая на нас волной. Кажется, мои слова его ничуть не задели.

– Представляешь, как долго я работал? – говорит он негромко, вкрадчиво. – Насколько я хорош?

– Тогда чего же ты меня боишься?

Голосом, ледяным настолько, что у меня стынет кровь, он говорит:

– Ты понятия не имеешь, во что ввязалась.

Глава 12

День проходит как в тумане. Я завожу Златошторм обратно в конюшню, когда солнце клонится к закату и горизонт окрашивается в алый. Она снова спокойна. Я неуверенно отсоединяю повозку, хотя мне потребовался не один час, чтобы научиться на ней балансировать. Шаг вперёд, одна нога на бортике. Контролируя её. Распределяя вес. Победа над Дорианом – топливо, в котором я, сама того не подозревая, нуждалась.

При каждом воспоминании о том, как он был холоден, по телу распространяется горячий импульс ненависти.

Но как бы хорошо я ни балансировала на неподвижной колеснице, нелегко устоять на ногах, когда она мчится, пристёгнутая к Златошторм. Особенно когда тебя не отпускает новый страх, что марилениха может выйти из-под контроля в любой момент. Проходит несколько минут, и пальцы начинают соскальзывать, онемев. Ничего общего с церемонией открытия.

Конюшня – странное место. Построено над землёй, повсюду полукруглые форточки, не заклеенные хотя бы чёрной лентой. Единственное в своём роде. До углов достают длинные окровавленные пальцы заходящего солнца.

В помещении по-прежнему резкий запах хлорки, что проясняет разум.

Я притаскиваю доску из стойл и водружаю её на один из камней во дворе. Она продолжает раскачиваться на ветру. Сдвигаю её вправо, самую малость, и та выравнивается. Ладно, у меня получится. Я умею ездить верхом, плаваю с самого детства, знаю своё тело. Это первый шаг, который позволит мне убедиться, что я справлюсь с тряской под ногами. Если всё сделать правильно, мои шансы устоять на двигающейся колеснице возрастут. Дыша через рот, ставлю на доску одну ногу. Затем вторую.

Деревяшка соскальзывает. Я ловлю воздух ртом. Размахиваю руками. Мир переворачивается, и я падаю на землю. Тысяча каменных колокольчиков звенит в голове. На мгновение я забываю, что в силах встать. Небо надо мной кажется залитым несвежей кровью. Быстро темнеет.

Слёзы щиплют глаза.

Отталкиваюсь от земли, царапая камень ногтями. Рядом ни души, так что никто не станет показывать на меня пальцем и смеяться. Не имеет значения, сколько раз я упаду сегодня, главное – избежать подобного завтра на трассе.

Так что нужно тренироваться.

Снова встаю на доску. Она раскачивается, но остаётся на месте. Раскидываю руки в стороны, чувствуя, как ветер расступается передо мной, врываясь в задние ворота конюшни. Мне щекотно, и я чуть не падаю снова, но крепко держусь на ногах.

В детстве мы с Эмриком часто тренировались. Наращивали силу и выносливость. Стояли на одной ноге часами. Задерживали дыхание под водой. И учились терпеть боль. Порой это умение меня беспокоит. Что, если моё тело так хорошо научилось игнорировать нездоровые ощущения, что я даже не замечу, как истекаю кровью?

Допустила ли я ошибку?

Холодный голос Дориана складывается в голове когтистой лапой.

«Ты понятия не имеешь, во что ввязалась».

Я втягиваю воздух, задыхаюсь, кашляю. И падаю.

Надо мной нависает лицо.

– Думаю, не к такому результату ты стремилась, – говорит Крейн. Она протягивает руку, и я хватаюсь. Подруга поднимает меня на ноги одним размашистым движением, как делала не раз.

Я смотрю, как там Златошторм: марилениха прислонилась к двери своего стойла. Зашла в него наполовину. Наверняка больше никогда не позволит себя запереть.

Оглядываюсь. Крейн принесла ведёрко жареных креветок.

– Где Эмрик? – спрашиваю я.

– О, помогает Агате в кое-каком… – Она морщится. – Знаешь что? Я точно не знаю. Просто мне не хотелось идти в Террафорт, поэтому я попросила его об одолжении.

– И он согласился пойти вместо тебя?

Крейн отмахивается.

– Как продвигается тренировка? – Она выразительно приподнимает брови, глядя на доску. – Могу чем-то помочь?

Крейн крепко держит деревяшку, опускаясь передо мной на колени, и кивает.

Я делаю глубокий вдох, наклоняю голову ближе к телу и сосредоточиваюсь на движениях. Нога поднимается в воздух. Касается середины доски, нисколько ту не сдвигая. Ощущаю ступнёй плоскую поверхность, прилипшие к коже песчинки, царапающие гладкую древесину. Шаг за шагом.

Прежде я была куда терпеливее.

Вот к чему нужно стремиться.

Выставляю руку вперёд.

Крейн сжимает её.

– Кстати, мне по душе концепция гонки. Кто не захочет вверить жизнь в лапы животного, способного отгрызть тебе голову меньше чем за секунду?

Я пропускаю её слова мимо ушей и одновременно с тем тяну к ней другую руку и ставлю ногу на доску с проворством, которого требует охота на мариленей. Деревяшка шатается, но поддержка Крейн даёт мне достаточно свободы для манёвра. Раскачивание прекращается.

Крейн отпускает меня.

И я остаюсь в том же положении.

Закрываю глаза.

«Раз… два… три… двадцать… пятьдесят шесть… сто двадцать…»

– Сосредоточься на моём голосе, – велит Крейн.

Она справа от меня. За закрытыми веками ничего, кроме красной темноты. Но я вижу её в своём воображении. Голос Крейн – нить, держащая меня прямо. Она продолжает говорить. Поодаль Златошторм нетерпеливо всхрапывает. Крейн не сбивается. Вместо этого начинает задавать мне вопросы.

– Видела мятежников, когда была у Горькоцветы?

– Да, – говорю я. Мир поднимается из глубины разума прямой линией, но не лишает меня равновесия. – Вот бы они перестали страдать ерундой.

– Не каждый может поучаствовать в гонке славы, чтобы изменить свою судьбу, – замечает Крейн. – Они лишь хотят, чтобы с ними считались.

– Кто этот «не каждый»? Съёмщики, которые порадуются, если меня, Эмрика или Лирии не станет, поскольку земельщики вынудили нас сделаться Охотниками? – Гнев я тоже контролирую. Почти. Меня колотит.

«Дыши».

– Не все. Старые фракции отжили своё. Их представления об изгоях и социальном статусе – первопричина угнетения съёмщиков. Земельщики никогда не велись на подобную чушь. Фракции помоложе действуют осторожно, прежде всего набираясь опыта и поступая по справедливости. Я слышала, о чём говорят на базе.

– Земельщики, если захотят, – говорю я спокойно, – сотрут их всех в порошок. Или свидетельства о том, чем закончились предыдущие войны, прошли мимо тебя? И расплачиваться за эту ошибку придётся не только им, а каждому съёмщику. Тебе, мне, Эмрику и Лирии.

Крейн недовольно фыркает, но милосердно замолкает.

Я стою так полчаса.

К тому моменту, когда спускаюсь с доски, мышцы в ногах забиты.

Поднимаюсь снова. И снова. Пока боль не отступает за шумом крови в ушах. Теперь я знакома со своим телом чуть лучше, чем утром.

– Корал! – окликает меня Крейн со спины и немного слева. Я едва поворачиваюсь. В меня летит камень. Я ловлю его, и… она бросает в меня ещё один. Его я тоже ловлю. И продолжаю сохранять равновесие на доске.

Крейн ухмыляется и показывает два пальца вверх.

Ещё несколько подходов спустя у меня урчит в животе. Нет смысла изнурять себя сегодня, если завтра отключусь на трассе без сил.

Крейн приносит обед. Следующие несколько минут мы сидим и тихо едим. Холодный морской бриз схлёстывается с жарой острова. Доносящаяся издалека привычная суматоха гоночных дней успокаивает. Я позволяю себе почувствовать боль в конечностях, подумать о том, как Златошторм набросилась на меня. Тому была причина. Что-то в воде напугало её.

Эта мысль приносит облегчение. Получается, Златошторм вовсе не хотела насадить меня на рога. Но мариленей так легко вывести из себя…

Завтра мне предстоит гонка со смертью.

А меня не назвать опытной возницей даже с большой натяжкой.

Крейн уговаривает померяться силой больших пальцев, и я уступаю ей, хоть и чувствую себя двухлеткой. Пока дурачимся, она спрашивает про церемонию открытия. Конечно, я замечаю, как старательно она избегает упоминаний о беспорядках. Всё спрашивает про каждый уголок и закоулок арены, главным образом чтобы меня отвлечь.

И тут до меня доходит.

Она хочет сказать мне что-то ещё.

Я на неё не давлю. Иначе Крейн запрётся в ящике и больше не высунет носа. Это игра, в которую мы играем. Я научилась ждать, пока эта её часть, так и не научившаяся доверять людям, не отступит.

Она поделилась со мной, что её отец – земельщик, только на четвёртом году нашей дружбы. Мама узнала раньше меня. Именно она сказала мне, что терпение – лучший подарок, который я могу предложить Крейн. Но я не терпелива, я лишь притворяюсь. «Игра», – говорю я себе. Пускай она мой единственный друг. Крейн продолжает теребить кольцо на пальце, оранжево-красное. Не знаю, что это за минерал. У неё всегда была страсть к морским камушкам, и ей как-то удаётся откапывать наипричудливейшие, наипрекраснейшие экземпляры.

Она перекидывает волосы через плечо, и тут я кое-что замечаю у неё на руке.

Это блестит повязка-цепочка.

– Что… Крейн… – Я таращусь на неё в ужасе. – Что ты сделала?

Она понимает, что я всё видела, и отдёргивает руку.

– То, что нам следовало сделать много лет назад.

– Нет. Нет. – Я ведь увела её тогда с базы. Сорвала плакат «Ковчега свободы» с её двери. Как они до неё добрались? – Водиться с мятежниками опасно… земельщики доберутся до вас… их стражники… что угодно может пойти не так… Зачем тебе это?

– О, то есть когда ты участвуешь в гонке славы – это не безумие?

– Это не… – Но слова застревают у меня во рту, и я лишь таращусь на неё. Так вот почему она защищала мерзавцев. Гнев, едва начавший подниматься, рассеивается. Вместо этого я чувствую, как у меня разбивается сердце. – Всё из-за твоего отца-земельщика, верно?

– Не пытайся меня прочесть, Корал. Знать не желаю, кто он. Меня это абсолютно не волнует, – говорит Крейн. – Но уверена: он придёт в восторг, услышав моё имя, когда «Ковчег свободы» свергнет земельщиков.

Затем она откидывается назад и плутовато улыбается.

Я расхаживаю по пустой конюшне, к огромному недовольству Златошторм, которая изо всех сил старается немного отдохнуть.

И как только Крейн не видит, что «Ковчег свободы» доставляет нам всем одни неприятности? Это то, чем они занимались, когда мы были детьми. Устраивали стычки со стражниками, выкрикивая: «Долой богов, долой земельщиков», – получали пули и со скрипом останавливали наши жизни, приводя к введению комендантского часа.

Возможно, на самом деле она не одна из них. Могла просто околачиваться на базе, как в прошлый раз. Неудивительно, что последние несколько недель Крейн ходила туда без меня. Я крепко зажмуриваюсь. В этот раз вместо красного вижу сплошной чёрный, как если бы свет никогда не существовал. Интересно: так выглядит Террафорт глубоко под землёй?

Именно в чёрной тишине я слышу скрип главных ворот конюшни.

Ветра сейчас нет. Ярко светит луна, небо безоблачно, и по ту сторону Террафорта туристы, съехавшиеся на гонку славы, всё ещё пляшут и пируют. Златошторм в центральном дворе конюшни – отказалась заходить в стойло.

Каждый сантиметр постройки отпечатан у меня в мозгу.

Я слышу, как они двигаются в тени, пытаясь скрыть своё присутствие. Кто бы это мог быть? Дориан. Он знал, где я тренируюсь. И тоже знаком с конюшней.

Бежать бессмысленно. Я ближе к задним воротам, а из них выход один: к пляжу или вниз с утёса. Я могла бы закричать. Вот только голос утонет в звуках гуляний и высоком приливе.

И всё же я выхожу на улицу. Поворачиваясь, вижу силуэты в воротах. Их трое. Поначалу думаю, что это парни, загнавшие нас с Эмриком в угол прошлой ночью, но они бы не пришли в себя так скоро. Я почти уверена, что одному из них крепко досталось.

Они бросаются ко мне, и я убегаю. «Ни дня без неприятностей». Сердце мчится быстрее меня. Я уворачиваюсь от преследователей, но на суше я недостаточно быстрая.

Две пары рук хватают меня сзади за предплечья. Боль сковывает конечности кандалами. Адреналин скачет по венам. Я повисаю в воздухе, руки зажаты, и с силой брыкаюсь. Запыхаюсь, пытаясь высвободиться.

Океан под нами кажется бесконечным, огромные волны ритмично колышутся. Тёмная бездна вселяет в меня панику.

А паника заставляет здравый смысл меня покинуть. Я кусаю одного из похитителей за руку и, стоит его хватке ослабнуть, принимаюсь отчаянно, яростно его атаковать. «Нет чтобы Златошторм взбесилась сейчас». Свист с другой стороны заставляет меня подпрыгнуть. На меня надвигается кулак. Я блокирую его, скрестив ладони. Удар сотрясает меня.

– Не так быстро.

– Бром? – выдыхаю я. Не дожидаясь ответа, пинаю его. Он вскрикивает и отшатывается. Но на меня набрасываются двое других. На их лицах уже проступают фингалы, и, судя по всему, им больно. Удовлетворение загорается во мне маленькой вспышкой. Я тянусь к перочинному ножику. Меня хватают за руки. «Проклятье!» – Не. Дури. Бром.

– Это ты у нас перешла все границы.

– И что же ты собираешься сделать? Убить меня? Что это тебе…

Двое других хватают меня крепче. Боль пронзает мне руки, и я вскрикиваю. Они оттаскивают меня от Брома. Я снова принимаюсь лягаться, сопротивляясь, шумя.

«Не сдавайся. Не дай им утащить тебя отсюда. Не молчи».

– В твоей цирковой труппе прибыло? Я это к тому, что тебе, наверное, пришлось им заплатить, ведь у тебя нет дру…

– ЗАТКНИСЬ!

– Этим ты оправдываешь своё невезение? Перекладываешь вину на меня? – Я извиваюсь, пытаясь ужаться, и впиваюсь ногтями в удерживающие меня руки.

– Стерва. – Один из похитителей дёргает меня за руку.

«Хорошо. Мне бы только сделать так, чтобы они потеряли бдительность».

Поднимаю взгляд как раз вовремя – что-то ударяет меня по лицу. Ладонь, которая держит кусок ткани, пропитанный какой-то жидкостью. Пахнет густой сладостью.

Огни острова раскладываются множеством цветов, я то вижу, то нет. Становлюсь невесомой, словно плыву по воздуху. Пытаюсь оттолкнуться, встать, но чувствую только пальцы, сжимающие мои руки.

– Пустите. – Голос едва соскальзывает с одутловатого языка.

– Она ещё в сознании, – рявкает Бром. Так громко. Молотком по моей черепушке. – Говорил же: увеличь дозу.

– Не шуми, Уорден, – говорит один из подельников. – Что теперь?

– Запрём её, как собирались.

Мир вдруг становится одновременно лёгким и тяжёлым. Меня поднимают в воздух и прижимают к твёрдой поверхности, боль просачивается в сознание. Я силюсь открыть глаза. Размытый силуэт наклоняется ближе – призрак, проходящий сквозь прозрачную завесу.

– Тебе там всё равно не рады. Скучать по тебе не будут.

Затем глухой удар по виску.

Темнота.

Глава 13

Я падаю и падаю…

Вижу сон…

Резко просыпаюсь, широко распахивая глаза и ловя воздух ртом. Меня встречает темнота. Абсолютная тишина, покрывающая окружающую действительность от края до края. Каждый вдох даётся с трудом, сухость обжигает лёгкие. Я хриплю, пытаясь собраться. Отстранённо отмечаю телесное ощущение. Пульсацию в плечах, виске, спине. Лежу под углом. Затылок резко пронзает сильная боль, будто, стоит поднять голову, позвонки треснут под её тяжестью.

Прижимаю руки к бокам и пробую встать.

Не выходит.

Боль всё нарастает, дезориентируя меня. Слышен лишь звук моего дыхания. Шарю пальцами в темноте. Где я?

Сверху накатывает шум, похожий на свист, но не ветра.

«Нет».

Они не могли сбросить меня в воду.

Заперев в ящике.

Из груди невольно вырывается крик.

У меня заканчивается воздух. Как быстро я задохнусь и умру?

Может, я всё ещё сплю.

Может, Эмрик ещё не отправился на охоту.

Но я знаю, что не сплю.

«Я убью Брома Уордена. Убью всех троих».

Свежие слёзы наворачиваются на глаза и скатываются в рот. Пинаю крышку ящика. Ударяю по ней кулаком.

Новая боль вспыхивает вдоль тыльной стороны ладони.

Чертыхаюсь. Я не умру здесь.

«Соберись, океан бы тебя побрал».

«Так, ладно».

«Дыши».

Всё ещё дышу. Сердце бешено колотится, но по-прежнему бьётся. Это хорошо. Я пока жива. Это кое-что да значит.

«Дыши медленнее».

Отталкиваюсь ладонями от обеих сторон ящика и сажусь, пригибаясь к коленям. Поднимаю взгляд. Не могу сориентироваться в пространстве. Замираю и жду. Какие у меня варианты? Сорвать крышку? Быстро провожу ладонью по бокам. Нож по-прежнему в кармане.

Ящик вдруг начинает болтать.

Прилив.

Раздаётся тошнотворный треск. В ужасе таращусь на боковые скобы. Если крышку сорвёт резко, меня раздавит водой.

Нужно действовать осторожно.

Нож в моей руке слишком мал.

Снова чертыхаюсь.

Узнает ли кто-то, что со мной стало? Эмрик придёт за мной утром. Но сколько часов прошло с тех пор?

Возможно, гонка славы закончилась.

При этой мысли смелость улетучивается из лёгких, словно дымка. Колени ударяются о дно, и мне кажется, что жизнь утекает от меня как зыбучий песок. Как в тот раз, когда я очнулась, съёжившись в темноте, пытаясь защититься от земельщиков, точно как в тот раз. Обхватываю себя руками. Ужимаюсь. Горестно, сокрушённо вскрикиваю. Слёзы продолжают течь по щекам, соль обволакивает язык.

Воздуха становится всё меньше, тяжесть поколений Охотников душит меня. Они были на моём месте, жили среди чудовищ, а теперь их нет.

Я умру здесь, верно?

Оцепенение нарастает. Силюсь собраться с мыслями. Не дать панике завладеть мной. Нужно сохранять ясность ума.

«Их здесь нет. Ты в порядке. С тобой всё будет хорошо».

– Я убью Брома Уордена, – шепчу я плаксиво.

Ящик стонет. Что-то стучит по нему сбоку. Звук напоминает грохот гальки. Достаточно громкий для человеческого уха даже под водой.

Как далеко меня утащили? В темноте им наверняка хотелось избавиться от меня поскорее. Может, сбросили с утёса? В том самом месте, где я тренировалась ранее днём. Прилив был быстрым и сильным. И Златошторм взбесилась и набросилась на меня. Но на то имелась причина. В воде что-то было.

Вспоминаю рокот на пляже, прямо перед тем как Златошторм озверела.

И тут понимаю: в этих водах раптор.

Раз он бряцает по ящику, тот его заинтересовал. И хищник найдёт способ его открыть.

Но, быть может, это-то мне и нужно.

Есть вероятность, что раптор окажется сильнее меня, но что ещё мне остаётся? Ждать смерти?

Или сразиться и умереть.

Выбор очевиден. Я нажимаю кнопку на ноже. Лезвие выскакивает наружу.

Какое-то время смотрю на нож. Это может кончиться очень плохо.

Кончик лезвия вонзается в кожу. Укол боли заставляет меня выругаться. Но отступает столь же быстро. Чувствую, как поднимается тёплая капля. Сопротивляясь порыву прижать порез к губам, подношу палец к крышке ящика.

«Только бы этого оказалось достаточно».

Ящик снова скрипит. На этом всё. Никакого стука.

Тонкий, слабый след крови высыхает.

Дыхание становится поверхностным. Острая боль нарастает посередине лба. Ничего не вижу, но знаю, что зрение слабеет.

Как быстро я израсходую весь воздух?

Так вот что Лирия чувствует всё время?

Что-то ударяется о ящик.

Тот дрожит. Смещается. Я напрягаюсь.

Грохот усиливается, становится всё ближе и ближе. Мне не встать, не знаю, как ещё защититься. Прежде чем успеваю подумать, прежде чем срабатывают рефлексы, острый белый клык вонзается в стальную стенку на расстоянии в половину вытянутой руки от моего глаза. Затем ещё один.

Вода хлещет внутрь, кислый органический запах смешивается с воздухом. А потом перед лицом только вода и лязг раптора. Зубы протыкают ящик по окружности. Отлетает кусок стенки. Металл скрипит, ящик разлетается вдребезги, и вода брызжет в лицо. Лёгкие горят. Мне нечем дышать, вода заливается в рот.

Хищник бросается на меня, пасть широко открыта. По счастливой случайности ящик переворачивается назад, и я выскальзываю на дно моря, борясь с непреодолимой стихией.

Раптор надо мной. Восьмиугольное тело рептилии с четырьмя маленькими сильными лапами и длинной зубастой пастью. Клыки загибаются вокруг морды, острые, как новые лезвия, а когти достаточно длинные, чтобы проткнуть меня насквозь и вырвать позвоночник.

Вонзаю нож в оболочку мягкого брюха. Чёрная кровь хлещет из раны, пачкая правую сторону моего лица. Рептилия резко отстраняется. Не теряя времени, выталкиваю себя вверх. К свету. К воздуху. Водный поток подавляет меня. Но останавливаться нельзя. Мне нужен воздух.

Вырываюсь на поверхность моря с громким плеском, грудная клетка расправляется. Громко дышу и плачу. От ужаса. От того, что слышу себя.

Зловоние крови раптора пропитывает меня, сернистое и резкое. Но берег близко. Я оказалась права. Я то ли выплываю, то ли вываливаюсь на сушу, пыхтя и скребя ногтями песок.

Каждая клеточка тела кричит, когда я ударяюсь о камни, цепляясь за твёрдую поверхность, отчаянно стремясь выбраться из воды. Грохот сотрясает воздух снова, и я вжимаюсь в утёс, слёзы застилают глаза. Но прилив отступает. На несколько мгновений я в безопасности.

Я падаю на землю, дрожащие руки подгибаются, и выплёвываю чёрную кровь и воду.

Шатаясь, возвращаюсь к конюшне, затрачивая больше энергии, чем следовало бы. Раскалённые лучи солнца впиваются в обнажённую кожу иголками, на руках проступают красные точки, похожие на укусы насекомых.

Кусок пляжа оцеплен жёлтой лентой. Его охраняют «Геликс стратис». Из-за меня? Не может быть. В поле зрения появляется конюшня, и мы с Крейн одновременно замечаем друг друга.

Она кричит и бежит ко мне. Обняв её одной рукой, я плетусь к задним воротам.

– Златошторм?

– Эмрик забрал её с колесницей, – говорит она быстро. – Я сказала, что найду и отведу тебя. Начало примерно через час. А ты точно… я это к тому, что ты не обязана…

– Я справлюсь, – обрываю её я, в горле ещё стоит вкус соли с кровью.

Крейн снимает шарф и наматывает его мне на плечи. Я сгибаюсь пополам и оседаю вниз. Дыша через рот, упираюсь ладонями в землю и опускаюсь на колени. Взгляд всё ещё прикован к остроконечным скалам. Пытаюсь справиться с поплывшим зрением и дать разуму передохнуть, чтобы вновь мыслить трезво.

Вода капает с волос, стекая по крошечным каменным пикам тройным узором.

– Где ты была? Что он с тобой сделал?

– Пытался убить, заперев в ящике и выбросив в море. – Теперь, когда страх рассеивается, внутри вспыхивает искра гнева. Гнев растёт, разгорается. – Думал, этого хватит, чтобы смыть с себя позор.

– Погоди, – останавливает меня Крейн. – О ком речь?

– Бром Уорден. – Какой-то миг мы молчим. Снаружи продолжаются гуляния. – Что происходит?

– Перекрывают проспект. Это как-то связано с мероприятием. Правда, не знаю как именно, – добавляет Крейн. – Корал. Это не Уорден.

Я пристально на неё смотрю.

Она хмурится, увидев выражение моего лица.

– Ну, точнее, не он один. Уорден выполнял приказ Соломона Акаяна.

– Откуда знаешь?

– Успела дойти до арены. Думала, может, найду тебя там. Он казался таким… уверенным, что ты не появишься.

Наверное, та парочка крыс, которых Уорден прихватил с собой, – отморозки Акаяна, которым тот платит.

Крейн продолжает говорить, уточняя, что именно сказал Соломон. Я ничего не слышу. Соломон Акаян пытался меня убить. И, разумеется, Бром Уорден, с чего-то взявший, что я заняла именно его место, был рад помочь. Этими людьми, погрязшими в чрезмерной гордыне, так просто манипулировать.

И хотя отместка была ожидаема, ярость, обжигающая и неистовая, бурлит внутри красным. Не успев удержаться, я кричу.

Горло саднит, уши закладывает, и боль взрывается в голове с новой силой.

Но я кричу.

Кричу за все шестнадцать лет, которые молчала.

Кричу до тех пор, пока больше не могу кричать.

Тяжело дыша, пропускаю дрожь через себя.

Отталкиваюсь от земли. Боль – вся без остатка – отступает перед яростью.

– Сначала Эмрик, теперь я. – Крейн понимающе закрывает глаза, а я добавляю: – Позаботься о Лирии, пока меня не будет.

Переодевание в сухое, приведение себя в порядок – всё это неважно. Главное, что я решила идти с высоко поднятой головой. Натираю обнажённые участки кожи скайей и беру шарф Крейн.

Затем спешу к арене.

Не хочу опоздать на сто пятидесятую гонку славы.

– Да что это с тобой? – изумлённо спрашивает Эмрик, когда я шагаю к нему. Он стоит у колесницы, уставившись на меня с отвисшей челюстью.

– Я в порядке, – говорю я. Необходимость выплюнуть изо рта солёную воду перечёркивает моё утверждение. Вытираю рот тыльной стороной ладони, размазывая по губам хрусткие песчинки, после чего их приходится вытирать снова. – Что я пропустила? Есть что-то, о чём мне следует знать?

– Нет, – неохотно отвечает брат. – Мне сказали, что это забота возниц – прийти вовремя. Если не успеешь, тебя автоматически исключат.

Половина соревнующихся уже забрались в колесницы, выставленные у каждых из ворот. Тех же ворот, что в ночь церемонии открытия. Мы выедем из-под ложи Землевластителя, а затем трасса сложится кольцом до начала гонки.

Остальные участники, ещё суетящиеся вокруг, косятся в мою сторону. Иуда в ужасе бледнеет при моём появлении. Арлин кажется возмущённой, словно не может поверить, что мне хватило дерзости сюда прийти. Но неотрывно смотрю в глаза я именно Дориану. Пусть видит, на что я готова пойти, чтобы выжить, как бы он, его отец и их прихвостни ни старались. Я откидываю волосы, выбивающиеся из-под шарфа, не прерывая зрительного контакта. Ненависть Дориана смутила бы и палящее солнце. Серебряная корона на его голове отклоняется назад: он отворачивается и демонстративно шагает к своему мариленю.

«Ты уж постарайся, Дориан Акаян».

Воздух густеет от возбуждения: торопливые крики подсобчих, постукивание заргининовых посохов о землю, повсеместный топот шагов. Режущее напряжение делит зал пополам.

Златошторм выглядит как следует отдохнувшей и не натягивает привязь. Колесница тоже готова.

– Спасибо, что привёл и запряг её.

Эмрик хватает меня за подбородок, приподнимая и опуская моё лицо.

– Ты хотя бы мыслишь ясно? – Я киваю. Мне хватает ума не говорить ему, что перед глазами всё плывёт. Но через пару минут это пройдёт. Иначе и быть не может. – Кто это сделал? – Я избегаю смотреть на Дориана. Знаю: он слушает. – Что это? – Эмрик касается воротника моей рубашки. На пальцах остаётся чёрная кровь. Брат сжимает вторую руку, ту, что подвязана. – Корал. – Он понижает голос в неподдельном страхе. – Где ты была?

– Где бы я ни была, сейчас я здесь.

Эмрик хватает меня за предплечье.

– Уходи отсюда. Оно того не стоит. Придумаем что-нибудь ещё.

– Всё не так страшно, – шепчу я упрямо.

Эмрик тянет меня за руку. В тот же миг динамики встрескивают голосом Землевластителя. Я окидываю ряд колесниц взглядом. Золотой блеск ослепляет меня, и в глазах тут же темнеет. Я чертыхаюсь и часто моргаю.

Всё вокруг не так: одновременно громкое и беззвучное, двигающееся быстро и вместе с тем медленно. Мир перевёрнут вверх тормашками, и у меня голова кругом.

К нам спешит один из подсобчих. Он просит Эмрика уйти.

– Да ладно тебе, Эмрик, – говорю я, по-прежнему ощущая смутную отстранённость от всего, что меня окружает. – Мы оба знаем: я не сдамся сейчас.

Эмрик выругивается, затем достаёт пузырёк с лекарством.

– Вот, выпей. Это регидрационный раствор для Лирии.

– Он же детский.

– Хуже не будет, – ворчит брат. Внезапная боль отбивает барабанную дробь в глазницах. Я поднимаю руку, чтобы надавить на лоб, но вместо этого беру пузырёк. Один глоток, и зрение проясняется. Пускай и временно.

– Не вздумай умереть. – Эмрик сжимает меня в костедробительном объятии и отходит в сторону.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

«Не отключись».

На меня падает тень.

– Эмрик, серьёзно, я в порядке…

Вот только это Иуда Перейра. Он опускается на колени, и тогда я понимаю, что осела на пол возле колесницы. И насколько сильно я измотана.

– Полагаю, проходи отбор сегодня, тебе вряд ли бы так повезло.

Я усмехаюсь. И вздрагиваю: по затылку пробегает боль.

Иуда встаёт и протягивает мне руку. Эмрика и сопровождающих других возниц уже проводили к выходу. Остались только мы, каждый у своих ворот, готовящиеся к гонке. А Иуда Перейра здесь, предлагает помощь.

Мне хочется подняться самостоятельно, но я беру его за руку.

– А если серьёзно: ты в порядке? – спрашивает он, помогая мне выпрямиться.

– Бывало и лучше.

– Хочется верить. – Он говорит так искренне: легко забыть, что он земельщик. Как и прежде, мне не по себе от того, насколько спокойно его лицо. Я вспоминаю, что Иуда хотел посмотреть конюшню. Когда кого-то из земельщиков по-настоящему интересовали стойла или общение с такими, как мы?

– С какого ты острова? – спрашиваю я.

– Чандрабад.

Академик. Это объясняет необычное дружелюбие. Жители Чандрабада так погружены в свои книги в кожаных переплётах, что не обращают внимания на различия между земельщиками и съёмщиками.

– Что изучал?

– Океан.

– Ты и каждый.

– Так что неудивительно, что я здесь. Жаль только, что мне не выиграть: проклятие последнего номера.

– Уж в этом-то я не виновата: подложила свою карточку вместо чьей-то ещё. Чистая случайность, – замечаю я. И тут же готова отрезать себе язык.

Подсобчий говорит, что пора расходиться. И тогда я замечаю, что Дориан наблюдает за мной. Нами. Он отводит взгляд. Но недостаточно быстро.

Иуда кивает подсобчему и отмахивается от моих извинений.

– Шутка. На самом деле я не верю в проклятия. – Он лукаво улыбается. – Однако ты поставила на удачу и разбудила мой соревновательный дух. Для академика нет лучшей мотивации.

Иуда возвращается к своему мариленю. Хотелось бы мне, чтобы соревновательный дух был моей единственной мотивацией!

Забираюсь в колесницу, желудок завязывается узлами, проверяю ремни, лямки и многочисленные ограничители. По рукам струится медленная энергия.

Зал погружается в темноту, единственный источник света – щели под дверьми, ведущими на арену. Запястья пульсируют тревожным волнением. Странная смесь надежды, страха, надежды, страха стягивает воздух, которым я дышу.

Уши Златошторм подрагивают, по рогам пробегает блеск.

Землевластитель коротко пересказывает историю Первого Чемпиона. Её выхолощенную, сфабрикованную, небунтарскую версию. После чего наконец переходит к сути – сегодняшнему вводному состязанию.

– Во вступительной гонке возницам предстоит побороться за первое место, захватив один из девяти флагов, установленных в конце проспекта. В первом туре они тронутся с арены, и трасса будет считаться пройденной, только когда они вернутся сюда и пересекут финишную черту.

Некоторые из участников тут же приходят в замешательство. Хорошо хоть в этот раз их не предупредили заранее. Чего, однако, не скажешь про Дориана. Он ловит на себе мой взгляд.

– Снова пытаешься побить тех, до кого тебе далеко? Жизнь ничему тебя не учит?

– Одно неверное движение, и твой марилень ускачет, вереща.

– Мы оба знаем, что мариленя ты и пальцем не тронешь.

Его колкость бьёт точно в цель. Я дала ему понять, что всё ещё думаю о нас. Всё ещё задаюсь вопросом, была ли я ему когда-то важна или он просто хотел перенять мой охотничий опыт под маской дружбы. Дориан явно не из тех, кто тратит время на всякую ерунду.

«Глупая».

– Не будь столь самонадеян.

Дориан ухмыляется.

– Что ж, смотри не выпади по дороге.

Я задерживаю дыхание в груди, чувствуя, как оно твердеет, сопротивляясь желанию слезть с колесницы и закричать. Я даже не представляла, насколько он жесток.

– Народ Офира, – прерывает нас голос Землевластителя, – добро пожаловать на сто пятидесятую гонку славы!

Рёв сотрясает камни острова.

Крейн приглядит за Лирией, и мама останется с ними. Я не видела маму и Лирию с тех пор, как чуть не утонула. Мне неистово хочется их навестить, обнять. Думаю о папе: интересно, он пришёл посмотреть на моё первое выступление? Он должен знать: всё, что я делаю, ради Лирии, ради них, чтобы больше никому из нас не пришлось унижаться.

На секунду, минуту бескрайняя тишина наполняет мир, и я снова оказываюсь под толщей воды, запертая в ящике. Не могу вдохнуть.

Зрение темнеет по краям. Дориан учащённо дышит рядом со мной. Даже сейчас я ловлю малейшие изменения в его поведении.

Да что со мной творится? Я была уверена, что оставила Дориана далеко в прошлом.

«Прошу, не сейчас, мне нужно выиграть гонку».

Начинается обратный отсчёт, толпа скандирует. Каждая клеточка тела охвачена… Чем? Предвкушением? Знаю одно: горячая кровь растекается по конечностям. Не успеваю покрепче взяться за поводья желеобразными ладонями, как на весь остров трубят раковины.

Решётка медленно поднимается, грохоча.

И начинается сто пятидесятая гонка славы.

Глава 14

Меня охватывает паника. В глазах взрываются тысячи звёзд. Над трассой клубятся облака пыли. Мигающий свет, невнятные крики и грохот сердцебиения. Пыль колет горло иголками. Я бьюсь о колесницу боками. Рёбра болезненно выдвигаются вперёд, словно пытаясь вырваться на свободу. Натягиваю поводья и нащупываю точку опоры.

Мир превращается в пепел. Ветер развевает волосы – я парю.

По обе стороны от меня появляются тени, большие и надвигающиеся.

Под светом огненных ламп золото колесниц ослепляет.

Мы со Златошторм сильно отстали.

И это хорошо.

Приближаемся к воротам галереи, ведущим с арены на гоночный трек. Марилени скалятся друг на друга. Я поглядываю на Златошторм, уводя её ещё дальше от соперничающих сородичей.

Опускаю подбородок, сосредоточиваясь на том, чтобы твёрдо стоять на ногах внутри грохочущей колесницы. Темнота галереи сгущается. Возницы пронеслись мимо меня как молнии. Все, кроме одного. У меня на хвосте. Я направляю Златошторм прямо, отвлекая её дорогой впереди, чтобы она не схлестнулась с другими мариленями.

Несколько колесниц дребезжат, наехав на кочку снаружи галереи.

Моя повозка перелетает через препятствие. На мгновение я оказываюсь в воздухе, волосы хлещут меня по лицу. Колесница с грохотом приземляется. Меня хорошенько встряхивает, и я с трудом удерживаюсь на ногах.

Златошторм мчится вперёд, вырываясь через узкий выход галереи, и мы выезжаем с арены на улицу.

Зрители внутри арены ревут, их голоса разносит ветер. Я под открытым небом. Справа от меня океан, слева – город. За установленными ограждениями собравшиеся толпятся, подбадривая соревнующихся. Интересно, сколько их? На Солонию в этом году высадился весь Офир?

В толпе есть съёмщики. Они одеты в шарфы и куртки. Татуированные лица скрыты под наголовниками – определённо съёмщики среди размытой массы земельщиков. Они выкидывают кулаки в воздух и одобрительно кричат, когда я проезжаю мимо.

Пик Террафорта далеко впереди угрожающе вырисовывается над нами. Солнце в зените отбрасывает на вершину золотисто-белый блик.

В поле зрения начинают появляться остальные. Иуда и другой возница, Саран Минаги, несутся внутри проволочного заграждения. Шипованные колёса колесницы Сарана опасно искрят. Арлин, Исидор Грей и ещё один участник чуть отстают от них. Огромные рога мариленя Арлин опасно раскачиваются в сторону других зверей. Между двумя колесницами виден просвет. Слишком узкий. Слишком напоминающий приглашение к смерти.

Слышу, как остальные нагоняют меня сзади. Ветер хлещет по лодыжкам. Океан ревёт со всех сторон, наполняя воздух солью.

Воротник Златошторм вспыхивает, и она кричит. Другой марилень откликается на её зов далеко впереди. Между двумя колесницами, подъехавшими друг к другу слишком близко, происходит стычка. Когда они разъезжаются и дорога передо мной расчищается, я вижу его.

Далеко впереди, ведущий всех нас – Дориан.

Моя первостепенная задача – выжить. Но если продолжу держаться позади, никогда не поравняюсь с остальными. Ослабляю поводья.

Златошторм устремляется вперёд. Чувствую, как её мощные мышцы бьются о землю. Пасть открывается в рёве. Мы несёмся, уклоняясь от свар других мариленей. Колесница Сарана приближается к моей. Океан шумит в ушах, и тьма смерти маячит перед глазами. Саран оглядывается на меня через плечо. В следующий миг он устремляется вперёд, а Исидор замедляет ход, чтобы идти со мной вровень.

Словно Саран велел ему сменить его.

Но Златошторм ускоряет шаг с высоко поднятыми рогами. Начинают слезиться глаза. Тереть лицо опасно. Мы совсем близко к стычке между тремя другими возницами, одна из которых – Арлин. Колесницы лязгают, и кто-то кричит.

Если в меня врежутся… «Нет».

– Спокойно, Златошторм!

Арлин сворачивает с проспекта налево. Я вижу, как её колесница исчезает за углом, когда проношусь мимо. Ну конечно – в правилах не было ни слова о том, что нельзя покидать проспект. Всё, что от нас требуется, – схватить флаг и пересечь финишную черту.

Я знаю, как срезать, обогнув Террафорт. Тоже беру влево на гористый ландшафт с крошащимися серыми колоннами. Колесница пробуксовывает, раскачивается, но всё так же грохочет вперёд. Повозка настолько старая, что мне страшно, как бы она не развалилась, расплющивая меня по земле.

Златошторм мчится дальше, даже когда чёрно-серое пространство сужается до такой степени, что я боюсь, как бы меня не размазало в кашу. Но столь же быстро хитросплетение переулков уступает место каменистой площади. Посередине маленький нерабочий фонтан. Одетые в грязное дети, слоняющиеся без дела взрослые.

Этих людей не заботит происходящее на арене.

– С ДОРОГИ! – кричу я. Прохожие с воплями отпрыгивают с пути Златошторм. Окна в каменных домах по обе стороны улицы распахнуты настежь. Тележки скрипят, останавливаясь.

Поворачиваю за угол, и колесница врезается в неровную стену. От столкновения повозки с древним чёрным островным камнем поднимается сноп золотых искр. Ладони горят. Я отклоняюсь, разрывая контакт. Улица вновь сужается, расходясь в обе стороны. На проезжей части три кучки людей: поперёк дороги застряла тележка, – они таращатся на Златошторм, застыв в ужасе.

Вот-вот врежемся. Вот-вот кого-то убьём. Или меня размозжит о стену.

Останавливать Златошторм слишком поздно.

Натягиваю поводья.

Златошторм подпрыгивает в воздух.

Время будто замирает в эту секунду. Я лечу, повиснув в бесконечности. Сила плавников Златошторм разрывает привязь из медной проволоки на шее. Марилениха перескакивает через перепуганную толпу одним прыжком.

Мы приземляемся, и от удара у меня сотрясаются кости. Несмотря на годы тренировок и отработку равновесия.

Изгибы и повороты витиеватого района резко обрываются, и мы оказываемся на широкой улице, рельеф которой до покорного сглажен. Издалека вновь доносится рёв других мариленей.

Улица берёт вправо, и вот мы уже мчимся сквозь груду сломанных ящиков. Я выплёвываю пыль, когда поворот выбрасывает нас обратно на проспект. Мы далеко от моего дома и приближаемся к краю острова. Стоит нам пробиться, как на меня устремляется Арлин.

– Убирайся к чёрту с моей дороги! – кричит она. Я отклоняюсь назад, пытаясь вести Златошторм прямо, чтобы не сорваться на пляж, сломав жёлтое ограждение. Колесница Арлин бьётся о мою.

Гигантский посох ударяется об ослабившуюся приспособу на Златошторм. Я вовремя пригибаюсь. Проклятье, у Арлин оружие! Это вообще законно? Она хватает поводья в одну руку и снова нападает на меня. На этот раз я цепляюсь за посох и дёргаю.

Арлин с удивлённым вскриком выпускает поводья и падает внутри колесницы. На безумный миг мне кажется, что Арлин из неё вывалилась. Но она встаёт, подстрахованная ремнями.

Вес посоха замедляет меня. Арлин вырывается вперёд. Мы на краю острова. Девять столбов стоят в сотнях метров от нас, у самого обрыва, размахивая флагами гонки славы.

Осталось только четыре.

Я слышу позади другую повозку, сокращающую расстояние. Что-то внутри меня подсказывает опасаться того, что сделает Арлин, если доберётся до флагов первой. Заберёт их все? Ничего мне не оставит?

Может, это просто паранойя, но мне плевать. Натягиваю поводья, совсем чуть-чуть, чтобы Златошторм не сошла с дороги, и прыгаю. Стопы приземляются на бортик колесницы. Меня шатает, но я стою. Надо мной синее небо, со всех сторон бушует океан: оглушительный грохот поднимается от ступней к костям черепа. Держу посох, как копьё.

Отклоняюсь и напрягаю поясницу, целясь в Арлин.

И делаю бросок.

Оружие описывает в воздухе идеальную дугу, металл в свете солнца ослепительно сверкает. Посох проходит прямиком сквозь пространство между повозкой Арлин и её мариленем, упираясь в дышло колесницы. Арлин врезается в него. Марилень кричит. Они слетают с дороги.

Я хватаю один из флагов и разворачиваю колесницу, мчась по проспекту обратно к арене. К финишу.

Другие возницы устремляются к воротам в то же время. Один из мариленей падает, увлекая за собой пристёгнутую к нему повозку.

С места происшествия доносятся крики.

Я проношусь мимо упавшего участника – Озцивита Саши. Чёрная копна волос выглядывает из-под разбитой колесницы… из-под загоревшейся колесницы.

Ничем не могу ему помочь. Небеса смыкаются у меня за спиной, и я залетаю обратно на арену. Златошторм берёт влево от трассы, разделённой хребтом. Краем глаза вижу цветовые пятна, которые то вспыхивают, то гаснут. Дориан.

Он догоняет, но я по-прежнему чуть впереди.

Вот-вот выиграю первый тур гонки славы. Я всё ближе к главной победе. К тому, чтобы обеспечить маме с Лирией безопасность.

Эта мысль меня подгоняет…

Что-то ударяется о мою колесницу.

Дориан таранит мою повозку своей. И из-под колёс летят искры.

Руки вздрагивают, пытаясь ухватиться, пальцы сжимаются вокруг флага. Поднявшаяся сторона колесницы зажимает мне ладони. Я корчусь от боли, но подтягиваюсь, ветер хлещет по свесившимся ногам. Замешкайся я хоть на секунду, марилень позади нас растоптал бы меня.

– Что творишь? – кричу я, в голосе ужас. – Ты меня убьёшь!

Дориан отрывает взгляд от колёс моей повозки, и наши глаза встречаются.

– Всё ещё боишься гонки славы? – кричит он и в последний момент сворачивает, чтобы не столкнуться со мной. Дориан подрезает Златошторм и мчится вперёд.

Златошторм заносит.

И мы вдруг мчимся не в том направлении. Колесница стонет под нажимом. Песок попадает в глаза. Пробую потереть их, но попытки тщетны. Глаза горят, крупинки впиваются в мембрану остриями ножей. Трибуны ревут, слышу топот ног по камню, шлепки ладоней по балюстрадам. Так крепко сжимаю поводья, отчаянно пытаясь направить Златошторм в нужную сторону, что кровообращение в руках замедляется до эха, пульс гулко отдаётся в ушах.

Разделительная стенка настолько близко, что Златошторм задевает её рогами. Одно неверное движение, и колесница загорится.

Затем воздух раскалывает скрежет колёс о хребет.

Слева от меня вспыхивает тепло, искры обжигают тыльную сторону ладони. Мне инстинктивно хочется отдёрнуть руки, но я терплю.

Одна за другой колесницы проносятся мимо.

Отодвигаюсь на достаточное расстояние, чтобы не обжечься о хребет (образ загоревшейся повозки Озцивита Саши всё ещё стоит перед глазами), и предоставляю Златошторм свободу действий.

Мощным рывком марилениха преодолевает силу притяжения. Распадающаяся колесница мчится, грохоча колёсами, искры летят во все стороны.

Ветер завывает в ушах. Сердце быстро качает кровь.

Я подгоняю Златошторм.

Одна за другой повозки пересекают финишную черту. Первое место ушло, как и второе и последующие. Серебряная повязка Дориана поблёскивает, он останавливает колесницу и поворачивается лицом к трассе.

Последнее, что проносится в голове: «Ненавижу тебя».

Надёжно наматываю флаг на пальцы, и по моему сигналу Златошторм скачет вперёд, огибая впереди идущую колесницу.

Лазер финишной черты меняет цвет с красного на зелёный в пятый раз.

И наконец, будто кто-то увеличил громкость до предела, я слышу одобрительные возгласы и крики арены.

Глава 15

«Прийти пятой лучше, чем выбыть. Прийти пятой лучше, чем выбыть. Впереди ещё две гонки», – убеждаю я себя.

Но меня трясёт. Я должна стоять на вершине, быть первой, кто пересёк финишную черту. Я хотела доказать, что пришла побеждать. А не просто поучаствовать в кровавой игре на удачу.

Но толпа приветствует Дориана Акаяна. Серебряные и золотые салюты распускаются в небесах для него.

Замечаю Дориана, вернувшись в зал возниц. Он холодно отводит взгляд, словно не узнаёт меня, словно не пытался меня подбить. Я не в силах сдержаться. Проталкиваюсь мимо подсобчих, которые возятся с мариленями, пытаясь распутать привязи, и хромаю к нему.

Понятия не имею, что собираюсь сказать.

Но он пытался меня убить. Дважды. Сказать что-нибудь просто необходимо.

