Елена Дорош

Гребень Матильды

© Дорош Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Издалека

Последнюю сотню метров Анна сидела на изготовке: наклонившись и вцепившись в ручку автомобильной дверцы. Так не терпелось.

Стоило машине притормозить, она выскочила и побежала. Парадная их дома на Кирочной давно заколочена. Войти можно только с черного входа, а это лишние три минуты.

Она пулей взбежала по ступенькам, перескакивая через сломанные, с торчащими досками, и ворвалась в коридор. Дверь открыла заплаканная Фефа. У Анны болезненно сжалось сердце.

Неужели все плохо?

– У тебя в комнате сидит, – шепнула Фефа и быстренько заперла дверь. – Настрадался, бедняжечка.

Навстречу поднялся худой юноша, почти подросток.

– Здравствуйте, Анна Афанасьевна.

– Вы от Николая? Что с ним?

Анна кинулась к незнакомцу и схватила за руки. От неожиданности тот отпрянул и оперся рукой о стул.

– Простите, – побледнев, прошептал он.

Анна сразу пришла в себя.

– Это вы меня простите. Я даже не спросила вашего имени.

– Георгий Афлераки. Мы с Николаем вместе пробирались в Одессу.

– В Одессу?

– Да. Там… мы… собирались…

– Вы можете говорить совершенно свободно, не опасаясь.

– Николай заболел и был вынужден остаться на одном из хуторов.

Анна сжала руки.

– Где?

– Далеко от Одессы, к сожалению. Но вы не волнуйтесь. У него были деньги. За ним ухаживают.

Не сдержавшись, Анна всхлипнула. Афлераки страдальчески сморщился и громко сглотнул.

Боже! Да он сейчас в голодный обморок упадет!

Усилием воли она подавила рыдания и шагнула к двери.

– У меня сотни вопросов, но сперва мы с Фефой вас накормим.

Он хотел возразить, но в открытую дверь ворвался такой упоительный запах, что сопротивляться не было сил.

В кухне кипел самовар, на столе исходила паром вареная картошка и лежал нарезанный большими ломтями хлеб.

Анна с благодарностью взглянула на Фефу. Умница какая!

Георгий изо всех сил старался не торопиться и есть, как подобает греческому аристократу, но получалось плохо. Уж больно свежим оказался хлеб. Даже жевать не надо. А картошка с солью так вообще…

Фефа с жалостью смотрела, как двигаются от усердия его уши, и украдкой утирала слезы. Пару раз Анна глянула укоризненно – мол, нечего мокроту разводить, – но Фефа только махнула на нее рукой и шмыгнула носом.

Вид у Георгия действительно был удручающе истощенный.

Анна вздохнула украдкой.

Бедный мальчик!

Он заметил ее откровенно жалостливый взгляд и отложил вилку.

Не хватало только, чтобы к нему относились как к нищему!

– Чаю налить? – тут же подхватилась Фефа.

– Спасибо. Не стоит, – с горделивым достоинством ответил Афлераки.

– Да что ты спрашиваешь? Наливай! – рассердилась Анна и показала глазами на мешочек с сахаром.

– Жалко, пирогами нынче не разжились, – ставя на стол большую кружку, извиняющимся тоном сказала Фефа. – Ну хоть хлеб вовремя привезли.

– Все очень вкусно. Благодарю вас, – выдавил гость, с трудом удерживаясь, чтобы не вцепиться зубами в поджаристую горбушку, которая еще оставалась на тарелке.

– Да ты ешь, милок, не стесняйся. Не обеднеем.

Фефа подвинула к нему мешочек с сахаром и добавила:

– Через тебя и Колю нашего, считай, накормили. Авось и его кто-то приветит.

Она всхлипнула и тут же бросила испуганный взгляд на Анну.

Та сделала вид, что не замечает, и, решив, что уже можно, спросила:

– Как вы оказались в Петрограде?

Георгий сразу отставил кружку и вытер рот.