Дориан расхаживает вдоль череды коридоров в задней части зала. Первый ведёт в туннель, соединяющий арену с Террафортом, в следующем расположены небольшие помещения, где хранятся припасы для мариленей на экстренные случаи, ещё один оборудован медицинскими кабинками с линолеумом на полу. Запах сушёных водорослей и химикатов, пронизывающий место, настолько силён, что я замираю как вкопанная и в этот момент слышу повышенные голоса. Я единственная, кто замечает их в суматохе послегоночных хлопот. Марилени ещё не успокоились, подсобчие отчаянно пытаются их усмирить, а медицинский персонал подлечивает прибывших возниц.

– В смысле не знаешь как? – Узнаю голос Соломона Акаяна.

Почему он здесь? И, если ему нужно поговорить с сыном после гонки, зачем им прятаться?

– Я не единственный возница на трассе, отец, – говорит Дориан. – Это профессиональная гонка. – Слова тихие, но твёрдые.

Что-то громко и глухо стукается. Я выглядываю из-за угла.

Соломон прижал Дориана к стене. Он схватил сына за руки и вдавливает его в стену, практически дыша на Дориана.

– Позволил девчонке тебя отвлечь, ведь так? Думаешь, я слепой, мальчик?

– Да брось, отец, – резко отвечает Дориан. – Я сделал именно то, о чём ты меня просил. Её марилениха увернулась. Я никак не мог на это повлиять, и моей вины тут нет. Мне что, нужно было погнаться за ними, пока другие идут к финишу?

Златошторм не уворачивалась. Это Дориан увёл колесницу в последний момент.

Но Соломон качает головой, очевидно смягчившись.

– Слишком долго я доверял Землевластителю. И не стану держаться в стороне, пока она ведёт нас всех к погибели.

– Но она сказала…

– Чересчур рискованно, учитывая, как девчонка проявила себя сегодня. Пятое место! В то время как один из наших парней опалил лицо.

«Озцивит».

– Пятое место не повод для беспокойства. Пускай приходит хоть второй. Чемпион только один, отец. И им стану я. Мы оба это знаем. – После неловкого молчания Дориан добавляет: – Отец, Землевластитель выразилась предельно ясно. Она слишком влиятельна. Не перечь ей. Мы пока не можем противостоять ей открыто.

Соломон отталкивает руку Дориана.

– Да кто эта девица такая? Пыль и больше ничего! – Он фыркает, после чего снова поворачивается к сыну лицом. А затем более вкрадчивым, более убийственным голосом добавляет: – Ты всегда стремился видеть хорошее даже в тех, кто разорвёт нас на части. В этом твоя слабость. Но не забывай: нам нельзя делиться этим миром с другими. Если, конечно, не хотим умереть. Ради тебя и твоих будущих детей. Ради нашей семьи. Если девчонка победит в гонке славы – всё, что мы строили, будет напрасно.

Может, и к лучшему, что Крейн не росла со своим отцом-земельщиком. Мне бы не хотелось потерять подругу из-за человека вроде Соломона Акаяна.

– Да какая там победа, отец. Ты только представь: столько громких слов во всеуслышание – и подкрепить их этим? С трудом войдя в пятёрку? Она так опозорилась, что не сунет носа и на первое торжество, не говоря уже о следующем состязании.

– Ты с ней говорил?

– Нет, отец.

Соломон раздражённо фыркает.

– Паренёк Уорденов оказался бесполезен. Какая дерзость: потребовать, чтобы его вернули в соревнование (будто его кто-то вообще выбирал) и не выполнить свою часть обязательств.

– Говорил же тебе его не впутывать, – замечает Дориан. – Я разберусь с этой проблемой сам. Не нужно, чтобы кто-то выполнял мою работу за меня. Даже Арлин. Она себя не контролирует и навлечёт неприятности и на себя, и на нас.

– Неприятности на нас навлекут твои смещённые приоритеты. Арлин тоже не позволяй запудрить тебе голову.

– И не собирался, – говорит Дориан сухо. – Она едва завершила гонку, таща на себе сломанную колесницу.

Внутри струится облегчение: Арлин жива, но вместе с тем досада, ведь Арлин всё же прошла гонку.

– Бесполезная девчонка. Такими темпами Баширу придётся продать дом и переехать в убогую квартирку. Здорово будет, верно? Семья Рошана Башира… и живёт на рынке! – Голос Соломона становится ниже, в нём звучит угроза. – Рассчитываю, что ты доведёшь дело до конца, мальчик. Землевластитель, может, и забыла, кто мы такие, но я нет. Не разочаруй меня снова.

– Да, отец.

Они собираются уходить. Я отскакиваю назад и прячусь за углом. Что бы со мной сделали Акаяны, застукай меня за подслушиванием?

Шаги затихают среди хаоса зала.

Я выдыхаю, оседая на пол.

Отношения Соломона с Дорианом не изменились.

После всего случившегося мне бы порадоваться, видя Дориана загнанным в угол. Насладиться возможностью узреть воочию, что он всё так же зависим от отца. Особенно теперь, когда у меня нет никаких заблуждений насчёт его истинной натуры. И всё же, размышляя о том, что только что произошло, вижу, как он съёживается, будто срабатывает мышечная память. Вспоминаю те дни, когда глаза Дориана были опухшими от слёз. Мне знакома необходимость стать как можно незаметнее, чтобы не провоцировать обидчика. Мне понятна необходимость действовать первым, чтобы никто не застал тебя врасплох.

А понимать других опасно.

Ведь начинаешь задаваться вопросами. Ведь начинаешь колебаться.

Одно я знала всегда: Дориан состязается не ради славы.

Он вынужден заниматься этим по той же причине, что и я.

Наши отцы.

А значит, Дориан пойдёт до конца, как и я.

Солнце клонится к закату, и горизонт темнеет, но взгляд, который папа бросает на меня, когда я протискиваюсь домой, – безлунная ночь. Но отец не остановит меня. Он не может не слышать фейерверки, доносящиеся с проспекта. Всего в нескольких километрах отсюда я сорвала флаг и вернула его на арену.

Этим вечером чествуют одну из Охотников.

Этим вечером о беспорядках на время забыли.

Я сразу иду к Лирии.

Иногда, когда сестрёнка спит, её губы синеют. Затем, несколько мгновений спустя, она просыпается, задыхаясь и хрипя. Спина выгибается дугой, словно выпуская шипы.

Пока что благодаря регулярным дозам лекарства, которое она получает, Лирия спит спокойно. Но препарат закончится через десять дней. До последней гонки осталось семь.

Смотря на Лирию, я думаю о хрупкости.

Не так должен расти ребёнок. Не так должна жить моя сестрёнка. Мне хочется, чтобы она могла по ночам прыгать по песку, рисовать мелом на стенах старых переулков, чтобы её рот был чумазым от разноцветной еды, а смех никогда не смолкал – как было в моём детстве. Мы с Эмриком тоже росли в мире, полном ограничений, но у нас было и здоровье и какой-никакой контроль над своими телами. Вот почему для меня так важно победить. Вот почему я не отступлю.

Я присаживаюсь на корточки рядом с сестрёнкой, провожу большим пальцем по щеке. Глаза распахиваются. Она смотрит на меня так, словно всё ещё видит сон. Возможно, мне не следовало этого делать, но она такая хорошенькая, как вылупившийся флонер с огромными глазами и пушистыми ушами, который плюхается на пляж и возвращается в океан, чтобы начать путь длиной в жизнь.

– Победила? – лепечет она.

– Пока нет. Но гонка была ещё та.

– Крейн не разрешила мне пойти. Я с ней больше не разговариваю.

– Соревнование всё равно проходило не на арене.

Бровки Лирии опускаются вниз.

– Правда?

– Да.

Мы слушаем звук барабанов, доносящийся с пляжа. Лирия приподнимается на локте. Волосы прилипли к лицу сбоку. Она протягивает руку.

– Тебе больно?

Ещё как, но беспокоит меня совсем не та рана, которую видит сестрёнка.

На крыльце над нами под праздничный ритм инструментов, сделанных из камней, струн и воды, раздаются шаги.

– На турнире такое случается. Не переживай. – Я чмокаю её в лоб и велю засыпать.

Если сама сейчас не лягу, то свалюсь замертво. Когда я смыкала глаза в последний раз? Само собой, не считая времени в отключке внутри ящика. Но я знаю, что слышала: кто-то пришёл. Так что иду в прихожую, где хватаю первый попавшийся платок, и поднимаюсь по лестнице. Каждый шаг даётся тяжело из-за усталости.

Яркий свет снаружи всякий раз ослепляет. Я ещё ни разу не выходила на крыльцо не пошатнувшись. Террафорт вдалеке мерцает узором из фонарей в форме волны, украшающим его крутые склоны, – брат-близнец огней арены.

Родители стоят под навесом, брат – снаружи.

Здесь аптекарь. Судя по всему, требует денег. Пришёл не один; узнаю двоих позади него. Они из шайки, тёршейся у лавки, когда я приходила за антидотом к яду мариленя.

Судя по его спутникам, аптекарь явно состоит в «Ковчеге свободы». Мне почти понятна его настырность в денежном вопросе, поскольку единственный способ выживания для мятежников – крохоборство. Но ведь повстанцы тоже съёмщики, единодушно болевшие за меня на гонке.

Аптекарь замечает меня.

– А вот и чемпион всех чемпионов.

Эмрик поворачивается и говорит:

– Они здесь из-за долга. Возвращайся внутрь.

У него отлично получается скрыть дрожь в голосе. Я улавливаю её только в самом конце.

– Вы только посмотрите, – говорит фармацевт, наполовину смеясь, – теперь они пытаются спрятать девчонку, которая якшается с земельщиками.

– Не впутывайте её в это, – говорит папа. Он кладёт ладонь мне на плечо. Давит так сильно, что я едва не падаю на колени. Я дрожу, внезапно прочувствовав боль, грызущую тело сантиметр за сантиметром. Выскальзываю из-под его хватки.

Аптекарь хочет получить деньги немедленно, и папа прогоняет меня, но это полнейшая чушь.

– Всего семь дней, – напоминаю ему я, шагая вперёд, хотя Эмрик и пытается не дать мне пройти, – и вы получите ваше серебро в золоте.

– Как?

– Чемпиона награждают золотом, – говорю я, на мгновение придя в замешательство.

Один из мужчин у него за спиной фыркает. В тот же момент папа рявкает:

– Замолчи, Корал. Лила, уведи её в дом.

«Замолчи?» Я часто моргаю. Папа как обычно позорит меня перед посторонними. И не просто какими-то, а перед теми, кто радовался нашему горю. Жар обжигает глаза, горло. Если уж семья затыкает меня при них, с чего вдруг им верить, что я достану деньги? Как мне делать то, что должна, если никто не воспринимает меня всерьёз?

Фейерверки продолжают сверкать в ночи.

– Разве ты сегодня пришла не пятой? Проклятье номера в действии, – усмехается аптекарь.

Его приятель добавляет:

– Продолжай в том же духе, и всё, что тебе выдадут, – медаль из мариленьей лепёшки.

Дориан решил, что мне будет слишком стыдно показаться на людях. Так вот что все думают – будь то земельщики или съёмщики? Так я себя должна чувствовать?

Издалека доносится смех.

Жестокий, едкий смех.

Нас слышат? Мой позор – представление на потеху толпе?

Напряжение перекатывается в груди камнями.

– Выиграв, я заплачу вам вдвойне. Как насчёт ещё одной недели?

Кажется, аптекарь принимается обдумывать моё предложение, но мужчина позади него толкает его в спину. С лица фармацевта исчезает всякое сомнение.

– Плевать я на это хотел. Деньги нужны мне сейчас, или я позабочусь о том, чтобы вы больше никогда не получили и капли лекарства.

– Почему сейчас? – не унимаюсь я.

– Мя…

– Деньги. Сейчас, – перебивает стоящий за ним мужчина. Поверх завитков чёрных татуировок клочковатая борода, поскольку половина лица обожжена. Обожжённые лица – обычное дело среди съёмщиков. Но конкретно это заставляет меня вспомнить об Озцивите.

– Прямо сейчас их у меня нет, – говорю я. – Что вы нам сделаете?

– Вынесем из этой дыры всё подчистую, пока не вернёте долг, – рявкает мужчина.

– Вы не посмеете, – мямлит папа.

Даже сквозь воронку гнева – на него и всех вокруг – я слышу страх в голосе отца. Стыд. Одно дело – когда мы ссоримся в четырёх стенах, под землёй, где нас никто не слышит. И совсем другое – когда кто-то чужой выманивает страхи отца на всеобщее обозрение. Внезапно от моей неприязни не остаётся и следа, и мне ненавистно единственное желание, которое охватывает меня: больше никогда не видеть, как папа опускает глаза. Он глава семьи, несмотря ни на что. Стараюсь не вздрагивать при этой мысли, пытаюсь игнорировать навязчивый жар, пронизывающий живот, словно проволока, который хочет, чтобы я не вмешивалась. Ведь несправедливо, что папа главный, но при этом только и делает, что оскорбляет и унижает нас. И всё же никто не смеет разговаривать с ним в таком тоне. Потому что если уж его заставят отступить, то что будет с нами? Вот почему я встаю на его сторону. Вот почему не могу иначе.

Мужчины проходят мимо нас, но мама преграждает им путь.

– Я не пущу вас.

– Собираешься помешать нам, Лила Охотник? – глумится бородач. – Лучше вернись-ка домой и спрячься. Это у тебя выходит лучше всего.

Они проталкиваются вперёд, но папа оказывается там первым. Я даже не видела, как он пошевелился. Я замираю на истязающем камне, наполовину утонувшем в песке. Ветер, неистовый и порывистый, превращает каждый вдох в раскалённую булавку. Непрошеные гости распускают руки, спорят и кричат, толкают папу и оскорбляют маму, и я вдруг отчаянно желаю не видеть всего этого, исчезнуть, отдышаться.

Эмрик бросается к аптекарю и сбивает его с ног. Слышу холодный голос брата сквозь туман в голове.

– Вам нет нужды заходить в дом. У меня есть деньги. – Папа, мама и я смотрим на него в изумлении. – Ждите здесь, – говорит Эмрик и исчезает внутри. Мой взгляд опускается на землю. Кровь брата так и не оттёрлась с досок крыльца. Напоминание о том, как мы зарабатываем право жить на острове. Эмрик возвращается, лицо угрюмо. Он протискивается мимо меня и протягивает коробочку без крышки. Внутри посверкивают серебряные монеты. – Здесь шестьдесят серебреников, пятьдесят для вас и десять, чтобы расплатиться ночью со стражей, – говорит Эмрик холодно и тихо. Будь я помладше, находись здесь сейчас Лирия, наверное, мы обе отшатнулись бы от этой версии нашего брата.

Мужчины за спиной аптекаря хмуро переглядываются, между тем как тот говорит:

– Вы задолжали мне три сотни плюс двенадцать: за прошлую неделю набежал процент.

– Что важнее? Собрание «Ковчега» этой ночью или трата времени на расхищение нашей хибары?

– Откуда ты знаешь про…

Эмрик перебивает его:

– Возвращайтесь в свой мрак и оставьте нас в покое. Остальное получите, когда Корал выиграет. И, клянусь богом, если задержитесь ещё хоть на минуту, я сброшу вас в океан.

Глава 16

Впервые вопрос задаёт мама. Голос твёрдый как сталь.

– Откуда у тебя столько денег?

– Какая разница? – говорит Эмрик грубо.

– Шестьдесят серебреников? – Я сжимаю перила крыльца. Ветер вонзается когтями и пронзительно завывает, и я пытаюсь скрыть слёзы. – Ограбил Землевластителя?

– Что сделано, то…

– А вот и нет, – перебивает мама. – Ты хоть представляешь, что будет, если кто-нибудь придёт и спросит, откуда у нас деньги, а мы не сможем объяснить? Варман, что молчишь… Варман?

Её тон меняется, и я поднимаю глаза.

Папа пристально смотрит на Эмрика, скрестив руки на груди. Лицо тщательно лишено каких-либо эмоций, но он думает. Прикидывает. И приходит к выводу.

– На что?

– Что она пройдёт дальше.

– Шестьдесят серебреников за такое? – папа бросает на меня взгляд. – Видимо, все вокруг так думают. Оно и понятно.

Я прекрасно понимаю, о чём речь. Эмрик поставил на меня на базе. Выиграл кучу серебра, потому что десятки людей не верили, что я останусь в турнире после первой гонки.

Но моя кровь бушует не поэтому.

– Ты с ума сошёл? – кричу я. – Ходил на базу? В такое-то время? – Буря стучит внутри черепа. – Когда мятежники повылезали из всех щелей? Что, если тебя кто-нибудь видел? Как ты вообще туда попал, когда мы в чёрном списке?!

– Им пока не до нас.

– Что сделано, то сделано, – добавляет папа.

– Мятежники опасны, – говорит мама, принимая мою сторону. Она смотрит папе в глаза. – Это хуже участия в гонке славы. Мне тебе напомнить?

Папа лишь говорит:

– Благодаря этой опасности я ночую сегодня дома.

– Эмрик, больше так не делай. Не вздумай унижаться перед ковчевниками снова, – говорит мама с категоричностью в голосе. Она идёт за папой. Мне хочется её остановить (знаю, назревает ссора), но какой в этом смысл? Мы получим победное золото и уйдём отсюда через неделю.

Папина добрая воля здесь уже ничего не решает.

– Ну и дурак же ты, – выдыхаю я. – И о чём только думал? Это опасно, Эмрик. Ты всегда держался от них подальше. Что изменилось? И что ещё за собрание? Откуда тебе известно о таких вещах? – Молчание. – Что, если кто-нибудь из мятежников заметит, что ты нарушил запрет, и решит сделать тебя следующим съёмщиком, который оплачивает их расходы? – Разрушенные дома, разграбленные лавки, раздробленные кости. Мятежники не испытывают братских чувств к съёмщикам, которые не выполняют их требования. В особенности к отступникам вроде Охотников.

– Мятежники меня не тронут, – говорит Эмрик побеждённо. Даже ветер вокруг него тоскливо стихает. – Меня послала туда Крейн.

К утру синяки на теле приобрели ярко-фиолетовый оттенок. Всё болит. Но не настолько, чтобы помешать тренировке. И я посвящу ей каждую минуту бодрствования. Мне и так придётся пожертвовать драгоценными вечерними часами, чтобы посетить послегоночное сборище: первое празднование. Но не пойти нельзя.

Это мой вечер. Никто его у меня не отнимет.

Златошторм несётся вдоль берега. Я крепче сжимаю поводья. Раптор всё ещё может быть здесь – зализывает раны, ждёт, когда допущу ошибку. Мне не хочется проверять миф о том, что их зубы способны прорезать чёрный камень острова.

Тем не менее поводья – большее, на что я готова пойти, чтобы заставить Златошторм слушаться. Никаких хлыстов или посохов. Не то чтобы они нужны мне в данный момент. Одна ночь в конюшне, и вот уже марилениха не желает стоять на месте ни секунды. Мчится вперёд, таща колесницу. Пасть открыта, будто Златошторм хочет проглотить ветер и весь мир. Мы пробираемся по песку, петляя зигзагами и старательно избегая воды, чтобы намокнуть как можно меньше. Где-то перешагиваем через каменные арки, где-то проходим под ними. Чувствую, как её тело привыкает к препятствиям, а моё – к движущейся повозке. Во время продаж я всегда рекомендую земельщикам не прибегать к физическим наказаниям, а те всегда пропускают мой совет мимо ушей, но он действительно работает. Златошторм обожает бегать на перегонки с ветром.

Мы делаем пять полных кругов по пляжу, от одного края до другого, затем возвращаемся на берег, спускаясь с утёса.

Колесница предательски грохочет, получив серьёзные повреждения в первой гонке. Мы с Эмриком этим утром подлатали её кусками кожи. Это всё, что на данный момент можно сделать. Мне не раздобыть ни заргинин с базы, чтобы её починить, ни новую повозку. После того как Эмрик отдал монеты аптекарю, лучше держаться в стороне не только от базы, но и от той части проспекта вообще.

Это всё равно что войти в пасть козерога. Может, гигантское создание поленится стиснуть челюсти, а может, размозжит мне череп.

Мы ныряем в проход, ведущий наверх к пляжу, и я замечаю кого-то.

Крейн.

Ветер усиливается, беспокоя океан и заглушая слова, которые Крейн выкрикивает. Златошторм визжит, короткие передние конечности вдруг напрягаются. Она резко взмахивает хвостовым плавником, и мы кренимся.

– Соберись! – рычу я.

Потому что не хочу видеть Крейн. Не хочу знать, какие слова у меня могут вырваться, ведь из-за неё брат оказался в опасности.

Так что вместо ещё одного круга мы делаем десять.

Два часа спустя даже Златошторм начинает верещать, так что я натягиваю поводья и останавливаюсь. Остров празднует. Ряды ларьков тянутся вдоль ближайших к Террафорту пляжей, которые козерог всегда патрулирует на случай, если море выплюнет раптора-другого. Само собой, туристы толпятся у прилавков с лентами и бенгальскими огнями, и повсюду витает аромат приправленной специями рыбы.

У меня урчит в животе. А затем я замечаю Крейн снова. Она спускается с утёса, безрассудно спрыгивая с камня на камень. Приходится сдерживаться, чтобы не начать выкрикивать подсказки.

Зачем она прождала всё это время? Не могла сдаться и пойти домой?

Крейн выпрямляется на земле и хмуро глядит на меня. Наверное, я не столько похожа на человека, прошедшего первый тур гонки славы, сколько на тело, вынесенное в сточные воды бедняцкого квартала съёмщиков.

– Корал, – говорит она. – В чём дело? Я заглянула к тебе, и мне сказали, что ты здесь с раннего утра. Пятое место ничего не значит. Очерёдность неважна в первых двух гонках. Это всего лишь отборочные этапы.

– Оно значит достаточно, раз люди не верят, что я могу выиграть.

Что-то вспыхивает в её взгляде.

– Какие люди? Земельщики, которые изначально не рады твоему присутствию на арене?

– Ты не понимаешь, – говорю я. Это настолько трудно? – Мне нет дела ни до земельщиков, ни до их свержения. Чем бы ты там ни занималась, прячась на базе… не могу поверить, что ты привела туда моего брата. Сказала, что он помогал Агате. Соврала мне.

– Так и было, – говорит она резко. – Но внезапно во всём виновата я, а он твой брат, и я никто для вас обоих? – Я прикусываю язык, пока не сказала, что Эмрик – моя родная кровь. Да что это со мной? Крейн – моя лучшая подруга. Мы выросли вместе, заклеивая раны друг друга, плачась друг другу обо всём и, самое главное, веря друг в друга. И как мне только приходит такое в голову? Она продолжает: – Горькоцвета пообещала помочь семье, если выиграем хотя бы одно пари в твою пользу. Она даже может изменить условия, чтобы после выбить для нас деньжат сверху. Ей это по силам, ты же знаешь.

– А по силам ли ей противостоять тем, кому не понравится проигрывать Охотникам? Она хоть раз вмешивалась в то, что происходит на поверхности? Слова Горькоцветы здесь ничего не стоят.

Крейн отводит взгляд. Она знает, что я права. Когда кто-то теряет деньги, то всегда жаждет сломанных костей.

– Все делают ставки, – говорит она.

– Не все Охотники.

– Эмрику ничего не угрожает, – огрызается она. – Мне это начинает надоедать. Моего слова более чем достаточно. – Так и было бы неделю назад. Но не теперь. Что-то в Крейн изменилось. Она… другая. По уши увязла в замыслах мятежников. Скрывает от меня разное. Это от меня-то! Она делает шаг вперёд, откидывая волосы со лба. Как бы крепко Крейн ни завязывала шарф, пряди всегда выбиваются. – Имеешь полное право огорчаться, но разве тебе не известны мои мотивы? – Я ничего не говорю, и она добавляет: – Ты отправилась на гонку славы, чтобы добыть денег для Лирии, верно? Турнир закончится только через неделю, а аптекарь ждать не собирался. – Она говорит это с такой уверенностью, что я вспоминаю, как Эмрик подчеркнул прошлой ночью, что взять серебро в их интересах. – Деньги Эмрика выпроводили его. Разве это не облегчило твою ношу?

– Почему он не собирался ждать?

– На базе происходят перемены. «Ковчег свободы» уже не прячется, – говорит Крейн. – Вскоре мы нанесём удар. Не могу рассказать больше, пока ты к нам не примкнёшь.

– Ты убедила Эмрика заключить пари, чтобы он собрал денег, а затем отдал их этому человеку… мятежнику. Вот что ты сделала, – шепчу я, пока картинка складывается в голове, как кусочки пазла. – Всё затем, чтобы мятежники получили средства, необходимые для… для каких-то там ваших целей.

Я делаю шаг назад.

– И что такого, если я нашла способ решить обе проблемы разом? – Открываю рот, чтобы возразить, но Крейн снова перебивает меня. – Я была бы рада, присоединись ты к нам, но не давлю на тебя.

– Они напали на моих родителей! Тебя там не было!

Её глаза сужаются.

– Что?

– Это были отнюдь не земельщики. – Я так зла, что плачу. – Те слишком поглощены собой, чтобы беспокоить нас. Одно слово Землевластителя, и все вернулись под поверхность. И кому есть дело до того, чем заняты Акаяны? Соломон всегда был таким, будто ты не знаешь! – Крейн отступает назад. – Но даже он не унижал нас так, как твои мятежники. Держи их от меня и моей семьи подальше.

Крейн тоже отстраняется.

– Да ладно тебе, Корал, я не знала.

– Конечно нет! Это я и пытаюсь сказать: у «Ковчега свободы» нет друзей.

Крейн поджимает губы.

– Тебя, наверное, ослепили огни арены. Выйди из гонки. Мятежники на время отступят, и мы заработаем денег на ставках, как бывало раньше. Я сделаю их от своего имени, и сможешь погасить все долги.

Я таращусь на Крейн. Это ведь она помогла мне попасть в список участников. А теперь хочет, чтобы я пошла на попятную? Словно не этого ждёт каждый на острове. Начиная с мятежников, унизивших меня, и заканчивая Акаяном, желающим моей смерти, раз пошла против земельщиков.

– Вы все думаете, что у меня не получится, верно? – кричу я. – Нет, в этот раз я выиграю. А после верну деньги каждому, кто проспорил Эмрику.

Крейн напрягается. Она смотрит на меня так, словно я обещаю сразить козерога голыми руками. Словно представляю опасность для себя и окружающих. Она не понимает, каково быть Охотником. Что мы должны сохранять верность Землевластителю, если не хотим навлечь на себя её гнев. Но Крейн заботим не мы. Она основательно спуталась с ковчевниками.

– Тогда мятежники точно решат, что ими и их делом демонстративно пренебрегли, – произносит она осторожно.

– Именно этого я и добиваюсь. Через неделю у нас будет вся необходимая сумма. От «Ковчега свободы» нам ничего не нужно. Даже жалости.

Кто-то из офиса Землевластителя ждёт на нашем крыльце. Я узнаю синюю форму и золотой символ гонки славы. Перевёрнутый треугольник с рогами из двух веточек по обе стороны. Сердце колотится, в голове проносятся обрывки разговора с Крейн. Мне ещё столько всего ей нужно сказать, но я беру себя в руки, сосредоточиваюсь и направляюсь к офицеру.

– Корал Солонии, я здесь от имени Землевластителя Минос. Она поздравляет тебя с выступлением в первой гонке и шлёт подарок из офиса к вечернему мероприятию.

Вечеринка. Конечно, в этом суть первого торжества. На улицах Солонии каждый день гонки славы – праздник. Бомбочки с цветной пудрой, воздушные шары, музыка. Народ танцует, играет без устали и ликует ночи напролёт. Уличные банды запугивают друг друга и вступают в стычки на каждом углу.

Но первое торжество – вечеринка иного толка.

Проводится в особняке Землевластителя в Террафорте. Никогда не организовывалось для меня или мне подобных. Как и следующие за ним мероприятия гонки славы: паломничество в святилище и церемония коронации.

Я принимаю свёрток. Это платье. Судя по всему, Землевластитель не желает, чтобы я портила праздничный антураж, заявившись в своей обычной одежде снова.

– Позвольте напомнить: приветствия возниц начинаются ровно через два часа после захода солнца, – говорит офицер.

Я киваю и сухо говорю:

– Прошу, передайте Землевластителю, что я признательна за подарок.

Внутри я стою в тени у косой полоски дневного света. Слышу маму на кухне. Прислоняюсь к стене, прижимая к себе прозрачный свёрток. Напоминает аптечку, которую Крейн купила Эмрику.

Я не хотела проводить черту между мной и Крейн. Умчалась от неё, чтобы не огорчиться ещё сильнее. И вот теперь я здесь, с роскошным платье в руках, и это лишь наводит меня на мысль, что из нас двоих Крейн всегда была той, у кого есть хоть какой-то вкус в одежде и чувство стиля.

«Иди к ней, исправь всё, пока не стало хуже».

Но думает ли она так же или продолжает ставить сопротивление на первое место?

Я качаю головой.

На кухне мама переводит взгляд с меня на платье и произносит:

– Значит, сегодня ужинаешь не с нами?

– Видимо, Землевластитель желает, чтобы я присутствовала.

Мама прижимает ладони ко лбу.

– Покажи, что там Минос сочла для тебя подходящим.

В пепельном свете единственной морской звезды в моей комнате мы снимаем обёртку, и платье вываливается ворохом перьев. Радужных перьев, принадлежащих птицам, которые уже не взлетят.

– Да она издевается, – говорю я. – Сколько птиц умертвили ради этой тряпки?

– Обсудишь с Землевластителем вечером, – говорит мама без тени иронии.

Проблеск знакомого чувства, игра пустоты, помещающей эмоции в клетку.

До сих пор я старалась не спрашивать о них с папой после случившегося прошлым вечером. Словно признав, что произошло, вслух, мы всё только усложним. Но её лицо такое строгое, такое осунувшееся, что я не в силах сдержаться.

– Мама… ты в порядке?

– Мы с твоим отцом переживали времена и похуже.

– Это не значит, что тебе не может быть тяжело…

– Не надо, – говорит она тихо. – Тебе не стоит думать об этом. Идём, подберём что-нибудь, в чём ты всё же сможешь пойти на первое торжество.

Я колеблюсь, не зная, как подступиться к теме. Тревога накатывает вновь, будто чьи-то пальцы хватают меня за плечи в темноте и тянут назад, как призраки прошлого. Мысль о ссоре с Крейн, которая больше всего на свете хочет, чтобы я порвала всякую связь с папой. А папа… Тяжесть ложится на грудь камнем. Как мне хотелось его защитить, пускай он и велел мне закрыть рот в присутствии посторонних…

Мама правда хочет, чтобы я оставила разговор, или же хочет, чтобы я продолжала настаивать, пока она не выложит мне, что произошло между ними с отцом? «Что папа с ней сделал…» Что довело моих родителей до такого – отношений, в которых нет ни любви, ни жизни, скреплённых одним только обещанием уберечь от жары внутри каменных стен?

Мама приносит из своей комнаты разноцветный свёрток и разворачивает его. Я тянусь к нему, и ладони опускаются на мягчайшую, шелковистейшую ткань. Облегающий лиф переходит в юбку длиной до пола. Одно плечо расшито цветами и листьями. Узор соединяется с позолоченным поясом на талии. Там зелёный цвет верха перетекает в синий струящегося подола. Платье играет на свету всё целиком. Мгновение оно переливается как вода, а уже в следующее расплывается зелёным, словно морская трава.

– Откуда оно у тебя? – спрашиваю я с придыханием.

– Шло со свадебным приданым. Я надевала его лишь раз. – Голос матери звучит отстранённо, безучастно, но она улыбается. – Будешь выглядеть в нём прелестно.

Инстинкт самосохранения заставляет меня нервно задаваться вопросом, стоит ли пренебрегать подарком Землевластителя. Но в душу уже запало мамино платье. Сочетание зелёного с синим. Этот наряд создан для меня. Напоминает мне о мариленях, о море.

А куда бы я ни отправилась, море всегда будет моим домом.

Глава17

Особняк Землевластителя расположен в Террафорте на целых десять уровней ниже большого базара. Сердце колотится на протяжении всего спуска на лифте, каждую секунду думаю: «Только бы не это, только бы не это». Лифт упадёт, порвав ремни, разломав противовес, и я навсегда останусь под землёй. Однако десять долгих минут спустя ропот устройства прекращается.

Выхожу в коридор, освещённый до того ярко, что кажется, будто я на берегу моря. Шум толпы разносится по всему пространству эхом.

Посередине прохода в камне высечена дверь высотой метров в шесть. Запрокидываю голову, осматриваясь, пока швейцар у двери не произносит:

– Прошу. – И жестом приглашает меня внутрь. Он не просит показать приглашение. Знает, кто я. Меня проводят по вестибюлю: полированный мраморный пол с геометрическим рисунком, огромные колонны, поддерживающие массивный куполообразный потолок. С него свисает большая люстра, в каждом углублении которой мерцают разноцветные свечи. Стены не из чёрного камня, который впивается в тебя, если подойти слишком близко, а выложены плиткой и утеплены.

Высокие подсвечники образуют дорожку вдоль короткого коридора, который ведёт в другое помещение. Швейцар говорит:

– Церемониальный зал. Приветствия возниц начнутся через десять минут.

Я киваю.

Стены в бальном зале выше, чем в центральном вестибюле. Многочисленные колонны и альковы сверкают золотом и плотными атласными занавесками. Никогда не видела столько колонн за пределами агорской галереи. С куполообразного потолка вместо люстры свисает символ гонки славы – марилень, – его рога мерцают в свете, бьющем в них из каждого угла. Под сводом и в самом сердце комнаты – пруд, наполненный чистой сверкающей водой, в которой отражается символ.

Бальный зал переполнен именитыми земельщиками. Они непринуждённо беседуют, смеются и выпивают. Происходящее похоже на сон, на галлюцинацию. Как всё это может быть реальным?

У меня сжимается желудок.

«Всего несколько минут. Потерпи».

Как только они поймут, что я тут, что не стану прятаться, смогу уйти. Ничто не держит меня здесь, в ловушке нереального, перевёрнутого мира. Но сколько времени мне потребуется, чтобы найти остальных возниц? Возможно, даже Соломона Акаяна. Одно только выражение его физиономии окупит всякое неудобство.

Но тут меня замечает компания людей неподалёку. Они представляют собой странную смесь цветов, разодетые в броские неоновые платья и украшения и позолоченные краской для тела. Все они внимательно меня изучают. Очевидно, что мне здесь не место; даже моя походка отличается – чувствую себя неуклюжей.

Собираю волю в кулак.

«Это океан, а ты – Охотник. Плаваешь среди чудищ; этим людям тебя не запугать».

Возницы начинают сходиться у пруда, купаясь в ослепительном золотом отражении символа над ними. Одеты в элегантные пиджаки и сверкающие платья, на лицах белозубые улыбки. Все глубоко погружены в свои разговоры, и я наблюдаю за ними словно сквозь стеклянную стену, непреодолимую преграду, за которую мне никак не пробиться. Их смех разносится по залу эхом.

Дориан благодаря искрящимся медным волосам выделяется среди прочих. На этот раз на голове нет надоедливого серебряного венка-короны. Он кивает в ответ на то, что Исидор ему только что сказал, потягивая напиток. Взгляд скользит чуть в сторону и останавливается на мне. В лице Дориана происходит какая-то перемена. Смех затихает, оставляя после себя сокрушительное выражение.

«Смотри на меня, – думаю я. – Я здесь, и я тебя не боюсь».

Он не сводит с меня глаз, пока я направляюсь к собравшимся. В какой-то момент взгляд Дориана становится физически ощутимым, как прикосновение. Занервничав, избегаю на него смотреть. Пока не подвела себя.

Сопровождающий меня слуга просит остальных выстроиться в ряд.

– Мы уже тебя заждались, – произносит Арлин.

Смотрю на неё изумлённо, сама того не желая. На ней чёрный смокинг и юбка. По бокам жакета разрезы, а на плечах оборки. Единый ансамбль, на котором стеклярусом вышит узор пейсли, переливается сверху донизу. Меня будто бьёт током: бабушка обожала пейсли, постоянно носила ткани с подобным рисунком. Но и это не всё: Арлин выглядит так, словно в жизни не ушибалась, не говоря уже о том, чтобы выпасть из колесницы на полном ходу и едва не быть затоптанной мариленем днём ранее.

Должно быть, это какая-то краска для тела. А как иначе?

– Вот уж не думала, что придёшь, – продолжает Арлин, явно наслаждаясь тем, что ставит меня в неловкое положение. – Да и ты, судя по всему, не хотела быть здесь. – Смотрит на моё лицо, на чёрную чешую татуировки по одну сторону: ни следа серебряной или золотой краски. Даже волосы, которые я обычно ношу распущенными, собраны высоко на затылке без каких-либо украшений. Мама сказала, что такая причёска отлично подходит к платью с открытым плечом.

Дориан перемещается настолько плавно, что я даже не замечаю, как он отделился от компании. Вместо короны надел серебряную эмблему в виде броши. Она приколота к нагрудному карману и крепится к трём цепочкам, перекинутым через плечо. Дориан занимает место рядом со мной, всё ещё странно на меня глядя. Только когда все выстроились в ряд и отвернулись друг от друга, я понимаю, что на его лице нет жёсткости; вместо неё любопытство. Оно делает его похожим на Дориана, которого я знала.

Я ожидала, что первой нас поприветствует Землевластитель, но эту задачу берут на себя спонсоры гонки, начиная с Соломона Акаяна. Он пожимает руку Арлин, затем Исидора, и сердце так громко стучит у меня в ушах, что шум вечеринки стихает на заднем плане. Когда он подходит ко мне, я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы меня не вырвало на него.

– Поздравляю с прохождением первой гонки. – Соломон бросает взгляд на Дориана, затем переводит его обратно на меня. – Наверняка тебе было страшно. Но прийти пятой…

– …недостаточно, – Я улыбаюсь. – И я не планирую остаться пятой в последнем состязании.

Он сдавливает мою дрожащую ладонь в своей костедробильной лапе.

– Несомненно. Надеемся, ты блеснёшь в следующем туре.

Соломон тут же переходит к своему сыну.

Только когда он отступает, я снова могу дышать. Грудь вздымается и опускается, будто я пробежала сотню километров.

С официальными приветствиями покончено, и вокруг нас начинают толпиться обычные земельщики. Я ни с кем не заговариваю, но рядом со мной всегда кто-то есть. Ни одна беседа не обходится без упоминания Акаяна. Земельщики ему поклоняются. Окружающий его мир покрыт позолотой; он сверкает, неудивительно, что Дориан так отчаянно стремится его сохранить. Неудивительно, что не желает поделиться и дюймом с теми, кто живёт за пределами глубин Террафорта.

Провожу рукой по затылку. Как бы сильно мне ни хотелось прийти сюда поначалу, чувство обречённости охватывает меня, словно гигантские ладони. Восковые пальцы скользят по плечам и талии, пытаясь утянуть меня вниз и похоронить под землёй.

В задней части зала витражное армированное стекло отделяет нас от настоящего Панталасского океана. На этот раз это не искусственная декорация; по ту сторону тёмная подвижная вода. Ниже хор поёт «Балладу о Роготоне», гимн мариленю Первого Чемпиона, а музыканты аккомпанируют. Мелодия мне незнакома.

Даже песни у нас разные.

Целая сторона банкетного зала заставлена таким количеством блюд, сколько я не видела за всю жизнь. Водопады ликёров и соков, террафорты из фруктов, лепёшки и карри, пирожные, покрытые чёрно-синей глазурью, словно планета с десятью шоколадными островами, огромные башни конфет, украшенные сладкой пудрой, и паутина из сахарной ваты, изящно их драпирующая.

Ощущаю сладость маминых десертов, которые она готовила до рождения Лирии. Раньше мама любила экспериментировать с разными кухнями.

Морепродукты занимают целый отдельный блок. Угри, крабы, устрицы, моллюски. Кто-то спрашивает, пробовала ли я когда-нибудь солёный цветок лотоса. Моя семья буквально вынуждена выживать за счёт океана. Кому, как не нам, знать вкус его даров?

Земельщица, с ног до головы покрытая серебристой краской для тела, смеётся (не знаю, со мной или надо мной) и кладёт ладонь на мою голую руку. Кисть усыпана крошечными бусинами.

Делаю над собой усилие, чтобы не вздрогнуть.

Крейн повалила бы эту дамочку, не моргнув и глазом.

– И как тебе удалось так уложить брови? – щебечет она. – Вот бы мои были столь же послушными!

Да уж, мне повезло: по последнему веянию моды брови должны быть густыми. Вот чем большинство черт съёмщиков являются для земельщиков: модным веянием. Сегодня одно, завтра другое. Вскоре тонкие брови вернут былую популярность, и мы вновь окажемся на обочине.

Но я молчу. Одно дело – спорить и повышать голос, чтобы попасть на турнир, и совсем другое – поднимать вопросы за пределами арены.

– Держу пари, они сохраняют форму даже после гонки. Как тебе это удаётся?

Заставляю себя ответить.

– Они такие от природы.

Глаза земельщицы становятся большими, серебристая штукатурка обличительно морщится в уголках, словно она в жизни не слышала ничего абсурднее.

– Ну конечно. Стиль съёмщиков всегда отличался от нашего. Все эти татуировки и шрамы. Они не выходят из моды?

Если под модой она подразумевает каждую мелочь, которую мы делаем, чтобы выжить, то так и есть: они не выходят из моды. Но если со стереотипами действительно можно бороться с помощью фактов, то почему они до сих пор настолько распространены среди хорошо образованных земельщиков?

– Вы так много находитесь на солнце. – Женщина проводит ладонью, поблёскивающей рыбьей чешуёй, по моей руке снова, подчёркивая, что за всю жизнь не пробыла под открытым небом и дня.

«Хватит меня трогать!»

– В самом деле.

Она всё говорит и говорит о своей идеальной жизни, которая позволяет ей оставаться в тени, в безопасности от губительных лучей, в то время как съёмщики, лишённые не только тени, но и медицинской помощи, умирают ужасными смертями под солнцем. Раковые заболевания, отказ органов и прочее.

Эта женщина невыносима.

– Простите, я могу увести Корал на минутку?

Земельщица отступает, направляясь теперь к Арлин, и я оборачиваюсь, преисполненная благодарности к…

– Иуда?

– Я понял по твоему виду, что тебя нужно выручать, – говорит он, улыбаясь глазами. – Не хочешь потанцевать?

– Я… я не умею, – говорю я откровенно. Танец земельщиков, вальс, если не ошибаюсь, до невозможности странен. Как его вообще можно назвать танцем? Где ритмичное повествование, где экспрессия?

Иуда коротко посмеивается.

– Просто доверься мне. – Он протягивает руку, и я принимаю её. Вторую ладонь кладёт мне на талию, а мою – к себе на плечо. – Видишь? – говорит Иуда. – Всё не так страшно.

Обнаруживаю, что ноги двигаются сами собой, инстинкты как всегда сильны, но не знаю, нравится ли мне это.

– По сравнению с той женщиной? Да это сущий рай!

Мы кружимся на месте и замечаем, как дамочка воркует на ухо Арлин и Сарану. На лицах обоих читается боль, но они продолжают её развлекать. Эта женщина даже издалека кажется на удивление жуткой.

Иуда говорит:

– Кому не понравится липкое чувство, которое оставляет после себя чужая назойливость?

– Посмотрела бы я на неё среди мариленей.

– А я бы посмотрел на самих мариленей, – говорит Иуда.

– Точно, ты ведь хотел заглянуть. – Я улыбаюсь. – Может, после второй гонки?

Иуда начинает кивать, и тут я улавливаю, как кто-то произносит имя Брома. Мы на краю танцевальной площадки, рядом стоит компания, они беседуют между собой.

– Парнишка Уорденов? Вот уж кому не везёт так не везёт в этом году.

– Да, сперва истерика, которую он закатил, не пройдя на турнир, – шепчет кто-то громко. – Теперь это.

Я напрягаюсь под руками Иуды. Они не собираются говорить потише хотя бы ради приличия?

– А на что он рассчитывал, докучая Дориану Акаяну? Этот тоже всегда был со странностями.

Кто-то тут же их утихомиривает.

Заставляю себя смолчать, ладони сжимают плечи Иуды. Ему хватает вежливости сделать вид, что он ничего не слышал.

Я вдруг жалею, что не надела платье, присланное Землевластителем. Ни шлейфа, ни плавных линий. Броня из него вышла бы получше.

Иуда говорит, но мой разум уносится вдаль. К утёсам. Я не видела Брома с того самого дня… Что с ним стало? И что сделал Дориан?

Осматриваю бальный зал через плечо Иуды, задаваясь вопросом, здесь ли ещё Дориан. Энергетика помещения становится всё более буйной. Кажется, будто в него набилась целая популяция земельщиков. Вокруг нас танцуют пары, гремит музыка и мерцают огни.

И всё же я нахожу его довольно быстро.

Дориан прислонился к колонне в углу, всего в метре от нас.

Смотрит на меня. Танцующую с Иудой.

Глаза черны. Рассеянная улыбка на то, что там говорит Иуда, сползает с моего лица. Дориан не удосуживается отвернуться, даже когда я его замечаю. Следит за каждым нашим движением. В его взгляде есть что-то настолько звериное, настолько первобытное, что под жаром огней я дрожу.

Интересно, что бы он сделал, не будь здесь так много свидетелей? Вокруг него теперь царит почти неестественная тишина, учитывая, что прежде каждый стремился урвать кусочек его внимания. Дориану не составляет особого труда расчистить для себя пространство, занять его и удержать.

– Иуда, – говорю я, – не возражаешь, если я отойду на минутку?

– …а во втором туре… я, конечно. – Иуда замолкает посреди предложения с удивлённым видом. Отпускает меня и отступает на шаг. Быстро извинившись, я направляюсь к Дориану.

– Что ты сделал с Бромом? – спрашиваю я. В суматохе бального зала никто этого не замечает. Вместо ответа Дориан выливает содержимое своего бокала в горшок с колючим растением и боком проскальзывает в дверь, которую я вижу только сейчас.

«Стой», – предостерегает голос в голове. Затыкаю его одним прикосновением к ножу под поясом и следую за Дорианом. Тёмный коридор поглощает меня. Одинокий фонарь, печально мерцающий, висит на полпути вперёд. Место выглядит более чем убого.

Дориан поворачивается, хмурясь, словно не ожидал, что пойду за ним.

– Какое тебе дело?

– Я должна знать. – Должна знать, почему меня лишили возможности отомстить. Если Бром думает, что я забуду, что он пытался со мной сделать, то заблуждается. Ни за что не позволю, чтобы его непомерное тщеславие сошло ему с рук. Это первое, что я сделаю, став чемпионом, как только со всем разберусь, как только Лирия начнёт получать необходимое лечение.

Выслежу Брома Уордена.

– Должен признаться, не ожидал, что тебе хватит духу прийти сюда.

– Просто ответь.

– Вот уж не думал, что тебя так заботит судьба Уордена, – Дориан с вызовом приподнимает бровь, но в полумраке на его губах играет ухмылка, словно он ждёт, что я начну отшучиваться. Будто он сделал что-то мне во благо. Будто не угрожал мне меньше трёх дней назад. Будто не пытался вчера столкнуть меня с трассы. – Что бы я ни сделал, уверен: крысёныш это заслужил, – добавляет Дориан. – Уж поверь, он ещё долго не сможет валять дурака на публике.

– Почему? – Я не замечаю, что лезвие выпрыгнуло из ножа. Поначалу. Лишь когда оно касается кожи на шее Дориана. Мерцание фонаря отражается от металла. – Потому что я выжила? Потому что выбралась из ящика?

Глаза Дориана меняются. В них вспыхивает гнев.

– Режь, – говорит он обманчиво тихим голосом, – и тебе не выйти за дверь живой.

Очевидно, что мы оба уже не те дети, которыми были в день, когда я протянула ему поводья серебристого мариленя.

– Запереть меня в ящике и сбросить в море оказалось недостаточно. Думаешь, меня остановит кучка пьяных земельщиков? – Мой взгляд скользит к ножу.

Дориан несколько мгновений молчит. Пульс у него на шее бьётся о лезвие в моей руке. Я слышу, как моё сердце стучит в густой тишине между нами, и не смею шелохнуться. Наши тела скользнули так близко друг к другу, что могли бы соединиться, как элементы пазла. Забытая реакция почти заставляет меня расслабить ладонь, в которой держу нож, и вместо этого положить пальцы на плечо Дориана. Не знаю, что произойдёт, стоит мне вдохнуть поглубже.

– Расскажи, что он сделал, – шепчет Дориан.

– Зачем? Чтобы ты понял, что именно он сделал не так? Чтобы вы с отцом не повторили ту же ошибку?

– Я предупреждал, чтобы ты не участвовала в турнире, разве нет? – говорит Дориан. Словно ему нет никакого дела до того, что он может умереть от одного движения моих пальцев. – Но тебе захотелось снова помозолить моему отцу глаза, верно? – Дориан замолкает. Только пристально глядит на меня. Почему-то, когда заговаривает опять, голос звучит ещё холоднее. – Ты в опасности, Корал.

– В опасности?.. – Я с трудом сдерживаю недоверие в голосе. – Конечно, в опасности. Ты ведь пытался меня убить. Ты опасен для меня.

– Да, – говорит он. – А остальные претенденты здесь, чтобы подружиться с тобой, не так ли? Скажи, Иуда Перейра хорошо танцует?

– О чём ты? – Дориан так близко, что я замечаю тени под поверхностью его глаз. Ореховый цвет темнеет до зеркально-чёрного. Вижу своё отражение. Если Дориан наклонится вперёд самую малость, жар моей кожи опалит его. Кровь приливает к голове так быстро, что я крепче сжимаю нож, возвращаясь обратно в тело. – Так каков следующий грандиозный план? – спрашиваю я хотя бы для того, чтобы уклониться от знакомого непрошеного чувства, выписывающего в животе пируэт. – Как попытаешься прикончить меня завтра?

– Я столько всего хочу с тобой сделать. Возможно, однажды мне это удастся.

Глава 18

Я проскальзываю обратно в бальный зал так тихо, как только могу, надеясь, что никто не заметил моего отсутствия. Это совсем не то же самое, что пробираться тайком в собственный дом. Там прикрытием мне служит темнота. Здесь не привлекать к себе внимание помогают вздорный гвалт и океанический размах сооружения.

Или нет.

Замираю как вкопанная.

Землевластитель Минос наблюдает за мной с другого конца зала. Как долго она следила за дверью? А как из неё вышел Дориан, она видела? О нет. Что она подумала? Мне следовало подождать.

Землевластитель огибает пруд и останавливается передо мной, посох с красным набалдашником постукивает по полу.

Она заговаривает, но затем замолкает.

– Не уверена, какое обращение ты предпочитаешь.

Я кланяюсь, как заведено.

– Просто Корал, спасибо.

– Хорошо. Итак, Корал, как тебе первое празднование?

– Дух захватывает.

– Полагаю, с приветствиями возниц закончили?

– Да, Землевластитель.

– Интересные сошлись участники, не находишь?

– Да, Землевластитель.

Странно, что она здесь. По крайней мере, гости вечера сплетничали, что Минос не из тех, кто любит сборища. Глаза обрамлены нежно-белым, подчёркивающим кристальную голубизну внутри. Единственное яркое пятно на лице, что странно, учитывая, что в каждом углу бального зала, испещрённого тёмным отражением океана, дерзко мерцают золото с серебром. Даже блестящее по краям сари представляет собой смесь белого с прозрачно-серебристым.

Мы вместе наблюдаем за происходящим вокруг. И как только люди могут столько говорить? С другой стороны, от молчания Землевластителя у меня в животе всё переворачивается. Чего она хочет?

– Обратила внимание на архитектуру? Это смешение древних цивилизаций. Говорят, наши эмпирейские старейшины были из самых разных реальностей. Всё здесь – от этих колонн до позолоченной плитки и орнамента вокруг фасадов – создано благодаря тому, что они совместили своё искусство воедино во времена всемирного Возрождения.

– О. – Я снова окидываю взглядом колонны, арки и стены, и внезапное родство с камнем грандиозной постройки согревает меня. Этот мир существует только благодаря тому, через что прошли эмпирейские старейшины.

Соломон Акаян внезапно попадает в поле нашего зрения и направляется прямиком к Дориану. Отец и сын вступают в жаркий спор. «Ну и поделом Дориану», – думаю я. Но Землевластитель тоже смотрит в сторону Акаянов сквозь прищур. Неохотно бросаю взгляд снова. Дориан перед отцом кажется будто бы меньше, совсем не похож на того грубияна, который пришёл угрожать мне у утёсов. Будто в нём живут три разных человека. Этот, тот, которого я знала, и тот, кто участвует в гонке.

Соломон вырывает у Дориана бокал и швыряет его в сторону. Бокал падает в пруд, поднимая брызги и распугивая гостей.

«Теперь не Дориан ставит тебя в неловкое положение».

Кровь закипает, и я отворачиваюсь. Не затем я сюда пришла, чтобы стать свидетелем очередной семейной драмы Акаянов.

Землевластителю Минос сцена тоже не по душе.

– В совете Офира, – говорит она мягко, – лидерство не передаётся по наследству. Система хороша. Сдерживает амбиции и сохраняет управление государством в руках тех, кто способен нести бремя ответственности. А не тех, кто только думает, что способен. И это правильно.

Задаюсь вопросом, почему съёмщики не могут присоединиться к совету. Должность государственных помощников не в счёт. Задаюсь вопросом, почему охотничья стезя переходит по наследству, почему существование моей семьи должно определяться нашей профессией, а не просто тем, что мы люди.

Землевластитель продолжает вести светскую беседу. Она посвящает меня в род занятий присутствующих. Мужчина напротив, с большим белым тюрбаном и густыми взъерошенными бровями, обнаружил месторождение в Кар Атише. Чья-то другая семья сколотила состояние, переведя силу солнца в энергию. Ещё одна женщина – архитектор, специализирующийся на стиле эпохи Возрождения.

– Помню, когда тебе было девять, Корал, – говорит Землевластитель, – ты в первый раз сопровождала отца на заключительной распродаже года.

Редко выпадает год, когда мы распродаём всех мариленей. Воспоминание тут же встаёт перед глазами. Комитет гонки приобрёл последних для тренировочного центра земельщиков в качестве запасного варианта (очень уж они боялись повторения прошлого года). Но сильнее всего память о том, как я споткнулась и упала перед Землевластителем.

У меня перехватывает дыхание. Она помнит?

– Ты спросила, чем я занимаюсь, – говорит Землевластитель, причём, если слух меня не подводит, с нежностью. – И когда отец тебе объяснил, выразила желание однажды занять моё место.

– Простите, Землевластитель, я…

– Нет нужды. – Она отмахивается, затем слегка прищуривает глаз. – Приятно видеть, что с возрастом твои амбиции не ушли ко дну.

Амбиции? Так она видит моё участие в гонке? Всё, что мне нужно, – деньги на лекарства для сестры. Если бы не ковчевники, я бы заняла немного на базе. Я не хотела участвовать в гонке. И сейчас бросила бы всё без раздумий, будь другой способ сделать так, чтобы нам больше никогда не пришлось выпрашивать медикаменты.

– Ты выбрала другой наряд.

– Только потому, – осторожно говорю я, – что присланное платье мне не подошло.

– Жаль. – Между нами воцаряется пугающая тишина, затем Землевластитель спрашивает: – Знакома с легендой об Икаре?

– Боюсь, нет.

– Хорошая история. Я часто о ней размышляю, Корал. Полагаю, впервые упомянутая в дни славы, последовавшие за великой высадкой.

Вежливо жду, пока Землевластитель отопьёт вина из бокала.

– Прости меня за отсутствие рассказчицкого таланта, – говорит она. – Начнём: в первый красный рассвет Офира родился рыжеволосый Икар. Мастерский ремесленник, мастерский охотник и мастерский лжец. Люди приходили к нему со своими проблемами, ибо он знал ответы на все вопросы. Но Икар недооценил наш новый мир. Одолеваемый желанием, он отыскал аквапырей, размах крыльев которых был под стать его телу. Вот только Икар позабыл, что они создания не только небес, но и моря. Он полетел к солнцу, хотя отец умолял его этого не делать, и аквапыри пришли за ним. С разорванными крыльями он рухнул в океан. Как Икар поднялся, так он и пал.

По спине пробегает озноб.

– Помни историю Икара, Корал.

За исключением редкого грохота лифтов, мир за пределами особняка Землевластителя тих. Как руины. Погашены все огни, только внутренняя сторона дверей отбрасывает тусклую дымку цвета пожелтевшей плоти. Без света легко представить, что это пещера – нетронутая, необитаемая.

Стражники зашли внутрь, прислонились к колоннам, шутят и пьют вино. Я стою перед дверью, вдыхая холодный резкий воздух подземелья, готовая идти домой. Офис Землевластителя всего лишь на первом уровне. Я впервые побывала так глубоко под землёй.

Под поверхностью, но в безопасности.

Я сюда ещё вернусь. И приведу с собой маму и Лирию.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, и тут кое-что слышу.

Музыку. Плывущую по коридору.

Эмрик поёт, Лирия рисует. Мне же творческий ген не передался по наследству. Чудо, если отличу скрипку от ситара. Но слушаю музыку я с удовольствием. Она притягивает меня, успокаивает. В те ночи, когда родители были заняты тем, что помогали Лирии пережить ещё один час, а я зарывалась в свою комнату, как в нору, музыка была мне единственной компанией.

Мелодия прямо сейчас мягкая, целый мир меланхолии. Наполняет воздух и камень, реальная и осязаемая, исходящая из глубины кремнистого коридора. Ноты, как струны, обвиваются вокруг запястья и тянут за собой. Я забредаю в тупик, и пространство слегка отклоняется вправо. Горная порода в углу высечена почти ступенями. Там, скрытый в кромешной темноте, сидит, играя музыку, одинокий силуэт.

Дориан.

Мне бы уйти.

Но я замираю.

Случайные блёстки посверкивают в волосах, как огоньки звёзд. Веки закрыты. Рукава рубашки закатаны до локтей, и мышцы предплечья напрягаются по мере того, как музыка нарастает. Мне не хочется его прерывать.

Он откроет глаза?

Что Дориан сделает, когда увидит, что я за ним наблюдаю?

Нужно уйти.

Но абсурдность того, насколько уязвимым он выглядит, заставляет застыть. Темнота буравит меня, предупреждая не приближаться. У Дориана сейчас такой вид, словно его место не в позолоченном мире земельщиков, а в этом тихом тенистом углу наедине с самим собой.

Он так навсегда и останется высокомерным, желчным сынком Соломона Акаяна, если не разорвёт всякую связь с отцом. Из этого фальшивого мирка.

Или, быть может, я вижу то, что хочу видеть. Наверное, он просто пьян. Дориан ни разу за весь вечер не был замечен мной без бокала. По крайней мере до тех пор, пока отец не выхватил у него последний.

Заставляю себя отступить назад. Этот судорожный, неловкий шаг прерывает его.

Глаза открываются, но кисти не останавливаются. Мгновение, длящееся вечность, Дориан глядит перед собой, хмуря брови и продолжая играть. Словно погружён в свои мысли и по-настоящему не видит меня. Я для него призрак.

Затем, возможно, потому что не исчезаю, пальцы замирают. Моё сердце вдруг сжимается от нехватки музыки, но я не подаю вида. Он встаёт. Спускается с пролёта. Подходит ближе.

– Ты всё ещё реальна, – шепчет Дориан.

Он не понял, что это была я.

За кого Дориан меня принял? Галлюцинация? Сон? Что земельщик, который может обладать всем, чем только пожелает, и которому ничего не грозит, видит во снах?

Много лет назад я как-то спросила его, и он ответил: «Ничего. Мне ничего не снится».

Но, возможно, это то, о чём он мечтает во сне. Играть на инструменте.

«Истинная свобода дороже золота, Дориан Акаян».

И снова у меня в руках оказывается его секрет. И снова, несмотря на коварство Дориана, мне хочется сохранить тайну ради него. Я не предам Дориана. Во имя того, что у нас было. Особенно видя, что Соломон Акаян поступает с ним так же, как папа со мной.

Могу иначе показать Дориану, что ему не уничтожить меня, чтобы спастись самому.

Надев корону чемпиона.

Полночь в Офире – особенное время; в этом мире тёмное время суток во власти рождённых в нём существ. Некоторые говорят, что это час водяной лошади, исполинского духа Панталассы, такого огромного, что его голова и хвост всегда находятся в противоположных концах света.

В полночь водяная лошадь становится беспокойной. Всё плохое случается в этот тёмный час.

Поэтому, когда, бредя по улицам, вижу яркое зарево там, где должен быть мой дом, шаг переходит на бег. Я так разгоняюсь, что начинаю запыхаться. Осязаемая сила горячего ветра сбивает с ног.

За забором моего дома собирается толпа, на ярко-синих лицах отражаются жуткие языки пламени, знакомый голос кричит.

«Это кошмар, дурной сон, такого не может быть».

Я не в силах заставить себя пройти сквозь толпу. К дому.

Странный сине-серый огонь охватил деревянные перила. Дым валит из двери, расходясь по покорёженной лестнице клубами. Огонь всё разрастается и разрастается, пожирая крыльцо. Огненное чудовище, освещающее небо целиком.

– Мама! Эмрик!

– Остановите девчонку! – кричит кто-то справа.

Меня обхватывает чья-то рука.

– Твои родители там!

Поражённо смотрю. И облегчённо выругиваюсь. Вот они, поддерживают друг друга, глядя, как наше убежище охвачено пламенем. Лицо папы застыло в лёд, огонь отбрасывает на него безжалостные тени. Мама зажимает рот ладонями, слёзы блестят на свету. Воспалённая рана на её руке глумится надо мной сквозь прожжённую ткань.

Бегу к родителям. Ноги путаются в длинном шлейфе платья. Падаю перед ними.

Папа растерянно моргает, словно выведенный из транса. Мама тянется ко мне.

– Эмрик, – выдыхаю я, из глаз текут слёзы, в лёгких дым. – Где Эмрик и Лирия?

Мама привлекает меня к себе, и из-под её ладоней вырываются крики.

– Уведи моих детей оттуда, Варман!

Держу мать в объятиях, она теряет сознание.

«Нет, нет, нет». Брат с сестрой не могут быть… они не…

Кричу. Острая боль пронзает лоб посередине, проходя сквозь череп. Пожарных нигде нет. Океан в нескольких шагах! Воды полно. Но не для нас.

Бессилие пронизывает меня, чужеродное чувство растекается по венам. Как мне всё исправить? Должен быть какой-то выход. Могу войти внутрь… вытащить их. Никто не знает этот дом лучше меня. Сколько раз по вечерам я проскальзывала туда тайком?

Едва меня посещает эта мысль, как я встаю и порываюсь вперёд.

– Не глупи, – кричит папа. Он тянет меня назад так сильно, что чуть не вывихивает мне руку. – Эмрика я остановить не смог. – Голос отца надламывается. – Не допущу, чтобы ты тоже погибла!

Пытаюсь что-то возразить, пытаюсь осознать, что мир вокруг меня рушится, но из-за дыма говорить невозможно. Он проникает повсюду, обвивается вокруг наших конечностей, словно змеи. В любой момент они сделают выпад и ужалят нас в самое уязвимое место. Тяжесть в лёгких тянет меня вниз.

Толпа начинает отступать: огонь разгорается всё сильнее. Он поворачивает вместе с ветром в сторону конюшни.

– Златошторм! – кричу я. – Где моя марилениха? – В этот миг из серой пелены возникает Эмрик, лицо тёмное от сажи, на руках Лирия без сознания. – Что случилось? – Дым проникает мне в рот, обжигая горло. Хаос вновь вспыхивает вокруг: мама и папа притягивают к себе сестрёнку. Она не приходит в себя.

Кто-то зовёт на помощь, кто-то упоминает лекарства от ожогов, и при мысли об очередных медикаментах мне хочется рвать на голове волосы.

Эмрик хватает меня за руки и заставляет посмотреть на него.

– Надеюсь, твоя вечеринка того стоила.

Глава 19

В нашей лавке на Агорской площади нет окна, и мы с трудом вмещаемся внутри впятером. Однако она становится нашим пристанищем. Папа не знает, то ли отчитать нас за то, что хранили дельце от него втайне, то ли быть благодарным за приют для Лирии, пускай и размером с коробку. Он вцепился в край ставня. По одну сторону сидит Эмрик, держит кислородную маску. Глаза красные и сфокусированы на Лирии.

В блёклом свете Террафорта, проникающем через дверь, сестрёнка бледна, как гладкий мрамор. Медик светит ей в глаза фонариком. Он ёрзает, чувствуя себя неуютно в тесном пространстве, и ударяется коленом о стену.

Папа извиняется.

На Лирии тоже кислородная маска. В отличие от Эмрика, её лицо такое маленькое, что почти полностью скрыто под ней. Медик постукивает по коленям крошечным молоточком. Никакой реакции.

Не может быть, что Лирия умирает. Она сильная. Она борец. Нам говорили, что сестрёнка не переживёт первый год. Но она выкарабкалась. А потом ещё и ещё раз. Лирия рисует и смеётся, поёт и плачет. У неё впереди целая жизнь. Не могу себе представить, что она…

– Очнись, Лирия. – Я плачу, зарывшись в ладони.

Возможно, в какой-то момент ноша стала для неё непомерной. Постоянные ссоры родителей, наши с папой. Темнота каменных стен. Нескончаемые нити напряжения, пронизывающие дом. А затем неистовство огня. Наверное, сестрёнка подумала, что я её бросила. Когда Эмрик нашёл Лирию, она уже была без сознания. Лишилась чувств, решив, что мы оставили её задыхаться? Умирать? Что мы отказались от неё? Что я нарушила данные обещания?

Я вдруг становлюсь ребёнком, хватающимся за платье матери.

«Пожалуйста, исправьте всё», – молю я родителей, ревя от ярости.

– Есть какая-нибудь информация, что же всё-таки случилось? – спрашивает медик, проверяя пульс Лирии. Все молчат. Никто не знает ответа. – Она в коме, – говорит он. – В больнице мы могли бы провести ряд тестов. Но здесь… – Медик виновато пожимает плечами, избегая смотреть родителям в глаза.

Тут, под открытым небом, мы сами по себе. Нам недоступно лечение, предназначенное земельщикам в их роскошной подземной больнице.

– Врач вы или кто?! – кричу я. – Сделайте что-нибудь.

Папа при этих словах поворачивается, вероятно, чтобы заткнуть мне рот. Но лицо искажается в замешательстве, когда он смотрит мне через плечо.

– Вам чем-то помочь?

Я поворачиваюсь.

Иуда Перейра. Стоит рядом с колонной и наблюдает за нами. На нём по-прежнему праздничный костюм, на лице поблёскивают серебристые разводы.

– Я… – Возница переводит взгляд с меня на родителей. Затем смотрит туда, где лежит сестра. Он выглядит здесь до абсурдного неуместно.

– Что ты тут делаешь? – говорю я. Затем беззвучно: «Уходи».

– Ты его знаешь? – спрашивает папа.

Иуда выпрямляется от его тона.

– Мы познакомились на… на… – Не думаю, что сейчас подходящий момент говорить о том, где мы познакомились. Выхожу из лавки. Позади Иуды народ всё ещё трётся возле колонн, другие торговцы сидят в своих лавках. Сейчас середина ночи. И всё же они без зазрения совести здесь. Ждут новостей про Охотников, ждут сплетен. – Что ты творишь? – говорю я сердито.

Кажется, Иуда понимает, насколько это плохая идея – слоняться по площади среди ночи, когда ты земельщик. Особенно когда ты легко узнаваем. Я уже слышу перешёптывания. Люди обмениваются воспоминаниями и обрывками сведений, пытаясь смекнуть, где же видели эту знакомую каштановую шевелюру.

– Мы слышали, что случилось, – объясняет он, поглядывая на лавку. – Я говорил, что хочу посмотреть конюшню. И вот, я… кто-то сказал, что ты на площади, поэтому мне захотелось… я подумал… Корал, мне очень жаль. – Я крепче обхватываю заргининовый посох, на который опираюсь. Как хорошо, что мы с Крейн припрятали в лавке запасные вещи. – Твоя марилениха цела?

– Да, – тяжело говорю я. Я оставила Златошторм привязанной на пляже. Что ещё мне оставалось? Куда можно отвести мариленя в такой час?

– А родные?

Как бы мне хотелось, чтобы на этот вопрос без промедления можно было ответить «да». Холодный ветер хлещет по рукам. Растираю плечи ладонями, пытаясь согреться.

– Сестра всё никак не очнётся. Была в доме, когда начался пожар. Она и прежде страдала от непонятного постоянного кашля, а теперь ещё надышалась дымом. – Оглядываюсь назад. Папа с мамой наблюдают за Лирией. Так дети смотрят на выставленные в витрине конфеты, которые им не по карману. С беспомощным и тоскливым видом.

Но Эмрик, прищурив глаза, наблюдает за мной.

– Это её врач? – спрашивает Иуда.

– Да.

Он прикусывает губу. Колеблется.

– Позволишь… поговорить с ним?

Я недоумённо киваю. Иуда изучает океан, что он может знать про вызванную дымом кому?

Медик с Иудой переговариваются несколько неловких мгновений, после чего Иуда делает шаг назад.

– Но как же заргинин?

– Что вы имеете в виду? – вмешивается мама, глядя на Иуду.

– Воздух на острове пахнет металлом, – поясняет Иуда. – Вы все слишком часто им пользуетесь. Заргинин губителен для здоровья людей. Медленно отравляет организм. – Внезапное напряжение, повисшее в помещении, застаёт Иуду врасплох. Он переводит взгляд с родителей и брата на меня. – Вы не знали? Разве это не общеизвестный факт?

– Мы всегда применяли заргинин, – говорит мама.

Но так ли это? Я смотрю на свой посох. Этим металлом пользуются только съёмщики. И никогда земельщики, разве что для создания оружия. Постройкам внутри Террафорта ни к чему заргининовые экраны.

Иуда щурится.

– Как выглядел огонь?

– Синий, – тут же говорю я. – Серовато-синий.

– Да, это заргининовое пламя.

Мы с Эмриком обмениваемся взглядами. Нам не нужен вердикт Землевластителя, чтобы понять, кто устроил поджёг. Съёмщики, разумеется. А у кого есть доступ к запасам заргинина на базе? У мятежников.

Эмрик снимает кислородную маску, и я вижу повреждения. Всё это время так тревожилась о Лирии, что не заметила, насколько сильно досталось брату. Одна сторона лица обожжена и перевязана, половина татуировок подпалена. Кожа в паутинке красных прожилок призрачно-белая, как у земельщиков, которые неделями не видят солнца.

Иуда ушёл, всё ещё потрясённый бесконтрольным использованием заргинина в Солонии. И, поскольку никто до сих пор не умер, маленькая радость, которую наше несчастье доставляет другим продавцам, тоже улетучивается. Мама сидит с Лирией, а папа… Кто знает, где он? Может, раздобудет для нас немного надежды, как несколько лет назад, когда нашёл этого медика, но я перестала рассчитывать на отца.

Мы с Эмриком прохаживаемся вдоль террасы, подальше от толпы. Как только оказываемся наедине, он говорит:

– Как скоро патруль явится и велит нам очистить помещение?

– Всё будет в порядке.

Эмрик издаёт нечто среднее между смешком и всхлипом.

– Лирия умирает, пока мы тут болтаем.

Сдерживаю дрожь.

– Это не так. Я выиграю турнир, и через четыре дня мы положим её в чёртову больницу. Четыре дня она протянет. Ей придётся.

– Я был там, Корал, в том пожаре. Он поглотил всё вокруг. Огонь сжёг бы сестру заживо. Оставив нам один пепел.

– Вот почему я собираюсь сделать так, чтобы нам не пришлось больше страдать! Чтобы Лирия никогда не страдала! – Сердце колотится где-то в горле. Образ горящей заживо сестрёнки отказывается покидать разум.

Эмрик огрызается, повышая голос следом за мной:

– Думаешь, выиграешь дурацкий турнир и это волшебным образом всё изменит? И земельщики вдруг примут нас как своих?

Колкость вонзается слишком сильно.

– Не земельщики сожгли наш дом дотла. А трусы, прячущиеся вон там, – рявкаю я, указывая в сторону базы. Внезапно мне плевать, что нас могут услышать. – Почему ты на их стороне? Я твоя сестра! Ты должен заботиться обо мне! Поддерживать меня! Как мне справиться со всем в одиночку? Ты ничуть не лучше папы! – Уже рыдаю вовсю. Слёзы и сопли стекают по щекам и шее холодными ручейками. Я испортила платье матери.

Эмрик со мной не нежничает.

– А из-за чего, по-твоему, мятежники разозлились? Не потому ли, что ты посещаешь модные вечеринки?!

– Конечно, ведь проблемы у них только со мной! Можно подумать, возницы-земельщики не занимаются тем же!

– Дело в том, что ты объявила себя одной из них! Выбрала сторону, и теперь нас не оставят в покое!

Вижу через плечо Эмрика, что к нам идут. Это торопится Крейн. Выглядит издёрганной, шарф неаккуратно обмотан вокруг лица, на пальцах никакой бижутерии. В глазах темно, словно она сдерживает внутри целое море. Эта девушка непохожа на Крейн, какой я её знаю.

Мы не виделись с тех пор, как повздорили. С тех пор как она сделала выбор.

– Потише, – сердито шепчет Крейн, влезая между мной и Эмриком. – Вас двоих слышно с другого конца площади. Эмрик, проклятие, тебе нужно отдохнуть. – Она закрывает рот ладонью, разглядывая раны. Брат ничего не говорит. – Как Лирия? – спрашивает Крейн. Затем, заметив, что мы с Эмриком не остыли, добавляет: – Кончайте дурить. Главное, чтобы Лирия поправилась.

Брат усмехается.

– Скажи это ей.

– Замолчи, Эмрик, – говорит Крейн.

– Нет, Эмрик, – говорю я. – Расскажи ей, что мы узнали. Расскажи, кто устроил пожар, в котором вы с Лирией едва не погибли. Расскажи, как поступили её дружки с людьми, которых она считает своей семьёй.

Взгляд Крейн меняется. Вижу в темноте, как она глядит на меня, словно мы не виделись много лет. Ожесточение, стыд. Крейн знает, что скажет Эмрик. Видит по моему лицу.

Но не только Крейн уставилась на меня. Брат тоже.

Не знаю, что, как им кажется, они делают.

Поэтому я делаю то, в чём так же нет смысла. Ухмыляюсь. Надеваю улыбку вопреки тому, что собираюсь сотворить. И пока Эмрик кричит, чтобы я остановилась, несусь с Агоры в открытую ночь.

Глава 20

Высоко над входом в Террафорт изогнутыми клыками вырастают две сирены. В море без дела лежит брашпиль – чудовище в темноте ночи. Звёзды на небе обрамляют его голову, как биолюминесцентные шипы на морском существе. В этот час мы с Эмриком обычно охотимся на мариленей.

Так пускай он станет часом моей охоты на мятежников.

Воздух прорезает визг. Но сирены остаются выключенными, безмолвными. Единичный сигнал – на проспекте одинокий хищник, два – их несколько, три – нападение целой стаи. Значит, никакой атаки, просто какое-то создание исследует сушу у кромки воды. Обычное дело.

Чувство вины усиливает пробегающий по спине холодок. Надеюсь, Златошторм в порядке. Всё-таки она марилень, а значит, может постоять за себя.

Я пробираюсь от Террафорта к старым кварталам. Крейн с Эмриком. На этот раз они не смогут вмешаться.

Над островом кружит холодный морской ветер. Дорожки в отдалённых районах извилистые и узкие, по таким трудно успеть куда-либо вовремя. Так что я преодолеваю переулок за переулком, перепрыгивая через низкие заборы и крошащийся камень. Только добравшись до улицы, ведущей к аптеке съёмщиков и другим замаскированным убежищам, останавливаюсь.

Они здесь, на другом конце улицы, всё ещё бродят по магазинам. Местные лавки, торгующие предметами первой необходимости, всегда открыты. Родственники по очереди сменяют друг друга. Я знала, что найду здесь по крайней мере некоторых мелких сошек. Тех, кто спит днём, избегая солнца, и живёт ночью. Тех, кто действует по приказу в темноте, когда легко спрятаться.

Нескольких хватит, чтобы оставить послание остальным.

Выпрямляюсь. В воздухе витает резкий спиртовой запах свежедобытого заргинина. Я привыкла к своему посоху, поэтому знаю: он исходит не от него. Может, мне уже мерещится, но, вероятно, мне никогда не избавиться от этого запаха. Образ дома, объятого синим пламенем, навсегда застыл перед глазами.

Здесь так темно, что кучка мятежников с тем же успехом может быть духами, поднявшимися из-под земли, слившимися с ночью, бесчеловечными. Ненависть кипит, пробирая до самых костей.

По одну сторону – ряд магазинов и занавешенных домов. По другую – только чёрный камень, зазубренный и опасный. Шансы не в мою пользу, но я могу подкрасться незаметно. Все они пьяны. Неважно, эти ли конкретные люди участвовали в поджоге: они не могли не знать. Не тем ли ковчевники вечно кичатся с усмешкой, что всё про всех знают?

«Ты сможешь, – говорю я себе. – Сделай им больно. Как сделали больно тебе».

Прижимаюсь к пугающей стене за большим каменным блоком, торчащим из земли. Стайка уличных мальчишек напротив наблюдает за мной с подозрением. Одетые в лохмотья, они трутся возле углубления в массиве. Возможно, нашли там выброшенный лоскут ткани или остатки еды. Но взглянув разок на меня и мой посох, ребятишки в панике перешёптываются и удирают. Топот босых ног по камню громко слышен в ночи.

Шум расшевеливает сборище.

– Кто там? – окликает один из мятежников лениво. Минутное молчание, и они возвращаются к своим прибауткам. Хорошо. Поднимаю ногу, готовая идти дальше. Как вдруг за спиной раздаётся шёпот.

– Что ты делаешь?

Я резко поворачиваюсь в тени, держа посох поперёк груди для удара, и вглядываюсь в темноту.

Незнакомец приподнимает капюшон плаща. Рыжие волосы.

Видимо, глаза меня подводят.

Дориан Акаян стоит в шаге от меня, скрестив руки на груди и хмурясь. Нет, не то чтобы хмурясь, но глядя так, словно имеет право осуждать. Откуда он только взялся? Здесь, в подворотне съёмщиков?

– Что ты тут делаешь?

– Очень надеюсь не быть убитым, – Дориан глядит мне за плечо. – Их больше, чем ты видишь отсюда. Тебя прикончат.

– Земельщиков здесь нет, – рычу я, сжимая посох. – Вряд ли твои угрозы сработают, так что тщательно выбирай слова. Или я пущу тебе кровь. – У Дориана тоже при себе посох, он заткнут за пояс. Но у меня к тому же есть нож. Тянусь за ним и натыкаюсь на воздух.

– Не это ли ищешь? – Дориан держит моё оружие в кулаке. Необычайно уверен в себе. Как он может быть настолько беспечен в подворотне съёмщиков, так далеко от Террафорта? Изумлённо смотрю на нож в его руке. – Очевидно, не только ты умеешь показывать фокусы, заставляя вещи исчезать из конвертов, – произносит Дориан, выгибая бровь. Дразнит меня.

– Очевидно, ты уже протрезвел. – Я выхватываю у него клинок, раздражённая фамильярностью выходки. – Как ты меня нашёл? Следишь за мной? – Вечеринка была всего несколько часов назад. Звуки музыки и разговоров, вкус тёплой еды, твёрдое ощущение, что я никогда не окажусь в закопчённых сажей подворотнях снова. Всё это кажется сном. Мой мир перевернулся в считаные часы. Но я по-прежнему одета нарядно, поэтому знаю: торжество мне не приснилось.

– Вообще-то нет. Просто подумал: знаю ли я кого-то достаточно безрассудного, чтобы в одиночку напасть на целую группу мятежников? Вариантов было немного, – затем Дориан добавляет: – Уходим отсюда, пока ты не начала то, что не сможешь довести до конца.

– Тебя это никак не касается.

Отворачиваюсь, но руки дрожат, океан шумит в ушах и ночь захлёстывает меня. А вместе с ней осознание, что я была готова убить. И не одного человека. Нескольких. Даже не знаю, участвовал ли кто-то из них в поджоге; просто хотела оставить послание и продемонстрировать силу. А те дети, я их напугала. Была для них чудищем в темноте.

О чём я только думала?

В том-то и дело: я вообще не думала.

Ушла от Эмрика с Крейн, потому что мне было противно смотреть на их разочарованные физиономии.

Словно желать лучшей жизни – преступление.

– Если не пойдёшь со мной сейчас же, – продолжает Дориан, – я закричу и переполошу их всех.

Будь он проклят. Я уже и без того решила вернуться, но сомневаюсь, что Дориан поверит мне на слово. Он кажется достаточно непредсказуемым, чтобы в самом деле поднять крик.

Так что стискиваю зубы и следую за ним, сосредоточенно глядя под ноги и делая вид, что иду одна. Но в тот же миг, как мы выбираемся из паутины подворотен на проспект, Дориан произносит:

– Тебе не приходило в голову, что у тебя проблемы с управлением гневом? – Я резко останавливаюсь. Он бесстрашно продолжает: – Охота, вся эта борьба… Может, твой разум настолько извращён, что считает насилие единственным выходом?

Слова «гнев», «насилие», «извращённый разум» – из уст земельщика. Оружие, с помощью которого утончённое общество отправляет нас в утиль. Отправляет в утиль меня. Словно мой гнев – причина их превосходства надо мной.

– Конечно я злюсь. Но мой гнев не имеет ничего общего с яростью. – Моя речь ломаная. Слова – осколки того, что хочу сказать. Обугленные, как мой дом. – Я… мне… мне больно. – Дыхание перехватывает, но я должна произнести то, что хочу сказать. Даже не знаю, что именно. Но как Дориан смеет? Как он мог? Знает ведь, через что я прошла, и всё равно хочет ткнуть мне этим в лицо. – Я родилась среди гнева; живу с ним. Он повсюду. В том, как люди смотрят на нас. В том, как мы существуем. В том, как мы горим. Да что ты знаешь о моём гневе, Дориан Акаян?

– Знаю, что он куда сильнее, чем ты думаешь, – Дориан говорит чётко, осторожно. – Знаю, что всякая мечта, когда-либо тебя посещавшая, окружена им. И ты пребываешь в постоянном страхе, что он возьмёт над тобой верх. Поглотит надежду. – Лицо намеренно непроницаемо, словно он говорит с экрана или о чём-то, с чем знаком так близко, что речь звучит как заученная. – А ещё знаю, что, если не контролировать его, боль, или чем бы эта эмоция ни была, тебя уничтожит.

– Да что ты, – произношу я сквозь зубы, чтобы не дать словам перейти в слёзы. – А со своим несчастьем как справляешься? Не о своей ли ярости говоришь? Которая с тобой с детских лет.

Знаю: несправедливо заговаривать об этом сейчас, когда мы оба пришли к молчаливому соглашению делать вид, что никаких «нас» не было. Но ведь я права? Стремление Дориана к победе, его досада на меня, отказывающуюся уступить и подрывающую его шансы, его гнев – всё это проистекает из того, что Дориана воспитывали не столько как сына, сколько как бездушную машину.

Дориан смотрит на меня хмуро. Наверное, не знает что сказать.

«Видишь, каково это, когда твои мысли уводят у тебя без спроса, Дориан Акаян».

Но шорох и топот шагов позади нас заставляет обоих вжаться в стену. К нам приближаются голоса.

– Ковчевники… Если нас поймают… – Дориан бросает взгляд на тропинку, затем на меня. Он сокращает расстояние между нами так стремительно, что я лишь удивлённо выдыхаю.

– Что ты…

– Не шуми. Только так у них не возникнут вопросы, почему мы на улице в такой час.

Понимание окатывает меня как из ушата. Дориан стирает оставшийся клочок пространства между нами, прижимаясь ко мне всем телом. Мой изумлённый смех над его дерзостью обрывается жаром, просачивающимся внутрь. Ладонь Дориана скользит вокруг моей талии с той же лёгкостью, что и два года назад. Уверенно, словно там ей самое место. Он поднимает свободную руку, прикрывая моё лицо и подаваясь своим ближе.

Волосы падают ему на лоб. Мои руки тянутся и откидывают их назад, словно тело помнит, как должно отзываться. Движение отточено. Лицо Дориана поворачивается в моей ладони, будто само по себе. Мы оба замираем, осознав, что делаем. Марилени, почуявшие ловушку. Его горло двигается вверх-вниз, медленно-медленно. Я не смею шелохнуться.

За прошедшие два года он подрос. Но и я тоже. Каким-то образом мы сочетаемся теперь даже лучше, чем раньше. Мой подбородок достаёт ровно до изгиба, где шея Дориана переходит в плечо.

Сердце отчаянно бьётся в грудной клетке.

Так быть не должно.

– Нарываешься на неприятности с завидным постоянством, – произносит Дориан. Хрипотца его голоса щекочет мне горло.

– И прекрасно справляюсь с ними сама.

– Не в этот раз, звёздочка, – говорит он.

Я замираю в его объятьях не потому, что он сомневается во мне, а потому, как он меня называет. Это ласковое обращение – звёздочка, ситара – могут использовать только самые близкие люди по отношению к тем, за кого готовы умереть. Так мама называет Лирию.

Это я научила Дориана.

Он отводит взгляд на долю секунды, челюсть сжата. Но не забирает своих слов.

Голоса становятся ближе, нарушая ошеломлённую тишину между нами. Дориан добавляет:

– Закрой глаза. – Затем, не предупредив, тянется губами к моему уху. Не думаю, что он хотел дотронуться. Лишь пытался сделать вид. Но легчайшего прикосновения достаточно. Чувствительная кожа прямо под мочкой воспламеняется, посылая огненную искру проноситься по коже.

Ковчевники сворачивают за угол, занятые своим разговором.

– В подразделении всегда по меньшей мере пятьдесят стражников. – Не помню имени, но уже слышала этот небрежный тон раньше.

– Кучки земельщиков внутри достаточно, – говорит другой, – чтобы устроили тщательную проверку, если кто поднимет тревогу и… о, что это там? Сними комнату, парень. – Мужчина смеётся, и во мне поднимается ярость. Я стискиваю в ладонях рубашку Дориана спереди. Он сжимает меня крепче, чтобы я не сделала глупость, и слегка поворачивается, закрывая меня от взглядов ковчевников и притворяясь, что смеётся вместе с ними.

– Непременно, дядя, – отзывается он сконфуженно.

– Ну и молодёжь пошла, – ворчит один из ковчевников.

Мятежники идут дальше своей дорогой, а мы стоим, прильнув друг к другу, не смея пошевелиться. Но остальная часть удаляющегося разговора развеивает всякие сомнения: «Ковчег свободы» планирует проникнуть в доминион земельщиков.

Мятежники исчезают в конце улицы, и тишина становится ещё более напряжённой. Дориан убирает руки, медленно, кожа касается моей. Словно старается не потревожить нечто дикое и непредсказуемое. Я смотрю на него сквозь ресницы. Он меньше чем в сантиметре от моего лица. Тяжело дышит. Глаза блестят, и, несмотря на всё случившееся, я страшусь того, чем обернётся для съёмщиков услышанный им разговор.

– Как думаешь, какая у них цель? – говорю я, прощупывая почву.

– Если диверсия планируется в ближайшее время, наверняка очередное мероприятие гонки славы.

– Церемония коронации? Они не посмеют.

– Кажется, ты удивлена, – говорит Дориан просто. – Или беспокоишься, что я свяжу тебя с событиями… Болтаешься тут среди ночи, слишком уж близко к мятежникам.

– Я ни разу не была вовлечена в их деятельность, – говорю я. – И ты это знаешь. – Только бы он не сообщил об этом отцу. И Землевластителю.

– Да. Я вообще сомневаюсь, что в неё вовлечено много съёмщиков. – Я хмурюсь. – В противном случае мы бы уже обнаружили местоположение чёрного рынка. – Я молчу. Он зловеще улыбается. – Ты понятия не имеешь, сколько раз Землевластитель Минос чуть не облысела, пытаясь отыскать убежище.

На отчаянный, предательский момент задаюсь вопросом, что случится в худшем случае, раскрой я местоположение. Доведи я дело до конца. Мятежники сожгли мой дом. Возможно, убили мою сестру. И они ненавидят нас. Ненавидят меня. Если стану той, кто приведет Землевластителя к «Ковчегу свободы», возможно, она этого не забудет. Возможно, получу от неё благодарность, а вместе с ней – помощь семье, здоровье для сестры.

Момент быстро проходит.

Я знаю, что произойдёт, если базу обнаружат. «Ковчег свободы» вместе с предателями наверняка выйдут сухими из воды. Те немногие, кого поймают, либо умрут, либо будут сброшены в море. Но бесчисленное множество людей, не желающих иметь с мятежниками ничего общего, лишатся источника дохода, спасательного круга. Ни в чём не повинные съёмщики не заслужили такого – пожизненного гнева, порождённого болью и страданиями.

Лёгкое пятно света разливается по ночному небу. Приближается восход, а вместе с ним – новый день. И вторая гонка.

Молчание воцаряется между Дорианом и мной. Я смотрю на него бесконечный миг, вновь недооценивая расстояние между нами. Лучше бы мы не стояли так близко. Так, что я всё ещё ощущаю его тёплое дыхание на своей коже. Так, что стоит мне чуть пошевелиться, и я коснусь его кожи. Думала: будет просто увидеть Дориана опять. Думала, что готова. Но и сегодня, и день регистрации дались мне нелегко. Мои чувства – всегда целая палитра, когда дело касается Дориана; всегда не такие, как мне бы хотелось.

Не знать саму себя опасно.

– Мне жаль, что ты лишилась дома, – говорит он.

– О чём это ты сожалеешь? Не ты ли пытался меня убить?

– Так то в разгар гонки. Ситуация вышла из-под контроля. Если бы я действительно хотел тебя убить, возможность была. Да что там, она есть у меня и сейчас.

Невероятно. Я высвобождаюсь из объятий тени. Воздух свежий, чистый. Неожиданно чересчур чистый. Вдалеке виден мой дом. То, что осталось от сгоревшей оболочки. Конюшня за ним разрушена, не считая самой задней части постройки. Огонь почти погасили к тому моменту, когда он с треском перекинулся на стойла. И всё же пламя нанесло достаточный ущерб, чтобы больше ни одно животное не смогло отдохнуть в этих стенах.

Дориан подходит ко мне сзади.

– Как бы там ни было, я не желаю зла людям, которые не встают у меня на пути. Таким, как твоя семья.

– Иуда сказал, что горел заргинин, – бормочу я, взгляд прикован к дыму, всё ещё рассеивающемуся в воздухе.

– Иуда Перейра?

Я оглядываюсь на тон Дориана и с вызовом поднимаю бровь.

– Да, он приходил меня проведать.

Дориан ухмыляется.

– Ну а как же. Он ведь не может перестать совать нос в твои дела.

– Говоришь так, будто ревнуешь, – замечаю я единственно с намерением его позлить.

Что-то в выражении лица Дориана смягчается. Голос понижается до безжалостного шёпота.

– Что, если так?

Кровь приливает к ушам, заглушая шум океана. Ярость нарастает с небывалой силой. Я шагаю к нему, тычу пальцем ему в грудь.

– Не смей. Эгоистичный, высокомерный ты мерзавец!.. Тебе так нравится причинять мне боль, да?

Он удаляется, оставляя меня кипеть от злости. Интересно, знаю ли я ответ на свой вопрос? Мои чувства давно перегорели, осталось лишь любопытство: почему он ушёл. Его, вероятно, никогда не были настоящими. Вот почему Дориану так легко относиться ко всему несерьёзно.

Мы ни разу не признавались друг другу в любви. Но я как дура считала, что моя симпатия взаимна. Должно быть, теперь это его забавляет.

Движение усилилось и на проспекте. Рыбаки, встающие ни свет ни заря, измождённые, полусонные торговцы, направляющиеся в свои лавки, и беспризорники, разбредающиеся по своим углам. Вдалеке море плещется в обратном направлении от острова.

Я поворачиваюсь, чтобы идти домой. И останавливаюсь с внезапным чувством тошноты, когда вновь вижу, что осталось от места, дарившего мне кров. Безопасность и уют. Вот что мы потеряли, вот во что я обошлась близким. Мы лишились того, что защищало нас от внешнего мира.

Если не выиграю гонку славы теперь, если не одержу победу над Дорианом Акаяном, то стану не просто девчонкой-земельщицей, которая забралась слишком высоко и которой указали на её место, а притчей во языцех о той, кто довела свою семью до полного разорения.

Я бреду в другую сторону, к Террафорту. И опять взгляды и перешёптывания преследуют меня по улице. Вырвавшись из водоворота эмоций, пытаюсь заставить себя что-то почувствовать. Но в голове лишь тупая боль.

Дориан в нескольких шагах от меня. Накинул капюшон обратно. Его теперь ни за что не узнать. Умеет смешаться с солонской толпой.

Переулок, в котором он меня нашёл, – одно из самых неухоженных мест, донельзя убогое; и Дориан смотрелся там так неуместно. И всё же чувствовал себя как рыба в воде. Двигался по сети подворотен с привычной уверенностью. Ни разу не остановился, ведя меня за собой.

Толпа становится гуще, визги морских обитателей – громче. Рыбакам будет непросто получить сегодня хоть какой-то улов. Наверное, лучше перейти на другую сторону. Пожалуй, за арену. Но эту территорию часто патрулируют стражники «Геликс стратис», а также охраняющие святилище. Вечно досаждают работягам-съёмщикам. Словно не зависят от помощи этих самых работяг во время нападений морских созданий.

Только я об этом думаю, как изнутри Террафорта доносится скрип. Дориан останавливается, и я вместе с ним. Заргининовая дверь на входе тяжело опускается.

У меня перехватывает дыхание.

– Что за…

Мы с Дорианом срываемся с места, пытаясь проскочить под дверь до того, как она запрёт нас снаружи. Проклятье! Моя семья там без разрешения на торговлю; если офицеры патрулируют площадь сегодня… Надеюсь, Крейн околачивается неподалёку.

Мы с Дорианом поднажимаем, ловя воздух ртами, но понимаем, что это напрасно. Ладони шлёпаются о твёрдый металл. Боль простреливает вверх по рукам, останавливаясь судорогой в плечах.

Дверь не поддаётся.

– Откройте! – кричу я.

И в этот самый момент сирены по обе стороны двери загораются таким ярким красным светом, что ослепляют меня, и я отшатываюсь. Вслед за этим раздаётся первый сигнал.

За которым следует второй.

Затем третий.

Глава 21

Тревожный вой сирен разносится по всему острову, за ним едва слышен рёв океана. Идти некуда. Рот наполняется желчью. Колени дрожат. Можно вернуться в подворотни, но к этому времени все позапираются. Какой-нибудь грот, убежище среди скал – большее, на что можно рассчитывать.

И тут вспоминаю: Златошторм где-то там, привязанная снаружи конюшни. Люди ей нестрашны, но существа в таком количестве? Полчище кровожадных аквапырей? Она способна дать отпор, но с равной вероятностью может пострадать. И что, если Златошторм сорвётся и убежит в океан? Нет, мне нужно к ней.

Чёрная туча выпрыгивает в небо из бушующего моря и несётся к острову. Летающие амфибии пикируют к нам. Проспект сотрясают вопли.

– Куда ты? Стой! – кричит Дориан. – Нужно найти укрытие!

Сотни, тысячи аквапырей с визгом проносятся над головой. На фоне быстро светлеющего неба, всё ещё пропитанного красным у горизонта, возникают рептилии, будто демоны. Рябая кожа походит на кровь, пролитую в густейшие чернила. Крылья из мышечной перепонки, служащие также передними конечностями, соединяются с клешнями на спине. Под каждым участком крыла видна сеть тонких обнажённых костей, на передних концах которых расположены блестящие щипцы.

Земля содрогается, и я чуть не падаю ничком, но рука Дориана обхватывает меня за талию.

– Поймал! – Мы бежим обратно к переулкам. Козероги, должно быть, уже мчатся на проспект во всю прыть, сотрясая под собой землю. Но аквапыри разделились. Разлетелись кто куда. И теперь беснуются по всему острову, а не только возле Террафорта.

В воздухе громко звенят душераздирающие вопли, доносящиеся от кромки воды.