– Один я все равно не выбрался бы из России. Я… точнее, мы вместе решили, что мне стоит попробовать вернуться домой. Ну… то есть, не домой, конечно. Мои родители эмигрировали еще летом. Успели, так сказать. Но здесь у меня остались родные. И соотечественники, готовые помочь. Когда я был готов к путешествию, Николай попросил передать записку для вас.

Записку? Что ж он молчал!

– Батюшки, – прошептала Фефа, садясь на лежащее на стуле мокрое полотенце.

– Сейчас.

Гость кинулся в прихожую и, покопавшись в своем грязном армяке, вытащил из подкладки сложенный в квадратик листок.

– Вот.

Анна схватила быстрее, чем он договорил.

На крошечном обрывке бумаги не было слов. Только пять тоненьких кривых линий и несколько нот на них.

– Чего это? – спросила Фефа, заглянув через ее плечо.

– Ноты.

– Сама вижу, что ноты! Написано-то что?

– Это музыкальная фраза. Точнее, отрывок. Не пойму.

– Может, я прочту? – предложил Афлераки и смутился. – Нет, простите.

– Я сама разберусь.

Анна сложила листочек и спрятала в карман.

– Расскажите еще. Про Николая.

Георгий заметил, что она с трудом сдерживает слезы, и кивнул.

– Расскажу все, что знаю.

Они все-таки уговорили его остаться. Ночью в Петрограде Георгий наверняка налетел бы на патруль.

Подумав, тот согласился.

Уложили в комнате покойного тятеньки. Благо, там ничего не изменилось.

Сами легли в Анютиной комнате. Сентябрь – хоть было самое начало – нынче выдался холодный, а с дровами дела обстояли плохо. Если и надыбают где, то дня на три. Так что приходилось ужиматься. Фефину комнату закрыли, да и тятенькину тоже. Но ту уже давно. С конца восемнадцатого, после похорон.

Нынче отворили и немного протопили. Потом Фефа принесла от себя перину – любимую, деревенскую, – и в целом устроили гостя неплохо.

Он уснул, не дождавшись, когда хозяйки уйдут. Просто положил голову на подушку, и все. Засопел.

Фефа с минуту еще глядела горестно на его бледные впалые щеки, а потом, вздохнув, призналась:

– Сердце зашлось, честное слово. А ну как и наш там… так же.

Анна дернула ее за рукав.

– Хватит причитать. Пошли отсюда.

Фефа послушно вышла из комнаты.

– Так чего же там написано, Анюточка? Поняла?

И увидев, что та одевается, испуганно спросила:

– Да куда ты?

Анна застегнула тужурку и ответила:

– Пойду к Марье Николавне.

– Ночью? Рехнулась?

– Меня не тронут.

– Утра хоть дождись! Люди спят, поди!

– Не спят.

– А ты почем знаешь?

– Знаю, – отрезала Анна и открыла дверь. – Береги его, – велела она.

До дома Синицких добралась без приключений. Даже странно. Не встретила ни одного патруля.

Парадная в этом доме тоже стояла заколоченной. Анна прошла под аркой и, поднявшись по давно не мытым ступеням, постучала в дверь. Три раза. К Синицким теперь так надо стучать.

Не открывали долго. Анна терпеливо ждала. Наконец щелкнул замок, выглянуло испуганное лицо хозяйки.

– Анна? Что случилось?

– Марья Николавна, не пугайтесь. У меня новости.

Дверь торопливо распахнулась.

– Проходите. Только пролетариев не разбудите. Едва угомонились после пьянки.

Женщины на цыпочках прошли в дальний конец коридора, где в самой маленькой комнате – бывшей детской – жили «уплотненные» Синицкие.

– Какие новости? О Николае? – запирая дверь и поворачиваясь к Анне лицом, прошептала Синицкая.

– Он прислал записку.

– Как прислал? Почтой?

– Нет, что вы. Его товарищ добрался до Петрограда.

– А Коля? Он где?

– Он… на пути в Одессу.

– Как в Одессу? Зачем? Там же все закончилось давно.

– Георгий – его однополчанин – говорит, что контрабандисты за деньги могут переправить в Турцию.