Рыбаки-съёмщики!

Один из аквапырей хватает мужчину за плечо. Тот сопротивляется, и хватка чудища ослабевает. Несчастный падает, размахивая руками и крича, но аквапырь бросается на него снова, разрывая пополам, щипцы пропитываются алым.

Дурнота подступает к горлу.

Пушечные выстрелы раздаются за нашими спинами эхом. Я инстинктивно пригибаюсь, едва не подвернув лодыжку. Ужасающий звук отдаётся в голове вибрацией, и в этот момент одна из птицерептилий летит прямо на нас, пасть широко разинута. Всё, что я вижу, – тёмная бездна в глубине глотки и четыре клыка. Каждая моя мысль, каждое желание, каждая надежда борется за то, чтобы не исчезнуть в этой пустоте.

Отскакиваю назад, ловя воздух ртом. Нужно бежать. Против целого полчища мы бессильны.

Дориан несётся позади меня. Капюшон разорван надвое.

Всюду вокруг плещутся кровавые бани. Ураган клешней, щипцов и клыков. Люди убегают, аквапыри наседают. Народ падает замертво в лужи собственной крови. Безымянная, безликая масса.

Холодный ужас пульсирует внутри.

Террафорт закрыл свои двери, бросив нас здесь на произвол судьбы.

– Трусы! – кричу я в воздух.

– Сейчас не лучшее время! – ревёт Дориан через плечо.

Замечаю аквапыря секундой позже, чем следовало: он снижается и вонзает клыки в руку Дориана. Дориан вскидывает свой посох, но амфибия пригвождает его к земле. Посох Дориана взлетает вверх и приземляется у моих ног. Я хватаю оружие Дориана и достаю своё, тяжесть пары придаёт мне сил.

Аквапырь поднимается на дыбы и раскрывает жуткую пасть, ревя. Готовится нанести удар острыми щипцами в верхней части крыльев.

Дориан отскакивает в сторону. Рептилия врезается в его голову своей, в то время как я всаживаю оба посоха ей в бок. Металл соприкасается с твёрдыми костями и кожистым полотном красно-чёрных крыльев. Аквапырь верещит и обмякает рядом с Дорианом, распластываясь по земле, немедленно сражённый силой удара.

Дориан чертыхается, подтягивает одну ногу к себе и перекатывается на бок. Он тяжело дышит. Пытается встать и оседает обратно. С сердцебиением в ушах я протягиваю ему руку, и Дориан хватается. На мгновение тепло его ладони успокаивает меня.

Он встаёт на ноги, пошатываясь, затем берёт у меня свой посох.

– Чтоб тебя! Побеги мы раньше, могли бы где-нибудь спрятаться.

Небо посветлело, рассветно-красный уступает бледно-вишнёвому. И всё по-прежнему. Мы окружены кольцом смерти. Океан громко бушует, остров – не что иное, как аквапыри. Сколько их здесь? Мы снова бежим, потому что иначе нельзя.

В дальнем конце улицы огромная туча аквапырей собирается вокруг козерога. Он полосует рептилий когтями, в то время как стражник стоит на спине гигантского существа и сбивает прибывающих с воздуха. Но слетаются новые. Всё больше и больше.

Словно Панталасса требует покончить с человечеством.

Мимо нас пробегает мальчик, лицо в запёкшейся крови. В руках у него кривой нож. Он падает на пятки, запыхаясь. Я останавливаюсь, чтобы его поднять.

– Спасибо, – хрипит мальчик, конечности дрожат. – Их так много… так много. Мой отец… он там на берегу.

Не говоря больше ни слова, он поворачивается и снова бежит. Ноги заметно дрожат, но шустро работают.

– Берегись! – Дориан бросает свой посох, как копьё. Аквапырь падает на землю, пронзённый оружием. Дориан с отвращением вытаскивает посох из туши. – Поищем укрытие. – Дориан хватает меня за руку, и мы мчимся к ближайшему выходу с проспекта.

Когда добираемся до переулка, на него высыпает кучка беспризорников. Амфибии бросаются к ним. Я резко кричу. Одна из рептилий кидается на меня. Отпрыгиваю назад, но что-то, по ощущениям будто острое лезвие, режет мне руку. Раздаётся «хррряяясь», и меня вдруг шкрябает по бокам холодом. Ветер впивается иголками и булавками. Дориан отрывает от меня аквапыря голыми руками (существо ростом ему по пояс) и швыряет его в стену. Мы поднимаем глаза. Рептилии наводняют переулок.

Паника захлёстывает меня, и горло сжимается.

Окровавленные зубы, клешни и бесчисленные пары глаз несутся на нас.

Я стою как вкопанная.

– Все на пляж! – кричит один из стражников, оттаскивая меня назад. – Оттесняем их!

Мы с Дорианом обмениваемся быстрыми взглядами, после чего мчимся к пляжу.

Люди повсюду вооружены камнями, кухонными ножами и первым, что подвернулось им под руку. Омерзительное хлюпанье и гортанные крики эхом разносятся над морем, возле пляжа. Где Златошторм? Я высматриваю марилениху, прошмыгивая и пригибаясь, но той нигде нет. Если аквапыри до неё доберутся… или хуже того: она озвереет и убьёт человека…

Мы добегаем до рубежа, удерживаемого группой съёмщиков под командованием стражника на козероге. Аквапыри нападают со всех сторон.

– Убейте чудищ! – кричит он нам. Дориану, кажется, нет дела до того, что к нему обращаются приказным тоном. Его золото здесь никого не спасёт.

Мы сражаемся и расчищаем себе дорогу к краю пляжа. Дориан ударяет кулаком по аквапырю, и тот тут же улетает. Мои руки бешено пульсируют, словно их пригибает к земле тонна железа, но я вслепую бью посохом по наступающим амфибиям. Откуда их столько? Раптор в море. Полчище на суше. Видимо, для нас настал час расплаты.

Я поворачиваюсь – как раз в тот момент, когда аквапырь кусает меня за ногу. Какое-то мгновение могу лишь смотреть на фонтан крови, хлещущей из проколотой стопы, пламя боли опаляет кости. Вонзаю посох в череп чудища, затем падаю на землю, ударяясь головой о камень.

Дориан с ужасом смотрит на меня, затем тут же поворачивается, чтобы проткнуть другую рептилию, оставляя свой бок незащищённым. Щипцы проникают в открывшееся пространство и вонзаются в лицо мужчины передо мной, останавливаясь в нескольких сантиметрах от меня и забрызгивая меня кровищей. Ужас и отвращение душат меня. Отползаю назад, обдирая ладони и стопы о камень, дрыгая руками и ногами, пока не оказываюсь в стороне от трупа.

Паника хватает меня за горло.

Кожа скользкая от тёплой крови.

Я не справлюсь.

Всюду вокруг крики. Клешни. Ужас. В воздухе витает запах металла. Из-за него сестра заболела. А я теперь умру. Моё тело свалят в общую кучу и сбросят в море. Никогда не увижу сестру, брата и родителей снова. Они никогда не узнают, что со мной случилось. Аквапыри съедят меня живьём. Я умру в муках. Одинокая. Затерявшаяся в воде и ветре. Забытая. Слышу лишь звук собственного сердца. В ушах стучит кровь. Ритмично. В голове эхо. Крики. Молчание. Я так больше не могу. Не могу.

– Эй, – произносит Дориан, присаживаясь возле меня на корточки. Лицо расчерчено кровавыми слезами. И тогда я понимаю, как сильно плачу. Освежёванные руки обнимают колени; платье разорвано в клочья.

– Ты в порядке, – повторяет Дориан снова и снова. – С тобой всё хорошо. С нами всё будет хорошо. Мы прогоним выродков, и с нами всё будет хорошо. Вставай. Ну же, Корал, поднимайся. – Затем он оказывается слишком близко. Его ладони крепко зажимают мне уши. Дориан приподнимает моё лицо. Звуки сражения стихают. Притягивает меня к груди. И я перестаю реветь. Мир вокруг нас разлетается на куски, и я знаю: мне не следует доверять ему снова. Но в этот миг впервые за долгое время чувствую себя в безопасности.

– Ты Охотник, – говорит Дориан поднимающимся из груди басом. – Ты борешься, и ты выживаешь.

Киваю, всё ещё стараясь не дрожать, и хватаю свой посох. Всплеск жажды борьбы приглушает пульсирующую в ладонях боль.

Дориан помогает мне встать.

Боль в стопе вспыхивает с новой силой, и я сжимаю челюсти, сдерживая крик. Но полчище стало больше. Как нам их одолеть? Смотрю на Дориана. На жестокую порочность его лица, внезапно превратившуюся в волю к жизни. И понимаю, что нам придётся. С самого рождения у меня не было другого выбора.

Эта земля всегда не мешкая показывала нам, насколько мы глупы, мня себя силой более могущественной, чем несгибаемые левиафаны в бескрайнем океане. Мы ничего не значим для этого мира; и никогда не значили. То, что мы здесь до сих пор не вымерли, скорее свидетельствует о нашем упрямстве, нежели о превосходстве.

А кто я, если не упрямец.

Размахиваю посохом, вырисовывая дуги. Крича и кряхтя от боли, но даже не думая сдаваться. Мы начинаем продвигаться вперёд. К морю.

Мы с Дорианом сражаемся бок о бок, прикрывая спины друг друга и нанося удары одновременно. Козерог, огромный хвостовой плавник которого дубасит по земле, бодает рогом и разрывает аквапырей на части. В воздухе раздаётся рёв чудищ. Затем безжизненное тело стражника в седле дёргается и соскальзывает, падая на землю с глухим стуком.

Гигантское существо смотрит на всадника, после чего воет. Шатается из стороны в сторону, но затем вспоминает, чему его обучали. Огромные когтистые лапы быстро опускаются на землю друг за другом, а зазубренные рога наклоняются вперёд. Козерог одним прыжком приземляется в километрах от нас в самой гуще полчища, разбрасывая аквапырей. Открывает гигантскую пасть и проглатывает десятки рептилий одновременно.

Они проносятся по его телу, пытаясь отвлечь, но один взмах чешуйчатых плавников, и амфибии разлетаются как песчинки.

Поднимаю посох над головой и поворачиваюсь на месте, раскидывая ближайших ко мне чудищ в стороны. Те врезаются в сородичей и падают на землю.

Вот бы здесь сейчас были все пять козерогов разом. Но звуки борьбы доносятся и с проспекта, и со всего острова. Придётся сделать всё, что в наших силах, удержать эту сторону и надеяться, что остальные тоже справятся.

По проспекту несётся подкрепление. Стражники вооружены пистолетами и посохами с огненными наконечниками. Сине-серые языки пламени громко трещат и взмывают в небо. Аквапыри принимаются улетать от огня. Видя это, люди ликуют. Затем, на полпути к вершине Террафорта, открывается бойница. Показываются три пушечных жерла. Тут же стреляют. И расчищают небо наполовину.

– Что это? – кричу я.

– Пушки государственного образца! – отвечает Дориан у меня за спиной, хрипя: сбивает со скалы очередное чудище. – Установили месяца три назад!

Прилив триумфа придаёт сил продолжать борьбу.

Кто-то с посохом с огненным наконечником проносится мимо меня, синее свечение притягивает аквапырей к нам.

Опускаю посох по кривой, аккуратно срубая голову гигантской рептилии. Останавливаюсь, чтобы перевести дух, и поворачиваюсь в другую сторону. Ударяю оружием по очередному чудищу. Кручусь и бью следующее. Внезапно тело уже не то, к которому я привыкла, а нечто более сильное. По венам разливается адреналин. Бросаюсь к аквапырю, отшвыривая его от мужчины, поднимаю посох по дуге от земли к небу. Амфибия, словно кукла, подлетает обратно вверх, а затем падает со скал в море. Пути назад больше нет. Земельщики видели, как я сражалась на арене, съёмщики увидят, как я сражаюсь сейчас, за её пределами. Они запомнят ту, кто билась за них до конца.

За большим камнем плачет девочка. Её посох валяется сломанный.

– Беги к углублению! Прячься! – говорю я, принимаясь расчищать ей дорогу.

Щипцы вспарывают мне бок. Огонь вспыхивает под кожей, и свежая кровь утяжеляет прилипшую ко мне одежду. Разламываю заргининовый посох посередине, хватаю обе половины и выбрасываю руки вперёд. Аквапырь с грохотом падает на землю. Остров сотрясает очередной пушечный залп. Артиллерия медленная, но эффективная.

Поворачиваюсь, тяжело дыша, пот заливает глаза, и вижу бойню позади себя. Пальцы начинают соскальзывать с посоха. Полчище редеет, как и ряды дающих отпор.

– Дориан! – кричу я за мгновение до того, как аквапырь врежется ему в спину. Но Дориан поворачивается и сбивает тварь. Поднимает взгляд, тяжело дыша, лицо тёмное от крови.

Совсем не похож на Дориана Акаяна – статую из холодного мрамора.

Выглядит живым. Словно помнит, что сделан из плоти, крови и костей. Глаза блестят, как океан, вздымающийся ввысь. И в этот миг я понимаю: не будь Дориан Акаян заложником системы, в которой родился, был бы тем парнем, которого я знала. Был бы собой.

Всего на один удар сердца задаюсь вопросом: он тоже видит во мне нечто большее, чем я есть? Но мысль ускользает прежде, чем успеваю её осознать.

Волочусь к Дориану, оставляя за собой скользкий кровавый след. Мы снова сражаемся вместе. Ещё трое. Четверо. Пятеро. В этот раз сбиваюсь со счёта. Начинает кружиться голова. Нужно продолжать бороться так долго, как только смогу, но я чувствую, как слабею. К нам приближается необычайно крупный аквапырь. Размером с пятерых взрослых мужчин, не меньше. Мы с Дорианом перестраиваемся и подходим к нему сбоку. Чудовище визжит так громко, что все остальные птицерептилии поблизости оборачиваются на нас. Аквапырь машет крыльями в нашу сторону, и половина моих волос отлетает. Коснись он моей кожи, меня бы разрезало на куски.

Блокирую следующий удар посохом. Усилие нещадно сотрясает кости. И пинаю тварь по рёбрам. Дориан вонзает свой посох сзади, и аквапырь вскрикивает. Дориан сталкивает его со скалы в воду. И тут же бросается на помощь другому бойцу. Стражнику с синим огнём.

Отворачиваюсь от них, ноги дрожат в попытке удержать тело вертикально. Даже сейчас у меня перед глазами стоит мой горящий дом.

Лёгкие кричат. Руки дрожат. Я не в силах продолжать бороться.

Аквапыри вновь собираются облаком: в том же виде они вынырнули из океана. Это всё меняет. Полчище вдруг слишком велико, чтобы его можно было побороть. Стражники стреляют пулями и мечут огненные копья. Но туча растёт и растёт.

Пока внезапно не пикирует, устремляясь прямиком к земле. Словно чёртова стрела. Пушки ещё не готовы. Упираюсь посохом в землю и заставляю себя стоять прямо. Момент затишья позволяет телу прочувствовать увечья. Стопа всё ещё кровоточит. Вижу боль яркими цветами: красным и чёрным, белым и жёлтым. Глаза начинают слипаться.

Внутренне готовлюсь к надвигающейся волне.

Умереть струсив не в моих планах.

Визг аквапырей громко звучит в ушах. Всё нарастает и нарастает, а затем целый мир погружается во тьму. Бледное небо исчезает за облаком. Слышу крики за спиной. Слышу рёв огня.

Затем справа ко мне приближается крупная особь. Выставляю посох. Готовлюсь замахнуться и сбить её…

Рефлексы меня подводят. Едва выдыхаю, когда в плечо вонзаются клешни чудища и меня разворачивает. Посох падает на землю. Из горла вырывается крик. Щипцы щёлкают у самого глаза, пока силюсь высвободиться из клешней. Ногти царапают кожистое крыло, но клешни впиваются глубже. Боль взрывается в теле сверхновой. Липкое тепло стекает по рукам, успокаиваясь в сгибе локтя. Красная кровь брызжет в лицо, амфибия верещит и ослабляет хватку.

После чего я падаю.

Ударяясь о землю, в лужу собственной крови.

Боль настолько мучительна, что не могу думать ни о чём другом.

Я в огне.

Пытаюсь отползти в сторону, но ладони разъезжаются. Поскальзываюсь, обдирая подбородок. Вкус крови обволакивает заднюю стенку горла.

«Попробуй вдохнуть».

Но рёбра сводит судорогой.

Не могу вдохнуть.

Отчаянная попытка выдувает пузыри в луже крови на земле.

«Как семья будет без меня…»

Огни перед глазами белеют.

«Только не так…»

Кашель – волна боли настолько сильной, что хочется умереть.

«Нет, я должна победить и должна жить».

Где Дориан?

«Глупо полагаться на парня, который пытался тебя убить».

Аквапырь приземляется на улице рядом со мной. Чёрные глаза буравят меня. Кричит, широко расправляя кожистые крылья и щёлкая щипцами, и прыгает.

«Быть съеденной заживо больно?»

Одно мгновение рептилия в воздухе, в нескольких сантиметрах от моего лица. В следующее надо мной нависает тень, в ушах ревёт ветер, и половины тела аквапыря как не бывало. Туловище падает к моим ногам, холодная чёрная кровь сливается с моей.

Наблюдаю за происходящим из-под полуприкрытых век.

Златошторм приземляется на задние лапы, выдирая когтями кусок плоти амфибии, которую держит во рту. Поворачивается на меня посмотреть. Клыки перепачканы в крови рептилии.

Из моей груди вырывается всхлип.

Златошторм раскидывает и отшвыривает аквапырей рядом со мной когтистыми лапами. Выцепляет их из воздуха. Окружившие меня амфибии начинают отступать. Появляется просвет. Марилениха встаёт надо мной. Грозно рычит на аквапырей. В ответ те шумно разлетаются, шипя на неё.

Златошторм смотрит мне в глаза. Затем наклоняется. Я стону от боли. Но дотягиваюсь. Вытаскиваю штырь из её приспособы. Она ревёт, воротниковый плавник расправляется и стреляет в тварей ядовитыми шипами.

Аквапыри падают с неба надо мной, словно дождь.

Глава 22

Резко просыпаюсь от яркого света, льющегося на меня сверху. На мгновение всё, что слышу, – бессвязные крики. Не чувствую ничего, кроме абсолютного ужаса. Я на поле боя, окружена. Кулак сжимается на колючей белой ткани, которой меня накрыли. Хмурюсь и натягиваю простыню повыше.

В воздухе стоит резкий запах дезинфицирующего средства. Поднимаю голову.

В фокусе оказывается белая комната. Больше углов. Больше резкости. Стена над моей кроватью – широкое окно с двойным стеклянным экраном.

У изножья ждёт женщина, одетая в серебристо-зелёное. Она улыбается.

– О, замечательно, ты проснулась. – Голос нейтрален, не вежлив, но и не враждебен. Хотя с лица не сходит улыбка, незнакомка пристально меня изучает. Словно я подопытный кролик. Смотрю на неё в ответ: у неё странно худощавое телосложение, ему чего-то недостаёт. Глаза с тяжёлыми веками на каком-то нечеловеческом лице. Я мало что знаю про врачей и медсестёр; ни разу не бывала в…

– Где я? – спрашиваю, оглядываясь по сторонам. Комната такая светлая: прилипни к стене песчинка, она бы бросалась в глаза. Впервые вижу настолько чистое место.

– В больнице, конечно, – отвечает женщина.

Сердце начинает биться так громко, что слышу, как звук отскакивает от стен эхом.

– Как давно я здесь? Всё в порядке? Где мои родители? Сестра? – Меня наполняет ужас. Я пропустила гонку славы?

– Твоим родственникам сообщили. – Женщина проверяет время по водяным часам. – Тебя принесли час назад.

– А?

– Теперь ты в абсолютном порядке, не считая небольшого дискомфорта в груди на несколько часов. – Она меня чуть ли не отчитывает. – А ведь сломала три ребра и проколола лёгкое.

Сосредоточенно ищу очаг боли. Кожу местами покалывает, но ни одна часть тела не ноет. Синяки сошли. Прижимаю подбородок к груди: никаких царапин.

– Как такое возможно? Вы сказали, я здесь всего час.

– В каком смысле? – У неё такой тон, словно я спросила, состоит ли океан из воды.

Осторожно провожу рукой по середине груди. Рёбра были сломаны. Бок проткнут. Аквапырь укусил меня за ногу. Нет никаких сомнений в том, что это случилось. Меня сейчас не должно быть в живых. Так неужели я всё выдумала?

И даже до бойни тело было в недельных увечьях.

– Не понимаю, как могла поправиться за час. – Чувствую себя энергичной и странным образом обновлённой.

Волосы справа коротко подстрижены, под стать левой стороне, которую обкорнал аквапырь.

– Ну так ведь мы поместили тебя в лераковину.

– Лераковину?

– Землевластитель решила сделать исключение. – Слышу я вместо объяснения. Женщина не перестаёт улыбаться. Даже когда она, записав что-то, поворачивается, чтобы положить планшет, улыбка не сходит с лица. Это удивляет больше всего. – Почему бы тебе не собраться? – Женщина указывает на одежду, сложенную аккуратной стопкой. – Я тебя провожу. Землевластитель просила привести тебя, когда встанешь на ноги.

Замечаю зеркало, висящее напротив кровати, и внимательно рассматриваю своё лицо.

Татуировка наполовину исчезла. Совсем как у Эмрика. Прикасаюсь к оставшимся чёрным чешуйкам, проводя по ним пальцами. От тоски опускаются плечи, и я отворачиваюсь от отражения.

Материал чёрных штанов и белой рубашки жёсткий: для охоты, пожалуй, не годится. Но всё лучше, чем разодранное платье, бесцеремонно брошенное рядом с новыми вещами. Тем не менее я его забираю.

Больница земельщиков представляет собой вытянутое шестиугольное сооружение из металла и стекла; посередине – открытое пространство с видом на внутренний двор внизу. В каждом углу витает едкий запах концентрированного чистящего средства. Медсёстры и врачи, одетые в серебристо-зелёное, передвигаются по зданию с механической точностью. Вдоль стерильных коридоров, обдуваемых кондиционерами, тянется вереница дверей с кричащими красными табличками.

Как это ни парадоксально, место кажется мёртвым.

Мы проходим за стеклянную дверь. Внутри хранится несколько полноразмерных медицинских сканеров. Над дверью табличка с надписью «Неисправное оборудование».

– Лераковина, – говорит медсестра, ловя мой взгляд, – устройство, изобретённое в эпоху, предшествовавшую Возрождению. Основано на священных медицинских знаниях эмпирейских старейшин. Творит настоящие чудеса: надёжно излечивает девяносто пять процентов всех недугов, поражающих человеческий организм.

Земельщики всегда задействовали величайшие умы в медицине в ущерб другим сферам. Какого бы социального прогресса мы ни добились, он не простирается за стены больницы. И эти достижения действительно чудесны, но я наверняка ценила бы их сильнее, будь они доступны каждому.

– А как быть с оставшимися пятью процентами?

Медсестра лишь морщится. По крайней мере на этот раз перестала фальшиво улыбаться.

Даже при таком раскладе… будь у съёмщиков доступ к подобному лечению…

Но у нас его нет. Я Охотник и даже не знала, что такое лераковина.

Если Лирию поместят в такую, она тоже исцелится за час? Голова кругом. Если бы у неё была такая возможность, если бы только…

Нас всегда кормят фразами об ограниченности ресурсов и приоритетах. Официальная позиция гласит: мы живём в суровом мире и не можем слишком распыляться.

Ресурсы, потраченные на гонку славы, должно быть, упали с неба.

Лифт снаружи больницы спускается на три этажа вниз, на оживлённую улицу, заполненную административными зданиями. Люди с сосредоточенными лицами и суетливыми движениями проходят мимо, что-то бормоча себе под нос. Вооружённый стражник сменяет медсестру и ведёт меня сквозь толпу. Один раз поворачивает налево, затем направо, после чего следует прямо, пока мы не оказываемся в пустынном месте, мрачном, как одиночество, которое я испытала в особняке Землевластителя. Возможно, так чувствует себя тот, кому оказали любезность? Теперь, когда я об этом задумалась, даже не знаю.

Когда вхожу в офис Землевластителя, Дориан уже там, стоит перед столом, сцепив руки в замок за спиной. Оглядывается на меня, его раны тоже исчезли, затем снова смотрит перед собой.

Потолок офиса сужается конусом. Чувствую себя маленькой, досадуя, что не знаю, как вести себя в подобной обстановке. Как говорить в настолько просторном помещении, не испытывая неловкости?

В интенсивном свете красных ламп по обе стороны от Землевластителя её белые волосы выглядят так, словно с них стекает кровь. Она сидит за большим письменным столом на высоком стуле, вырезанном из дерева. Пики у неё за спиной образуют что-то вроде короны над головой. Я уже бывала в офисе Землевластителя раньше, но в приёмной, а не в личном кабинете. Сюда заходили только Эмрик с папой. Они никогда не упоминали стул.

Отрываю взгляд от него и смотрю на Землевластителя. Но не в глаза, белки обоих горят тем же демонически-красным. Я знаю пределы своих возможностей.

Тонкие пальцы, похожие на ножи, переплетены под подбородком.

– Случившееся сегодня утром, – говорит она, – трагедия. Мы понесли большие потери, а каждая потерянная человеческая жизнь – несчастье. Остров благодарит вас обоих.

– Спасибо, Землевластитель, – произносим мы с Дорианом в унисон.

– Хотела сообщить вам лично: гонка славы пройдёт по расписанию. Второй этап начнётся через пять часов.

В конце концов, не земельщикам сегодня идти на похороны. Я впиваюсь ногтями в ладони, и ко мне частично возвращается уверенность. Повезло, что вообще могу размышлять об этом теперь, когда меня исцелили. В голове прорастает зерно идеи. Раз Землевластитель поместила меня в больницу… наша помощь наверняка оказалась существенной. Стражники-земельщики, всадники на козерогах… должно быть, наш вклад заметили, упомянули обо мне.

Могу ли я… попросить об одолжении?

– Землевластитель Минос? – говорю я.

Она вскидывает острую бровь.

– Да, Корал?

Мгновение собираюсь с духом.

– Уверена, Землевластитель, вам уже известно, что наш дом и конюшня сгорели.

– Да, трагический несчастный случай. – Она следит за мной с напряжённостью раптора, ждущего, когда добыча сделает свой ход. И край сари, и наголовник абсолютно неподвижны.

– Я… я не верю, что это был несчастный случай. – Она никак не реагирует. И тут я понимаю: Землевластителю нет до этого дела. Если только не предложу ей нечто весомое. Надеюсь, что не совершаю ошибку. Делаю глубокий вдох и вываливаю: – Думаю, виноваты мятежники.

Глаза Землевластителя сверкают, как позолоченная мебель в кабинете. На столе маленькое чёрное пресс-папье. Обсидиан, наверное. Дориан шевелится рядом со мной. Движение настолько внезапное, что наверняка непроизвольное. Я почти забыла, что он там.

– Откуда знаешь? – спрашивает Землевластитель чересчур мягко. – Можешь назвать имена?

Я сглатываю. Нет, не могу. Несмотря ни на что, стоит мне выдать аптекаря или хотя бы указать на шайку из переулка, целый ряд магазинов и живущие там семьи сгорят. Я не могу с ними так поступить. Не после сегодняшнего утра. И что, если один из них упомянет Крейн?

И зачем я только открыла рот?

Пробую другую тактику.

– К нам приходил человек. Никогда раньше его не видела, Землевластитель, но он нам пригрозил. Мы бы сообщили о нём на пост стражников раньше, но не знакомы с ним. Никогда раньше его не видела, – повторяю я.

Землевластитель Минос вздёргивает подбородок. Наголовник остаётся точно на своём месте. Но теперь я знаю: это выражение абсолютной власти на её лице – причина, по которой Айала Минос остаётся Землевластителем Солонии последние тридцать пять лет. Этот каменный блеск – причина, почему даже в совете, за столом власти предержащих, никто в ней не усомнится.

– Можешь описать этого человека художнику-криминалисту на посте стражников?

– Да, – говорю я быстро. Возможно, обрисую внешность погибшего всадника. Мертвеца преследовать не станут. Кажется, разговор окончен. Если Землевластитель отпустит нас, приём будет завершён. Так что продолжаю: – Землевластитель? Могу я кое-что спросить?

Уголок её губ подрагивает.

– Что именно?

– Моя сестра впала в кому после пожара вчера. Медик сказал, будь она в больнице, они бы выяснили, что с ней не так. – Голос начинает дрожать, несмотря на все усилия. Сама мысль слишком колючая, слишком болезненная, чтобы облечь её в слова. – Пожалуйста, Землевластитель, скажите, возможно ли, чтобы её осмотрели? В больнице.

«Не двигайся. Стой ровно и спокойно».

И тут происходит неожиданное чудо. Землевластитель улыбается.

– Конечно, Корал Охотник. Это станет нашим подарком тебе за заслуги перед островом, за то, что выступаешь с нами против мятежников.

Всё вокруг становится чуть светлее, чуть ярче. В конце концов, это то, ради чего я сражаюсь. То, чего я ждала. Прижимаю ладонь к сердцу и повторяю фразу, которую мы с Эмриком заучили ещё в детстве:

– Мы, Охотники, преданы Солонии и вам.

Стражник провожает нас к лифту. Дориан до сих пор не произнёс ни слова. А я-то думала, что мы уже отбросили условности.

На улице многолюдно, пускай она ничуть не похожа на подворотни съёмщиков. Никаких грязных стен или камней, торчащих посреди дороги. Резной массив из горной породы скрыт за рядами зданий и фальшивыми циркадными огнями «день-ночь». Только старательно прищурившись, фокусируясь на узком участке, заметном между двумя строениями, можно разглядеть стены Террафорта.

Дориан входит в лифт первым. Я хмурюсь, но следую за ним. В этот самый момент он произносит:

– Эй, это не помощник Землевластителя?

Стражник поворачивается, наклоняя голову, чтобы проверить, и решётка лифта начинает опускаться.

– Где?.. О, стой!

Ладонь Дориана зависает над тормозным рычагом.

– Пытаюсь, но ничего не выходит. Воспользуйся следующим, мы подождём, – кричит он. Огромная клетка начинает подниматься перед лицом стражника. Я смотрю на Дориана, озадаченная. – И, – произносит он спокойно, – как думаешь, что ты только что сделала?

У него такой тон, будто я совершила преступление.

– Моя сестра в коме, – говорю я сквозь зубы. – Мне недоступна роскошь размышлений о том, что правильно, а что нет.

– Думаешь, заручилась помощью для Лирии?

– Последнее, что я слышала: твой отец считает, что Землевластитель погубит земельщиков, потому что я в гонке. И ты, кажется, был с ним согласен. Изменил мнение?

Дориан пристально смотрит на меня, грудь поднимается и опускается.

– Землевластитель никому не помогает. Она не раздаёт подарков. И уж тем более съёмщикам.

Кровь приливает к моим щекам.

– Я понимаю, что она ни на чьей стороне, я не идиотка. – Как он смеет думать, что знает лучше? Я так живу: извлекаю максимум пользы из любой ситуации. Раз уж мне довелось предстать перед Землевластителем, я бы ни за что не упустила возможность. Особенно когда на кону жизнь сестры. Разве он, земельщик, может это понять?

Мы почти поднялись до большого базара на цокольном этаже Террафорта.

– Забудь, что слышала в подворотне. Если Землевластитель снова пришлёт за тобой, ничего не говори. Если тебе действительно что-то известно про мятежников и их деятельность, расскажи мне.

Я поднимаю бровь.

– С чего вдруг?

– Потому что я тебя прошу.

В памяти всплывает вспоминание. Я плачу на земле, а Дориан велит мне подниматься. Он мог бы меня там бросить. Будь я на его месте, случись приступ паники у него, а мне выпади возможность сбежать, оставив соперника по турниру, я бы так и сделала. Подумала бы о Лирии и бросила бы его.

Дориан так не поступил.

Но ведь это не отменяет того, что он пытался меня запугать?

– Я не обязана делать то, что ты говоришь. И не лезь в мои дела.

– Не доверяешь мне после всего, через что мы прошли? После того как мы буквально сражались бок о бок и снова спасли жизни друг другу? Я выручал тебя столько раз, а ты веришь Землевластителю? Она умеет извратить каждое слово, произнесённое в её кабинете. Минос найдёт способ использовать твои свидетельства против тебя.

– Если то, как ты со мной поступил, называется спасением, страшно представить, что тогда для тебя предательство, – сердито говорю я. – Ты пытался убить меня только до тех пор, пока твоя собственная жизнь не оказалась на кону. Уж извини, что больше не воспринимаю тебя всерьёз. И что тебя так огорчило? Что съёмщица получит необходимые лекарства и уход? – Дориан резко усмехается. Это не ехидный смешок, а тихий разочарованный смех. – Зачем пытаешься меня убить? – говорю я, пока попытка унизить меня снова не сошла ему с рук.

Дориан перестаёт смеяться. Подходит на шаг ближе, не отводя взгляда.

– Чтобы от страха ты побежала с турнира очертя голову.

Такого ответа я никак не ожидала. Изучаю маску спокойствия на лице Дориана. Грызущее чувство подсказывает, что он преследовал цель выбить почву у меня из-под ног. Вывести меня из себя. Сказать что-то настолько нелепое, от чего я бы не смогла отмахнуться. Как ни крути, что бы ни происходило вне трассы, Дориан Акаян по-прежнему мой враг. Когда всё было иначе?

– Никуда я не побегу. Останусь здесь и уведу у тебя корону. Знаешь, почему гнев для меня единственное решение? Именно поэтому. Переговоры в моём случае не срабатывают. Так что оставь свои попытки на меня повлиять. Сегодня ты пытаешься меня убить, на следующий день называешь это спасением.

– Я лишь попытался, – отрывисто бросает он. – Мой отец, Корал, в самом деле тебя убьёт.

Мгновение я пристально на него смотрю. Знаю: Дориан не питает особой любви к отцу. Какими бы ни были их отношения, они такие же запутанные и тернистые, как у нас с папой. Попытайся мой отец убить кого-то… Сама мысль отвратительна.

– Ты поэтому ушёл? – Осознание тихо оседает, словно хлопья пепла после пожара. Ответ всё это время был так прост? Дориан всегда ненавидел отца; всегда боялся того, что может случиться, прознай тот о нас. Гораздо сильнее меня. У меня были Эмрик и Крейн. У Дориана не было никого, кто мог бы его утешить. Думал, что я не смирюсь с этой простой истиной, которую я, возможно, знала всегда? Дориан отводит взгляд, горло подёргивается вверх-вниз. Я говорю медленно, осторожно: – Если моя жизнь по-прежнему в опасности, я заслуживаю знать. Всегда заслуживала. – Я не могу просто исчезнуть. Если исчезну сейчас, что станет с моей семьёй? Землевластитель сдержит слово, если для неё в том не будет выгоды? – Ты не твой отец, Дориан, прошу, ответь.

Когда он глядит на меня снова, он уже не тот Дориан, которого я видела на проспекте утром. Он Дориан Акаян: тот, что на плакатах. Взгляд тяжёл. Он говорит:

– Ты должна уйти. Сейчас. Мне плевать куда. Но туда, где мой отец тебя не достанет. Как только окажешься в его руках, тебе уже ничто не поможет. Даже я.

– Но куда мне идти? – тихо говорю я, глядя на него.

У Дориана нет ответа на этот вопрос.

Там, снаружи, целый мир, но бежать некуда. Нам обоим.

Глава 23

Большой базар – суматошный Вавилон голосов.

Сразу после нападения (по первым сообщениям, крупнейшего за последние пять лет) в большинство лавок почти не заглядывают посетители. Но толпы всё ещё здесь, вопросы и полусырые ответы на языках. Людей гораздо больше интересуют подробности трагедии. Они собирают факты или то, что за них сойдёт. Число жертв. Чем хуже, тем лучше. Чем трагичнее, тем интереснее.

Надеюсь, жестокое ликование означает, что общественность наконец переключилась с несчастья, постигшего мою семью. Нам нужна минутная передышка. Хорошо ещё, близкие были внутри Террафорта, в безопасности.

Дориан продолжает идти рядом. Мы заключили молчаливое соглашение: говорить больше не о чем. Несколько минут это действует мне на нервы, затем я спрашиваю:

– Разве тебе не нужно домой?

– Моя конюшня здесь наверху. Останусь там до начала следующего тура.

– Родственники не захотят узнать, что с тобой всё в порядке?

Он лишь фыркает в ответ.

Только мы оказываемся в главном зале, как я замечаю Крейн. Она ходит кругами, покусывая губу и, судя по тому, как загораживает вход, ждёт меня. Не успеваю я отстраниться от Дориана на достаточное расстояние, как Крейн поднимает взгляд. Обеспокоенное выражение сходит с её лица в ту же секунду, когда она видит его рядом со мной.

– До встречи на гонке, – говорит Дориан.

Я с трудом формулирую ответ.

Дориан идёт Крейн наперерез, невыносимо медленно, их взгляды сцепляются на бесконечное мгновение. Раньше я думала, что между ними нет ничего общего, что лучше их не сводить. Но я ошибалась.

В их глазах одинаковый гнев. Одинаковая тяжесть бытия.

Дверь Террафорта вновь открыта. Холодный ветер заставляет народ поплотнее кутаться в балахоны. Всё равно что бродить среди трупов: стражники в чёрно-красном следят, чтобы мертвецы не сходили со своих траекторий.

– Лирия в порядке? Эмрик? – спрашиваю я. «И моя Златошторм», – думаю про себя. Нужно её найти, но ещё нужно проведать близких.

– Всё по-старому. – Крейн машет рукой. – Хотя Эмрика чуть не выставили за порог из-за суматохи, которую он поднял, когда получили известие о тебе. Хотел увидеться с тобой немедленно. – Я чертыхаюсь себе под нос. Когда уже у брата разовьётся инстинкт самосохранения? Только мы выходим на террасу Агоры, как Крейн говорит: – Что ты забыла рядом с Дорианом?

– Случайно столкнулись, когда началось нападение.

– Ты снова сделаешь глупость, и в этот раз не только Эмрик скажет: «А я предупреждал».

– Крейн…

– Просто подумала, что тебе следует знать, как я к этому отношусь, – говорит она. – Стоит повторить ошибку, и это войдёт в привычку.

Краска приливает к щекам. Гнев, унижение, стыд.

– Не хочу иметь с ним ничего общего. Всё вернётся на круги своя, когда закончится гонка славы. Дориан продолжит делать вид, что меня не существует, и нам больше не придётся общаться.

Мысль оставляет во рту горько-сладкое послевкусие.

– После такого ничто уже не вернётся на круги своя, – бормочет Крейн. – До тех пор пока это касается «Ковчега».

Я хватаю её за руку и останавливаю.

– Даже теперь, когда ты знаешь, что они сожгли наш дом? Оставили нас без крыши над головой?

– Это сделали не солонские мятежники, – говорит она. – Ковчевники получают указания от лидеров фракций. Мы не можем уследить за всеми. Но они заплатят за содеянное. Как только узнаем, что они задумали, Горькоцвета… – Крейн замолкает, глядя на меня. Когда она смотрела на меня раньше, в глазах всегда был блеск радости, доверия, расположения. Теперь его там нет. – Если поможешь нам, отведём мятежников, устроивших поджог, к лидерам сопротивления. Твоя осведомлённость о… местах может оказаться переломной для «Ковчега».

Меня раздражает, что Крейн вечно ходит со мной вокруг да около, когда дело касается секретов «Ковчега». Будто знает, что я в одном шаге (была в одном шаге) от того, чтобы их предать.

Но разве можно предать то, во что не веришь?

– Извини, я вам не помощница. Когда выиграю, совет начнёт копаться в моём прошлом. Я это знаю. Не собираюсь давать им и малейшего повода отнять у меня корону.

– А я ведь раньше не понимала, что ты махнула на всех рукой, – говорит Крейн. – Думала, когда придёт время, примешься выкорчёвывать земельщиков с равным энтузиазмом. Что тебя так напугало?

Снова порываюсь начать объяснять, спорить, кричать. Разочарование, вызванное тем, что Крейн не понимает ни слова из того, что я говорю, пронзает изнутри. Как быть, когда единственный человек, которому доверяла распутывать тревогу, скручивающуюся в голове клубком змей снова и снова, внезапно перестаёт тебя слышать?

Вместо очередного несостоявшегося довода, как ни странно, наружу выходит правда:

– Никому не интересны причины, которыми я руководствуюсь. Всё, что происходит на поверхности, – борьба за выживание. И да, некоторым кажется, что мир исправится сам собой, если бросить ему вызов, сломать его, а затем отстроить заново. Возможно, те, кто действительно борется во имя перемен, а не разрушения, добьются желаемого. Возможно, потребность сражаться так ярко горит в их сердцах, что этого им достаточно. – Смотрю на ладони. Мозоли сошли. Как и шрамы. Годы труда сведены на нет в считаный, незаслуженный и, по ощущениям, волшебный час. – Я видела женщину, которая одиноко состарилась на пороге своего дома, ожидая возвращения сына. И видела чудеса, вырывающие людей из лап смерти. Всё предельно просто, Крейн: я хочу жить так, чтобы моя сестра ни в чём не нуждалась. И точка.

– А как же другие? У других что, нет сестёр? Семей?

– Никакому другому съёмщику не отказали бы в антидоте от яда мариленя в то утро, Крейн. Никакому другому. А теперь извини, мне нужно повидаться с семьёй.

Папа и Эмрик сидят снаружи лавки, прислонившись к колонне.

Брат сцепил ладони вместе, прижал их ко рту, локти упираются в бёдра. Когда он в последний раз ел? Веки вдруг тяжелеют. Все наши запасы сгорели вместе с домом. У нас нет денег, пищи, одежды, не считая той, которая сейчас на нас.

«Ещё три дня. Ещё три дня, и я вылью к их ногам море золота».

Эмрик замечает меня первым. Моргает, словно очнувшись ото сна, встаёт и заключает меня в объятия.

– Мы слышали… подумали… Сбежались стражники, и всё позакрывали. Сущий кошмар – крики и весь этот шум. Говорят, там были козероги? Ты цела? Выглядишь… – Он хмурит брови, разглядывая меня: ни единого следа опасных для жизни увечий, которыми должно быть покрыто моё тело. Подходит ближе, положив одну ладонь мне на плечо, а другую на щеку, на наполовину стёртую татуировку. Пальцы холодные, мозолистые, совсем как прежде мои. Замешательство, разлившееся по лицу брата, делает его похожим на ребёнка. – Как?..

– Я в порядке, – говорю я. Он встречается со мной взглядом. Никак не возьмёт в толк, как такое возможно. Убираю его ладонь со своего плеча и заключаю в свои. «Верь мне».

– Папа, мама, – говорю я, заглядывая в проём, чтобы позвать мать. – У меня новости. Землевластитель согласилась, чтобы Лирию лечили в больнице. – Меня переполняет восторг: наконец-то сообщила об этом семье. Я не в силах сдержать улыбки.

До тех пор пока не замечаю, что остальные не разделяют моего облегчения. Мама стоит на крыльце лавки с прямой спиной.

Эмрик спрашивает:

– Почему?

– Почему что?

– Почему земельщики на это пошли?

– Землевластитель сказала, что проявляет так признательность за то, как я сражалась, когда аквапыри напали.

– Почему болталась снаружи, когда нужна была здесь? В такое-то время, когда мы еле сводим концы…

– ДОВОЛЬНО. – Папа встаёт. – Лирия отправится в больницу. Ты слышал медика, – добавляет он в ответ на недоумённый взгляд Эмрика. – Ей окажут помощь. Корал всё сделала правильно.

Брат сдувается. Отец впервые встал на мою сторону. Для нас обоих это непривычно.

Папа опускается на землю, и мама берёт его за руку. Они сидят близко, но не глядят друг на друга. И всё же я знаю, что они сейчас чувствуют. Потому что чувствую то же.

Умирающую надежду, воспрявшую духом.

Решено: мама отведёт Лирию в больницу, а Эмрик с папой останутся в лавке. Откроют её для посетителей, чтобы нас не выселили. Другого убежища у нас пока нет. Уладив этот вопрос, отправляюсь искать марилениху. У меня уходит час, чтобы обнаружить Златошторм. Осматриваю территорию вокруг Террафорта, где она меня спасла, спускаюсь по проспекту и направляюсь к берегу. Но, конечно, когда нахожу её, она отдыхает за обломками конюшни, в единственном привычном для неё месте.

Златошторм лежит наполовину в тени обугленной крыши, наполовину на солнце. По одну сторону от неё высится гора полусъеденных туш аквапырей. Очередное напоминание о том, что не следует принимать природу мариленихи как должное.

Увидев меня, поднимает голову. Безмятежно наблюдает за мной.

И почему животных называют чудовищами? Потому что у них есть когти, клыки и они выглядят устрашающе? Нет, чудовища они только потому, что мы их такими сделали.

Опускаюсь перед ней на колени, на приличном расстоянии от рогов.

– Спасибо, – говорю я тепло. – Ты спасла мне жизнь. – Возможно, она не понимает мою речь: ни слова из того, что я когда-либо говорила, – но ей должны быть знакомы доверие и благодарность. Медленно, не прерывая зрительного контакта, она наклоняет голову сильнее, рога подаются назад. Я улыбаюсь, слёзы радости щиплют глаза. – Идём, нам предстоит выиграть гонку.

Глава 24

– Сюда, пожалуйста, – говорит подсобчий. Гляжу на выходы, зарешечённые и пустые, и снова на него. Он указывает на угол зала возниц, который выглядит как стена. Но затем я вижу, что там прорезана дверца, за ней виднеется узкий подъём. – На балкон этажом выше, – добавляет подсобчий.

Эта гонка будет иной.

Единственный свет при восхождении – тот, что проникает через дверь позади нас. Златошторм строптивится и отказывается подниматься. Мне приходится слезть с колесницы и пойти впереди нетвёрдой походкой, то и дело проверяя, что рогам меня не достать.

Мы оказываемся в незатейливом зале. Справа большой балкон, с которого открывается вид на арену. Он примерно на той же высоте, что первые трибуны. Остальные возницы уже собрались там. Приближаясь, знаю, что их раздражает моё появление, к тому же вновь запоздалое. Они слышали, что я умыкнула каплю из океана их ресурсов? Огорчились, что пришлось расстаться с тем, что им, в общем-то, было не нужно, но могло спасти жизнь мне и моей сестре?

К счастью, все слишком заняты увещеванием мариленей, так что по крайней мере держат рты на замке.

Занимаю место возле Дориана. Теперь, когда мы вновь на арене, он игнорирует меня.

Трибуны гудят возбуждённой болтовнёй и суматошными новыми ставками, хотя большинство зрительских мест для съёмщиков сегодня пустуют. Что не мешает острову погрузиться в веселье с головой. В животе урчит. Я побывала в лераковине, значит, тело абсолютно здорово. Но в последний раз основательно ела на первом праздновании. Прошло больше суток…

Нужно что-то придумать. Мы не протянем голодными три дня, особенно учитывая, что мне предстоят состязания.

Отсюда сверху арена выглядит странно нереальной. Более гладкой, чем, как я знаю, побывав внизу, она есть. Кажется, будто на ней нет песка. Словно плоская сторона лезвия смела сыпучие крупинки, оставив после себя твёрдую, утрамбованную почву. Непривычно смотреть на неё отсюда, ведь мы не на трибунах, специально предназначенных для наблюдения за трассой и башней Землевластителя. Такое ощущение, что это промежуточное место, которое просто не должно существовать. Тяжелее всего не знать, что нас ждёт.

Марилень Арлин ударяется рогами о балюстраду, и Арлин съёживается. Другие звери отзываются, всхрапывая.

Стискиваю зубы. Что бы сейчас ни случилось, хуже, чем во время нападения аквапырей, не будет.

Раковина трубит, громко и отчётливо.

Землевластитель Минос выходит на балкон, облачённая в бледно-золотистое сари. Поднимает руки.

– Добро пожаловать, народ Офира. – Громкие приветственные крики звенят у меня в ушах. Дориан хмурится и качает головой. – Мы все пережили момент скорби ранее днём. Момент переоценки ценностей, момент памяти о жертвах, на которые пошли эмпирейские старейшины только для того, чтобы спастись из растерзанного мира и прибыть сюда. Но это событие – гонка славы – напоминание о том, что мы всегда будем одерживать верх.

– Всегда будем одерживать верх, – бормочет Дориан, передразнивая её.

Я фыркаю. Её послушать, можно подумать, что земельщики действительно пострадали. Словами они прикрывают то, как работает совет. С чего вдруг самому влиятельному Землевластителю нашего времени говорить искренне?

– Так вот, скольким из вас известно, что марилени реагируют на смену стихий? Полагаю, с прошлого раза ваше число возросло. – Она замолкает: дикий хохот сотрясает арену, словно гром. У меня учащается пульс. Выходит, сегодняшняя гонка станет отражением церемонии открытия. Что нас ждёт? Препятствия в виде водопадов?

Раковина трубит, и я получаю ответ на свой вопрос. Безжалостнейшим образом.

Стороны арены открываются, поднимаясь. То, что я принимала за стены, оказывается дверьми. Подземный толчок сотрясает балкон, гремя по металлу. Моя колесница содрогается. Марилени кричат в унисон. И поток сверкающей голубой жидкости заливает дно ипподрома. Разеваю рот, не веря своим глазам. В отличие от чёрно-синей морской воды, эта выглядит странно, пронзительно бирюзовой в свете софитов. Вздохи, крики и аплодисменты раздаются с трибун, сливаясь с ритмичным шумом всё ещё текущей воды.

Море набегает на сушу рябью.

Голова кругом, меня пошатывает в опасной близости от дна колесницы.

К отражению толпы на трибунах присоединяются тени, плавающие в воде.

– Во втором туре, – торжественно произносит Землевластитель, – возницам предстоит сразиться друг с другом и морем, полным смертоноснейших созданий Офира. Не волнуйтесь, аквапырей там нет. – Арена смеётся. – Но встретятся ящурные угри и один краб-косарь! – Едва она заканчивает говорить, как краб-косарь выныривает на поверхность. Гигантское серебристо-серое ракообразное существо (рост которого превышает шесть метров) взмахивает в воздухе конечностями-лезвиями, прежде чем нырнуть обратно под воду, забрызгав трибуны и вызвав жестокий и восхищенный рёв толпы.

Арена взрывается аплодисментами. Топотом ног. Улюлюканием. Одобрительными возгласами. Зрители требуют крови и зрелищ. Я сжимаю пальцы на поводьях Златошторм в кулаки, чтобы скрыть дрожь.

– Каждый возница должен поднять из воды одну из семи золотых монет и завершить гонку, пересекая финишную черту. Соревнующиеся должны пройти хотя бы один полный круг по этому морю славы.

Сквозь аплодисменты возница, которого поставили передо мной, давится собственным голосом.

– Чёрт побери, это шутка? – Матео Ли: ни разу с ним не говорила. Никто ему не отвечает, и он продолжает браниться. – Состязаться должны обученные марилени и возницы. Не дикие морские твари. Мы так не договаривались. Я в этом не участвую, и, – Матео окидывает очередь взглядом, – если у кого-то ещё здесь есть хоть капля здравого смысла, он последует моему примеру.

Матео спрыгивает с колесницы и кричит подсобчим, чтобы те спустили его мариленя. Сердито снимает с себя куртку, чуть не порвав при этом рукава. Когда вижу его в последний раз, Матео исчезает внизу наклонной площадки, продолжая ругаться, как рыбак-съёмщик.

Неловкая тишина, установившаяся с его уходом, настолько огромна, что заглушает запальчивый шум арены. Златошторм всхрапывает, отступая от воды, переплёскивающейся через край балконного пола.

До чего же не вовремя.

Дориан смотрит, как Матео удаляется, затем бормочет:

– Вряд ли это совпадение. – Мы осторожно переглядываемся. – Ещё есть время уйти, – говорит он так тихо, что его слышу лишь я.

– Не только я побывала сегодня снаружи. Вот ты и уходи.

Дориан оставляет попытки.

Землевластитель по-прежнему держит руки высоко. Только теперь глядит на возниц. На меня. Улыбается, как будто доброжелательно.

Но я-то знаю.

Такова плата за подарок.

А потому не могу на него полагаться. Нужно выиграть турнир. Только золото имеет значение. Только золото нас спасёт.

Гигантский краб-косарь перекатывается в воде, забрызгивая балкон и трибуны рядом с нами. Толпа по-прежнему представляет собой смесь смеха и притворного негодования.

– Вы готовы, народ Офира? – оглашает арену Землевластитель.

«Я Охотник».

Балюстрада балкона со стоном уходит под землю.

«Я выросла в море».

Раковина трубит резкую, протяжную ноту.

«Я выиграю во что бы то ни стало».

Возницы рвутся вперёд в резком прыжке. В меня летит скользкая жидкость. Мы ударяемся о первую плотную голубую волну, и холод сковывает обжигающими цепями, будто вода – бушующий огонь. Колесница кренится, стужа пронимает меня до костей.

Вода неестественная. Липкая. Уши пульсируют болью. Ярко-голубой цвет под поверхностью почему-то кристально чист. Я задыхаюсь, пробиваясь наверх, и как раз в тот момент, когда собираюсь набрать полную грудь воздуха, марилени выпускают ядовитые шипы.

Ныряю внутрь колесницы, меня окатывает водой.

Град дротиков ударяется о внешнюю поверхность. Один просвистывает у меня над макушкой, едва не задев, и ударяется о внутренний край напротив того места, где я скрючилась. Смотрю на него, не веря своим глазам.

Одежда промокла насквозь, от ветра тело быстро немеет. Пальцы на поводьях, кажется, сжались в кулаки. И как мне найти крошечную монету в таких условиях?

Голова идёт кругом, я тяну Златошторм наверх. Колесница бесполезна. Без неё я была бы в своей естественной среде, но с ней связана по рукам и ногам.

Остальные уже спешат наперегонки: позолоченные колесницы вынырнули. Но когда марилени неуправляемы, не имеет значения, полностью повозка над поверхностью или лишь наполовину.

Мимо проносятся мелкие безобидные рыбёшки. Златошторм бросается вперёд, чтобы проглотить добычу. Но к нам приближается нечто более крупное. Краб-косарь! Нужно пошевеливаться.

– Вперёд, но! – кричу я. Брызги других возниц звенят у меня за спиной. Никто понятия не имеет, как успехи у остальных. Голубая стена вздымается и опускается. Трибуны кажутся одновременно дальше и ближе.

Шипение разносится по воде эхом, и кто-то из соревнующихся кричит.

Нужно выловить золотую монету немедленно. Это единственный способ убраться отсюда. Змееподобный ящерный угорь обхватил лодыжку Арлин. Та взвизгивает. Его сородичи стремительно приближаются. Прошло пять минут, но никому из участников не удалось продвинуться дальше башни Землевластителя.

Мы по-прежнему пытаемся утихомирить мариленей.

Златошторм аккуратно разламывает угря надвое и заглатывает его. Кровь струится по челюсти, стекая ко мне. Натягиваю поводья, и марилениха взбрыкивает. Меня выбрасывает из колесницы, я наполовину погружаюсь в воду, подстрахованная ремнями.

Но затем, так же быстро, Златошторм мчится вперёд.

Её невероятная скорость удерживает колесницу над поверхностью, и та почти парит в воздухе. Отклоняемся от башни и несёмся по тому, что в обычной гонке было бы трассой. Ледяная вода режет как осколки стекла. Монеты пока нигде не видно. Золотые должны быть разбросаны по всей арене. Но на этой стороне наверняка есть несколько, верно?

Пытаюсь прищуриться, разглядеть дно под поверхностью, и в этот момент из воды выпрыгивает тёмно-зелёное тело горгоны. Змееподобные щупальца хватаются за край колесницы. Нам не разрешается проносить оружие (по крайней мере официально), и сомневаюсь, что меня удостоили бы поблажки, как Арлин Башир, так что ножа при мне нет. Ударяю по твари ботинком. Но та лишь шипит и сжимает металл крепче. Затем щупальца одно за другим хватаются за край. Беру поводья в одну руку, а свободной сбрасываю горгону с колесницы. Тварь отчаянно, яростно сопротивляется, но в итоге ослабляет хватку и поднимает громкий плеск, брызжа мне в глаза водяными иглами.

Вытираю лицо. И вижу стаю горгон, выпрыгивающих на поверхность и направляющихся прямиком ко мне.

«Только не снова!»

Подгоняю Златошторм: «Но, пошла, пошла!» Слева от меня чей-то марилень взбесился. Оторвался от колесницы и теперь дерётся с другими существами. Если кто-то из возниц угодит в свару…

«Сосредоточься».

«Найди монету».

Но боль, вызванная ледяной жижей, тянет ко дну. Не войди (не спрыгни) я в эту гонку абсолютно здоровой, наверняка уже плавала бы в воде лицом вниз. Горгоны догоняют. Двигаются гротескно быстро, остервенело хлеща щупальцами.

Очередная колесница проносится мимо. Кем бы ни был возница, он тут же уходит под воду и так же стремительно выныривает, заливая первые трибуны под восторженные визги зрителей. В руках посверкивает блестящая монета.

Здесь есть золотые. Сердце едва не разрывается от облегчения.

И тут я вижу возницу – Дориан.

Угорь вьётся у днища его колесницы. Инстинктивно начинаю кричать, пытаясь его предупредить, но в этот момент краб-косарь вырывается на поверхность по другую сторону. Как соревнующиеся в воде, так и зрители на трибунах взрываются воплями. Хребет отделяет меня от краба, но конечности-лезвия устрашающе сверкают серебром, звук похож на свист тесака, рассекающего воздух.

Не хотелось бы мне оказаться на пути этого кракена.

Златошторм вступает в схватку с другим мариленем – тёмно-рыжим, принадлежащим Сарану Минаги. Тот клянёт меня по чём зря, словно я намеренно помешала ему нырнуть. На мгновение мы с Сараном оказываемся смертельно близко, силясь унять мариленей. Волна ударяется о мою колесницу, и та наполовину погружается под воду. Там, справа от меня, невозможно не заметить блеск золота. Как только тянусь за ним, нога соскальзывает. Вода с силой проникает в горло, во рту появляется ощущение жжения, я кашляю и хриплю. Саран тот, кто уходит в сторону. Но сперва ударяется о борт моей повозки, отчего я чуть не вываливаюсь из неё.

Ремни прочные. Меня вжимает обратно.

Чтоб его!

Что-то движется слева от меня. Рывком увожу Златошторм в сторону. Она подчиняется, но мечется по бассейну, обезумев от воды. Наверное, думает, что это море и можно уплыть, вот только она сейчас разобьёт голову о стены арены.

– Вниз! – кричу я, чуть ослабляя поводья и уговаривая Златошторм опуститься на дно. Она погружается в воду, и холод пронизывает меня насквозь. Выдыхая пузырьки воздуха, быстро проверяю, нет ли поблизости других созданий. Горгона встречается со мной взглядом.

Поворачивается ко мне. Если тварь меня поймает, отбиться будет нечем.

Хватаюсь за край колесницы и тяну её ко дну. Сверкает монета. Так близко – можно достать рукой.

Горгона взмахивает щупальцем, и золотой взмывает вверх, прорываясь на поверхность. Стоит высунуть голову из воды, как надо мной проносится марилень. Арлин ловит монету налету с ликующим воплем, а мне остаётся кричать от досады.

Ярость поднимается во мне, быстро и твёрдо. Наклоняюсь, принимая на себя тяжесть волны, поднятой кульбитом Арлин. Горгона пытается сомкнуть щупальца вокруг моего запястья, и я тут же подбрасываю её в воздух.

Прямо в Арлин.

Тварь верещит, устремляясь вперёд и приземляясь на голову Арлин.

Арлин кричит.

Выпускает поводья, марилень пугается внезапной перемены. Арлин пытается сдёрнуть с себя горгону.

Златошторм вырывается вперёд, обгоняя другого зверя. Монета вылетает из ладони Арлин, я тут как тут.

Сжимаю трофей в кулаке.

Оставляю борющуюся с горгоной Арлин позади. Мы наконец приближаемся к повороту, и, стоит добраться до финиша, не придётся возвращаться в бой.

Но от финишной черты нас по-прежнему отделяет краб-косарь.

Толпа беснуется.

Огромные волны разбиваются о стены арены. В воздухе стоит запах крови животных – напоминание о том, с чем остров столкнулся утром и что пережил.

Эта сторона трассы также кишит рыбой и угрями. Не смертельно, но мешает сосредоточиться. Невозможно заставить Златошторм слушать: она принимается заглатывать морских обитателей прямо посреди бассейна.

– Ты сожрала тонну аквапырей утром! – кричу я. – Можешь отложить обед!

Златошторм тут же погружается под воду, словно желая меня проучить. Волна захлёстывает меня, и я вынуждена ловить воздух ртом. Зазубренный край монеты впивается в ладонь. Я крепче сжимаю её в руке. Спустя несколько секунд борьбы наконец удаётся заставить Златошторм вынырнуть.

Перед нами краб-косарь.

Я оглядываюсь. Трое возниц – Арлин, Исидор и Эммануэль. В руке Арлин сверкает новый золотой (чёрт побери, а она хороша!), но двое других продолжают нырять за своими.

И впереди всех нас Дориан.

Доберётся до краба-косаря первым.

Нужно убраться подальше от надвигающейся заварухи с ракообразным. Если окажемся рядом все разом, один оборонительный взмах конечности-лезвия наверняка убьёт каждого из пятёрки.

Наклоняюсь вперёд, ослабляя поводья. Златошторм прислушивается. Позволяет расстоянию между нами и тремя возницами позади увеличиться, но краб-косарь, рассекающий воздух, становится всё больше и больше.

Членистоногое набрасывается на Дориана. Тот уклоняется от него в мгновение ока. Клешни-серпы обрушиваются по дуге, перегораживая трассу под водой. Теперь я вижу: единственный способ пройти – прошмыгнуть под лезвиями в опасной близости к крабу.

Дориан пытается уклониться и проскочить мимо, но лезвие целится ему в руку. Роготон вскрикивает, падает назад, и на секунду Дориан оказывается под водой. Оба тут же встают, но я слишком близко к ним. Златошторм кидается на Роготона. Дориан сыплет проклятьями.

Теряет бдительность.

Пытается проскользнуть вперёд, но краб-косарь отрезает путь к отступлению. Кровь брызжет мне в лицо – кровь Дориана. Он воет, марилень вторит его воплю, и все морские создания вокруг нас устремляются к кровоточащей руке Дориана. Секундной суматохи достаточно, чтобы я нырнула поглубже и проскочила мимо краба-косаря.

Мы пересекаем финишную черту и запрыгиваем обратно на балкон.

Радостные возгласы и крики сотрясают воздух внутри арены. Подсобчие тут же бросаются усмирять Златошторм. Прямо у меня за спиной Дориан рассекает воду в красных разводах. Он взбирается на балкон, и брызги вновь будоражат Златошторм.

Отступая от неё, вижу тёмный силуэт, плавающий в воде, рядом с мариленем, пасть которого в пене.

Клубок горгон и угрей.

Мёртвый.

По воде и воздуху разносится запах зелёной крови со спёртостью железа.

– ОЧИСТИТЬ БАССЕЙН И УБРАТЬ КРАБА! – командует кто-то. – Увести возниц с трассы!

Металлические ворота поднимаются, сливая воду и затягивая вместе с ней тварей. Но крики не прекращаются. Кроме того, теперь, когда бассейн осушили, можно в полной мере осмыслить весь ужас происходящего: высвободившийся марилень беснуется, подсобчие силятся его усмирить. Зверь встаёт на дыбы в стремительно отступающей воде, пена вокруг пасти окрашена зелёной кровью. Зелёный также поблёскивает между глаз и на рогах.

Марилень похож на раптора.

Похоже, он готов поохотиться.

Глава 25

Подсобчие выкрикивают наши имена, чтобы убедиться: возницам ничего не угрожает. Но одного не хватает.

Вглядываюсь в груду животных, лежащих на трассе без сознания. Все они амфибии, так что нахождение на мокром песке их не убьёт. Но вокруг царит хаос. Слишком много возни. Слишком много людей на арене заходятся в истерике.

Подсобчим не совладать с мариленем, особенно обезумевшим от резкой смены стихий. Это не обычная стычка в конюшне и не ситуация, когда марилень обороняется, как тот, что укусил Эмрика.

В звере взыграла зелёная кровь, в венах разбушевался тёмный океан.

Дикий вой обрывает крики с трибун.

Человеческий вой.

Позабыв протокол, подсобчий кричит:

– Исидор!

Исидора прижал к хребту его марилень. И о чём только дурень думал?

Двое подсобчих сбегают с наклонной площадки с заргининовыми розгами.

– Нет! – кричу я, указывая на всхрапывающих мариленей позади нас. – Лучше следите за этими! – Молодняк склонен к индивидуализму, думают по-своему, чувствуют по-своему. Но по мере взросления зелёная кровь перевешивает влияние суши. Испугавшись, марилени подчиняются коллективному разуму. Впитывают жестокость даже единственного неуравновешенного сородича, оказавшегося неподалёку.

– Отойди, Корал. – Отчётливо звучит голос Дориана. Смотрю вниз: моё тело приняло положение для бега; инстинкты непроизвольно сработали.

Гигантский марилень внизу бросается на Исидора. В считаный миг зверь подцепляет парня крупными рогами и швыряет как куклу. На приличное расстояние.

Четверо подсобчих и двое «Геликс стратис» выбегают с цокольного этажа зала возниц. Жалкое зрелище.

– Хватайте плавник-гриву! – кричу я.

Чья-то ладонь оплетает мою руку, сдерживая меня. Пытаюсь сбросить её с себя, но она крепко вцепилась.

Шестеро мужчин формируют оборонительную шеренгу. Безнадёжно хрупкую в сравнении с раздувшимся мариленем. Ужасающе комичное зрелище. Исидор позади них ползёт на боку, оставляя за собой тёмный след свежей крови. Подсобчие натягивают между собой канат.

Марилень так резко взмахивает хвостовым плавником, что мужчины отступают. Зверь вонзает жёлтые клыки в руку одного из них и лягает другого. Затем топчет укушенного. Хрустят кости, с трибун доносятся крики.

Никакая это не слава.

А кровавая баня.

Сердце учащённо бьётся. Я проделывала это столько раз, что исход кристально ясен. Силюсь закричать, сказать им, чтобы уходили, спасались. Но слова не слетают с губ.

Дориан чертыхается.

Оставшиеся мужчины набрасывают верёвку на взбесившегося мариленя, стаскивая его с мёртвого подсобчего, но один мощный взмах рогов, и зверь опять свободен. Марилень медленно поворачивается, отбрасывая длинные тени на хребет, и пристально смотрит на Исидора.

Позабыв об осторожности, мужчины кидаются к зверю. Наматывают канат ему на рога – в четыре отростка ослепительного оттенка, самые большие из всех, что можно было видеть за время гонки.

Никто не пытается усмирить мариленя за плавник-гриву.

Снова кричу.

Меня не слышат.

Мужчины на обоих концах верёвки дёргают за неё. Но марилень слишком силён. Слишком умён. Готова поспорить, волны его разума вздымаются. Будь Эмрик здесь, велел бы мне спрятаться, бежать. Даже тут, наверху, мы все в опасности. Океан завладел чудовищем целиком.

Марилень зарывает когтистые лапы в песок и перестаёт тянуть. Подсобчие справа от него падают друг на друга. Высвободившись из-под каната, зверь устремляется вперёд.

Мужчины в скверном положении. Марилень не устанет (в отличие от них). Хрипы их тяжёлого дыхания наполняют трассу. Где подкрепление? Почему люди на трибунах не требуют, чтобы прислали подмогу? Что со всеми ними не так?

Марилень отскакивает назад, увлекая подсобчих за собой. Вспарывает одного из них от брюха до шеи, вонзая клыки во внутренности. Мужчина ещё жив и вопит во всю глотку. Пока не замолкает. Остальные, охваченные ужасом, замирают на роковую секунду, после чего тела вырастают на полу кучей, словно пучки морской травы.

Творится сущий ад. Не за это люди болели.

Думаю о брате, атакованном мариленем.

Затем спрыгиваю с балкона на мокрый песок и бегу. Кто-то кричит мне вслед.

У меня получится. Если удастся обуздать мариленя, остальные смогут выбраться и унести возницу. У него появится шанс. Пусть даже это Исидор Грей, я – Корал Охотник. Если кто и должен помочь, так это я.

– Сюда! – Кто-то бросает мне канат, и я ловлю его в воздухе.

Марилень ощущает моё присутствие. Гигантские острые рога опускаются, нацеленные на меня. Бросаю верёвку вправо, между зверем и хребтом. Как и ожидала, марилень удивлённо оглядывается на большую каменную конструкцию, возвышающуюся рядом с ним. Поворачивается, дико фыркая. Давая мне достаточно времени, чтобы скользнуть влево и, смыкая плавники, схватить его за гриву одной рукой, а отросток рога другой.

В считаный миг я верхом на марилене, и один из подсобчих тычет его заргинином в ноздри.

– Довольно! – рявкаю я. Мир погружается в потрясённое молчание. Слышны только вздохи и затихающие крики. Несколько напряжённых мгновений зверь шатается взад-вперёд и вбок и наконец с содроганием останавливается.

Подсобчие спешат к мариленю, заменяя меня. Я соскальзываю, боль взмывает по ногам. Пошатываясь, отступаю назад.

Исидор неподвижно лежит посреди трассы. Вокруг него растекается красная лужа. Стражники «Геликс стратис» разговаривают по рациям, качая головами.

Даже издалека на выщелоченно-белой коже Исидора видны крошечные чёрные жала мариленя. Узкие струйки крови образуют на лице паутину вен, падая с негромким «кап, кап, кап» в бассейн внизу. За ними поспевает чёрная слизь мариленьего яда. Тело сдулось, будто все органы и кости превратились внутри в кашу, оставив одну оболочку. На мёртвых, когда сердце не бьётся, а мозг не борется, яд действует по-другому. Продолжает работать, превращая Исидора в нечто и на человека-то не похожее.

Ему было всего семнадцать.

У меня чешется ухо, словно кожа в ржавчине.

Это слишком даже для меня.

Думала, случившееся утром не повторится. Что смерть покинула остров и мне не придётся наблюдать чьи-либо страдания. И ради чего? Ради золота и славы.

Бросаю взгляд на трибуны. Истерия. Крики. Места для съёмщиков почти пусты. Сейчас скорбят земельщики, потрясённые внезапным поворотом событий.

Семья Исидора тут? У него есть братья или сёстры? Они видели, как он погиб? Беспомощные и отчаявшиеся, находящиеся там, наверху, пока Исидор истекал кровью здесь, внизу?

«Лирия в безопасности, она проходит лечение в больнице. Сестрёнка в безопасности».

Землевластитель вновь выходит на балкон. Поднимает ладони. На арену опускается торжественная, пусть и неохотная тишина.

Никто не предпринимает попыток накрыть изуродованное тело Исидора.

Он лежит там, мёртвый, на всеобщем обозрении.

Землевластитель заговаривает. Я слушаю не думая. Шаблонное выражение скорби в связи с потерей бесценной человеческой жизни. Называет Исидора великим возницей, которым тот в действительности не был. Но последняя часть её заявления – та, перед которой она ненадолго замолкает, – заставляет арену затаить дыхание.

– В связи с трагедией никто из оставшихся участников не выбывает в этом туре. Увидим их всех в итоговой гонке славы.

Остались я, Дориан, Арлин, Иуда, Саран и Эммануэль.

Само собой, финальному состязанию быть. Смерть на трассе не остановит крупнейшее событие Офира. Потрясение от только что увиденного, боль, печаль и отрицание сконцентрированы теперь в узком кругу спускающихся от трибуны к трибуне. В семье Грея. Но лица остальных обращены к Землевластителю Минос. Люди поддерживают её одобрительными криками. Обсуждают, кто следующий.

Вот и вся слава гонки – кровавый спорт.

Не более. Так было и так будет всегда.

Мне внезапно становится холодно – холоднее, чем когда-либо прежде. Жестокий ветер хлещет по краям, ледяные кинжалы впиваются в обнажённую кожу.

Сгибаю пальцы, сжимаю и разжимаю кулаки. И бреду прочь.

Златошторм и других мариленей снова взяли на привязь. Смотрю на неё, и взгляд цепляется за пристёгнутую к ней колесницу; та разваливается. Сердце замирает.

Люди глазеют на меня, когда прохожу по залу возниц. Иуда пытается меня остановить. Делаю вид, что не слышу. Лицо пульсирует прилившей кровью, в мозгах поднимается жар, но я усилием сохраняю выражение лица невозмутимым. Ноги сами несут меня по ряду коридоров, и я направляюсь к одному из пустующих стойл, где могу запереться и отдышаться.

Гудение в голове всё такое же громкое.

Возможно, поэтому не слышу шума, и первая же открытая дверь, к которой подхожу, приковывает меня к месту. Дориан – ладони прижаты к стене, голова опущена – тяжело дышит, его тошнит. Тело сотрясает дрожь. Задняя часть рубашки разорвана лезвием краба-косаря, на ткани темнеет запёкшаяся кровь. Глаза крепко зажмурены, но слёзы текут по бледному лицу, которое всё ещё блестит от липкой воды с арены.

Не могу дышать. Видеть Дориана Акаяна – золотого мальчика Солонии, ухмылявшегося с плакатов, сразившегося с сотней аквапырей, говорящего с железной волей, способной повелевать морем, – ломающимся вот так – всё равно что почувствовать, как земля под ногами раскалывается на части.

Он задыхается. Трясётся.

Я молчу.

И тихо отхожу.

Глава 26

В Террафорте у нас нет стойл, не говоря уже о куске металла, который бы позволил снять одно в аренду. Так что я отворачиваюсь от входа и направляюсь со Златошторм к пляжу.

Единственное, о чём могу думать на берегу, – утреннее нападение. Мёртвый стражник на козероге, мальчишка, искавший отца, и девочка, скованная страхом. Надеюсь, ей удалось спастись.

Но идти мне теперь некуда. От дома остался один обугленный каркас. Он станет моим пристанищем, если проиграю? Почерневшая, обгоревшая постройка. Насмешка.

Привязываю Златошторм к большому камню, наполовину погружённому в землю. В предвечернем свете чешуя волшебно переливается. Осторожно опускаюсь на колени рядом и протягиваю руку. Чешуйки шершавые, как песок, но по краям более гладкие. На мгновение всё замолкает, и Златошторм позволяет мне провести по шкуре пальцами. Затем издаёт звук, которого от мариленей я прежде не слышала. Короткая трель – дважды, – похожая на мурлыканье.

Она… счастлива?

Мысль поражает меня, и я хватаюсь за землю, чтобы не потерять равновесие. Златошторм всегда отличалась от других мариленей. Возможно, её выделяет не только цвет кожи. Она кажется умнее и более восприимчивой. Она чудо.

Я ещё не пришла в себя после новой для меня эмоции, продемонстрированной мариленем, когда Златошторм издаёт ещё один щёлкающий звук. Значение которого мне хорошо известно. Голод.

Вытащив тушу аквапыря из утренней кучи, отступаю назад. Колесница безнадёжно испорчена. Сегодняшняя гонка серьёзно повредила дряхлый корпус. Первым делом нужно это исправить.

Даже единственный миг тишины вызывает боль, стегающую по венам. Голод вгрызается в желудок. Теперь, когда уровень адреналина пошёл на убыль, оцепенение начинает рассеиваться. Где добыть пищу? У меня не хватает смелости встретиться лицом к лицу с Эмриком и папой. Не могу смотреть, как они голодают.

Но поесть необходимо. Вечером мне предстоит посетить второе мероприятие в честь турнира. Возможно, там будет чем подкрепиться. Наверняка даже удастся вынести немного тайком. Лучше всего надеть что-нибудь с карманами поглубже, куртку, которую Эмрик…

«Моя одежда превратилась в пепел».

Осознание бьёт под дых. Мне нужны силы для последней гонки. То, что я пришла сегодня первой, ничего не значит, если не повторю успех в финале.

Златошторм разрывает плоть аквапыря. Голод сжимает желудок в кулак. Может, выловить что-нибудь из океана?

– Так и думала, что найду тебя здесь.

Поворачиваюсь. Мама стоит там, такая маленькая. Когда она в последний раз была снаружи, под открытым небом? Мама уже много лет не занималась конюшней, с тех пор как заболела Лирия. Повезло, что я унаследовала её интуицию и дар укротительницы. Она бросает взгляд на Златошторм, которая внезапно перестаёт есть. Рога мариленихи наклоняются вперёд, зверь утробно ревёт.

– Не приближайся, она тебя не знает, – говорю я и поднимаюсь. Мы устраиваемся на песке чуть поодаль. Проспект позади пуст. Большая часть народа стеклась к Террафорту, празднуя итоги очередного события турнира. И сплетничая о смерти. – Как Лирия? – спрашиваю я.

– С ней папа. Пока что стабильна; ждут результатов анализов. – Затем мама сует мне в руки свёрнутую в трубочку лепёшку. Изумлённо смотрю на неё. Она не пышная, источающая свежее тепло, как на прилавках пекарен земельщиков, а твёрдая и чёрствая. И всё же это лепёшка. Особое блюдо, как и любая другая пища земельщиков. – Мусорные баки в больнице на каждом этаже. – В мамином голосе нет ни стыда, ни грусти. Простая констатация факта.

Голос застревает у меня в горле.

Как мы докатились до этого?

– Ты ела? – спрашиваю я тихо.

– Разве тебе не предстоит гонка? Нужно восполнить энергию. Ещё целых две ночи до финального состязания.

Она права. И всё же кусок в горло не лезет, ведь знаю: мать не ела уже несколько дней.

– Ты чего, мам, возьми хотя бы…

– Нет, – говорит она резко, словно я предложила ей отравы. Мне остаётся только смотреть на неё, моргая.

– Прости, – говорю я, хотя толком не знаю, за что извиняюсь.

– Позволь сделать для тебя хоть что-то.

– Ты и так сделала для нас многое.

– Когда-то я была как Крейн, – говорит она. – В ту пору я думала, что, если хочешь что-то переделать, сперва это нужно сломать. – Я таращусь на мать, на её мягкие черты. Слушаю её голос, и всё же разум отказывается понимать, что она имеет в виду. Моя мать – и вдруг мятежница? Один за другим в голове возникают вопросы. Кем она была раньше? Мы никогда толком не знали. Не спрашивали. Родня моего отца, по крайней мере несколько лет назад, когда бабушка была жива, а семья его сестры ещё не переехала из Солонии, была настолько многочисленной, что мне и в голову не приходило интересоваться другой линией древа.

Её слова тормошат мою память. Смех. В стенах дома. Я была ребёнком. Была счастлива. Это мимолётное воспоминание кажется украденным из чужой жизни.

– Двадцать лет назад «Ковчег свободы» объединяла общая цель: получить право голоса в совете Офира как политическую силу. В те дни казалось, что «Ковчег» может быть узаконен хотя бы как программа социальных реформ. Но политических разногласий было так много… Земельщики, не желавшие нашего объединения, не стремились даровать амнистию бывшим ополченцам… – Мама ненадолго замолкает. Прижимает ладонь ко лбу, разглаживая появившиеся от напряжения морщинки. – И предательства. Тех из нас, кто непосредственно участвовал в событиях, вынуждали действовать друг против друга. Превращали в козлов отпущения. Сделай это, Лила. Сделай то, Лила. Не задавай вопросов начальству, Лила. Подставь лучшего друга, Лила. А я была лишь… я была твоего возраста. – Мама поднимает взгляд, будто внезапно осознав: то, что она говорит, не имеет смысла, особенно когда подобное происходит с шестнадцатилетней девушкой. – Мне было страшно, и я хотела уйти. Поэтому меня записали в предатели. Сказали, что собиралась помешать союзу совета с «Ковчегом» от лица кучки богатых земельщиков, которые не хотят сотрудничать со съёмщиками. Мне было некуда идти, когда мятежники ополчились против меня. Так что я прибежала к твоему отцу. Он хотел жениться на мне. А дом Охотников был единственным местом, где я могла спрятаться.

– И тогда ты вышла замуж за папу? – спрашиваю я со страхом.

– И тогда я вышла замуж за твоего папу.

– Он знал? Защитил тебя добровольно? – Может, хоть это оправдает его…

– Нет, – мама вздыхает. – Поначалу нет.

Я приподнимаю бровь.

– Я уговорила его убедить Минос, что мятежники нацелились на конюшню. Нам выделили охрану. К тому моменту, когда он сообразил, что им нужна я, а не стойла, ковчевники отступили, я стала неотъемлемой частью семьи. Была представлена Минос. И у нас родился Эмрик. Твой отец, он не мог… – Она вздыхает. – Сопротивление подавили. Мятежники укрылись на базе; прежние лидеры ушли. Борьба фракций и течений внутри движения никогда не прекращалась, и без лидеров оно совсем развалилось. Годами лишь бывалые распространяли повсюду слухи о том, что Лила Солонии предала «Ковчег свободы». Прежде Охотников почитали, но с тех самых пор принялись поносить за то, что они приютили меня. Вот почему твоя тётя и остальные родственники покинули Солонию.

Мама коротко, горько усмехается. Ветер треплет её волосы, пряди падают на лицо.

– И всё, что произошло после, с тех пор как я сбежала от ковчевников и присоединилась к Охотникам, всё это привело к тому, что мы имеем сейчас.

Мать тоскливо глядит на чёрствый хлеб в моих руках. Облепленный песчинками объедок, выуженный из мусорного бака земельщиков.

И не произносит больше ни слова.

Златошторм спит. Приседая рядом с ней на корточки и осматривая колесницу, жалею, что я не марилень.

Целой стороны как не бывало, по краям торчат щепки. Кожа, которой Эмрик её подлатал, порвалась и уныло свисает. Этой повозке больше не участвовать в гонке. А значит, и мне тоже.

Чертыхаюсь дрожащим голосом.

Лепёшка поумерила головную боль, да и целая бочка воды, которую я выпила, пошла мне на пользу.

Но сейчас, глядя на поломанную рухлядь…

Не могу поверить, что мне так не повезло.

Хотя вообще-то могу. С кем ещё подобное могло произойти?

В глазах сверкают звёзды.

Колесница безнадёжно испорчена.

Как теперь быть?

До финального состязания осталось две ночи. Где мне взять другую повозку? Серебряная колесница Горькоцветы?

«Слышала хоть слово из сказанного мамой?»

От воспоминания голова кругом. Хочу что-нибудь сделать. Вернуться во времени. Не дать маме присоединиться к ковчевникам. «Не доверяй лидерам». Возможно, тогда всё было бы иначе. Что, если бы она ушла вовремя? Что, если бы не вышла замуж за такого жестокого человека, как отец?

Родители ссорились, но мать всегда затихала первой. Именно она всегда успокаивала остальных, когда доходило до перебранок с отцом. Брось она его, мятежники добрались бы до неё. И она не знала другой жизни. Меня удивляли её слабость, безволие. Но мама осталась ради нас, ради Лирии. Впервые потревожила призраков прошлого из-за меня, действуя наперекор отцу.

Мне ненавистно то, как сжимается горло, то, что наверняка расплачусь, если открою рот.

Кем бы могла быть моя мать, если бы не её гнев?

Какое наследие я бы несла, если бы не боль моей матери?

Тяжесть «если бы да кабы» давит на разум тяжёлым грузом, затуманивая зрение.

Спускаюсь к берегу, чтобы проветрить голову. Шум воды сейчас мне приятен. И всё же озираюсь по сторонам на случай, если сюда забрело какое-нибудь существо. Аквапырь, выжидающий своего часа…

Пока что всё выглядит обычно.

До захода солнца ещё несколько часов, но небо уже краснеет. Беру в руки сандалии и бреду к кромке моря. Прилив уже спал. Интересно, что стало с раптором? Должно быть, его унесло обратно с аквапырями.

Во всяком случае, я скучать по нему не буду.

Тупая боль отдаётся во всём теле. Но когда половину жизни ловишь и тренируешь мариленей, синяки – наименьшая из забот.

Тру лицо, оставляя дорожку из песчинок, прилипших к слезам на щеках.

Смерть на трассе – обычная часть турнира. Всегда заводит толпу.

Но есть разница между тем, чтобы наблюдать, как кого-то разрывают на куски, когда сидишь высоко на трибуне, следя за похожими на улиток фигурами на трассе, и когда ты всего в нескольких шагах. Когда чувствуешь запах крови и страха, когда слышишь крики неподалёку. Так близко.

Могла я спасти Исидора, если бы среагировала быстрее?

Пальцы зарываются в песок.

По спине пробегает дрожь.

Когда горизонт становится красным, рядом со мной удлиняется тень. Я не сразу поворачиваюсь. В его голосе слышна прежняя дерзость.

– Так и не передумала?

Дориан стоит надо мной, руки скрещены, губы сжаты в тонкую линию, будто эта земля принадлежит ему, а я должна быть благодарна, что он позволяет мне здесь быть. Развешенным по Солонии плакатам отлично удалось передать эту его черту. Когда Дориан думает, что его никто не видит, он совсем другой.

– Нет.

Он опускается рядом со мной, вытягивает ноги и откидывается назад, опираясь на ладони. Рукава закатаны на три четверти, ткань собралась на локтях, плечи в кои-то веки не напряжены.

Мне хочется спросить, в порядке ли он. Но в последний момент не решаюсь.

Странно, но Дориан выглядит умиротворённым, и мне не хочется напоминать ему о сегодняшнем дне. Ветер треплет волосы, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на океан.

Я не отвожу взгляда.

И меня вдруг кое-что поражает. Разница между этим местом и другими. Никто за нами не наблюдает. Никто не подслушивает. Мы вернулись во времени, прячемся в мягком свете нашей тайны, свободные от всех оков, которые нас сдерживают.

На Дориана такая свобода влияет сильнее.

– Он этого не заслужил, – говорит Дориан. – Подсобчие этого не заслужили. Никто из тех, кто гибнет на трассе, этого не заслуживает.

– И всё же смерти продолжат будоражить толпу, так что, судя по всему, они часть игры.

– Если ты это понимаешь, значит, также знаешь, что происходящее на арене, на трассе или вне её не в наших руках. Шанс спасти Исидора был для тебя не выше, чем шанс выиграть в гонке славы.

– Довольно нравоучений, – говорю я резче, чем намеревалась. Волна касается ног. – Зачем ты здесь? Ты… – Замолкаю, подбирая слова. – Насилие не доставляет тебе удовольствия. Ты всегда не любил заставлять Роготона выполнять команды и говорил, что никогда не наденешь на него упряжь. И ты точно не нуждаешься в золоте. Так что заставляет тебя участвовать в гонке славы?

Он отвечает не сразу.

Когда Дориан наконец заговаривает, его голос мягок.

– В каком-то смысле, когда ты отдала мне Роготона, я стал хуже. – Я морщусь, но он продолжает: – Часами анализировал прошлые гонки. Был одержим…

– Нет, не был…

– Ты не видела этого, потому что не хотела. Было приятно проводить с тобой время, и… твоё общество меня успокаивало. Но стоило мне уйти… – В глазах, устремлённых на меня, застыло безмолвное выражение. Отчаяние, тоска. Дориан качает головой, и оно исчезает. – Поначалу я хотел стать как отец, поэтому должен был выиграть любой ценой. А затем эта потребность стала настолько сильной, что мне захотелось его превзойти. Мне нужно было избавиться от его власти надо мной. Нужно было одержать над ним верх.

Он бросает в воду камешек.

– Если ещё пытаешься освободиться от него, почему делаешь именно то, чего он хочет?

– Потому что без этой цели, подпитывающей каждую клеточку тела, я не более чем мальчик со сломанной скрипкой. Когда соревнуюсь, то соревнуюсь за право быть собой. Чтобы увидеть, на что способен. Мне и в голову не приходило, что попытаюсь тебя убить. Я и представить не мог, что кто-то умрёт…

– Но ты не пытался, – говорю я ему. – Увёл колесницу. Выбор был за тобой.

– Возможно, это вышло случайно.

– Неправда, Дориан. Я тебя знаю; я тебя видела. Видела твои глаза. Отец загнал тебя в угол, и гонка славы стала для тебя единственной отдушиной, но ты не обязан быть таким.

Дориан продолжает смотреть вперёд, но уголок рта приподнимается в горькой усмешке. Опускает взгляд, постукивая пальцами по запястью. Улыбка сходит с лица.

– То, что ты сделала сегодня… пытаясь спасти земельщика… – Дориан пристально глядит на меня, словно не вполне понимает, кто перед ним. – Всегда задавался вопросом, почему съёмщики интересуются гонкой славы, хотя не могут в ней участвовать. Рассуждал, что, возможно, им нравится смотреть на храбрых земельщиков. – Я приподнимаю бровь. – Но теперь знаю почему. После случившегося утром. Они спускаются, чтобы увидеть, понимают ли земельщики, какая смелость требуется, чтобы жить снаружи Террафорта.

– Храбрость подразумевает наличие выбора, – замечаю я раздражённо.

Дориан обдумывает мои слова, затем кивает.

То, что он решает ничего не добавлять, сердит меня ещё сильнее. Мне хочется поспорить, осудить земельщиков и всякую несправедливость. Но я вынуждена смолчать.

Я так устала.

А Дориан прикован к короне. Хотелось бы, чтобы он разорвал эти цепи. Они удерживают его внутри мраморной статуи, которую он являет миру. Пока Дориан их не сбросит, хотя и хочет двигаться дальше, цепи продолжат обматываться вокруг него и возвращать его к началу.

Кем бы ни был тот Дориан, он фальшивка. Настоящий же здесь, передо мной. Не совсем тот, которого я потеряла, но, во всяком случае, его тень.

Кровь приливает к лицу. Гнев. Думаю, что гнев, настоящий. На то, как Соломон запугивал его в детстве. Как вжимал собственного сына в стену.

Что Соломон сделает с Дорианом, если тот проиграет?

В животе бурлит брезгливое отвращение.

Этого недостаточно, чтобы я отодвинула интересы семьи в сторону. Но достаточно, чтобы не давать мне покоя, когда одержу победу.

Почему наш мир такой странный, такой жуткий? Подбираем объедки. Боремся за жизнь. Отчаянно пытаемся сохранить наши души нетронутыми. Мой отец и отец Дориана повзрослели, не ударив и пальцем о палец, чтобы изменить то, что обратило их сердца в камень. Они всё только усложнили и позаботились о том, чтобы мы при этом страдали. Мы сражаемся за крохи влияния и самоуважения, в точности как они. Проживаем их травмы. Прячемся так же, как были вынуждены прятаться наши отцы.

Дориан встречается со мной взглядом, распутывая нити моих мыслей. Накрывает мои пальцы ладонью. И не убирает её.

Словно всё понимает без слов. Словно знает. Эта мысль меня не тревожит. Наши отношения уже были такими раньше. Говорить с ним всегда странно. Словно могу поделиться чем угодно. Он никому не расскажет. Точно так же как я не выдаю его секреты другим. Глаза Дориана вновь потемнели. Что он видит? Разглядывает моё лицо, как я его? Когда подошёл так близко? Его грудь поднимается и опускается при глубоком вдохе. Начинает что-то говорить, но ему не дают закончить.

Со скалы скатывается гравий. Вздрогнув, поднимаю глаза и вижу двух мужчин на краю обрыва. Наблюдающих за нами. Одеты в чёрное. Стражники? Дориан отдёргивает руку, как если бы его ударило током. Выпрямляется, безжалостно притянутый в свой мир.

– Дориан, – произносит один из незнакомцев ровным тоном. – Отец желает видеть тебя до паломничества в святилище.

Они не смотрят в мою сторону. Словно я всего-навсего камень на берегу.

Глава 27

У меня уходит больше часа, чтобы уговорить Эмрика пойти со мной на мероприятие. Мама с папой уже отправились проведать Лирию, а он не занят ничем особенно увлекательным.

– Идём, Эмрик, – говорю я. – Предполагается, что возницы будут с семьёй. Не могу же я единственная прийти в одиночку.

Делаю грустную мину, и этого достаточно; он отряхивает куртку и запирает лавку перед уходом.

Только когда ступаем на отмель, Эмрик бормочет что-то о том, чтобы оставить записку родителям на случай, если те вернутся раньше.

Но всё, что было до этого, кажется незначительным. Мы на пути эмпирейских старейшин. Потерпевших кораблекрушение у незнакомого острова под палящими лучами солнца. Что творилось у них на душе? Были ли они напуганы? Полны надежд? Несмотря на то что вдоль дорожки тянутся фонари, огонь которых освещает ночь, она лишь тень себя прежней. Сколько времени пройдёт, прежде чем её поглотит море? Накроет ли святилище водой? Затеряется ли наша история во времени?

Облака расходятся, и в лунном свете мягкое золотистое сияние по бокам чёрного как смоль эмпирейского святилища становится ярче. Здание-сфера больше козерога. Оно мощное, как горная порода, из которой вытесан Террафорт. Чудо из чудес. Мы с Эмриком глядим друг на друга, а затем снова на святилище, застывшие в моменте, испытывающие состояние невесомости, чувство благоговения перед тем, чего достигли старейшины.

Сходим с дорожки вместе.

Я опоздала и пропустила инструктаж возниц. Но у меня не было чистой одежды. Пришлось постирать ту, что была на мне, песком и подождать, пока высохнет. Провожу ладонью по рукаву белой рубашки. Так непохожа на мои настоящие вещи и всё же весьма узнаваема после двух гонок, на которых я была одета в те же цвета.

Хорошо уже, что я не в грязном.

Вход, как и у Террафорта, охраняют вооружённые съёмщики. Но если я думала, что особняк Землевластителя и больница подготовили меня к посещению святилища, то ошибалась.

Первое, что меня поражает, – неестественная прохлада внутри. Словно я очутилась во сне. Прохожу дальше, и звук и запах океана затухают. Даже Террафорт не заглушает стихию до такой степени.

– Тебе не кажется, что здесь дышится иначе? – спрашивает Эмрик, потирая большой и указательный пальцы друг о друга, словно воздух можно поймать.

Понимаю, о чём он.

– В воздухе определённо есть что-то искусственное.

Повсюду по стойке смирно стоят стражники в форме. Эмрик держится поближе ко мне, в его хмуром взгляде читается недоверие к охране.

Линии чёткие, всё изобилует чистыми зеркальными поверхностями. Отчего кажется, что в святилище полно людей в каждом углу. Мои шаги, даже самые лёгкие, громко стучат по алмазно-чёрному полу. Здесь нет ни камня, ни дерева, но постройка возведена на знании столь глубоком, что то отправилось на покой вместе с его хранителями. Святилище напоминает один из залов особняка Землевластителя, если бы тот, растянувшись, превратился в архитектурного гиганта. Грандиозное, неповторимое и, пожалуй, одинокое.

Зона, открытая для посетителей, представляет собой большой зал со сводчатым потолком, поддерживаемым дюжиной колонн. По обе стороны ниши ярко мерцают узорчатыми фонарями, развешанными вдоль стен, которые покрыты молочно-золотистым стеклом. Хотя это музей, сооружение ушедшей эпохи, оно также имеет религиозное значение, выполняет роль своего рода храма. В этой неповторимой конструкции есть место, которое, по мнению многих, слышит ваши надежды и мечты и может претворить их в жизнь одну за другой.

Рядом с первой нишей Арлин и Саран расписываются на большой памятной табличке. Золотая филигранная паутинка на доске блестит даже на расстоянии. Чем бы она ни была, судя по стеклу, за которым хранится, это ценный предмет. Слишком блестящая, чтобы её просто выдули из песка.

Останавливаю одного из гидов.

– Здравствуйте. Я пропустила инструктаж возниц. Вы не могли бы меня сориентировать?

– Разумеется, Корал. – Гид знает моё имя? Ну да, конечно, я ведь участвую в гонке славы. – Будучи возницами, совершающими паломничество, можете подписать панно посетителей. Его сохранят как источник вдохновения для тех, кто пойдёт по вашим стопам.

Я бы не назвала свой опыт вдохновляющим, но мы движемся к табличке, как только земельщики уходят. Все уже собрались, не считая Дориана. Иуда машет рукой с другого конца зала, затем поворачивается к людям, которые, очевидно, приходятся ему родственниками. Они разговаривают с Эммануэлем и его родителями.

Акаянов нигде не видно. Расписываюсь в углу дощечки.