– Боже! Это безумная идея! И я не понимаю… Если это возможно, то почему этот однополчанин не там, а здесь?

Лицо Анны против воли исказилось. Синицкая сжала ее руку.

– Николай ранен? При смерти? Говорите!

– Нет, что вы! Господи! Конечно, нет! Он… заболел в дороге.

Марья Николавна схватилась за горло.

– Я так и знала! Так и знала!

– Успокойтесь. Он живет в доме. За ним ухаживают. Георгий сказал, что Николай поправляется.

– Поправляется? Без необходимых лекарств? Не надо мне лгать, Анна!

– Коля крепче, чем вы думаете. Он три года был на фронте. Перенес ранение. Неужели теперь позволит доконать себя какой-то хвори?

– Не какой-то, а очень опасной. Чахотка обострилась еще тогда, в восемнадцатом, когда он полгода провел в сыром окопе.

– Но сейчас он на юге. Там еще очень тепло. И морской воздух. Ему уже легче.

Марья Николавна взглянула подозрительно.

– Это он вам написал?

– Нет. В записке совсем другое.

– Могу взглянуть?

– За этим я и пришла. Вот, смотрите.

Анна развернула листок.

– Честно говоря, я не смогла понять. Вернее, прочесть.

Марья Николавна пошевелила губами, пропевая фразу про себя, и вдруг улыбнулась.

– Это Пуччини.

– Что?

– Самое начало арии Каварадосси из «Тоски». Здесь написано…

Она посмотрела на Нюрку полными слез глазами.

– «Люблю, о, как люблю тебя». Простите, это очень личное, я понимаю.

Анна взяла листочек. Руки ее дрожали.

Марья Николавна отошла к окну.

– Это семейная игра. Мой муж когда-то тоже написал признание нотами. Это была ария Неморино из «Любовного напитка» Доницетти. Потом мы часто так играли. Передавали друг другу послания музыкальными фразами. Однажды Леонид написал сыну строку из «Онегина». Помните? «Учитесь властвовать собой».

– Раньше Коля никогда так не делал.

– Наверное, не хотел, чтобы записку прочли посторонние.

– Наверное, – почти беззвучно прошептала Анна.

Слезы душили ее. Синицкая стояла, отвернувшись. То ли не хотела смущать, то ли тоже пыталась справиться с нахлынувшими чувствами.

Анне хотелось подойти к ней и обнять, но что-то мешало. Ведь они с Николаем так и не обвенчались. Считает ли Марья Николавна ее членом семьи? До сих пор она держалась дружелюбно, но отстраненно. Поймет ли ее порыв?

Анна отошла к диванчику в углу и села.

Сейчас обе думают об одном и том же. Но думают врозь. Будут ли они когда-нибудь близки по-настоящему?

Она вопросительно посмотрела в спину своей несостоявшейся свекрови.

Спина была прямая и одинокая.

Ночью, забравшись в кровать и закутавшись в одеяло, Анна достала записку и прижала к губам.

И на мгновение, лишь на мгновение ей показалось, что прикоснулась к любимой руке, которая держала этот клочок бумаги.

Звонок старому другу

Хозяин кабинета побарабанил по затянутому зеленым сукном столу.

Стоит ли обращаться за помощью? Вернее, это скорее услуга, а услуга безвозмездной не бывает.

Поднявшись, он подошел к окну. Над Москвой вставала заря, еще по-летнему яркая и праздничная. Поколебавшись с минуту, он выглянул в приемную.

– Соедините с наркомом внутренних дел. По личному каналу.

Трубку на том конце провода взяли мгновенно.

– Доброе утро, Юзеф, – первым поздоровался он.

– Не забыл еще подпольную кличку, Никитич? – усмехнулся собеседник. – Привет наркому внешней торговли. Что нужно от нашего ведомства?

– Надежный человек для деликатного поручения.

– Насколько деликатного?

– О нем не должны знать в некоторых заинтересованных кругах. И вообще… никто.