– Можешь поверить, что мы здесь? – говорю я. – Разве не рад, что пришёл?

Эмрик пренебрежительно машет рукой, но взгляд, блуждающий по стеклянным стенам, украшенным фресками, говорит об обратном. Кожа на одной стороне лица закрыта марлей. Брат разок поправляет края, морщась. Одному океану известно, сколько времени ему потребуется, чтобы восстановиться. Рада, что он может побыть здесь и отвлечься хотя бы на несколько часов.

Это место, внутренняя часть святилища, не для всех. Съёмщикам не по карману стоимость билетов. Нам не по карману быть здесь. Набираю полную грудь прохладного шелковистого воздуха и успокаиваюсь.

На фресках перемешиваются история Офира и пейзажи. Считается, что они воссоздают то, какой была родина эмпирейских старейшин. Некоторые цвета поблёкли, некоторые новые и блестящие. Большинство изображает странных животных на землях, покрытых зелёной травой, но без источников воды. Часть воспроизводит сюжеты с высокими сооружениями под небом таким синим, какого я в жизни не видела. Возможно, в той части света, где бы она ни находилась, солнце поспокойнее.

– И зачем только им было уплывать? – бормочу я. С земель, полных изобилия, пространства и бесплатного воздуха. Теперь мы цепляемся за скалы в бескрайнем океане под безжалостной жарой.

– Хотел бы я знать, почему они не сделали всё, что было в их силах, чтобы уплыть с этого острова, – произносит Эмрик, кривясь. – Чудовища в море, другие в небе, так зачем оставаться?

Остальные не находят это любопытным. Но большая часть толпы представлена стражниками и слугами, которые видели экспонаты много раз, или возницами и их семьями. Напускаю на себя безразличие, не желая выделяться больше обычного.

Что, если мы с Эмриком кажемся этим людям невеждами?

Может, я и разбираюсь в мариленях и других океанических созданиях, но здесь я рыба, беспомощно барахтающаяся в сетях.

Хорошо ещё со мной Эмрик. Но он изнурён, всегда сосредоточен на здесь и сейчас.

Крейн бы поняла мои чувства.

Ко мне шагает Арлин. Пытаюсь уступить ей дорогу, уйти, но она коротко произносит:

– Уделишь мне минуту? – Озираюсь по сторонам, проверяя, действительно ли ко мне она обращается. Эмрик смотрит на меня, и я киваю – что Арлин мне сделает на виду у вооружённых стражников и других посетителей? Брат оставляет нас, направляясь далее к другим экспонатам. – Отец часто меня сюда приводил, – говорит Арлин. – В последний раз, когда мне было десять. Его увлекало всё, что связано с эмпирейскими старейшинами, и мы часто играли в дурацкую игру «Спроси и найди». Описывали случайный предмет с фресок, а второй должен был указать, где тот нарисован. Чаще всего это были мелкие незаметные детали, вроде листочка, отличающегося по цвету от остальных, и я вечно ему проигрывала. – Голос Арлин смягчается при воспоминании, золотистые стеклянные стены отражаются в чёрных волосах. Она светится изнутри, словно солнце в пасмурный день. Арлин расправляет плечи и встречается со мной взглядом. – Это была наша последняя прогулка. Знаешь почему? – Арлин отвечает сама: – В тот день взбесившийся марилень пронёсся по Солонии. – У меня в животе нарастает беспокойство, и я знаю, что она скажет, ещё до того, как Арлин заканчивает говорить. – Из-за вас, Охотников, я потеряла отца.

Осознание пробегает по телу, не защищённому скайей, как обжигающий луч солнца, оставляя за собой красные волдыри. Ненависть Арлин объяснима.

Мариленей можно купить, только если у вас уже есть хотя бы один или вы получили разрешение совета. Поэтому, продав особь, мы не несём за неё ответственности. Но отец Арлин умер по причине, которую мы должны были предотвратить… Выдрессируй мы тех мариленей получше, они бы не потеряли контроль.

В горле застревает сдавленное, бесполезное извинение.

Смотрю, как Арлин удаляется, длинное полотно чёрных волос сверкает на свету. Полагаю, это была непрямая угроза.

Свет сдвигается в линиях ниши рядом со мной.

Нет, не свет. Кто-то пошевелился в тени на другом конце зала. Ему здесь не место. Движение было скрытным. Как у хищника, притаившегося под водой в ожидании капли крови, проявления слабости. Волосы на затылке встают дыбом. Поворачиваюсь тут же – и всё равно недостаточно быстро.

Свет гаснет.

И раздаются крики.

Осторожно ползу на четвереньках, проверяя, что двигаюсь к плоской поверхности. Пол ещё твёрже, чем казалось сквозь подошву ботинок. Давит на тыльную сторону ладоней и колени, и у меня ломит кости.

Где, чёрт возьми, Эмрик?

Каждый окликает своих. Узнаю некоторые голоса. Арлин, Эммануэль, Иуда, Саран. Не хватает лишь Дориана и Акаянов. Он знал, что что-то случится?

Бросаю ещё один взгляд и резко зову:

– Эмрик? Ты здесь?

Где-то поблизости разлетается вдребезги стеклянная стена. Прикрываю голову и продолжаю двигаться вперёд. Кто-то налетает на меня, и я едва успеваю отдёрнуть пальцы, чтобы их не растоптали. Какой-то человек рядом со мной теряет самообладание. Скрючивается на полу и рыдает. В темноте невозможно разобрать, в какой стороне спасение. Всюду вокруг люди суетятся. «Только бы Эмрик продвигался к выходу». Поторапливаюсь, отказываясь останавливаться на одном месте. Сердце бьётся в кончиках пальцев с каждым движением.

И тут до меня доходит. Вот где «Ковчег свободы» собирался провести следующую диверсию. Здешнее подразделение стражников пугающе велико.

Задрожав, едва не теряю равновесие.

Стражники кричат из всех углов, дезориентированные в темноте. Зал вдруг становится слишком тесным, слишком маленьким. Словно из него высасывают воздух. По-прежнему стараюсь не останавливаться. Продолжаю звать брата. Куда он исчез?

Вылечу отсюда стрелой, как только найду Эмрика. Но все пути заблокированы, включая главный вход. Мы заперты, как в ловушке. Музей напоминает погребальную лодку.

Опускаю взгляд, не переводя его за пределы ромбовидной плитки на полу. Приступ паники внутри закупоренного строения может стоить мне жизни. Не знаю, кто передо мной и кто позади меня. Дышу через рот, пытаясь успокоиться, и растираю руки. Холод в воздухе внезапно становится слишком сильным. Только когда дыхание начинает замедляться, поднимаю голову.

Глаза привыкли к темноте. Земельщики кучкуются, семья за семьёй. Я стою в углу одна, щурясь в темноте, надеясь, что найду Эмрика. Но его нигде нет. Снова таращусь на ромбовидный рисунок на полу, сосредоточиваясь на всяком шуме, который может объяснить, что происходит. Слышу возню. Откуда-то издалека. Голова начинает болеть, когда пытаюсь сконцентрироваться ещё сильнее. Неожиданно с изумлением вспоминаю, что по-прежнему голодна.

Тут даже не подавали закуски.

Уже жалею, что пришла и привела с собой Эмрика.

Мятежники оказались правы в одном: до сих пор в зале не прозвучало и выстрела. В воздухе не стоит дым. Стражники сдерживаются, чтобы не пострадали земельщики. Вместо этого трое охранников наконец входят в зал и велят всем выстроиться друг за другом и следовать за ними.

Один из них говорит:

– Мы проследим, чтобы никто из присутствующих не пострадал. По всему острову будет введён комендантский час…

– Объясните, что происходит!

В воздухе раздаётся хор одобрительных возгласов.

– Мой брат…

Но стражник перебивает меня:

– На острове объявлено военное положение. Мы ещё не знаем всех подробностей, но отведём вас во внешние покои. Лучше остаться здесь, пока Террафорт не пришлёт за вами сопровождающих.

Это настолько не соответствует моему опыту попадания в передряги, что я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, действительно ли остальные доверяют стражникам.

Доверяют. Я ошеломлена, но мне ничего не остаётся, кроме как следовать за ними. Мышечная память заставляет меня ужаться, чтобы никого не задеть. Улицы – это одно. Замкнутое тёмное пространство под прицелом заряженного пистолета – совершенно другое.

Земельщиков ведут в противоположную часть зала. Когда оказываюсь у двери, проходя под фонарём охранника, один из них хватает меня за руку.

– Ты. – Позади меня все останавливаются. – Пришла сюда одна? – спрашивает стражник.

– Нет… со мной брат. Не могу его найти. Мы разделились.

– Конечно. Съёмщику очень удобно прийти и затеряться в тот самый момент, когда гаснет свет. Нет смысла врать, так или иначе мы обо всём узнаем, – говорит он.

– Врать… о чём?

– Может, уже пойдём? – Доносится голос Иуды с конца очереди. Стражник меня отпускает, но сперва смеряет презрительным взглядом. И тут я понимаю, на что он намекает.

Что я запустила сюда кого-то.

Нужно увести Эмрика отсюда, пока его не обвинили в диверсии. Уворачиваюсь от орущего охранника и иду в конец очереди, ближе к залу.

– Эмрик! – кричу я. – Где ты? Нужно уходить.

По святилищу откуда-то издалека эхом разносится выстрел. Земельщики позади меня вскрикивают. Перепуганная трескотня наполняет покои. А затем шум усиливается. Словно гром. Но в этот раз он раздаётся снаружи.

Идущий впереди стражник обращается к земельщикам:

– Вас сопроводят на арену, чтобы вы смогли вернуться в Террафорт через зал возниц. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и постройтесь.

Арлин берёт за руку женщину в возрасте с такими же волосами, как у неё. Наверное, её мать.

Пока я вынуждена двигаться с общим потоком, другая группа стражников пресекает зал, появляясь из ближайшей двери. Тащат за собой людей, определённо съёмщиков, звенья нарукавных повязок посверкивают в тусклом свете. Ковчевники.

И Эмрик.

– Постойте, – протестует он, сопротивляясь. – Я не с ними. Это ошибка! Я Охотник, а не мятежник!

Кричу:

– Нет, это мой брат! Он пришёл со мной!

Ведущий их стражник останавливается.

– Ты запустила его сюда? Это признание? Выходит, ты с ними заодно?

Отступаю назад. Мой ужас отражается на лице Эмрика.

– Нет, я не… – У меня даже не было возможности упомянуть, что я из возниц. Их стремительно уводят. Бросаюсь вперёд, вопя имя брата.

Он кричит:

– Беги! Спасайся!

Меня толкают в начало очереди земельщиков.

– С мятежниками разберутся. Ты останешься здесь, а ты пойдёшь с нами.

– Куда вы его забираете? – Я в панике, с трудом подбираю слова.

– Отведём в казематы.

Если брат окажется в тюрьме земельщиков, на то, чтобы вызволить его оттуда, могут уйти месяцы. Ему устроят допросы, будут пытать. И даже если он невиновен (что так и есть), они не захотят признавать ошибку.

Его сбросят в море.

Мысль раздувает во мне страх, превращая тот в полыхающий ужас.

«Борись».

Но дуло пистолета направлено мне в лицо.

«Борись».

Пули могут попасть не только в меня.

«БОРИСЬ».

Это я виновата в том, что Эмрик вообще здесь оказался.

Но я не могу бороться. Не с рядами вооружённых стражников, одетых все как один в оттенки ночи, наплечники поблёскивают красным. «Нечисть».

Арестованных ведут к другому выходу, а мне остаётся поторопиться за земельщиками.

Ночь снаружи не та, которую мы оставили, входя в святилище. Ледяной ветер разносит запах дыма и пороха.

Воздух пахнет так же, как в ночь церемонии открытия.

Пахнет страхом.

Вместо того чтобы последовать за земельщиками к арене, спешу к посту стражников. Сперва заключённых должны привести туда. Бегу, и поднявшийся рёв невозможно не заметить.

По всему проспекту гремят громкоговорители. Такое происходит, только если сообщение обязательно к прослушиванию. На фоне лунного света наружу стекается ещё больше тёмных силуэтов охраны.

Даже несмотря на гвалт, слышу, что все громкоговорители повторяют ужасающим монотонным голосом.

«Чрезвычайное положение. Просьба найти укрытие. Чрезвычайное положение. Просьба найти укрытие».

Глава 28

Стражники в защитном снаряжении высыпают из Террафорта. Поверх обычной чёрной униформы и шлемов обмундированы по самые глаза пуленепробиваемым стеклом и смоляной кожей, а также щитами и дубинками.

Святилище исчезло из поля зрения. Обычно его видно отсюда. Пускай один лишь блик. Но сегодня строение скрыто в дыму, клубящемся в воздухе.

Я была внутри только что, и всё же воспоминание кажется нереальным.

Не знаю, что происходит, но нужно убираться. Нужно найти Эмрика.

Вопли и крики неповиновения доносятся из кварталов съёмщиков, ближе к концу проспекта. Я знаю этот район. Кварталы с жестяными крышами, вроде опаловых трущоб. Большинство мятежников и ставочников, уязвимых людей, их выходцы. Держусь в тени. Звуки болезненные, жалкие. Ещё больше охранников высыпает с торца Террафорта, из прохода, соединяющего проспект с постом стражников.

Главный вход в Террафорт снова закрыт.

Мне некуда бежать, кроме как на берег.

Златошторм там, где я её оставила, возле конюшни. Следит за организованным хаосом недовольным взглядом. Поводья по-прежнему на ней, и я благодарю себя из прошлого, что не сняла их.

Приближаюсь, и она огрызается. Замираю на месте, протянув руку. Жду её разрешения. Она наклоняет голову. Несколько дней назад я бы попятилась. Опустила бы подбородок и отступила бы, избегая зрительного контакта. Но после того что увидела в ней ранее днём, продолжаю упорствовать.

Нужно увести её с линии огня.

Наконец Златошторм поднимает рога.

Забираюсь к ней на спину, и она несётся вниз со скалы к береговой линии. К подобию безопасности.

Отряд стражников марширует прямо над нами.

Хочется остаться под арками, спрятанной, но Златошторм тревожно топает, раздражённая шумом острова. Так что вместо этого пытаюсь её отвлечь. Занять бегом, чтобы она не закричала и не привлекла к нам внимание.

Берег сегодня покрыт пеной, закручивающейся вдоль кромки воды. Море бушует, будто призрак, подстёгиваемое штормом, усиливающим ветер. В поднявшейся после второго состязания суматохе это было не так очевидно, но продолжавшиеся целый месяц треволнения стихии достигли кульминации. Вчера прошёл небольшой дождь. Если завтра во время гонки снова польёт, если марилени почуют соль в воздухе, нам всем грозит опасность.

Пускаю Златошторм рысью, хватаясь за пучки волос под плавником-гривой. Рога высоко поднимаются над макушкой.

Гвалт острова ревёт в небе за утёсом, стражники рассредоточиваются по территории. Если попадусь им на глаза, слушать они не станут.

Арестуют и меня.

Так что продолжаю гнать Златошторм. С каждым её прыжком задаюсь вопросом, как мне вытащить Эмрика. Как объяснить родителям, где он.

Если брат погибнет, его кровь будет на моих руках.

Златошторм переходит на галоп, ей не терпится ускориться. Мы движемся по воде к краю утёса, холодные брызги обдают меня. Затем поворачиваем, и я сжимаю её бока.

Воротниковый плавник опасно вздымается, но она не расправляет его.

В следующий миг Златошторм кидается вперёд.

Сквозь синхронно ревущую воду.

Запахи – песка и моря, дыма и металла – смешиваются между собой, меняя окружающий ландшафт, проносясь сквозь бушующий ветер. Проходим под древними арками, бывшими здесь ещё до того, как эмпирейские старейшины ступили на острова Офира. Чешуя Златошторм трётся о мои ноги, о тыльную сторону ладоней. Мчась так быстро, без седла, я вынуждена напрягать мышцы бёдер, но не сдаюсь.

Златошторм бежит.

Я лечу.

Начинаю реветь.

Думаю о брате, запертом в холодной камере. Чем дольше он там пробудет, тем меньше шанс, что я когда-нибудь увижу его снова. Его будут пытать. Что, если Эмрика сошлют в шахты Кар Атиша? Притворятся, что этого не делали, чтобы мы бегали к судье назначать новые свидания, пока однажды я не упаду на улице по пути в магистрат с прошением освободить брата, бесполезно колышущимся в руке.

«Нет, моя мать не будет ждать, когда её ребёнок возвратится из моря».

Разве всё, что я делаю, не ради семьи? Как могу спасти Лирию, но потерять Эмрика? Такое не должно происходить. Нужно найти брата. Он вышел из Террафорта, где ему ничего не грозило, ради меня. Я должна вернуть его домой.

Горько рыдаю, представляя себе худший из сценариев.

Мне нужен план, но не знаю, с чего начать. Папа с мамой и так заняты Лирией. Спасение Эмрика ложится на меня.

Только когда выплакала все слёзы, лицо обдаёт холодом. Меня наполняет новая энергия. Я не сдамся.

Шум над нами, кажется, изменился. Вместо вымеренных шагов слышим разрозненный треск. Короткий и отрывистый. Знакомый.

Обхватываю плавник-гриву Златошторм, увлекая её назад. Она всхрапывает, затем прыгает к скалам. Оказываемся наверху в считаные секунды.

И тут понимаю, звук чего слышала: потрескивание полыхающего огня.

Далеко на другой стороне проспекта языки пламени лижут воздух у края квартала рядом с ареной. Церемониальный шатёр – из тех, в которых проводятся небольшие ярмарки для детей во время гонки славы. Традиция съёмщиков. Несколько палаток рушатся одна за другой, игрушки внутри горят, как чучела, изысканные шоколадные конфеты тают, гротескные тени вырастают высоко в небо.

Златошторм замедляет ход, поверхность чешуи отражает багровое пламя.

Весь горизонт Солонии охвачен волной огня. Словно нас окружает не океан, а красно-золотые всполохи. Происходящее отличается от ночи восстаний, когда беспорядки не выходили за определённые рамки и не было никаких стражников, потому что тогда протестовали земельщики.

Сегодня ночью ловят мятежников. Уже не осторожничают, не перестраховываются.

Сотрясающие небо выкрики «Долой богов, долой земельщиков» поднимаются, словно жуткие чудища. Мятежники оказывают сопротивление. Всюду вокруг Террафорта вспыхивают стычки, вздымаясь подобно океанской волне. Никогда не видела, чтобы «Ковчег свободы» отстаивал свою позицию настолько рьяно.

Грядут перемены.

Мимо проносится зарешечённая телега. В заднюю её часть погрузили нескольких парней, и места для других ещё предостаточно. На головы надели чёрные мешки, руки связаны вместе. Они из тех, кто пропадает с улиц. Из тех, про которых все говорят, что их скоро освободят. Из тех, о ком вы никогда больше не услышите.

Вроде соседа Крейн, сына Ремиды.

Повозка грохочет по улице, как зверь, наевшийся досыта. К кварталам съёмщиков. Возможно, в неё погрузят других обречённых. Что, если Эмрик среди них?

– Эмрик! – кричу я.

Устремляюсь за телегой. В отчаянии. Топот Златошторм сотрясает землю.

Но затем переулки разветвляются, и повозка пропадает из виду. Чем дальше скачем, тем отдалённее звуки, будто телегу проглотил остров. Мчусь по каменным подворотням. Прямо перед нами стена. Должно быть, добежали до конца. Если повернём сейчас, окажемся…

Серебряные арки мерцают высоко в ночи, на долю секунды в изгибе отражается оранжевое пламя.

Застываю.

Краб-косарь громко верещит.

Как он вырвался?

Или его выпустили?

Отдёргиваю Златошторм назад. Стараясь не шуметь.

Чудище всё ещё почти в километре отсюда.

Но оно опускает конечности, и земля содрогается. «Щёлк, щёлк, щёлк». Ракообразное перемещается по камню с помощью лезвий. Где козероги? О нём уже сообщили?

Знаю: в темноте меня не видно.

Пока что.

Во рту трепещется ужас.

Продолжаю медленно уводить Златошторм назад, подальше от твари.

Но краб-косарь устремляется вперёд. Каждый скрежет конечности-лезвия громок в ночи. «Щёлк». Шаг. «Щёлк». Другой. «Щёлк». Чудище всё ближе. Раньше не замечала, насколько огроменная у него пасть. Размер изогнутых жёлтых клыков. Длиной с мои руки, не меньше. С лёгкостью разрежут меня пополам. Какая я маленькая. Такая никчёмная перед гигантским созданием. Бессильная, беспомощная.

Я ничто.

Что-то цепляется за ногу Златошторм. Сердце вдруг ёкает, и крик срывается с губ, разделяя ночь надвое – ночь до крика и ночь после. Внимание краба тут же переключается на меня. Огромные красные глаза неподвижны и горят голодом.

Успеваю сделать лишь один резкий вдох, а затем косарь несётся ко мне, скрежеща лезвиями по камню.

Разворачиваю Златошторм от него, гоня её как можно быстрее. Безумие. Мне не убежать от зверя. Он слишком большой, слишком сильный.

Златошторм сердито хлещет хвостовым плавником из стороны в сторону, ей не терпится вступить в схватку. Смятения и тревоги, путающих мысли, как не бывало. Ещё никогда не соображала так ясно, как в этот момент. Краб-косарь гонится за нами. Я добыча. Он не даст мне уйти. Паника лишь подстёгивает меня. Вжимаю ноги в бока Златошторм, заставляя её продолжать движение вперёд.

Чудище всё ближе.

Заставляю Златошторм ускориться. «Быстрее». Океан бушует. Огонь в сердце острова разгорается всё сильнее. Но если не убегу от твари, всё кончено. Для Эмрика, для меня, для каждого в нашей семье.

Я отказываюсь принимать такой конец.

«Эмрик. Лирия. Мама. Папа. Эмрик. Лирия. Мама. Папа».

Нам преграждает дорогу колонна, и Златошторм останавливается так внезапно, что я падаю. Ударяюсь плечами о землю, по позвоночнику молотит боль. Не отпускаю поводья, даже когда те пережимают пальцы, почти останавливая кровообращение в ладонях. Заставляю себя подняться, упираясь кулаками в скользкий острый камень. Златошторм бьётся и пытается вырваться. Камень задевает край брюк, разрывая штанину, но я не останавливаюсь. Златошторм сопротивляется, визжит. Отталкиваюсь от камня и запрыгиваю ей на спину. После чего мы вновь мчимся по улицам, юркая из тени в тень, пока не оказываемся на углу.

Улица длинная, пустая.

Оглядываюсь назад.

Краб-косарь надвигается на нас.

Вылетаем на улицу и быстро прячемся за сломанную колонну, торчащую из земли под углом. Она слишком маленькая, слишком узкая. Но навес соседней постройки прикрывает её сверху. Уговариваю Златошторм, оттаскиваю её в крошечный грот, вырубленный в скале за колонной.

– Ну же, Златошторм, – шепчу я.

Наконец она сдвигается, продолжая сопротивляться. Проскальзываем за колонну, и в этот миг земля содрогается.

Лезвия щёлкают. Всё ближе и ближе.

«Ближе».

Пока в ушах не поднимается звон.

Краб-косарь ждёт.

Стоит конечности ударить по колонне, и навес упадёт, погружая нас в темноту. Бежать будет некуда. Отчаянно молюсь водной стихии.

«Бах-бах, призови чудище назад».

Пронзительный лязг лезвий удаляется прочь.

Облегчение наполняет меня столь стремительно, что чуть не вскрикиваю. Прижимаю окровавленные ладони ко рту и подавляю всхлип. Запах серы душит меня, когда острые плавники Златошторм оказываются в тесной пещерке.

Марилениха протискивается ко мне, и я остаюсь на месте, скрытая внутри грота. Вдыхаю гнилостную сырость. Мёрзну среди холодного камня, пока ветер задувает внутрь. Настолько оцепеневаю, что всё остальное замирает и замолкает вместе со мной. Возникает странное ощущение, что нахожусь вне тела, будто я бесплотный дух. Ничто не имеет значения, кроме этой тьмы, жестокости и созданий жуткого океана, который бьётся в нашу дверь, поджидая, когда сможет нас поглотить. Сворачиваюсь калачиком, крепко зажмуривая глаза, пока первый луч солнца не просачивается сквозь трещину в массиве.

Дым прошлой ночи клубится в воздухе, как серый яд.

Глава 29

Одинокая свеча с трудом освещает чёрные стены жилища Крейн.

– Эмрик в центральной тюрьме, – говорит она. Ладонь завёрнута в марлю: доказательство того, что вчера ночью её не было дома. Никакими словами не выразить, как я благодарна океану, что Крейн цела. После случившегося, войди я в пустой дом, вряд ли смогла бы сохранить рассудок. – Его содержат отдельно от остальных. Ничего они ему не сделают. По крайней мере до конца гонки славы.

– А если проиграю?

До сих пор мне удавалось избегать рассмотрения такой возможности. Но я продолжала проигрывать, снова и снова. И что случится, если не раздобуду золота, чтобы вытащить брата? Сперва меня вынудят продолжить охотиться для них. Затем его станут пытать. Бросят Эмрика в воду или шахту. Что, если как-нибудь на промысле найду на дне океана собственного брата?

Крейн протягивает мне комплект одежды и немного тёплой воды для питья. Когда я в последний утоляла жажду?

Тихо сижу, потягивая воду. У неё нет вкуса. Пустой воздух.

Как смотреть близким в глаза?

Крейн тихо ходит рядом, словно боится, что наброшусь.

Я спрашиваю:

– Что именно произошло прошлой ночью? Что сделал… «Ковчег свободы»?

Она потирает затылок. Волосы растрёпаны, под глазами тени.

– «Ковчег» хотел захватить святилище и использовать его для переговоров с советом. – Качаю головой. Какая дерзость со стороны мятежников: думать, что они способны провернуть такое. – Возникли затруднения, – продолжает Крейн, – во время рейда. Фракции разошлись во мнении, что делать дальше. Поскольку ты отка… мы знали о святилище только со слов двух съёмщиков, работающих там слугами. Группировка, в которую вхожу я, хотела отступить, пока не составим полную карту планировки святилища, а не только музейной части… – Резко вдыхаю. – …но группировка постарше захотела действовать немедленно. Они отказывались слушать, ждать. Наверное, боялись, что не доживут до этого дня. Но прошлой ночью всё пошло наперекосяк. Мятежники внутри святилища открыли не тот вход и привлекли внимание стражников. Нам пришлось вступить в бой, чтобы они смогли выбраться, пока мы отвлекаем охрану, но та оказалась готова к крупному нападению. Теперь мы потеряли людей. На наших глазах их пытают, и они выдают секреты организации. Если база будет раскрыта…

– И когда только ты успела так глубоко вляпаться? – Непохоже, что Крейн просто распространяла листовки.

– Всё начиналось с малого. Небольшие одолжения людям с улицы. То есть я знала, что они из мятежников, но даже внутри «Ковчега» множество фракций, так что я и не подозревала, что помогаю самим ковчевникам. Это не случилось вот так разом, я просто оказалась втянутой. Как-то поговорила с ковчевниками, а на следующий день уже с ними работала. Всё происходило настолько постепенно, что не казалось чем-то диким, Корал.

– Сейчас тебе лучше держаться от этого подальше, – говорю я.

Она резко поднимает взгляд, и я готовлюсь выслушать гневную тираду, но Крейн кивает.

– Сопротивление расколото изнутри. Думала, работы на мою фракцию будет достаточно, что сможем действовать самостоятельно, помогать нашим. Но с места не сдвинуть и капли воды так, чтобы каждый не захотел урвать треклятое море для себя любимого. Мы даже не знаем, кто стоит во главе движения. Жаль, что не видела этого раньше. – Она замолкает, погружённая в размышления, прежде чем пробормотать: – Мы обе сломя голову бились в разные стены.

Изучаю её. Лучшую подругу, которая любит носить яркие цвета и морские камни, цепкому взгляду которой нет равных. Вот она сидит здесь, поверженная. Бледная как кость. Из неё вытянули солнце. Все её убеждения, все усилия мятежников будут напрасны, если Землевластитель пришлёт войска.

Но от меня не укрылось, что Крейн собиралась сказать ранее. Что я отказалась помочь. Скажи я «да», вчерашний день увенчался бы для мятежников успехом? Знай я, что они замышляют устроить что-то в святилище, не взяла бы с собой Эмрика.

Прошло меньше двенадцати часов с тех пор, как он исчез. Но кажется, будто прошла целая вечность.

Но что, если бы я сказала «да»? Возможно, диверсия провалилась бы всё равно. Возможно, я бы тоже очутилась за решёткой. И кто бы тогда принял участие в финальной гонке? Разрешили бы Лирии остаться в больнице?

А ведь я до сих пор даже не навестила сестрёнку.

Я совершила слишком много ошибок. Что сделано, то сделано. Не могу вернуться во времени и оттащить мариленя от Эмрика. Не помешай мне брат пойти с ним, возможно, не оказался бы в передряге в одиночку. Не знала я и того, что клокочущая ненависть мятежников к нашей семье – не моя ноша. Бремя несправедливо возложили на мать чужаки, чья жажда власти сделала их жестокими и мстительными. Оно стоило мне здравомыслия, вынуждало ходить потупив голову и бездумно следовать за земельщиками.

Крейн оглядывает пустую прихожую. Что это за дом такой? Дыра, выдолбленная в камне, чтобы жилец ютился в ней, пока не умрёт.

– Устала? – спрашивает Крейн. Понимаю, что именно она имеет в виду.

– Я зашла слишком далеко, чтобы сидеть и испытывать усталость. – Произнеся это вслух Крейн, чувствую облегчение. – Думала, раздобуду немного золота, и на этом всё. Но ты только взгляни на них – от мятежников до Землевластителя. Что это, если не борьба за власть? И каждый пытается меня контролировать.

Думаю о матери, которая считает себя виноватой во всех наших несчастьях. Зачем мятежникам ополчаться на неё? Зачем предавать светлую цель и нападать на собственных союзников? Видимо, они нисколько не лучше земельщицкой элиты. Желание всё контролировать прочно засело в костях лидеров сопротивления. Жажда захватить власть, а вовсе не свергнуть. Я была права. Называющие себя лидерами «Ковчега свободы» – всего лишь иное проявление той власти, которой обладают земельщики. Не более.

– Где нам место, Крейн? Таким людям, как мы с тобой? Кажется, мы только и делаем, что боремся.

Крейн, которая предпочитает держаться в тени и тихо работать на мятежников, – прошлой ночью против стражников в защитной амуниции. Я, которая не видит дальше своей семьи, сражается с аквапырями, не замечая, что там у съёмщиков с земельщиками.

Теперь-то знаю. Правила игры за власть всегда были против таких, как мы. И пока мы боролись друг с другом, они вели дела так, как им вздумается. Они создают видимость, что едины с народом, но только до тех пор, пока тот не поднимает головы.

Что бы они мне ни дали, я это приму. И использую против них. Вытащу семью из нищеты, когда поднимусь с помощью их золота. И так или иначе мы с Крейн изменим ход вещей. Для всех.

Мы должны перестать подавлять друг друга. Должны покончить с недоверием, разросшимся, как болезнь, и заставляющим нас воевать одна против другой так, словно остров не доказывал нам снова и снова, что лучший способ выжить – держаться сообща.

Не за то боролись эмпирейские старейшины, чтобы наше будущее оказалось разбитым вдребезги.

Память о них достойна лучшего.

Мы достойны лучшего.

Возвращаюсь в опаловые трущобы в тот самый момент, когда старуха Ремида опасливо уходит с улицы. Пробирается на ощупь, от стены к стене, ступает так, будто под ногами осколки стекла. Спотыкается, и я ловлю её.

Ремида хватается за мои руки. Кажется, она не боится стоящей за мной мариленихи.

– Хотите, отведу вас домой?

– Я тебя видела, – говорит она, сверля меня серыми глазами. Прежде чем спрашиваю где, суёт мне в руки что-то холодное. Металлическую брошь в форме подковы с семилепестковым цветком посередине. На обороте среди ржавчины выгравированы выцветшие слова: «Да приглядит за тобой водяная лошадь». – Когда выиграешь, – Ремида похлопывает меня по плечу, – надень её.

– Хорошо, – отвечаю я машинально. Что ещё мне остаётся? Мне не хватает смелости встретиться с родителями снова. Они всё ещё у Лирии. Думают, что Эмрик в лавке, отдыхает с тех пор, как они ушли. Не допущу, чтобы они стали такими, как эта женщина.

Опять оставляю Златошторм во дворе Крейн. Она быстро находит местечко, судя по вмятине размером с мариленя, своё излюбленное. Златошторм помнит этот двор. Улыбаюсь ей, в очередной раз задаваясь вопросом, как много мы в действительности знаем о существах мира, в котором живём.

Но сейчас у меня есть дело поважнее. Нужно раздобыть новую колесницу.

Глава 30

Крейн ждёт меня в лавке.

– Выкрасим её в красный, – говорит она, указывая на банку с кистью. – Никто и не подумает, что это колесница Первого Чемпиона. – Повозку берегли как реликвию, поэтому до момента пропажи она была в идеальном состоянии. К тому же её украли только затем, чтобы досадить комитету гонки за то, что не допускают съёмщиков до соревнований. А Горькоцвета всегда заботливо хранит свои сокровища.

– Не думаю, что это сработает, – говорю я, но в голосе слышится жизнерадостность, которой мне так не хватало.

Как же я скучала по лучшей подруге!

Спешим к базе, протискиваясь по узким переулкам. Хотя Крейн рядом, сам воздух здесь кажется другим. Пустота между базой и чёрным рынком проникает под кожу, впивается в горло когтями.

Погружаемся в темноту. Сделав первый шаг, чувствую перемену. Скользкий жар окутывает похожий на пещеру зал, высеченный на самом краю массива Террафорта и тянущийся по всей его длине. Призрачные голоса наполняют воздух, но кажется, будто все молчат. Люди прячут лица за масками. И нигде не видно немногочисленных ковчевников-земельщиков, всегда вызывавших у меня любопытство. Будто все мятежники Солонии сгинули за одну ночь.

– Лишь вопрос времени, когда кто-нибудь выдаст секрет, – шепчет Крейн. Десятилетия конспирации, видимость безопасности исчезли в одночасье. Двигаемся тихо. Никто не должен знать, кто я. Не только потому что я изгнана. – Стой. – Крейн крепче сжимает мою руку. Увлекает меня в нишу, которой я прежде даже не замечала. Мимо проходит компания съёмщиков в стёганой одежде. Они вооружены. – Кое-кто готовится к полномасштабному наступлению, если земельщики сюда сунутся. – Ждём, когда они уйдут.

Глупо думать, что разрозненное, плохо организованное восстание, трещащее по швам множеством фракций, увенчается успехом, если всё же перейдёт в серьёзную атаку.

Зал сужается на полпути к лавке Горькоцветы, затем принимается углубляться в переулки и ниши. Никогда не заходила так далеко. Каждая тень обвивается вокруг лодыжек, будто угорь. Каждое шипение подобно взмаху косы. Меня не покидает ощущение грязных пальцев, тянущихся из стен литейной. По мере того как день начинает переходить в ночь, люди постепенно уходят с чёрного рынка. Двигаемся маленькими шажками против течения, стараясь ни в кого не врезаться. Чтобы не давать повода смотреть на нас дважды. Кто-то преграждает мне путь, лицо скрыто за маской.

– Приказ пришёл сверху, – торопливо шепчет он своему спутнику. – Если получится, у «Ковчега» по крайней мере будет время перегруппироваться на другом острове.

– Почему арена?

– То, что происходит там, происходит по воле Землевластителя.

Вздрагиваю, поворачиваясь на пятках. Крейн тянется ко мне, пытаясь схватить за руку, но я в итоге встаю посреди оживлённого движения. Вокруг поднимается сердитый ропот. Спешно пячусь, бормоча извинения. Попытка держаться ниже травы провалилась. Остаётся надеяться, что народ слишком удручён, чтобы узнать меня.

Хуже того: те двое уже растворились во тьме.

Крейн отводит меня в угол.

– Ты в своём уме?

– Что затевается на арене?

– Не знаю, Корал. – Крейн звучит одновременно несчастной и сердитой. Прошлой ночью она сказала, что больше не хочет здесь бывать. Отречься от мятежников – задача не из лёгких.

Они приходят за тобой. Утаскивают тебя. Затыкают тебе рот.

И тем не менее Крейн рискует ради меня. Хорошенькая выйдет благодарность, если по моей вине нас поймают.

Так что помалкиваю, когда двигаемся дальше, ныряя в толпу и выныривая из неё. Но слова тех двоих не идут у меня из головы. Что может произойти на арене, где правит Землевластитель?

К тому моменту, когда узкий, похожий на змею переулок заканчивается у, по всей видимости, дальней стороны Террафорта, я совсем выдохлась.

Даю себе время собраться, прежде чем завернуть за угол. Никогда раньше не видела жилище Горькоцветы изнутри. Как и Крейн. Но она как-то рассказывала нам, как его найти, «на всякий пожарный». Это определённо тот случай.

Горькоцвета сидит за дверью на маленькой квадратной площадке, освещённой огарком свечи.

– Симпатичное местечко, Цвета, – говорит Крейн.

Для человека её возраста взгляд, когда она видит меня, способен разломить землю надвое. Но моё сердце бешено колотится не поэтому. В тусклом свете она похожа на разложившийся труп, выловленный из воды.

– Что ты здесь делаешь?

– Цвета, – вмешивается Крейн. – Да ладно тебе.

– Нет, наши законы такие же настоящие, как правила земельщиков на поверхности. Чёрный список есть чёрный список. Никаких исключений. – Ладони Горькоцветы крепче сжимают чашку, почерневшие пальцы впиваются в ручку.

– Гонка завтра, – говорю я, проглатывая страх. – Мне нужна колесница.

– Тебе не выиграть турнир, девочка. – Складки на коже старухи становятся глубже, словно её разрезали по этим линиям. – Слышала, забрали твоего брата. Лучше беги, а не то тебя тоже схватят. – В голосе отчётливо слышится страдание.

– Я не брошу брата в тюрьме. Не позволю, чтобы сестра очнулась только затем, чтобы продолжить кашлять и умирать. И не допущу, чтобы родители мучились из-за ошибок других. – Горькоцвета пристально смотрит на меня при этих словах. Она достаточна стара, чтобы знать, сколько раз «Ковчег свободы» пытался объединиться. Должно быть, видела своими глазами, к чему это приводило. Судя по всему, Горькоцвета вовсе не сердится, а… боится. Меня? За меня? – Я собираюсь выиграть завтрашнее соревнование, и мне нужна колесница. Можешь выставить меня отсюда силой, но я буду вопить всю дорогу. Раз уж мне по плечу принять участие в гонке славы и потрясти основы Террафорта так, что земельщики высыпают наружу, как муравьи, убегающие от воды, представь, как встряхну это место, если не поможешь. Терять мне, Цвета, больше нечего.

Лицо старухи мрачнеет. Не любит, когда ей угрожают, но у меня мало времени.

– Думаю, тебе лучше уйти.

Ничего не говорю, и тогда она встаёт. Наверное, чтобы наорать на меня. Вместо этого Горькоцвета свистит. К нам спешат двое. Старуха щёлкает пальцами, и меня хватают за руки.

Крейн кричит.

– Ты сейчас шутишь?

Вырываюсь без труда, мои рефлексы намного быстрее, чем у любого, кто вырос в этих подворотнях. Не успевают моргнуть и глазом, как я перемещаюсь из начала переулка в конец, где меня не достать. Если, конечно, не хотят сломать стул Горькоцветы.

Поднимаю ножи, которые вытащила у них из-за поясов. На меня таращатся, будто я взбесившийся марилень. Не прерывая зрительного контакта, говорю:

– Я здесь не для драки. Без колесницы мне никак не принять участие в завтрашней гонке. Когда выиграю, – смотрю на Горькоцвету и вижу боковым зрением, как Крейн качает головой, словно заранее знает, что я собираюсь сказать, – поделюсь с тобой выручкой. – Старуха усмехается. – Ты всегда помогала мне. Я тебе доверяю. И знаю: ты искренне заботишься о наших. Деньги, которые я предлагаю, способны исправить жизни многих. Ты, как никто другой, знаешь, насколько опасны эгоистичные лидеры. Ты видела, к чему привели необдуманные действия бунтарей прошлой ночью. Прими золото, которое я смогу достать. Помоги мне его выиграть.

Затем смотрю на двух других и выпускаю ножи из рук. Оружие звякает о землю.

Мы с Крейн обмениваемся взглядами. Знаю: она тоже ждёт, затаив дыхание.

Наконец Горькоцвета произносит:

– Тебе придётся обновить днище. Пожалуй, у меня в закромах найдётся несколько листов.

В лавке слишком тесно, но нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, как я тащу колесницу к дому Крейн, так что тут без вариантов.

Нужно хорошенько пораскинуть мозгами. Никогда раньше не собирала повозку. Это просто не входило в список жизненно важных навыков, которые было необходимо освоить. Но много раз чинила крышу конюшни.

Металла хватит только на одно днище. Если напортачу с замерами, переделать не выйдет. Зубы впиваются в нижнюю губу, когда протягиваю руку Крейн за пилой. Осторожно, чувствуя, как сердце бьётся в кончике каждого пальца, начинаю вырезать форму днища.

Убедившись, что действую правильно, надавливаю чуть сильнее. Руку пронзает боль. Острая и резкая. Кусает и жалит. Словно тысяча крошечных мариленьих шипов.

Принимаю её.

Каждое движение – мука. Наверное, то же сейчас чувствует Эмрик. Как Лирия по пробуждении изо дня в день. Вожу рукой взад-вперёд, левое колено и правая ступня плотно прижаты к каменному полу. Продолжаю пилить заргининовый лист, нарытый Горькоцветой в обмен на сотню золотых сверху.

Пытка.

И к тому моменту, когда мы закончили, к тому моменту, когда фонари на площади снаружи погашены, колесница стоит посреди лавки, сверкая серебристыми полосами и блестящим, ярким красным. Руки пульсируют от боли, но она лишь слабый отголосок той, к которой я привыкла. Отголосок, напоминающий каждым своим биением, что завтра я должна выиграть гонку славы.

– Сходи проведай Лирию, – говорит Крейн сипло. – Что бы ни случилось завтра, взбодрись сегодня.

Резкая белизна больницы вновь поражает меня. Что скажу маме с папой про Эмрика? Ел ли он? Выспался ли?

Не прошло и дня.

Мы с братом, бывало, виделись и реже. Иногда исчезали в поисках желе из скайи, порой – чтобы поохотиться. Иногда, когда ссоры между родителями достигали пика, ночевали у Крейн и возвращались дня через два. Мама с папой знали, что с нами всё в порядке.

С чего им вдруг заподозрить неладное сегодня?

Но что случится, если они спросят?

Ныряю под полноразмерный металлоискатель, и тот пищит. Трое стражников мгновенно подбегают ко мне, требуя, чтобы я подняла руки.

Мужество иссякает.

– Вот, просто брошь, – выдавливаю я из себя.

Под дулом пистолета достаю металлическое украшение, которое мне подарила Ремида. Побрякушка ярко светит в лицо.

Сжимаю её в ладони всю дорогу до палаты Лирии.

Сестрёнка лежит на кровати – ужасные ожоги прошли, – подключённая к капельнице.

Мама спит на стуле рядом с постелью. Одна ладонь совсем близко к Лирии, другая обхватывает живот. На плечи наброшен шарф. Даже во сне она выглядит напряжённой. Словно никогда по-настоящему не отпускает реальность. Словно не видит снов.

Грудь сестрёнки равномерно поднимается и опускается. Губы порозовели.

Когда Лирия была помладше, я оставляла подарки на прикроватном столике, чтобы она находила их по утрам. Разноцветные горшки. Ракушки (их всегда собирал Эмрик). Морские камушки. Листик необычной формы. Иногда по пробуждении сюрприз вызывал восторженный возглас; иногда о нём забывали, потому что у неё случался очередной приступ кашля.

Она здесь больше суток. Уже побывала один раз в лераковине для заживления ожогов. Наверное, будет здорово, если Лирию поставят на ноги до завтрашней церемонии коронации? Расчёсываю её волосы и чмокаю в мягкий лоб.

Ни к чему их будить. Они заслужили отдых, насколько тот возможен.

Задержав пальцы на накрахмаленных белых простынях, поворачиваюсь. И вздрагиваю, едва не падая навзничь.

– Осторожнее, – говорит папа в дверях. Знаю, что это всего-навсего отец, но плечи остаются напряжены, пальцы, рефлекторно потянувшиеся за ножом, отказываются разгибаться. Затем вспоминаю, что оставила его в лавке. – В расписании произошла нестыковка из-за гонки славы, – говорит папа, – иначе твоя сестра была бы вверху очереди. Её должны выписать через два дня. – Он смотрит не мне в глаза, а на Лирию.

Мама шевелится, но пальцы лишь крепче сжимают ладонь сестрёнки. Поправляю шарф, накинутый на её плечи, как шаль, изучая каждую черточку на нежном лице матери. На лоб падают три прядки, почти невидимые на фоне тёмных татуировок.

Отстраняясь от неё, говорю:

– Мне нужно идти, завтра турнир.

Спешу за дверь. Когда та закрывается за мной, слышу тень папиного голоса.

Кажется, пожелал мне удачи.

Глава 31

Последние сумерки сто пятидесятой гонки славы выдаются пронизывающе холодными и ветреными. Надеюсь, дождь прекратится – во время турнира он может оказаться смертельно опасным.

Встаю из скрюченного положения, стискивая зубы, чтобы не охнуть. Тело затекло и ноет после сна на холодном полу. Потягиваюсь, но от этого только хуже. Всё равно почти не спала. Мысли о предстоящем лихорадочно снуют в голове.

Свет проникает в лавку, озаряя сверкающую серебряную колесницу. Здесь так мало места, что, когда начинаю протискиваться, взгляд падает на синий горшок, одиноко стоящий на полке. Внутри высушенный пучок морской травы.

«Дом».

Грудь пронзает острая боль.

Ещё слишком рано, но это последнее мероприятие турнира, следующее состоится через четыре года, так что все на ногах. Толпы народа снуют туда-сюда. Лоточники продают сувенирные футболки и кепки. Посередине большого базара выступает канатоходец в костюме мариленя. По воздуху уже разносится запах жареных креветок.

Занавешиваю лицо волосами, идя к Крейн. Улицы вновь одичали, все вдруг позабыли о комендантском часе, словно остров не был охвачен пожарами и две ночи назад по нему не разносились звуки выстрелов.

Сегодня люди вспомнили, что все мы едины на этом куске камня.

Крейн приготовила куртку, которую я нацеплю поверх поношенных вещей, – дорогую на вид, чёрную, украшенную такими идеальными морскими камушками, что их легко принять за драгоценные.

Никогда не надевала подобное. По крайней мере вне мероприятий, которые была вынуждена посещать в детстве. Мой промысловый наряд всегда был простым. Куртки, которые мы с Эмриком носили по очереди. Вот кем я была. Кто я есть. Охотник.

Ладонь касается воротника рубашки, выданной в больнице. Даже там знают, в чём я хожу.

Крейн мягко произносит:

– Ты больше того, кем тебя хотят видеть.

Надеваю куртку, чувствуя, как бьётся сердце, когда просовываю ладони в облегающие рукава. Затем подвязываю волосы и закрепляю их металлической брошью, которую подарила соседка Крейн.

В зеркале вижу себя такой, какая я есть. Дочерью своей матери.

Так или иначе, через несколько часов всё решится. Вопрос лишь в том, буду ли я удостоена титула и славы или почувствую горечь песка и моря во рту.

Крейн ждёт в гостиной.

– Позавтракаешь? – Качаю головой. – Так на тебя непохоже.

– Что именно?

– Притихла и не подкалываешь меня.

Поднимаю руку и держу её ровно. Вот только вопреки этому она дрожит.

– Не могу расслабиться. Не могу приблизиться к мариленям в таком состоянии. Они оторвут мне голову с плеч.

– Эй, – говорит Крейн. – В чём дело?

Бормочу:

– Что, если всё пойдёт наперекосяк? Что, если земельщики объединятся, чтобы вывести меня из игры? – Знаю: по крайней мере у Арлин есть достаточные на то основания. Хочет победить, чтобы отомстить за отца.

Крейн говорит:

– Помнишь, как впервые пообещала, что никогда меня не оставишь?

Где-то далеко завывает грозовая туча.

Много лет назад я сказала эти слова Крейн под другим ненастным небом на быстро темнеющем берегу моря. Пообещала ей дружбу, любовь и семью. Попросила довериться мне, несмотря на то что жизнь учила её обратному.

Я была очень серьёзной шестилеткой.

Она берёт мои ладони в свои.

– Неважно, что случится сегодня. Обещаю, что всегда буду с тобой. – Когда я ничего не говорю, Крейн добавляет: – Я, как никто другой, знаю, насколько сильно ты любишь родных и что готова ради них на всё. Даже отказаться от своей мечты. Я здесь, чтобы призвать тебя не жертвовать ей.

– Дело не в мечте. Я иду на это, чтобы сестра получила необходимое лечение. – Крейн ухмыляется. Таращусь на каменный стол рядом с нами, стараясь не вспоминать, каково было кататься на Златошторм несколько ночей назад.

– Видишь? Врёшь не только мне, но и себе. Чем скорее признаешь то, зачем ты здесь, тем лучше.

Сердито на неё смотрю.

Невозмутимое выражение лица подруги напоминает об Эмрике, маме, даже о папе. Крейн всегда была одной из нас.

Вот кто мы такие: семья прежде всего. Даже если нам придётся драться до последней капли крови, мы никогда не пойдём друг против друга.

И когда выиграю, я вернусь туда, где жизнь сестрёнки не будет зависеть от мариленей в конюшне. К семье, которая познает лучшие времена.

«Почему гонка славы?»

Ответ на вопрос Эмрика начинает формулироваться в голове. Если бы только брат был сейчас здесь.

Встаю.

Крейн говорит:

– Ты куда?

– Нужно отвести Златошторм на арену. Не хочется подвергать её ненужному риску. Прикатишь колесницу через час?

– Конечно.

Даже в старых кварталах воздух другой. Праздничным его, возможно, не назовёшь, но там, где всегда была упрямая неподвижность, началось движение. У зрительских ворот арены выстраиваются ведущие государственных новостей. Оживлённо болтают друг с другом, меряясь репортажами и сплетнями. Слышу шум толпы снаружи. Перед настоящей гонкой в последний день студенты-спортсмены из школы земельщиков участвуют в подготовительных состязаниях и праздничных мероприятиях.

Но мне не до этого. Златошторм сейчас исключительно строптива. Чтобы добраться до зала возниц, нам требуются дополнительные пятнадцать минут. Она кружит, вместо того чтобы идти прямо, огрызается и фыркает, заставляя меня отдёргивать руку.

Шиплю:

– Да что это с тобой? – Помимо меня пока что пришёл только Саран. Делает вид, что не видит меня, но его марилень щерится. Под кожу пробирается страх. Златошторм отводит рога назад, будто хочет удрать. – Ты тоже зелёных кровей, – говорю, пытаясь её успокоить. – Если тебя начнут задирать, дашь сдачи.

Нерешительно тянусь к ней, она отстраняется. На этот раз решаю оставить её в покое. До гонки ещё уйма времени – нет смысла на неё давить. В любом случае, пока Крейн не прикатит карету, я ничего не смогу сделать.

– Корал. – Узнаю голос Дориана ещё до того, как поворачиваюсь на звук своего имени. Стоит в середине одного из проходов, в тени колонны, что объясняет, почему я не заметила его, когда вошла в зал. Серебряная корона висит на петле для ремня поверх чёрных брюк. Дориан прислоняется к колонне и смотрит Златошторм в глаза. Я бы не отважилась на такое с чужим мариленем, даже издалека. – Как она?

– Нервничает, – говорю я просто. Ощущаю движение позади себя в зале, как все носятся туда-сюда и могут увидеть нас, стоит им заглянуть за колонну. Наверняка она недостаточно широка, чтобы нас спрятать.

Дориан не обращает на это внимания.

На берегу он был другим. Осторожным, неуверенным. Отпрянул, когда люди отца застукали нас. Дориан всегда старался, чтобы нас никто не заметил, и, полагаю, не без причины. Теперь, похоже, ему всё равно, кто нас видит.

– Роготон тоже не в духе. – Дориан оглядывается на серебристого мариленя, посматривающего из стойла.

– Он провёл здесь всю ночь?

– Нет, конечно нет, – озадаченно говорит Дориан. – Я велел привести его сюда ранее. Думал, Роготон привыкнет к арене и станет чуть менее… В любом случае он будет в порядке. Это всё океан.

– Что?

– Целую ночь шёл дождь. Марилени нервничают…

– Я Охотник. Слежу за конюшней. – Дориану ни к чему знать, что я по рассеянности не увидела связи. А затем вспоминаю: нет никакой конюшни. Больше. Возможно, никогда уже не будет. Для меня.

– Я не то хотел… знаю. То есть, разумеется, тебе это известно.

Мы замолкаем.

Подсобчие проверяют и перепроверяют приспособы. Слышим, как снаружи собираются зрители.

На правой надбровной дуге Дориана порез. Исчезает под волосками. Не знаю, что сказать. Глядя на него так близко, вспоминаю наш последний разговор на пляже. Что бы произошло, не подоспей люди Соломона? Я бы вновь встретила Дориана, которого потеряла?

Жаль, не могу поговорить с Крейн. Почему именно Дориан Акаян вновь устраивает в моей голове сумбур?

– Слышал о твоём брате, – говорит он, прерывая тишину между нами. – Мне жаль.

– Почему тебя не было в святилище? – говорю я. – Ты знал, не так ли? Сообразил, что к чему?

Его брови опускаются.

– Сообразил что?

– Что «Ковчег» собирается напасть. Теперь мой брат за решёткой. Его приняли за одного из заговорщиков. Он пришёл со мной, и, не появись я там, поделись ты подозрениями, этого бы не произошло. Ты мог бы…

– Корал, перестань, – говорит Дориан, в этот раз мягче. – Я не знал. – Его глаза светятся. «Странно», – думаю я. Взгляд Дориана – неторопливое гудение. Скрещиваю руки на груди. – Так как собираешься вызволять брата? – спрашивает он.

– Когда выиграю, Эмрик станет братом чемпионки. Тогда они не смогут делать вид, что мы пришли в святилище по иной причине.

Дориан отклоняется.

– Тебе не победить, – произносит он небрежно, как если бы заметил, что земля Солонии такая чёрная, что всасывает каждую крупицу света. Я лишь моргаю. Но он, кажется, не осознаёт, насколько категорично прозвучали для меня его слова. – Всё, что происходит на арене, происходит с дозволения Землевластителя, – добавляет он. Его ремарка пробуждает что-то в памяти, тёмную ночь и туман голосов, но разум слишком сбит с толку. – Можешь бороться с этим, но выиграешь ли битву? А если и да – что тогда?

– Я поднимусь. – Застала его врасплох. – Поднимусь, – продолжаю я, – вопреки всеобщему недовольству. Вопреки всем, кто желает видеть меня растоптанной и просящей милостыню. Куда уж проще. – Дориан делает шаг ко мне. К этому моменту шум в зале возниц становится оглушительным.

– Всю жизнь я жил по правилам отца. Он всегда говорил, что мы представляем человечество среди морей, которые поглотят нас. Однажды одержим победу, и всё это будет нашим. Отец пошёл по стопам предков. Амбициозный, перспективный. Ожесточённо безжалостный. Его уважают повсюду. Боятся повсюду. Даже если я его ненавижу, мне всё равно придётся быть таким, чтобы продолжить наследие рода.

Дыхание между нами сейчас неуместно.

– Отец отнял всё, что было мне дорого. Сломал, запер, разорвал на куски. Утонул в собственном высокомерии. Он бы убил тебя, не вернись я к нему. Но ты… – Дыхание Дориана становится прерывистым. – Я пытался сделать то же, что и ты, и потерпел неудачу. Пытался причинить тебе боль, но потерпел неудачу. Пытался возненавидеть тебя, но потерпел неудачу. Ты поставила под угрозу всё, что построил отец, бросила ему вызов, сделала то, чего он никак не ожидал. Выбила почву у него из-под ног. – Дориан наклоняется ко мне, и я, сама того не желая, делаю глубокий вдох. Изучаю контуры его лица, пока он говорит: – Не ввязывайся в стычку. Тебе не уступят. Не сегодня. Это последнее состязание. Все здесь для того, чтобы победить.

– Как и ты.

– Разве ты не престала бы меня уважать, проиграй я намеренно?

– Разочарование окупилось бы чувством триумфа.

Брошь на моём воротнике звякает о пуговицу на его, когда Дориан прижимается мягкими губами к щеке, воспламеняя меня, словно спичку, которой чиркнули.

– Удачи, Корал Солонии.

Несмотря на бешеный пульс, я не настолько самоуверенна, чтобы думать, что Дориан проиграет гонку ради меня. Он не может и не станет этого делать. Не пошёл бы на такое и прежде.

Чемпион только один, и им должна стать я.

Продолжаю повторять про себя установку. Сперва настойчиво, затем медленно, чтобы проникнуться идеей, пока наконец не приходит время.

Крыша над ареной не позволяет дождю намочить трассу, но марилени чуют сырость в воздухе. Они напряжены. Подсобчих в зале возниц больше обычного.

Последняя гонка проходит внутри арены. На этот раз подготовка ведётся активнее, нервы на пределе, страх бурлит в крови каждого. Арлин в верхней части зала, её зверь, в жилах которого бурлит зелёная кровь, вырывается. Она не знает, как его усмирить.

Что это, если не удача?

Улыбаюсь вопреки опасности, которую несёт с собой ливень. Вопреки тому, что знаю: когда гонка закончится, между мной и Дорианом наверняка не останется ничего общего.

Крейн наконец прикатывает колесницу. Блеск серебряной повозки притягивает взгляды всех в зале.

– Эта штуковина привлекает народ, как кровь рапторов, – говорит Крейн. Судя по голосу, она об этом не сожалеет. Вместе мы стаскиваем повозку с тачки и прицепляем к упряжи Златошторм.

Иуда проходит мимо и, поймав мой взгляд, останавливается.

– Привет, как твоя сестра?

– Проходит лечение в больнице. Я так признательна тебе за помощь.

– Рад быть полезен. Надеюсь, она скоро поправится. – Он потирает затылок. – Возница из тебя что надо. Получше, чем из большинства присутствующих. – Иуда бросает взгляд на Арлин. Затем улыбается. – Желаю тебе всего наилучшего, Корал. Увидимся после.

– Спасибо, Иуда. И я тебе.

Он прощается со мной, разок кивает Крейн и находит свою колесницу. Это мелочно, но я в восторге оттого, что он игнорирует Арлин.

– Что он сделал для Лирии? Кто он? – спрашивает Крейн.

– Тот, кто лезет не в своё дело, – отвечает Дориан из соседней колесницы.

Жар на щеках разгорается с новой силой.

– Какая ирония, – замечает Крейн холодно, но, к счастью, пока решает не обращать на него внимания. Знаю: она делает это только ради меня, чтобы не накалять ситуацию перед самой гонкой. Крейн никогда не простит Дориана, даже если я его прощу.

Волнение в толпе нарастает. Должно быть, трассу уже расчистили от следов последнего торжества.

Голос Землевластителя заполняет зал, привлекая внимание. Отклоняюсь от динамиков прямо над головой. Из-за голоса Минос мариленей вновь охватывает волнение. Успокаиваю Златошторм, осторожно кладя ладонь ей на шею.

– Ты ведь знала, что не останешься в конюшне одна, верно? – Прижимаюсь к ней щекой. Шероховатость колючей челюсти тёплая, умиротворяющая. – Хорошая девочка.

– Пора, Корал, – говорит Крейн. Её голос тише обычного.

Голос Землевластителя же гремит по всей Солонии.

– Сто пятидесятая гонка славы – это событие, которое войдёт в историю. Её величию был брошен вызов, с подобным которому не сталкивались веками. Но наши возницы встретили его с доблестью и честью. Добро пожаловать, наследники эмпирея, на сто пятидесятую гонку славы!

Её слова не должны вызывать у меня дрожь, но они вызывают. Воля Землевластителя на арене неоспорима. Когда она говорит, все слушают. Когда улыбается, мир приоткрывается. И захоти того Минос, она обрушит на Солонию такую ярость, которой никто из нас не сможет противостоять.

– В последнем состязании возницы въедут в лабиринт из стекла и теней. Лабиринт, который скроет врагов, но покажет их истинные лица. Некоторые пути ведут в тупики, другие же уводят из лабиринта и из турнира. – Трибуны вздыхают в унисон. – И лишь за одним из выходов протянулась финишная черта.

Земля под ногами сотрясается. Сначала медленно, протяжно, но затем приходит в движение. Златошторм всхрапывает, отступая назад. Раздаётся рёв, мучительно громкий, после чего тишина. По арене снаружи разносятся крики и аплодисменты.

Похоже, нам предстоит побороться за новые гоночные полосы.

– Красота, верно? – радостно вопрошает Землевластитель. Одно это заставляет меня стиснуть зубы. – Победителю предстоит въехать в первые ворота и сделать полный круг вдоль хребта, после чего выехать за ворота, ведущие к финишу. Возницы поймут, что это они, увидев их. Тот, кто пересечёт золотую черту первым, удостоится короны и славы.

Оглушительный рёв отдаётся под ногами эхом. Сердце замирает, и в вены просачивается паника. Дно колесницы так близко…

«Я в порядке. В порядке. В порядке».

– Готова? – спрашивает Крейн.

Поднимаю голову.

«Нет, не готова».

– Лирия была бы в восторге, окажись сейчас среди зрителей, – говорит Крейн. – Теперь иди и выиграй ради неё.

Мне отчаянно хочется, чтобы сестрёнка была сейчас здесь и видела всё своими глазами.

– Ради Лирии, – говорю я.

Гул зрителей – многоглавый змей, неотвратимый, повсеместный. Златошторм вздрагивает. Нет… она сбросит меня…

Крейн держит меня за запястье, успокаивая, спасая от паники, вновь распускающейся в крови шипами.

– Не умри.

С этим напутствием лучшая подруга шагает назад. Остаюсь одна внутри волны зеленокровных мариленей, которые с трудом сдерживаются.

Решётка с грохотом поднимается.

И яркий свет ослепляет меня.

Глава 32

Гонка уже началась. Но мы все вшестером ошеломлённо стоим у входа в конструкцию, которая выглядит как гигантский белый лабиринт. Внешние стены сверкают, словно кристаллы, вспыхивающие под ярким солнцем. Знаю: они не настоящие. Но люминесцентный материал излучает ослепительный свет. Дёргаю за поводья. Златошторм движется вперёд – медленно, словно чувствуя мою неуверенность. Несколько раз моргаю, прежде чем зрение перестраивается. Колесница подо мной дрожит.

Дориан въезжает в арочные ворота первым. Затем Арлин, потом я. Стены вокруг сужаются. Мы в паутине переулков. Не могу сдержать ухмылки. Над нами нет крыши, но под нами иссиня-чёрным сверкает земля. Я будто еду над бескрайним океаном. И всё же у ног Златошторм клубится песок.

Озираюсь по сторонам. Стены настоящие, но пол – мираж, созданный при помощи зеркал и светильников.

Удивление проходит прежде, чем делаю очередной вдох. Внутри, когда осторожно ускоряемся, стены превращаются в зеркала. Когда проезжаем мимо и наши тени падают на стекло, оно становится матовым, а отражение – искажённым. Затем стекло обрывается прямо перед нами, разветвляясь в разных направлениях.

Над нами возвышаются колонны хребта.

Вокруг нас замысловатый лабиринт.

У того, кто займёт центральную ветку развилки, выше шанс держаться хребта. Осознание поражает всех разом: это в самом деле третий этап турнира, вот-вот начнётся смертельная стычка.

Зрители впереди – гигантская масса, сталкивающаяся и раскачивающаяся в такт ударам гигантских барабанов.

Я между двумя колесницами. Марилень слева от меня ярко-зелёный – Эммануэля. Отклоняюсь назад, крепче сжимая поводья. Костяшки пальцев белеют, в ушах стучат барабаны. Когда добираемся до узкого переулка, вспоминаю, что нужно держать дистанцию. Замедляю Златошторм, и она сбавляет ход.

Мимо проносятся две колесницы. Устремляюсь в переулок, сворачивающий вправо. Он посверкивает подо мной, свет на мгновение мерцает, освещая пыль трассы. Пролетаю мимо стен, которые быстро запотевают и становятся гладкими. Они загораживают обзор так, что нельзя узнать, кто появится из-за следующего поворота. Хорошо, что зрители наблюдают за происходящим с высоты птичьего полёта.

Пот стекает по виску струйками. Солёный аромат океана обрушивается со всех сторон, отвлекая Златошторм.

Дёргаю поводья, заставляя её вновь сосредоточиться на гонке. Земля скользит, будто сделана из металла.

Сегодня хребет прогибается под тяжестью грохочущих барабанов и громадных раковин. На подпорках толпятся стражники, готовые к предстоящей бойне и кровопролитию. Нависают над нами посреди лабиринта.

Поворачиваю налево и чуть не врезаюсь в стеклянную стену. Та быстро темнеет. Двигаюсь вправо. Влево. Снова вправо. Мчусь во весь опор, но замедлиться нельзя. Кто-то проносится мимо по соседнему переулку. Лабиринт – гигантская головоломка. Следует быть осторожными, иначе врежемся друг в друга. Значит, нужно двигаться быстрее других возниц.

Слева от меня раздаются крики. Противостояние переросло в серьёзную стычку, на пути впереди вздымаются облака пыли. Опускаю веки и кашляю, песок щиплет глаза, но всё, что могу, – позволить слезам их очистить. Златошторм знает своё дело. Скользит вправо, избегая столкновения с очередной стеклянной стеной, которая – я этого не ожидала – оказывается тупиком.

Резко останавливаемся: перед нами взвивается пыль. Снаружи раздаются радостные возгласы. Внутри лабиринта едва слышу соперников по турниру. Как узнаю, если кто-то пересечёт финишную раньше меня? Сердце начинает бешено колотиться. Нет, нужно выбраться отсюда первой.

Руки тяжелеют – Златошторм тащит нас вперёд, – плечи горят, будто в огне.

Больше не могу сдерживать марилениху, нужно дать ей волю. Придётся на неё положиться.

Слегка ослабляю поводья, и мы спешим вперёд. Пыль рассеивается так же внезапно, как появилась. Проезжаю мимо лежащего на земле возницы. Рукава разорваны, ладони содраны до крови. К горлу подступает тошнота.

«Хоть бы это был не Дориан».

Ухожу влево, уворачиваясь от них. Марилень участника взбесился. Врезается в стену, и та опасно темнеет. Она ведь не может сломаться? Зверь бросается на меня, пытаясь спровоцировать Златошторм на драку. Зелёный, как морская трава. Продвигаюсь дальше, переполняемая облегчением. Это не Дориан.

Оглядываюсь через руку. «Эммануэль».

Нас осталось пятеро. Не знаю, где Дориан. Наверное, далеко впереди. Пора подстегнуть Златошторм. Дольше задерживаться нельзя.

Мчусь по переулку, следуя на звук мариленей неподалёку. Снова раздаются крики, где-то поблизости. Златошторм набирает скорость. Проходим прозрачную стену за прозрачной стеной, поворачивая налево, направо и снова налево.

Двое возниц сцепились в следующем переулке. Понимаю это по тому, как стены темнеют и проясняются, к тому же слышу шум, поднятый зверями. На какую сторону выходит переулок? Если разветвляется в конце моего – окажусь прямо у них на пути.

Иуда не станет пытаться меня убить, но как насчёт Арлин и Сарана? Крайне важно проскочить мимо них.

Чья-то колесница с грохотом ударяется о стену. Внезапно радуюсь тому, что я по эту сторону. Звук сцепляющихся рогов гремит в ушах. Приближаюсь к концу своего переулка.

Иуда и Арлин возникают передо мной. Внезапно в переулке оказывается сразу три колесницы. Но их марилени дерутся друг с другом и с самими собой. Бросаются на зеркала вдоль стеклянных стен, бешено вертятся, ловя собственные отражения. Сдаю назад: между ними не проскочить.

Поверх завываний ветра слышу, как люди на нижних ярусах прыгают и кричат, требуя крови. Вздрагиваю и едва уворачиваюсь от колесниц Иуды и Арлин снова.

Марилень Иуды издаёт леденящий кровь крик – такой можно услышать, когда зверь издыхает. Всего один круг, и по сравнению с этой гонкой предыдущие кажутся шуткой.

По мере того как вынуждена плестись за Иудой с Арлин, внутри нарастает досада. Но как раз в тот момент, когда нетерпение накапливается и я подумываю сделать что-нибудь опрометчивое, пред нами возникает следующая развилка, расходящаяся в пяти направлениях. И я каким-то образом понимаю: она знаменует начало второго круга. Гоночные полосы расширяются на несколько драгоценных секунд. Мой единственный шанс опередить этих двоих до того, как Дориан и Саран опять встанут у меня на пути. Златошторм тревожно мекает. Не смогу её дольше удерживать, не разрезав перчатки. Вместе с ладонями. Мне нужна передышка.

Пот застилает глаза. Лёгкие горят. Плещемся в луже крови.

Златошторм всхрапывает, проносясь чересчур близко к колесницам Иуды и Арлин. Тяну её назад, и она поворачивает вправо. Прямо на дорогу, слишком узкую для большинства современных повозок, но идеальную для моей старой. Может, получится хитростью заманить сюда остальных.

Делаю ход.

И мы продолжаем движение.

Златошторм обгоняет дерущихся мариленей, и перед нами открывается большой переулок. Пол здесь мерцает более ярко, но хребет маячит дальше. Арлин и Иуда борются, так что остерегаться нужно Сарана и Дориана. Не помню, чтобы проезжала мимо них. Кто знает, где они? Их марилени тоже могли сцепиться.

Увеличиваю дистанцию между собой и Арлин с Иудой.

А потом, сворачивая за угол и двигаясь по новой дороге, вижу Дориана. Но Саран появляется справа от меня по диагонали и преграждает мне путь. Бешено верчусь, едва успевая увлечь Златошторм назад. Саран исчезает в переулке слева. По моим расчётам, движется в противоположную сторону от хребта. Я же следую туда, откуда он возник.

Но то, что выглядело как сквозной переулок, загорожено стеклянной стеной. Поворачиваю обратно и оказываюсь в тупике. Затем снова. Сердце бешено стучит, приходится вернуться к большой развилке.

Барабаны стучат в такт биению сердца.

Златошторм резко вскрикивает от их какофонии.

Подгоняю её вперед.

Скорость заставляет ветер реветь в голове, заглушая звуки с трибун. Над нами рычит облако. И далеко в океане ударяет молния.

Ужас наполняет рот.

Если пойдёт достаточно сильный дождь, марилени пробьют камень, чтобы добраться до океана. Лабиринт нам ничем не поможет. Он и без того приводит зверей в ярость.

Никто из нас не выживет.

«Сосредоточься», – говорю я себе. Сейчас не время думать «что, если». Я здесь. Всё, о чём следует помнить, – земля подо мной, – и не забывать держаться подальше от других участников.

Нахожу ещё один большой переулок, отгороженный стеной из чего-то похожего на сверкающие белые минералы. По нему нескольких секунд могу мчаться во весь опор.

Сворачиваем за угол под грохот барабанов и цокот копыт. Никак не разберу: звуки доносятся слева или справа. Златошторм такая быстрая, что не понимаю: стены рядом со мной из минерала или из запотевшего стекла. Сворачиваю за угол. Двое подсобчих собирают осколки колесницы.

– С ДОРОГИ! – Мужчины расступаются, освобождая мне путь. – Извините! – кричу я, проносясь мимо.

Златошторм скачет по обломкам, и меня болтает.

Отлетаю в сторону. Дополнительный ремень, пристёгнутый Крейн, не даёт мне выпасть. Но мой вес толкает колесницу…

Одно колесо в воздухе, земля слишком близко к лицу.

Песок залетает в рот, он в ушах и в глазах.

Лечу за мариленихой кособоко.

Колесо вращается надо мной с ошеломляющей скоростью на фоне флюоресценции арены.

Левая ладонь соскальзывает с поводьев. Цепляюсь за колесницу. Едва ухватившись, надавливаю на неё со всех сил. Повозка падает на землю, опасно громыхая по мерцающему чёрному полу, прежде чем снова выровняться.

Изнутри вырывается поток ругательств.

Им потребовалась целая вечность, чтобы прийти и забрать сломанную колесницу Эммануэля. Что станут делать, если кто-то пострадает в глубине лабиринта?

Что, если получу травмы и меня не смогут найти? Что, если Дориан…

Из переулка рядом с моим выезжает колесница. Марилень не обращает внимания на Златошторм, всецело сосредоточившись на трассе. Свирепый и быстрый. Смотрю, как далеко до него, затем на возницу.

– Это ты! – восклицаю с облегчением.

Дориан стоит одной ногой на бортике колесницы, подтянув поводья.

– Арлин! – кричит он. – Гонится за тобой!

Не успеваю поблагодарить его за предупреждение, как он скрывается в очередном переулке. В следующий миг Саран подрезает меня снова. Остаётся либо врезаться в него, либо притормозить. Чертыхаюсь и увлекаю Златошторм назад.

Впереди открывается широкая площадь, переулки вновь сходятся в одной точке в дальнем конце.

Повсюду на площади вырастают высокие наклонные стены, напоминающие ряды игральных карт, выставленных вертикально. «Странно, как они нам помешают?» Едва успеваю задаться вопросом, как препятствие вращается, надвигаясь прямо на меня. Кричу. Лавируем между качающимися карточными стенами.

Проклинаю Землевластителя и каждого, кто причастен к турниру.

Кровь стучит в висках. Теперь рядом со мной есть кто-то ещё. Объезжает вращающиеся преграды. Украдкой бросаю взгляд. Иуда прижимается к передней части колесницы, лоб сосредоточенно сморщен. Он далеко от меня. Не причинит мне вреда.

Но затем взгляд падает на возницу позади него.

За ветвистыми чудовищными рогами мариленя – Арлин.

Отчаянно хочется выиграть. Но если этому не бывать… пусть уж лучше победит Дориан. Не Арлин.

«Только не Арлин».

Смотрит прямо на меня. Нужно убраться от неё подальше.

Клыки мариленя Арлин сверкают. Её тяга к насилию передалась зверю.

– Уходим! – кричу я Златошторм.

Пробираемся зигзагами от стены к стене, вынужденные поворачивать назад, замедляться, пробовать выбраться другим путём. Все мы оказались в ловушке площади смерти.

И тут понимаю: Арлин на хвосте.

Иуда мало-помалу обходит меня. Уклоняется от вращающейся стены. Забываю про Арлин и вместо этого пытаюсь обогнать Иуду. Может, он и не прибегает к грязным трюкам, но соперник из него серьёзный. Марилень Иуды всхрапывает, подстёгиваемый им. Приближаемся к последнему ряду карточных препятствий. «Неужели».

Как вдруг Иуда кричит.

Поворачиваюсь.

Ось колеса Арлин искрится о колёса повозки Иуды.

– Прочь с дороги! – рявкает Арлин.

Марилень Иуды врезается в стену, проскакивая передо мной.

Иуде удаётся выровняться, и он кричит Арлин:

– Из ума выжила? Всех нас погубишь!

Марилень Арлин упирается рогами в колесницу Иуды.

Чёртова Арлин. Знаю, что она задумала: увеличить дистанцию между мной и Иудой.

Я её цель.

Марилень Арлин тот ещё зверюга: широкие мышцы, рога и зубы размером с мои пальцы. Вонзает их в мариленя Иуды. Тёмно-зелёная кровь брызжет мне в лицо и на Златошторм.

Меня охватывает отвращение. Златошторм вздрагивает, крутясь и поворачивая не в ту сторону – к Арлин, жаждущей крови. Едва не въезжаю в карточную преграду, которая вот-вот впечатается в наши лица.

Арлин устремляется ко мне.

– Тебе ни за что не выбраться с арены живой!

Ослабляю поводья, крича Златошторм ускориться.

Марилень Иуды вырывается на свободу. Пригибаюсь, когда упряжь щёлкает и летит в меня. Златошторм становится на дыбы – чудовищный зелёный марилень мчится на неё. Она разворачивается и бежит вперёд, и мы проходим сквозь ряд стен.

Ремни, пристёгивающие меня к колеснице, порваны. До них никак не дотянуться, если не хочу вывалиться на дорогу.

Приближаемся к следующему пучку переулков. Надо поскорее решить, куда повернуть. Мне нужен тот, что ближе к хребту. Определившись, врезаюсь в стекло. Поскальзываюсь. Увлекаю Златошторм назад на площадь, чтобы выбрать другой переулок. Но там идёт схватка – Иуда и Арлин стремятся добраться до верного коридора.

Иуда старается оторваться. Знает, что Арлин нужна я. Его колесница стремительно распадается на части, ремни вздымаются вокруг мариленя, словно водяные змеи. Иуда глядит на меня, будто прося прощения за то, что пытается спастись.

В этот момент в руке Арлин возникает нож.

И входит между лопаток Иуды.

Глава 33

Удар ножа разносится по арене пульсацией. Коллективный вздох изумления, затем тишина.

«Возница из тебя что надо», – сказал он и пожелал мне удачи. Его последние слова, адресованные мне. Смаргиваю слёзы, пытаясь прогнать воспоминание о том, как Иуда пришёл на Агору проведать меня. Единственный земельщик, никогда не относившийся ко мне с отвращением. Спорил с врачом Лирии, помог поставить диагноз.

Не успев осознать, что делаю, начинаю кричать. В горле саднит, пальцы под перчатками стёрты. Ничего не слышу, разум не в состоянии переварить произошедшее только что. Не могу сосредоточиться, и если не заставлю мозги встать на место…

Подавляю крик, позволяю ему смолкнуть и блокирую мысли.

Оглядываюсь назад.

Оттуда, где лежит тело Иуды, поднимается облако пыли. Стена арены раздвигается, как двери, и три мариленя галопом устремляются к месту побоища, всадники вооружены заргининовыми посохами.

Зверь Иуды обезумел. Кричит, истекая кровью и круша стены.

Арлин застряла позади него. Надеюсь, не выберется.

Иначе мне несдобровать.

Качаю головой до тех пор, пока ветер не принимается вновь завывать в ушах. За ним следует очередная грозовая туча. Сворачиваю на дорогу, где могу передохнуть; пока что в этой части лабиринта я одна.

Дориан и Саран где-то ещё, оба поглощены собой.

Возможно, Арлин не спастись от мариленя Иуды.

Если ускорюсь сейчас…

Мысль будоражить кровь.

Нас осталось всего четверо. Шансы на победу снова растут.

Между тем чудовищные барабаны размеренно стучат, набирая силу. Дробь разносится по земле, стеклянным стенам и колесницам. Подобно океану, принимающему форму и обрушивающемуся на острова. Судя по восторгу, льющемуся с трибун, зрителям по нраву ритм марша смерти.

Земля подо мной мерцает, сбивая Златошторм с толку. Марилениха замедляется, бьёт по ней хвостовым плавником, как по воде. Заставляю её продолжить движение, отчаянно боясь, как бы иллюзия её не одурачила. Но Златошторм не виновата. Только на прошлом состязании арена была залита водой.

Интересно, сколько времени прошло? Продолжаю двигаться вперёд, стараясь уйти от Арлин как можно дальше.

Слева от меня раздаются крики. На трибунах что-то происходит. Вытягиваю шею, но минеральные стены лабиринта скрывают нижние ярусы от посторонних глаз, как и барабанщики с государственными телевизионщиками, кучкующиеся на хребте.

Пора ускориться. Но стоит пуститься по новой дороге, как слышу какой-то шум.

Мариленей, людей, побоища.

Зверь Иуды запрыгнул на трибуны. Поднимается всё выше и выше, разгоняя толпу и оставляя позади вопли. Будут жертвы. Сердце в груди дико колотится.

Что, если там Крейн? Что, если мама с папой решили прийти посмотреть гонку?

Отклоняюсь назад и, прищурившись, смотрю сквозь пыль арены на трибуны. Стражники «Геликс стратис» с электрошокерами загоняют мариленя в угол.

Остаётся только надеяться, что близкие в порядке.

Златошторм вернулась к привычному темпу и постепенно учится оббегать стены самостоятельно.

«СПРАВА!» – кричит кто-то с трибун. Сворачиваю, чтобы не врезаться в Арлин, которая выезжает из переулка, параллельного моему.

В лабиринте повсюду образуются горы пыли и щебня. Должно быть, мы скачем одними и теми же маршрутами.

Далеко впереди, за стеклянными стенами, два переулка одновременно темнеют и проясняются.

Дориан и Саран борются с песчаной бурей, быстро их поглощающей. Приближаюсь. Пришло время последовать за ними. Обогнать их, вместо того чтобы осторожничать и притормаживать.

Вот бы ещё мне, в отличие от них, не пришлось преодолевать океан песка и гравия.

Прямо перед тем как они исчезают, взгляд падает на колёса Сарана. Оси торчат. Вижу шипы, как в первой гонке. Приблизься он к Дориану самую малость, сможет повредить колёса его повозки.

Других участников, которые могли бы взять на себя наших противников, не осталось.

И тут до меня доходит.

Арлин на трассе уже не до турнира.

Хочет одного – отомстить.

Словно стремясь подтвердить мою догадку, Арлин направляет мариленя ко мне. Мы преодолеваем сеть пересекающихся переулков, по которым следовали Дориан с Сараном, задыхаясь в песчаных волнах.

– НО! – Златошторм берёт влево, чтобы не задеть вращающееся колесо сломанной повозки. Позолота покрылась коричневым налётом. Колесница Эммануэля.

Снова оказываемся в той части лабиринта, откуда начали.

Выплёвываю песок изо рта. Он прилипает повсюду. На лицо, в складки содранной кожи, под одежду. Вылетаем на открытую площадь – прямиком к Арлин.

Та начинает ускоряться. Подгоняю Златошторм: «Вперёд, ну же, но». Ладони на поводьях покрываются мозолями, рёбра вот-вот хрустнут. Мы недалеко от Дориана с Сараном. Грохот колесниц уже близко. Если доберусь до них… если их обойду, это поумерит пыл Арлин. Им она вредить не станет. Иначе отцы Сарана с Дорианом порвут Арлин вместе с её семьёй в клочья.

Арлин кричит:

– Стоило оно того, съёмщицкое отородье?

Марилень Арлин вгрызается в заднюю часть моей колесницы. Зубы цепляются за разодранный ремень, дыхание зверя ползёт по обнажённой коже ноги. Рога с силой ударяются о борт повозки. Возьми он малость выше, меня бы пронзило насквозь. Волосы на шее встают дыбом.

Затем с неба начинает лить горькая вода.

Гонку необходимо остановить. Но, судя по всему, делать этого никто не собирается.

– Марилени не выносят дождя! – восклицаю я, надеясь, что камера заснимет и донесёт мои слова до Землевластителя.

Никакой реакции. Нечего и ждать.

Как и для богов мира эмпирейских старейшин, единственный источник развлечения для кукловодов гонки славы – лицезрение людских трагедий.

Арлин прикрикивает на мариленя.

Прежде чем понимаю, что происходит, её колесница ударяется о мою.

Поскальзываюсь, но мне удаётся удержаться на ногах.

Прошлые состязания, возможно, и проводились ради удовольствия понаблюдать, как возницы схлёстываются друг с другом, но благодаря им я отлично изучила тактику соперников.

Подъезжаем к развилке.

Ладонь Арлин взлетает вверх в неприкрытой попытке выхватить поводья у меня из рук. Наношу удар. И мне всё равно, попала я по груди или по лицу.

– Отстань! Хочешь умереть?

Она смеётся, и я улучаю момент, чтобы вытереть лицо рукавом.

Снаружи льёт как из ведра. Внутри воздух пропитан влажным теплом песка.

Златошторм вскидывает голову, рога едва не касаются моей груди. Пытаюсь привлечь её внимание, но мы так близко к стенам, что, когда поворачиваем за угол, из-под колёс вылетают искры. Пламя вспыхивает на ужасающий, жаркий миг, пугая нас обеих, прежде чем исчезнуть в пыли.

Но звук огня такой громкий, что половина арены изумлённо вздыхает. В паре метров впереди Дориан сворачивает из одного переулка в другой и смотрит прямо на меня. Затем тут же берёт к Сарану и что-то восклицает.

– Осторожно! – кричу я ему, направляя Златошторм вправо. Стоит оглянуться, как вижу, что Арлин заставляет мариленя резко поднажать. Отбросила всякое притворство. Арлин вовсе не пытается найти дорогу к финишу – она преследует меня.

Натягиваю поводья, кровь закипает, и Златошторм мчится к середине, позволяя мне по-быстрому перевести дух. Вот только в тот же миг Арлин догоняет слева.

Возможно, получится впечатать её в стену.

Кто-то выкрикивает моё имя. Нет времени смотреть.

Дорога начинает сужаться, уходя вправо.

Отклоняюсь назад и ослабляю поводья. Златошторм выпускает всю свою мощь до последней капли, и мы отрываемся от Арлин, марилень которой продолжает бодать прозрачные стены.

Главная задача сейчас – проскочить мимо Сарана с Дорианом. Если, конечно, Арлин не усмирит зверя.

Мчимся мимо подсобчих, пытающихся обуздать мариленя Иуды, который спрыгнул с трибун обратно. Златошторм проносится мимо. Всё вокруг – ветер, шум, барабаны – сливается в сплошное пятно.

И в этот момент Арлин вновь догоняет меня.

Она рядом, осыпает меня проклятьями. Стены в переулке плотные, сверкают белым, никакого стекла. Мой взгляд устремлён прямо – не позволю Арлин помешать мне сосредоточиться. По тому, как её голос то удаляется, то приближается, и по свисту хлыста, врезающегося в плоть, понимаю, что Арлин с трудом контролирует зверя.

Вот он – шанс, преподнесённый на блюдечке.

Один маленький толчок, и она отлетит.

Думать тут нечего. Собираюсь действовать, но арена вновь разражается возгласами и воплями. Что-то случилось. Смотрю на один из экранов на хребте, прищурившись.

Саран прямо за повозкой Дориана.

Приближается к колёсам.

– Дориан! – кричу я.

– Тебе его не спасти, как и ему тебя! – восклицает Арлин. На поясе поблёскивает клинок. Закрепила себя ремнями, стоя в колеснице. Может отпустить поводья и при этом не потеряет управление.

Жульничество.

Так вот каков её план: разделить нас с Дорианом и устранить одного за другим. Арлин может нарушить сейчас сколько угодно правил. После гонки могу хоть зажаловаться, это ничего не изменит. Просто не доживу до того момента, когда ей сделают выговор.

Нужно вывести Арлин из игры.

Направляю Златошторм вперёд. Придётся заставить марилениху слушаться, пока океан не завладел её мыслями.

Спешим к самой узкой дорожке, которую удаётся найти.

Арлин у меня на хвосте не догадывается, что заманиваю её в ловушку. Искры рассыпаются по обе стороны её колесницы с громким «чччииииррр». Держусь прямо перед ней, делая вид, будто пытаюсь уйти.

Арлин заглатывает наживку. Не обращает внимания на то, что повозка нагревается, продолжает следовать прежним курсом – за мной, – не отклоняясь ни на йоту.

Вновь въезжаем в стеклянный переулок. Зеркала запотевают, но на трассе кроме нас никого нет. Стены быстро застывают и расчищаются. Так что вижу на некотором расстоянии отсюда Дориана и Сарана, сцепившихся, судя по всему, не на шутку. Саран перегнулся через борт колесницы, раскинув руки. И столь же стремительно они сворачивают за угол.

Опускаюсь в колеснице, натягивая поводья. Златошторм понимает меня без слов. Наверху стучит дождь и грохочут барабаны. Марилениха устремляется в сторону и сворачивает в переулок, достаточно широкий, чтобы по крайней мере три повозки проехали по нему вровень.

Надеюсь, удастся провернуть задуманное.

Арлин подстёгивает мариленя. Тот торопится к стене, оказываясь рядом со мной.

Натягиваю поводья. Златошторм ускоряется.

Арлин делает именно то, чего я от неё жду, – пытается нас подрезать, когда подъезжаем к развилке. Пытается преградить нам путь, спеша сбросить меня с колесницы. Ей приходится отклониться вправо до предела.

– Твоя семья всё разрушила! Ты труп! – визжит она, одной рукой хлеща мариленя, а второй сжимая поводья. Не спускает с меня глаз. Нужно сделать так, чтобы Арлин продолжала в том же духе.

– Тебе меня не достать! – кричу я, подначивая её.

Она сыплет проклятьями. Её внимание сосредоточено на мне. Пытается вызвать меня на эмоции. Я сдерживаюсь. Камеры от меня ничего не получат, хоть и знаю, что Арлин может насадить меня на рога мариленя и ей это сойдёт с рук.

По моим расчётам, мы огибаем хребет.

Теперь с минуты на минуту…

– Тебе ни за что не…

Речь Арлин обрывается на полуслове, переходя в жуткий вопль. Колесница врезается в стену и распадается на щепки, пара колёс пролетает вдоль раскалённой досиня земли по спирали.

Арлин зажало под колесницей. Она зовёт на помощь, но Златошторм уже ускорилась вперёд. Выдыхаю, напоминая себе, что у меня нет выбора. Нужно действовать.

Арлин подвела собственная гордыня.

Но понимание этого не заглушает стенаний Арлин и визгов взбешённого мариленя.

Следующие несколько секунд проходят как в тумане. Нужно поскорее ими воспользоваться. Дориан и Саран всё ещё в поле зрения, за пределами стеклянных стен. Их замедлили попытки подбить друг друга.

Мчусь к ним, и в кои-то веки дорога впереди, кажется, свободна. Никаких тупиков.

В любую секунду окажусь на пути у Дориана и Сарана.

Теперь нас осталось всего трое.

Начался финал сто пятидесятой гонки славы.

Но в то время, как с мариленем Иуды наконец совладали, гигант Арлин обезумел от столкновения со стеной и ливня.

Дождь теперь хлещет быстрее – настолько, что просачивается на арену сквозь щели по обе стороны крыши и наполняет воздух густым запахом соли и моря.

Удар воды до того сильный, что на повергающую в изумление секунду отключается электропитание конструкции, и мы оказываемся на всеобщем обозрении. Отовсюду раздаются стоны и крики, и лабиринт неожиданно вновь вырастает из-под земли.

Знаю, как далеко отсюда до финиша. Мы напротив башни Землевластителя. Нужно продолжать двигаться вперёд.

Отклоняюсь в сторону, чтобы избежать столкновения с мариленем Арлин. Рога зверя опущены, рот в розовой пене. Чертыхаюсь. Это кровь Арлин?

Дориан и Саран разъезжаются у небольшой развилки, наконец прекращая борьбу, а взбесившийся зверь несётся за ними, вынуждая меня повернуть назад в неверном направлении. Когда веду Златошторм по прямой дорожке, замечаю Дориана, двигающегося параллельно. На этот раз стекло не покрывается инеем. Саран ругается достаточно громко, чтобы я услышала: оглянувшись, понимает, что у Арлин не получилось меня одолеть.

Что ему не обскакать нас с Дорианом обоих.

Что вдвоём мы ни за что не позволим ему выиграть.

За несколько секунд мы выравниваемся по параллельным траекториям с геометрической точностью. И все трое направляемся в противоположную сторону от финиша. В толпе нарастает гул. Барабаны заводят новый ритм, более быстрый и неистовый, словно именно они руководят действом.

Нужно выиграть гонку. Сделать так, чтобы оставшаяся пара соперников вновь схлестнулась в поединке. Нужно подтолкнуть их к этому.

Выезжаем с дорожек на третью площадь.

Направляя Златошторм вперёд, нагоняю Сарана. Он такого не ожидал. Мгновенно оказываюсь чуть впереди него, а он едет за колесницей Дориана.

Что делает Дориана уязвимым перед шипами на колёсах Сарана.

Если продолжат в том же духе, у меня впереди прямой, беспрепятственный путь к тому, что должно оказаться последней сетью переулков.

Колесницы Дориана и Сарана слишком близко. Дорога вихляет, сталкивая их вместе, и между ними вспыхивает фонтан искр, достаточно ярких, чтобы осветить периферию моего зрения. Дориан рычит, его повозка подпрыгивает в воздух и с силой приземляется.

Ослабляю поводья, и Златошторм берёт инициативу на себя.

Вот он – мой шанс на победу…

Что-то твёрдое и острое, как бритва, хватает меня за горло и тянет назад. Ловлю воздух ртом, правая рука непроизвольно тянется ослабить удавку. Мир качается, и я смотрю на крышу. Хлыст. «Саран». Шероховатая поверхность натирает пальцы. Рука, держащая поводья, обмякает. Златошторм продолжает набирать скорость.

Задыхаюсь и кашляю. Тьма сгущается перед глазами, ярко вспыхивают звёзды.

Стоит выпустить обжигающие вожжи, и слечу с колесницы.

Если хлыст не пережмёт мне шею раньше.

Что-то, извиваясь, касается поясницы, и я кричу.

Резко вдыхая, тянусь к хлысту и вместо того, чтобы попытаться сорвать его с себя, дёргаю. Чем застаю Сарана врасплох. Он теряет равновесие. Поводья чуть выскальзывают из рук, что марилень Сарана принимает за команду двигаться вперёд и идти напролом и в результате врезается в груду обломков на трассе.

Упряжь рвётся.

Колесница переворачивается. Саран крутится в воздухе, после чего проносится по треку несколько метров.

Одно из колёс повозки Сарана, вращаясь, врезается прямо в борт колесницы Дориана, снося половину колеса. Марилень Дориана вскрикивает. Этот внезапный, леденящий кровь звук будет преследовать меня в кошмарах. Повозка Дориана с грохотом падает на землю и волочится по трассе, скрипя и дребезжа: болты начинают ослабевать. Облака песка и пыли скрывают всё вокруг.

Златошторм мчится вихрем.

Площадь вновь сужается к переулкам. Тесным как никогда. Мне не…

«Движемся слишком быстро».

Теряю управление.

Повозка отклоняется в сторону, подпрыгивая над отколотыми частями колесницы Арлин и обломками разваливающейся колесницы Дориана. И тут до меня доходит: нас ведут теми же путями, продолжаем соревноваться, наматывая круги.

Ударяюсь лицом о землю, в черепушке постукивают молотки. Щека содрана, жалящий песок почти ослепляет. Затем меня швыряет, как мячик, на пол.

Столкновение с землёй отдаётся в голове взрывом, все чувства на мгновение отключаются, и я парю в темноте.

Трасса глухо грохочет.

С трудом открываю глаза. Сломанная колесница пролетает надо мной и обрушивается на пол, разлетаясь вдребезги. Слышу, как колёса – одно из – приближается ко мне.

– Поднимайся, Корал! – Голос Дориана проносится мимо по дороге, параллельной моей.

Твёрдая поверхность подо мной всё ещё напоминает сверкающий чёрный океан. Он мерцает так близко к глазам; жжение сильное, словно не смыкала век целый год. Кровь хлещет из носа, стекая по задней стенке горла. Хочется свернуться калачиком лёжа на боку, усмирить боль, разрывающую рёбра. Но на это нет времени. Я проехала переулок? Но ведь я всё ещё внутри…

Кого я обманываю?

«Проиграла. Я труп, всё кончено».

И в этот момент меня легонько подталкивают шипы мариленьей морды. Под крики и грохот опускаю взгляд. В глазницах рябит от боли, вызванной этим осторожным движением.

Златошторм смотрит на меня так, как в день, когда я вошла в конюшню. Так, словно ждала меня.

Целая арена исчезает в дымке. Флюоресценция позади мариленихи ослепляет, стены искажённо отражают зрителей, в то время как дождь яростно барабанит по крыше, а она здесь, стоит передо мной на коленях.

С её помощью перекатываюсь на бок, из носа и рта капает кровь. Передо мной зеркальная стена.

А в отражении глядит не девушка, рождённая истекать на песке алым, а та, в жилах которой течёт свирепое чёрное море.

Обхватываю рога Златошторм ладонью. Она не издаёт ни звука.

Смотрю ей за плечо, сквозь стеклянные стены. Дориан не продвинулся вперёд и наполовину из-за разваливающейся колесницы, которая тащится еле-еле, и дождя, выводящего мариленя из себя.