– Другими словами, никто не должен догадываться, что это мой человек.

– Да.

– Какие ведомства следует исключить?

– Прежде всего Гохран.

– Почему именно Гохран?

– Ненадежная контора.

– Что тебя настораживает?

– Ты помнишь Джона Рида?

– Того, что написал книжку про десять дней, которые потрясли мир? Он еще на обратном пути на таможне попался с бриллиантами в каблуках ботинок.

– Тот самый.

– Я так понимаю, что предмет нашего разговора – вывоз ценностей? – усмехнулся тот, кого звали Юзефом. – Законный или незаконный?

– Незаконный – твоя епархия. Я туда не лезу.

– Тогда что именно тебя беспокоит? История с Ридом давнишняя.

– Думаешь, что-то изменилось? Некий негоциант по кличке Джеймс килограммами вывозит бриллианты в Германию. Просто горстями набирает в Гохране и набивает чемоданчик. Золото не берет, слишком тяжелое. Поэтому камни выковыривают из царских диадем. «Вылущивают», как они говорят. А золото скопом отправляют в плавильные печи.

– Да, я в курсе.

– Украшения Романовых от лучших ювелиров стоят баснословных денег, а караты россыпью – товар для мелких спекулянтов.

– Согласен. Глупо продавать такие вещи по дешевке.

– Не просто глупо. Преступно. Юровский – болван. Он нынче как раз Гохраном руководит. После расстрела царской семьи в Екатеринбурге привез с собой их драгоценности и передал коменданту Кремля Малькову. За это ему предложили хлебное место. Так сказать, для сохранения и приведения в ликвидное – слышишь? ликвидное! – состояние ценностей императорского дома.

– Ты мне рассказываешь об этом, как будто я не сведущ.

– Эмоции захлестывают. Прости.

– Так ты хочешь заняться царскими драгоценностям, а Юровский тебе мешает?

– И да, и нет. С Юровским я уже сталкивался. Понял, что становлюсь похож на Дон Кихота, воюющего с ветряными мельницами. У него индульгенция от вождя на веки вечные. А у меня связаны руки. Наркомату внешней торговли нужны средства на закупку зерна и станков, а мы продаем бесценные сокровища за копейки.

– Ты говоришь о Романовых?

– Не совсем.

Нарком внешней торговли помолчал, словно еще раз прикидывая, стоит ли продолжать.

– Помнишь историю с ящиками, набитыми драгоценностями Кшесинской?

– Которые она не успела вывезти? Их ведь до сих пор ищут, кажется. Учредительная комиссия в восемнадцатом сразу распотрошила особняк на Кронверкском. Неужели не все изъяли?

– Возможно, – уклончиво ответил собеседник. – Во всяком случае, стоит поискать тщательнее. Собираюсь выжать из сокровищ этой сучки максимальную пользу. Для страны, разумеется.

– Сокровища Кшесинской, конечно, уступают царским.

– Да, раритетов там гораздо меньше, но стоимость в целом может конкурировать. Говорят, драгоценностей сорок ящиков было. Даже если разделить на два, все равно солидно.

На другом конце провода молчали.

– Мне нужен тот, кто сможет найти этот клад, – вполголоса сказал комиссар внешней торговли и переложил на другой край стола тяжелое – оставшееся от царского министра – пресс-папье с круглой золотой ручкой.

– Охотник?

– Да. За сокровищами.

Снова повисло молчание.

– Ты сейчас в «Метрополе» обитаешь, Никитич? – неожиданно поинтересовался нарком внутренних дел. – Или уже сменил дислокацию?

Никитич усмехнулся. Как будто он не знает!

– Нет, все там же. Ехать в Петроград самому – значит привлечь ненужное внимание. Пришли человека, которому ты доверяешь абсолютно. Со своей стороны я дам ему парочку помощников.

– Понял тебя. И, кстати, привет Тамаре. Она все там же работает, в комиссии по сохранению художественных ценностей? И по-прежнему дружна с Горьким?

– Совершенно верно.