Но Златошторм здесь. Смирная. Послушная.

Пальцы крепко сжимают плавник-гриву. Опираюсь на колено, подтягиваясь. Бессмысленное действие. Какой от него прок? Так мне гонку не закончить. Прежде никто на арене не ездил на марилене верхом, никто, кроме…

Первого Чемпиона. Заключённого, который отказался умирать растоптанным на этой трассе. Колесницу которого я окончательно уничтожила. Но ведь она с самого начала не была его, верно? Её ему подарили, когда вынудили забыть про неповиновение, изменить взгляды.

«Ты победишь, Корал. Я знаю».

Голос Лирии, прозвучавший несколько недель назад, становится осязаемым, воздух нашёптывает слова мне в уши. Воспоминание о сестре ударяет по венам громом. Неуклюжие ноги устраиваются по бокам Златошторм, когда та выпрямляется.

В руках нет поводьев.

Но мне уже доводилось кататься на мариленихе подо мной верхом.

Вижу своё искажённое отражение в зеркальной стене. И понимаю, почему я здесь. Почему выбрала гонку славы.

«Потому что хочу победить».

На арене я стала другим человеком. Только так могла доказать всему миру, что я здесь не для того, чтобы сгинуть без следа.

Слегка подтягиваю колени и наклоняюсь ниже, пока дыхание не касается кожи Златошторм. Мышцы бёдер напрягаются, как тогда на пляже, но тело непринуждённо прислоняется к туловищу мариленихи. У Дориана трудности с колесницей… но если он выберется из лабиринта, то выиграет.

Упираюсь икрами в бока Златошторм.

– Но, звёздочка!

Златошторм срывается с места, выкладываясь на полную. Чувствую под ладонями её силу, тело мариленихи, крепкое и мускулистое, создано для этого. Не обременённая колесницей, она разгоняется менее чем за секунду, устремляясь вперёд, словно горящая звезда.

Продвигаемся по переулкам зигзагами, стены вокруг нас кристаллизуются. Мчимся вперёд, не позволяя даже тупикам обескураживать нас. Знаю, что двигаюсь в верном направлении.

Я начинала с самой нижней ступени, упорно трудилась всю жизнь, и вот я здесь со своей мариленихой, заслужившая каждую крошку потом и кровью. Этого им у меня не отнять.

Еду по арене верхом, словно Первый Чемпион. Крича всему свету. Я не умру.

«Я буду жить, буду, буду!»

Дориан с каждой секундой всё ближе, пока мы не оказываемся на расстоянии вытянутой руки от него. Двигаемся с неизменной скоростью. Пора попросить Златошторм поднажать.

Впереди уже мигает финишная черта, сразу за пучком из трёх переулков, лишь один из которых выведет нас к ней. Яростное золото, жаждущее позеленеть. Олицетворяющее собой всё, чего желаю в данный момент: честь, славу, богатство, – которые изменят жизнь моей матери, сестры, брата. И мою.

Кожу целует морской ветер.

Устремляюсь к финишу что есть мочи.

Стоит приблизиться к Дориану, как тот уносится в один из переулков.

Меня наполняет страх. Что, если Дориан сделал правильный выбор? Что, если доберётся до черты первым?

Как оказалось в итоге, он мой единственный настоящий соперник.

Дориан, сын Соломона Акаяна, – вот кого я должна победить.

Он силён и хитёр. Переносит вес в сторону, выравнивая колесницу и помогая мариленю, чем может. И Роготон доверяет Дориану всецело, как Златошторм мне.

Возможно, он на пути к победе.

Сжимаю пальцы по бокам плавника-гривы Златошторм, прося её ускориться. Доверяясь инстинктам, сворачиваю в переулок справа от Дориана.

Проносясь мимо, на долю секунды встречаюсь с ним взглядом. Губы Дориана разбиты, из разодранных рукавов видна кровь. Он успевает лишь удивлённо посмотреть на марилениху подо мной. Но выражение лица у него дикое, словно Дориан вот-вот рассмеётся.

Затем обгоняю его, арена исчезает, и я взмываю ввысь.

Золотая черта загорается зелёным.

Глава 34

Остановив Златошторм, скатываюсь с неё, ловя воздух ртом. В горле разбухает железный привкус крови. Плевать. Ноги дрожат, ощущение полёта замедляется. Гонка окончена.

Я пересекла финишную черту первой.

Я выиграла.

Я чемпион.

Арена погрузилась в анархию; крики и одобрительные возгласы прорываются сквозь рёв дождя, всё ещё барабанящего по крыше, повсюду взрываются, рассыпаясь цветной пудрой, бомбочки.

Подсобчие устремляются к Златошторм со всех сторон.

– Не подходите, – предупреждаю я их.

Затем повисаю на шее Златошторм. Кровь и слёзы смешиваются и стекают по лицу, но я прижимаюсь к ней, пальцы сломаны, всё тело дрожит. И она не отстраняется. Марилениха, закрывающая глаза на неосмотрительное прикосновение, позволяет мне постоять так, обнимая её. Ноги в огне, и я всё не могу перестать плакать.

Скрежет металла о землю заставляет меня поднять взгляд. Вся арена в развевающихся знамёнах с эмблемой гонки славы тонет в восклицаниях и суматохе. И из лабиринта возникает Дориан. Ковыляет рядом с мариленем, держась на ногах вопреки силе притяжения.

Руки неуверенно пытаются снять с Роготона упряжь.

Подсобчие с посохами окружают их и оттесняют его назад. Дориан не возражает. Прижав кровоточащую ладонь к животу, шатаясь, подходит ко мне.

– У тебя получилось, – говорит он, запинаясь, с глазами, налитыми кровью и удивлением. – Ты в самом деле выиграла.

Но он не смотрит на меня. Его взгляд устремлён вверх – туда, где Землевластитель стоит в своём наряде. Серебряная восковая фигура, сияющая, пока мир под ней заходится в фанатизме.

Не успеваю ему ответить, как ворота открываются, и на безумный миг я ожидаю увидеть мариленей.

Но это Соломон Акаян.

Вышагивает так быстро, что, наверное, побежал бы, не соберись над нашими головами целый остров в ожидании главного зрелища: настоящего финального круга сто пятидесятой гонки славы.

– И на это мы потратили восемь лет, мальчик? – кричит Соломон.

Пытаюсь отвести взгляд, но Соломон говорит так громко, что с равным успехом мог бы вещать со всех экранов. К нам подтягиваются представитель комитета гонки и государственные помощники, а также офицеры Землевластителя.

Соломон резко замолкает. Вместо этого указывает на меня. Лицо красное, челюсть напряжена.

– Девчонка сжульничала!

Обвинение прозвучало с той же уверенностью, с которой я знаю, что победила честно и вчистую.

– Я пересекла финишную черту первой, – обращаюсь я к представителю комитета.

– Без седла! – рявкает Соломон. – Это гонка колесниц.

– Замечание справедливо, Корал Солонии, – говорит государственный помощник-съёмщик. Говорит без злобы и желания, чтобы так оно и было. Просто даёт мне возможность высказаться.

– Раз уж гонку славы придумали в честь Первого Чемпиона, то произошедшее здесь сегодня нельзя считать несправедливым. – Вздёргиваю подбородок, кровь по-прежнему струится по лицу.

Соломон с яростью произносит:

– Настоящий победитель турнира – Дориан.

– Я проиграл, отец, – говорит Дориан. Каждая пара глаз на стадионе устремлена на него. Кровь стекает с его лица, и рану на моей щеке тепло пощипывает. Наверное, полностью содрала кожу. Он повторяет: – Я проиграл. Дорога привела меня в тупик. Пришлось повернуть назад, чтобы выбраться. Корал к этому моменту уже финишировала. Я лишь вёл мариленя обратно. – Дориан бросает взгляд на лабиринт. У входа лежит, одиноко сверкая, его корона. – Можешь спорить, что турнир предполагает использование колесниц, но, поскольку Корал Солонии единственная из возниц пересекла черту, она истинная победительница сто пятидесятой гонки славы.

Его речь погружает арену в ошеломлённое молчание.

Государственный помощник-съёмщик замечает:

– Что ж, конфликт исчерпан. Если соперник поддерживает победительницу, кто мы, чтобы спорить? – Жестом приглашает меня проследовать в зал возниц. Голос Соломона останавливает нас. Но кричит он не на меня.

– Понимаешь, что только что всё разрушил, глупый ты мальчишка? – Во мне закипает ярость. – Вернись, кому говорю! – рычит Соломон, и Дориан замирает. – Думаешь, Землевластитель у себя на балконе на твоей стороне? – кричит он, брызжа слюной. Представитель комитета нервно переминается с ноги на ногу, в то время как государственный помощник-съёмщик поджимает губы. Офицеры синхронно проверяют оружие в кобурах. – Этого мы пытались избежать с самого первого дня, когда девчонка задумала всё испортить!

Повисает молчание, даже зрители притихли. Народ проталкивается к нижней трибуне, пытаясь разобрать, в чём дело.

Как вдруг происходит нечто одновременно чудесное и жуткое.

– О, закрой свой треклятый рот, Соломон Акаян, – восклицает Крейн, выходя из зала возниц. Останавливается рядом с побледневшим Дорианом. Он с тревогой глядит на меня, затем на мою подругу.

– Что ты…

– Не вмешивайся, – говорит Крейн резко. – А ты, – она поворачивается к Соломону, – пускай Дориан проиграл, но сделал это с честью. Выложился на все сто. Даже больше тебя, впадающего в ярость, словно полубезумный аквапырь. Неужели у тебя нет ни капли достоинства?

Мир застывает в моменте. Он тянется слишком долго.

– Вам пора уходить, сэр, – замечает один из офицеров. Приподнимает бровь, вздёрнув подбородок, одна рука на пистолете. Каждый понимает, что это значит: охране всё равно, кто такой Соломон, поскольку приказ исходит от Землевластителя.

Соломон смотрит на Дориана, уголок рта которого едва заметно приподнимается. Очевидно, он тоже сделал выбор.

Но когда Соломон уходит, я чувствую, что прилив отступил только затем, чтобы вскоре захлестнуть всю землю.

Крейн поворачивается ко мне.

– Выглядишь так, словно одной ногой в погребальной лодке. Давай уведём тебя отсюда. – Обнимает меня рукой. Я шиплю от боли. Её извинение – последнее, что слышу, прежде чем ноги окончательно подкашиваются и я падаю в обморок.

Прихожу в себя в знакомой белой палате больницы земельщиков.

Интересно, меня пытались остановить на входе из-за металлической брошки на воротнике?

Прозрачная жидкость капает в трубку, прикреплённую к предплечью. Щёки тёплые, но гладкие. Ничего не болит. Само собой. Мне не позволят заявиться в ложу Землевластителя, волоча половину тела по полу.

Потому что я победила.

Ловлю себя на том, что лихорадочно шепчу слова благодарности океану.

– Проснулась, – раздаётся голос медсестры над головой. Снова эта жутковатая улыбка. – Поздравляю!

Что ж, вот и подтверждение: я действительно победила.

– Могу увидеть родителей? – спрашиваю я, пытаясь сесть. – Они здесь, в больнице.

– О, милая, время ещё будет. Нужно подготовить тебя к церемонии коронации. – Несмотря на энтузиазм, с которым она это произносит, улыбка остаётся такой же натянутой. Медсестра быстро проверяет мои показатели, а затем выходит, чтобы я оделась: в новый комплект из чёрных брюк и белой рубашки. Неизменность наряда почти начинает казаться мне шуткой.

Сразу за дверью меня встречают двое вооружённых офицеров. За всю дорогу от больницы по туннелям Террафорта до зала возниц нам никто не встречается. Люди ждут церемонии коронации: кто внутри арены, кто уже празднуя на проспекте.

Только офицеры начинают подниматься по лестнице, как в коридоре раздаётся чей-то крик.

– Не верю своим глазам! Чемпионка!

Узнаю голос Крейн, узнаю её лицо – под искусно нанесённым макияжем, – когда та бежит ко мне. Однако подруга ведёт себя так, словно видит меня впервые. – Не верится, что застала вас перед самой церемонией. До чего волнительно!

– Пожалуйста, отойдите… – говорит один из сопровождающих.

Но Крейн продолжает осыпать меня комплиментами. Недоумевая, уже собираюсь сказать ей, чтобы она прекратила, когда понимаю, почему офицеры просто не пригрозили ей электрошокерами. Крейн в золотистом и белом, лицо позолочено краской, поэтому её принимают за фанатку-земельщицу с гонки славы.

– Обнимемся всего разок, – взвизгивает она, – и можете её увести! – Прежде чем кто-либо из офицеров что-нибудь произносит, Крейн стискивает меня до того сильно, что у меня трещат рёбра, и шепчет мне в волосы: – Нужно поговорить.

Понижаю голос следом.

– В чём дело?

– Ковчевников вызволили во время турнира. Эмрик тоже сбежал. Прячется у меня, но нам нельзя здесь задерживаться.

Ужас холодит кровь, мешая ухватить мысль. Эмрик спасся… он в безопасности.

Но так ли это?

А я?

Крейн отпускает меня, сияя фальшивым восторгом.

– Удачи! – добавляет она для пущего эффекта, когда офицеры наконец встают между нами и ведут меня наверх, к залу возниц.

Глава 35

Несколько минут спустя снова оказываюсь в зале возниц к началу церемонии коронации. Сердце продолжает колотиться от слов Крейн. Болтовня снаружи крутится в голове вперемешку с мыслями о брате, раненом. «Возьми себя в руки, чёрт возьми». Но чем сильнее пытаюсь совладать с волнением, тем громче слышны странные голоса.

Прямо сейчас никак нельзя впадать в панику.

Нужно собраться с силами.

На Златошторм бело-золотая лента. Хватаюсь за ткань, прикосновение шёлка успокаивает. «Думай об океане, силе волн, прыгающих флонерах, сером песке». Чешуя под лентой плотно прижимается к ладони. Рога сверкают зелёными переливами, отражая свет ламп.

«Думай об охоте».

Эта мысль в итоге заглушает все остальные. Делаю глубокий вдох и выпрямляюсь.

У ворот Дориан также ждёт с мариленем. Поскольку пришёл вторым, его поздравят перед моей коронацией. Одетый в простую чёрную рубашку, с серебряной короной на поясе, он выглядит в точности как перед гонкой.

Когда видит меня, плечи сникают. У Дориана извиняющийся вид. Из-за сцены, которую устроил его отец? Для него это нелегко… вопреки всему по-прежнему не уверена, что смогу отпустить папу.

Не понимаю, что между нами. То ли переменчивая теплота, которую испытываю к Дориану, – всего лишь симпатия, вызванная сходством наших обид. То ли корень, который зарыла глубоко внутри, снова пророс, выместив весь гнев, за который цеплялась.

Цветок или плесень – сказать трудно.

Дориана приглашают выйти на арену для награждения. Затем уводят Златошторм. Вместо того чтобы следовать за мариленихой, направляюсь за сопровождающими в башню Землевластителя. Церемония коронации проходит в ложе наверху… отчего, конечно, у меня подкашиваются только что зажившие колени.

Но продолжаю идти. Офицеры Землевластителя, которым за меня наверняка стыдно, старательно не замечают, что я вот-вот упаду.

Хотя мне прислали комплект привычной на вид одежды, ткань липкая и неудобная. И до смешного тяжёлая. Охотиться в таком костюме было бы сущим кошмаром. Неуверенно шагаю по коридору, увешанному фотографиями предыдущих чемпионов.

И как теперь буду ловить мариленей?

А затем вспоминаю. Мне больше не придётся охотиться. Перейдёт ли имя новой семье? Поколения Охотников внезапно пополнятся новыми людьми. И всё потому, что мы с Эмриком упустили одного-единственного мариленя.

Музыка с арены наполняет воздух. Я уже близко. Кислород в лёгких превращается в камни.

Я с сопровождающими меня офицерами сворачиваю за угол, и в конце коридора яркий свет арены проникает сквозь бельэтаж, ослепляя меня. Прищуриваюсь и поворачиваюсь – к фотографии Соломона с церемонии его коронации. Быстро отвожу взгляд в другую сторону и мельком вижу себя в серебристой поверхности колонны. На мне нет заметных изменений, за исключением впалых щёк, которые неловко западают над округлым подбородком. Волосы лежат прямо, скрывая оставшуюся половину татуировки. Сопротивляюсь желанию собрать их как обычно. Ладони слишком потные.

Как только Землевластителю сообщают, что я пришла, она открывает церемонию коронации. После небольшой речи о том, что гонка славы подходит к концу, стражник у ворот жестом указывает на ложу.

– Корал Охотник, Землевластитель Минос готова тебя принять.

Меня словно ударяет под дых: вот-вот стану коронованным чемпионом гонки славы.

Каждый шаг вперёд удаляет меня от прежней жизни. Беспокойство в животе требует внимания. Но мне сейчас не до него. Переступаю порог. Яркие огни омывают меня.

– Добро пожаловать, Корал Солонии, чемпион сто пятидесятой гонки славы, – произносит Землевластитель. В воротнике сверкающего серебристо-голубого сари закреплён микрофон – он пятнышко на её безупречном наряде. Резкий, властный голос Минос разносится по всей арене.

Глубоко вдыхаю и выхожу вперёд. На балконе меня встречает сотня крошечных зеркал, прикреплённых к балюстраде. Они отражают флюоресценцию арены и напоминают сверкающие звёзды. Зрелище настолько прекрасно, что я ошеломлённо останавливаюсь, прежде чем вспомнить о множестве зрителей, глаза которых устремлены на меня. Торопливо подхожу ближе, только чтобы увидеть смотрящие на меня голубые глаза Землевстатителя Минос, обрамлённые белёсыми ресницами.

Уголки губ едва заметно приподнимаются. Словно ей известен какой-то секрет. Словно ей не терпится начать невиданное доселе веселье.

– Большая привилегия и честь надеть эту великолепную корону на твою голову по традиции, передаваемой от чемпиона к чемпиону. – Она замолкает, и я вздрагиваю от её слов. «Традиция» – не самое подходящее слово в моём случае. – Корал Солонии, прими же корону. – Землевластитель указывает себе за спину. В очередном коридоре открывается вторая дверь, идентичная первой.

Чемпион Соннис входит внутрь, не улыбаясь. Держит бархатную подушку. На ней сверкает серебряно-золотая корона изысканной ювелирной работы, украшенная сотнями блестящих драгоценных камушков. Эта корона – наследие, дар эмпирейских старейшин. И на следующие четыре года он мой.

– Повторяй за мной, – говорит прежний чемпион. – Я, Корал Солонии, клянусь именем эмпирейских старейшин поддерживать славу короны и соблюдать повиновение совету Офира, как установлено законом…

– Я, Корал Солонии, клянусь…

В толпе раздаются крики.

Тёмный плакат разворачивается среди белых, скрывая часть зрителей. Цвета сливаются воедино. Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, что происходит, и тут замечаю, что Землевластитель сосредоточена на экране в углу ложи.

Сердце замирает.

На плакате растянута серебряная цепь, посередине выведено жирным:

«КОВЧЕГ СВОБОДЫ».

Группа людей в масках поднимает плакат.

Они что-то поизносят нараспев, и эхо проникает в каждую щель острова.

– Корал Солонии. Корал Солонии. Корал Солонии.

По трибунам пробегает волнение – стражники уже в пути.

Начало моей жизни в титуле чемпиона будет отмечено кровью и арестами.

Кто-то рявкает неподалёку:

– Защищать Землевластителя! – Затем: – Она ещё в ложе! Взять её!

Не успеваю открыть рот, как запястья оказываются закованными в наручники. Стражники «Геликс стратис» входят в ложу. Изумлённо перевожу взгляд с наручников на стражников, наводняющих коридор снаружи. Меня окружает стена сине-бордовой униформы. Земля уходит из-под ног.

Вижу, как Златошторм на экране беспокойно бьёт хвостовым плавником. Щерится, обнажая клыки. Подсобчие реагируют на проявление агрессии, тыча в неё заргининовыми посохами.

У меня наконец прорезывается голос.

– Нет! Что вы делаете? Землевластитель Минос… что происходит? – Брыкаюсь, пытаясь освободиться, и стражники тут же оттаскивают меня от Землевластителя.

Минос поправляет свой нетронутый наголовник, отряхивает чистое серебристо-голубое сари и опасливо отступает от меня на шаг, словно я буйный марилень.

– Корал Солонии, – гремит она над хаосом арены. – Тебе дали шанс, который выпадает раз в жизни, но ты предпочла предать доверие Офира и привести мятежников в наши дома. Впустила их в эмпирейское святилище и помогла им нас обокрасть. Поскольку твоего брата вызволили, пока ты отвлекала нас гонкой славы, теперь очевидно, что ты с ними заодно. Ты недостойна славы нашего мира.

«Беги! Спасайся!»

В голове раздаётся крик Эмрика. Последнее, что он сказал перед арестом. Мне следовало его послушать. Теперь слишком поздно.

Земельщики отобрали у меня единственную соломинку.

Я – Икар.

Глава 36

Звук раковин Солонии не проникает так глубоко под землю. Мне никак не узнать, прошли часы или дни. Темнота Солонии должна нести безопасность, должна быть спасением, но не для меня. Для меня она тюрьма. В темноте лицо Землевластителя приобретает такие чёткие очертания, что я могла бы дотронуться до него, если бы протянула руку. Белые волосы сияют ярко, как солнце, но драгоценный камень на посохе напоминает о крови, застывшей, как лёд.

«Какая жалость», – говорит она, разглядывая меня.

Я с ней согласна. Потому не плачу.

Думаю о семье, и страх превращает сердце в свинцовый шар. Они были в больнице. Что с ними станет? Увижу ли я их когда-нибудь снова? Жаль, что не рассказала им про Эмрика. Возможно, они сумели бы сбежать.

Но как, если Лирия без сознания?

Только бы они спаслись. Только бы простили меня и продолжили жить.

«Весь мир для меня», – сказал Дориан.

А для меня – эта камера, глубоко под землёй. Вдали от арены. В сотый раз проглатываю разочарование. Если Златошторм пострадала… если…

Ударяю кулаками по твёрдому холодному полу.

– Надеюсь, океан ворвётся в ваши дома!

Голос разносится эхом и смолкает в тишине. Некоторое время спустя начинаю напевать себе под нос. Хотя бы для того, чтобы сохранить рассудок. Но вскоре на это уходит слишком много сил. В лёгкие проникает холод. Мне нечем себя защитить. Прижимаюсь к стене. Ноги – я подогнула их под себя – липнут к ледяному полу.

Шевелюсь. Кости пронзает острая боль. Стараюсь не двигаться.

– Зря ты упустила того мариленя, – произносит Эмрик.

– Зря отмахнулась от меня, когда у тебя был шанс, – говорит Крейн.

– Зря повздорила с мятежниками, – говорит папа.

Хуже всего то, что произносит, сжимая ладонь Лирии, мама:

– Мы полагались на тебя. Ты всё разрушила.

– Нет, – бормочу я в темноте, протягивая руку, но моя семья – лишь ложь, нашёптанная темнотой.

Наконец раздаются шаги. Возможно, ненастоящие. У меня галлюцинация. Наверняка…

В открытую дверь льётся свет, и в такой темноте кажется, будто сошли звёзды, космический огонь, очищающий всё вокруг. Всплеск боли, разъедающей мозг изнутри. Хочется просунуть руку в черепушку, вытащить её источник и выбросить подальше. «Пожалуйста, заберите свет отсюда».

– Я разочарована, Корал Солонии, – произносит знакомый ненавистный голос Землевластителя. Её чистая элегантная одежда кажется в застенках такой же неуместной, как если бы серебряную корону носила я, а не юноша-земельщик. Этикет предписывает мне встать. Поклониться. Я лишь таращусь на неё с пола. – А я предупреждала: амбиции в этом мире должны подчиняться его правилам. – История Икара и его просчёта с крыльями. – Твоего брата скоро найдут. Как и сестру.

Поднимаю взгляд так быстро, что слышу свист.

– Что с Лирией? Что вы сделали? Мои родственники к этому непричастны. Вы же знаете, Землевластитель.

– Не перебивай, девочка. Что касается твоей семьи, спасибо, что привела их прямиком в наши руки. Не находись они в больнице, их арест мог бы выглядеть весьма неприглядно. С ними мы, разумеется, разберёмся. И я обещаю: как только найдём твоих брата с сестрой, их постигнет та же участь. – Сердце бьётся настолько быстро, что обжигает. Так Лирия в самом деле не у неё? Неужели Эмрику с Крейн удалось её увести? Надеяться на такое чересчур смело. Внезапный всплеск эмоций колет глаза. Цепляюсь за призрачный лучик надежды. – Мятежники кружат, как пыль в воздухе. А потом оседают на землю. – Землевластитель машет рукой, и огни позади неё – лампы – отбрасывают огромные тени в замкнутой камере. – Хотела, чтобы ты была лучше, чем есть на деле, Корал Солонии. Хотела посмотреть, как внимательно будешь слушать. Если бы ты только послушала.

– Так ведь я слушала, – шепчу сердито. – Я бы сделала что угодно. Была бы тише воды. Да я бы…

– Ты не смогла выполнить даже простейшее указание, Охотник. Говоришь много слов, но они редко совпадают с действиями. Какая жалость, – произносит Землевластитель точно таким голосом, как я себе представляла. Платье, которое она прислала к первому празднованию. Это была проверка. Стану ли я делать то, что она велит. Я не стала. – Если бы ты только послушала, Корал, всё было бы иначе. Если бы только знала своё место, прожила бы куда лучшую жизнь, чем тебе уготована.

Почти сдерживаю усмешку.

– Так у этой гонки славы не будет чемпиона?

– Мы обе знаем, что чемпион с самого начала был только один. Дориана Акаяна готовили к короне с детства. Её тебе у него не отнять, независимо от того, что вас связывало когда-то.

Прикрываю рот ладонями, почти непроизвольно. Пристально смотрю на Минос. Из всех пазлов, встающих на свои места, осознание того, что Землевластитель приложила руку к тому, чтобы развести нас с Дорианом, выбивает почву у меня из-под ног.

– Вы за нами шпионили? Неужели так нас боялись?

– Ты меня забавляешь, Корал.

– Шпионили, – хриплю я. – И что сказали ему в этот раз? Что сохраните мне жизнь, если примкнёт к вам?

Она бесстрастно глядит на меня. Такого подтверждения мне достаточно. Соломон Акаян грозился меня убить. Но Дориан предупреждал, чтобы я не доверяла Землевластителю. Как мог положиться на неё теперь?

Смерти мне он, возможно, и не желал, но всегда был готов предать. Дориан уже поступал так прежде и поступил снова.

Ранит и называет это спасением.

– Я не сторонница застоя, Корал. Но знаю, что происходит, когда хорошенько встряхиваешь тесный мирок. Это не тот мир, который можно трясти. Дориан продолжит жить по-прежнему. – Минос делает глубокий вдох. – Он земельщик, который знает, что спасут нас не скрипки. А лишь понимание наших пределов, наших возможностей.

– Это действительно был «Ковчег свободы», Землевластитель? На арене?

– «Ковчег свободы», – произносит она, пробуя слова на вкус. – Пожалуй, разные люди видят свободу по-разному. Если имеешь в виду тех, кто понимает, когда течение против них, и подчиняется высшей воле, то да.

Фракции. Разногласия в «Ковчеге свободы». Тогда на арене ковчевники говорили о воле Землевластителя. Лидеры сопротивления уже делали из мятежников козлов отпущения прежде, так была изгнана мама. Теперь одна из группировок объединилась с Землевластителем и решила, что настал мой черёд.

– Вы хотели, чтобы я выиграла, – говорю я, плечи никнут. – Вы всё подстроили.

Каждый съёмщик, укрепивший позиции, будет раздавлен. Больше никто не бросит им вызов. Угнетённых, которым удалось продвинуться, сметут. Меня используют в качестве примера, показывающего, что происходит, если бросить вызов богам. Ведь так и есть: боги, оставленные нами в прошлом, лишь освободили место для этих – новых и мстительных. Мы будем вечно жить и умирать на поверхности.

Меня словно столкнули с края обрыва.

Я привела к гибели не только семью, но и целый народ.

Вновь поднимаю на неё взгляд. Наступает долгая, мёртвая тишина, в которой Землевластитель Минос смотрит на меня. Она кажется странно нереальной, когда говорит:

– Ради всех нас.

Затем уходит.

Закрываю рот ладонями, сдерживая всхлип, пытающийся вырваться наружу. Задеваю брошь на воротнике предплечьем, и та вжимается в кожу. Украшение из металла. До чего нелепая безделушка. Провожу пальцем по гравировке на обратной стороне. Даже без света помню слова настолько отчётливо, что их вижу.

«Да приглядит за тобой водяная лошадь».

Я приму подарок. Если где-то существует высшая сила – кто угодно, кто меня слышит, – молю ее приглядеть за родными. Мамой и папой, Эмриком и Лирией, где бы те ни были.

Теперь я верю в богов эмпирейских старейшин. Верю, что существовали высшие силы, способные наслать голод, чуму и землетрясения и сразить людей одним словом. Быть может, эта трагедия тоже написана ими.

Трагедия девушки, чьи чрезмерные гнев, упрямство и амбиции её сгубили.

Стражники «Геликс стратис» приходят за мной. Не сопротивляюсь, когда меня поднимают на ноги. Я по-прежнему в наручниках. Язык сухой, как камень. Остатки ярости растворились в темноте и холоде. Даже слабые проблески света из-за угла ничего не меняют.

Прищуриваюсь: мы в узком коридоре, вдоль которого тянутся камеры.

Смотреть на него утомительно.

Позволяю себя тащить, нет сил даже на слёзы.

Только когда слабый шум толпы начинает проникать в уши, поднимаю глаза.

Меня ведут на арену. Часы, отсчитывающие секунды над воротами зала возниц, показывают то же время, в которое должна была начаться гонка.

Последнее зрелище от возницы-съёмщицы.

Ладони касаются металлической брошки – материнского благословения – на разодранном воротнике потрёпанной одежды.

На зрительских местах одни земельщики; сектора съёмщиков пустуют. Родных нигде не видно. Землевластитель наверху распоряжается всеми нами. Рядом с ней Дориан. Они словно две стороны Офира: яркий солнечный день и глубокая тёмная ночь.

Дориан предупреждал меня, что чемпиона выбирает Землевластитель. Он сменил серебряный венок на корону чемпиона, сверкающую в мерцающей флюоресценции.

Избегает моего взгляда.

– Трус, – бормочу я, неотрывно на него смотря.

Толпа проклинает меня. Переменчивые создания. Прежде, в темноте, по венам разливался страх неизвестности, но теперь вижу: что бы ни сделала для этих чудовищ, это ничего бы не изменило.

Осознание освобождает. Расправляю плечи.

Если примутся душить меня сейчас, молить о пощаде не стану.

– Добро пожаловать, наследники эмпирея. – Холодный голос Землевластителя разносится по арене. Следующие за ним приветственные возгласы оглушают. Кровожадные рапторы. Сегодня на арене одни земельщики. Как им того всегда хотелось. – Выступая в защиту этой юной съёмщицы, открыв ей наши сердца, – изо всех сил удерживаюсь от смеха, – мы не подозревали о вероломстве, текущем в её жилах. Мы проявили доброту, а в ответ получили лишь насмешки и кровь – кровь наших людей. Но я благодарна Корал Солонии, ведь она напомнила нам о нашей незапятнанной силе. С этого дня нас уже не одурачат.

Первобытные крики и аплодисменты следуют за нелепой речью Землевластителя. Кровь во мне вот-вот забурлит. Каждый мускул и сухожилие в теле напрягаются. Хотят зрелища? Я им его устрою. У меня уже отняли всё, так какой смысл сдерживаться?

– Начнём с корня проблемы, гнили, которая росла, пока мы давали ей крышу над головой. Эмрик Охотник и его сестра, Лирия Солонии, настоящим объявляются скрывающимися от правосудия. Любой, кто предоставит информацию об их местонахождении, получит награду в тысячу золотых.

Арена погружается в хаос одобрительных возгласов.

Землевластитель резко их обрывает новым приказом.

– Привести их.

Ворота под башней Землевластителя со стоном открываются. Башня настолько огромна, что ворота поначалу кажутся до смешного маленькими. Затем на арену выводят двоих, на головах у обоих мешки из чёрной ткани. Руки связаны за спинами. Походка нетвёрдая, на одежде кровь. Стражники «Геликс стратис» тащат их к хребту.

«Иди к ним», – говорю я себе. Но наручники звякают слишком громко. Легчайшее движение саднит раны на запястьях, и я замираю на месте, скрипя зубами, проглатывая боль.

Их ставят на колени. И тогда что-то глубоко внутри меня начинает понимать.

Голос застревает в горле. Но я кричу. Я это знаю. И, когда чёрные мешки снимают с голов – голов моих родителей, – сопротивляюсь охранникам, которые материализуются из ниоткуда, чтобы меня удержать.

Продолжаю бороться, брыкаясь как проклятая. Не могу думать ни о чём другом, пока что-то твёрдое не бьёт по затылку. Падаю вперёд. От удара из лёгких вышибает воздух. Крепкие руки вжимают меня в землю.

Силюсь поднять голову, отталкиваясь от песка, липнущего к ранам на лице, боль слишком острая.

– Мы дадим тебе последний шанс. Знай же: смерть любого человека на островах Офира – потеря для всех нас. Скажи нам, Корал Солонии, где прячутся лидеры «Ковчега свободы». Скажи, где мы можем их найти и предать суду. Скажи, и мы отправим тебя доживать остаток дней в шахтах Кар Атиша.

Ошеломлённо смотрю на неё. Она сейчас не шутит? Возможно, нет, возможно, даже ковчевники, которые работают на Минос, отказываются предать всех. Возможно, им лишь хотелось отомстить Охотникам. Не знаю, в чём правда. А если бы знала, не уверена, что это что-либо изменило бы. Могу лишь собрать все силы до последней капли и крикнуть срывающимся голосом с песком на зубах:

– Не знаю! – Землевластитель поднимает изящную, но жестокую руку. Стражник «Геликс стратис» рядом с мамой и папой вытаскивает посох. – Нет. – Бьюсь в руках мучителей, извиваясь и крича. – Нет! Клянусь, я не знаю. Не знаю!

– Кто послал тебя сюда, подорвать турнир? – В голосе Минос слышится фальшь.

– Я пришла сюда только ради гонки! Отпустите родителей, они вообще не хотели, чтобы я участвовала!

– Слишком долго мы позволяли проявлять неуважение к нашим законам и нашей земле. Достаточно долго, чтобы увидеть, как оскверняют наше святилище, играют с нашей историей. – Землевластитель ненадолго замолкает, пока по арене прокатывается волна одобрительных смешков. – Пора положить этому конец.

Она опускает руку вдоль туловища.

Я лягаюсь и кричу. Клянусь отомстить.

Голова матери опущена. Ей нечего мне сказать: я знаю, что она носила в сердце. Но глаза отца находят меня.

«Вот как всё заканчивается», – думаю я оцепенело. Непрекращающуюся ненависть между папой и мной, отношения, которые были у нас когда-то, вот-вот оборвёт опущенный посох.

Вспыхивает блеск металла, и родители падают замертво.

Ослепляющая боль, словно пронзающий насквозь посох, разрывает всё тело. Это слишком, это невыносимо. Ничего не вижу. В глазах то чернеет, то белеет. Кричу, но ничего не слышу. И, несмотря на всё это, струйки крови стекают ко мне, загущаясь песком и переплетаясь друг с другом. Отскакиваю назад.

Кровь родителей.

«Это не по-настоящему, не по-настоящему, не по-настоящему».

Сделаю всё что угодно…

– Говори, девочка, так ты выдашь заговорщиков?

– Ну же, – хриплю я. В ярости. Отчаянно. – Покончите с этим.

На долгое мгновение на арене воцаряется неестественная тишина. Существует лишь моё беззастенчиво бьющееся сердце. Слёзы безудержно текут по лицу, и я еле слышно бормочу слова последнего ритуала для родителей.

Да приглядит за вами водяная лошадь.

Да преодолеете вы океан звёзд.

Да найдёте дом старейшин.

Да начнётся конец вновь.

Землевластитель произносит во всеуслышание:

– Корал Солонии, за то, что извратила гонку славы, за сговор с воинствующим движением «Ковчег свободы» настоящим ты проговариваешься к смерти…

Закрываю глаза. Ужас, пульсирующий сквозь тело, пытается повалить меня на землю. Но я мысленно представляю близких: негромкое хихикание Лирии, раздражающие смешки Эмрика, пренебрежение Крейн всяким когда-либо созданным правилом.

Думаю о родителях. Наверное, скоро увижусь с ними.

– …челюстями Офира.

При словах Землевластителя по арене пробегает садистское возбуждение. Остатки воздуха в лёгких со свистом выходят наружу. Нет, нет… неужели она имеет в виду…

Металлические ворота по бокам арены со стоном открываются. Сначала наружу показываются лишь гигантские коричнево-белые рога.

Затем появляются козероги.

Глава 37

– Вы сказали, что отпустите её! – ревёт Дориан, голос усиливается через микрофон Землевластителя. Поднимаю взгляд. Дориан вцепился в перила балкона, таращась на меня с неподдельным ужасом: понял, что натворил. «Вот и хорошо». Пусть увидит, что выгадал сделкой: ничего ровным счётом.

Мы вновь оказались на том же пути, и он вновь предпочёл сдать назад. В некотором печальном смысле этот душещипательный мотив кажется мне знакомым, как родная кожа.

«Прощай, Дориан».

Рядом с ним в полный рост стоит Землевластитель Айала Минос. Не обращает внимания на коронованного чемпиона, кричащего, чтобы она прекратила этот кошмар. Сияние, окружающее её, словно она подпитывается жизненной энергией, нечеловеческое.

«Нет, – думаю я, – самое что ни на есть человеческое».

Насилие в этом мире принадлежит не морским существам, а нам. Мы принесли его с собой.

Вопль козерога настолько громок, что сотрясает воздух. Не будь арена сделана из мрамора, разлетелась бы на куски. Свет поблёскивает на чешуе, когда существо – наполовину козёл, наполовину рыба – выходит на трассу. Раздувающее ноздри. Сердитое.

Сперва его взгляд останавливается на окровавленных телах родителей. Он проводит им по алеющей луже… и находит меня. Бесконечно тянется мгновение, в течение которого зверь открывает пасть. После чего меня оглушает громоподобный рёв. Козерог с силой шлёпает хвостовым плавником по земле. В меня летит один из обломков.

«Беги», – говорю я себе.

Козерог бросается на меня. Ныряю под него, перебираясь на другую сторону. Меня обдаёт зловонием его дыхания. Барабаню в дверь зала возниц.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!

Тень на мне растёт, и я отскакиваю в сторону. Секунду спустя три когтя царапают металлические ворота, оставляя неровные щели. Трибуны надо мной бурлят жестоким восторгом, подначивая козерога.

Существо поднимается, выпуская когти в воздух и балансируя хвостом. Рога почти касаются крыши арены.

Пытаюсь убежать, но гигантский рог бьёт в мою сторону сбоку. К счастью, мне удаётся схватиться за край. Козерог взвизгивает, неистово мотая головой, чтобы сбросить меня с себя. Меня подбрасывает в воздух. Зверь кидается ко мне, широко раскрыв пасть, но я приземляюсь на чешуйчатую спину.

За шероховатую шкуру цепляться легко. Принимаюсь ползти вверх. Но в какой-то момент козерог начинает менять положение, гигантское туловище стремительно колышется. Ладони соскальзывают. Козерог с силой опускает передние лапы на землю, и в этот раз я отлетаю на хребет. Ударяюсь о каменную поверхность, и тело охватывает мучительная судорога. Цепляюсь за край, свисая с колонны.

Наши с козерогом глаза теперь на одном уровне. Зверь бросается в атаку, направляя рога на меня.

Подаюсь вперёд. Верхняя часть хребта резко отваливается, и колонны лишаются куска, соединявшего их посередине. Оглядываюсь назад – страх пульсирует в теле – и прыгаю, перескакивая с колонны на колонну, стараясь уйти от козерога как можно дальше. Волны боли превращают ноги в ленты. Дважды чуть не падаю. Но неприкрытый страх стать обедом для козерога подгоняет меня.

Чудовище разносит колонны. По камню ползёт трещина. Сваливаюсь с последней колонны, хватаясь за обломки, и падаю обратно на землю.

Со всех сторон сыпется гравий.

Поначалу это пугает земельщиков. Они не могут одновременно контролировать козерога и убить меня.

Возможно, мне удастся продержаться до тех пор, пока зверя не усмирят. Бросаюсь к башне Землевластителя. Но прежде чем до неё добираюсь, открывается дверь зала возниц.

На арену выгоняют абсолютно неуправляемую Златошторм.

Марилениха кровожадно ревёт – такого звука я от неё прежде не слышала. Отбивается от невидимых когтей. Я чертыхаюсь. Вокруг шеи следы от заргининовых посохов. Её растравили – ввергли в безумие.

Козерог набрасывается на Златошторм, и та отскакивает в сторону. Зелёное сияние, обрамляющее чешую мариленихи, усиливается, космически пульсируя в такт биению сердца.

Она вскидывает голову и глядит. Прямо на меня.

Леденящий душу рык вырывается из её горла. Ужас пробирает меня до костей. Их двое. Как мне убежать? Куда мне бежать? Марилениха быстрая, козерог громаден. Я не жилец…

У меня даже нет времени подумать о грядущей смерти, поскольку Златошторм бросается в мою сторону, не видя, будто хочет проглотить меня целиком.

Разум заперт, тело застыло.

– Это я! – Восклицаю я, перекрикивая возобновившиеся улюлюкания толпы, требующей крови. Сердце грохочет с мощью морского шторма. – Океан всемогущий, это я! Приди в себя и увидь меня!

Но Златошторм ещё не оправилась от воздействия заргинина. Вряд ли она вообще меня помнит…

Мне остаётся только одно.

Поворачиваюсь… и несусь прочь.

Задние ворота арены! Нужно добраться до них. Но вопль Златошторм звучит в ушах всё громче. А козерог поворачивает к другой стороне хребта среди камней и пыли, быстрый как никогда. Перекроет мне путь к отступлению.

Песок залетает в рот, рассекая губы и язык. Продолжаю убегать от дикости Офира, сосредоточившейся в паре существ.

Боль пронзает конечности.

Усаженная шипами тень любимой мной мариленихи нагоняет меня. И всё же я бегу. Сердце вот-вот разорвётся, но я бегу. Ноги дрожат, но я бегу.

– Это я! – На этот раз из груди вырываются только хрип и вздох.

Темнота застилает зрение, тело напрягается. Звёзды вспыхивают перед глазами, сердце кряхтит, умоляя меня сдаться.

Падаю лицом вниз и, спотыкаясь, пролетаю пару метров. Жизнь, что ещё теплится во мне, почти угасла, но кровь, бурлящая в венах, заставляет вспомнить об Эмрике с Лирией. Переворачиваюсь на живот и поднимаю голову. Кровь стучит в пальцах, они такие тяжёлые, что их не поднять.

Козерог теперь мчится прямо на меня.

Со спины скачет Златошторм, глаза блестят, зелень рогов безумно пульсирует.

Бежать больше некуда.

Это конец.

Делаю над собой последнее тихое усилие и закрываю глаза.

«Мама. Папа. Эмрик. Лирия».

Меня охватывает холодное принятие, тело вдруг лёгкое как никогда. Пытаюсь вспомнить предпогребальную молитву. В голову приходят лишь отдельные строчки. Бормочу:

– Да прибудет с тобой сила, чтобы пересечь последнее море. Да прибудет с тобой надежда, чтобы найти следующий берег.

Мир разделяется на «до» и «после», пепел и песок наполняют рот в такт колотящемуся сердцу.

До лунного фестиваля всего месяц. Жаль, не отведу на него Лирию.

Козерог вопит, становясь всё больше, пасть открывается, чтобы проглотить меня целиком.

Красивое было у мамы платье. Жаль, не видела её в нём.

Позади звонкий топот Златошторм становится громче. И громче. Надеюсь, она доберётся до меня первой. Златошторм вытащила меня из пропасти. Вернула желание жить. И вот чем в итоге я ей отплатила: безумием, насланным заргинином.

Ветер ревёт в ушах, океан плещется в грудной клетке.

«Позаботься о Лирии, Эмрик. Доверяю её тебе. И надеюсь, вы научитесь жить с горем и отчаянием, которые вот-вот вас настигнут.

Мама, я иду…»

Златошторм проносится над головой, зависая в воздухе на безумную секунду. Затем обрушивается на козерога. Ветвистый рог разрезает пасть гигантского зверя. Чёрная кровь забрызгивает меня. Я отшатываюсь, потрясённая.

Златошторм набрасывается на козерога, обнажив когти. Оба зверя сцепляются в ожесточённой схватке. Козерог делает выпад и поворачивается. Но его громоздкому телу не угнаться за проворностью Златошторм. Она рассекает рогами белое брюхо, и из него текут реки крови. Козерог удивлённо пятится и опрокидывается.

Я открываю рот.

Златошторм мчится обратно ко мне. Боюсь, сейчас нападёт на меня. Наверное, следовало воспользоваться моментом, чтобы убежать. Вот только она замедляется. Златошторм резко останавливается в нескольких сантиметрах от меня. Когти испачканы чёрной кровью, глаза под белой пеленой горят красным, рога изумрудно-зелёные. Создание Офира.

Секунда, и рога поднимаются, давая мне разрешение. Секунда, и я у неё на спине. Ладони зачерпывают мягкие волосы под плавником-гривой. Лёгкий заряд адреналина.

Козерог силится подняться, пронзительно при этом крича. К тому времени, когда ему удаётся вытащить из-под себя хвост, Златошторм устремляется вперёд.

Арена наполняется криками. Земельщики – все до единого – утопают в таком высокомерии, что и помыслить не могли, что марилень станет спасать человека. Действительно: если им звери до сих пор показывали лишь клыки да когти, как один из них смог подружиться с кем-то из нас?

Я хотела подняться, но цепи, которыми нас сковала Землевластитель, никогда бы мне этого не позволили. Однажды кто-нибудь заставит этих людей, кричащих с трибун, подавиться собственной спесью. Пусть даже это буду не я, одна лишь мысль утешает меня среди бедлама. Старому миру придёт конец, семена нового прорастут из разрушенной земли мемориала; те, кого они называют чудовищами, родятся и сделаются таковыми.

Козерог вопит.

В дальнем конце зала распахиваются двери. Всадники наводняют арену, держа в руках электрошокеры с посохами.

В этот раз пришли за нами обеими.

Мы совсем близко к противоположной стороне арены. Деревянная дверь отделяет нас от внутреннего двора, где я дожидалась регистрации.

Ветер налетает со всех сторон, едва не сбрасывая меня со Златошторм, но мы несёмся вперёд. У двери не было ни единого шанса устоять перед зелёной кровью, бурлящей в мариленихе во всю силу.

Сбрасываю волочащуюся за нами деревяшку. Затем мы оказываемся под открытым небом.

Если я думала, что езда на Златошторм в стенах арены – свобода, то понятия не имела, что представляет из себя это чувство в действительности. Вот что такое свобода на самом деле. Мы скачем по Солонии, не обращая внимания на ошеломлённые лица и изумлённые возгласы.

Никто с нами не сравнится; никто нас не остановит.

Кипучий, неудержимый крик вырывается у меня из груди, и Златошторм подхватывает его. Мы ревём победную песню, оставляя мир позади. И даже когда улицы сменяются песком, песок – камнем, а камни – океаном, я не прошу её остановиться. Не променяю эту свободу ни на что.

Даже на неизвестность.

Об авторе

Танви Берва – южноазиатская писательница, которая выросла, мечтая достать до звёзд и побывать в прошлом. Получила степень бакалавра и магистра английской литературы в Делийском университете и всегда находила способы вписать «Властелина колец» и «Игру престолов» в свою академическую жизнь. Поскольку Танви увлекается историей и космосом, с радостью стала бы астрономом, не препятствуй этому отсутствие у неё способностей к математике. Её можно найти на сайте tanviberwah.com.

Примечания

1

Grey (произносится как фамилия персонажа) – в переводе с английского «серый».

Content

Танви Берва
Чудовища, рожденные и созданные

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Об авторе

Примечания