– Алексей Максимович на днях собирается выехать на лечение в Берлин. Будто бы у нашего классика обострился легочный процесс. На самом деле этот пингвин Пешков просто ищет повод удрать из России.

После паузы Никитич ответил:

– Понял тебя, Юзеф. О жене я позабочусь. Насчет моей просьбы…

– Подумаю, как тебе помочь.

– Буду ждать звонка.

Ждать пришлось недолго. Вечером Юзеф позвонил и без предисловий спросил:

– Где он должен быть?

– В ресторане «Метрополя» завтра в девять вечера.

– Он будет.

– Я твой должник, Юзеф.

– Одно дело делаем, Никитич.

Ровно в девять к столику наркома подсел человек в английском твидовом костюме и произнес:

– Я от вашего старого друга. Позвольте представиться. Кама Егер.

Народный комиссар внешней торговли отложил вилку и неторопливо вытер рот салфеткой.

Вид пришедшего его немного смутил. С чего это чекисты в дорогих костюмах разгуливают? Как денди лондонский одет, сказал бы Пушкин. А впрочем, теперь они сотрудники комиссариата внутренних дел, так что кто их знает. А имя? Странное какое-то.

– Вы немец?

– Чистый русак, – не моргнув глазом ответил собеседник.

– Откуда же такое имя?

– Кама – древнее русское имя. Мои предки – из старообрядцев.

– И что же оно означает?

– Кама – значит «сокровенный». Или, если угодно, «таинственный».

– Ну что ж, вполне в духе вашей, так сказать, профессии. А фамилия? По звучанию немецкая.

– А с фамилией вообще забавно получилось. Дьячок забыл мягкий знак пририсовать. Надо бы писать – Егерь.

– Смешно. А я уж было подумал, что вы – подданный какой-нибудь из стран «Тройственного союза».

– Ни боже мой. Не волнуйтесь.

Нарком едва заметно улыбнулся. Ему нравился новый знакомый.

– Я готов посвятить вас в суть дела. Только прошу ничего не записывать.

– Не имею такой привычки, товарищ комиссар. Все, что сочтете нужным рассказать, я запомню.

«Запомнит он», – недовольно подумал нарком и удивился себе. Уж не завидует ли он? Хотя… чему, собственно?

Он еще раз взглянул на невозмутимое, странно острое лицо сидящего перед ним человека. Ишь ты! Расслаблен, будто и правда поужинать в ресторан зашел, только и всего.

Словно в подтверждение его слов к столику подскочил официант и, изогнувшись, спросил, что товарищ будет заказывать.

Не поведя бровью и не глядя в услужливо протянутое меню, Егер быстро заказал все лучшее и ни разу не сбился.

Официант, сразу признавший в нем хорошего человека, посоветовал взять графинчик водочки.

– Не могу, – ответил Егер.

– Отчего же-с? – удивился тот, на минуту забыв, что он пролетарский официант.

– Сегодня постный день, – последовал краткий ответ.

Нарком, уткнувшись в свою тарелку, усмехнулся. А паренек не прост! Впрочем, простых ему не надобно.

Для того чтобы посвятить нового знакомого в суть дела, наркому потребовалось пять минут.

– Когда сможете приступить, товарищ Егер?

– Считайте, что уже приступил.

– Представительские апартаменты на Садовой.

– Мне нужна чистая машина. – И уточнил: – В смысле – не связанная с органами.

– Будет, – кивнул нарком, – и водитель в придачу.

– Разумеется, – кивнул Егер, усмехнувшись уголком рта.

Уже за полночь Егер зашел в кабинет начальника и закрыл за собой дверь. Сидящий за столом поднял голову от бумаг и потер глаза.

– Заработался. Ну что?

– Ввел в курс дела. Завтра выезжаю в Петроград.

– Небось спросил, откуда такая фамилия чудная?

– Поклялся на распятии, что исконный славянин. А фамилию пьяный дьячок испохабил.

Начальник хохотнул и погладил острую бородку.

– Ты будь с ним осторожнее. Он – тертый калач.

– Я понял.

Начальник взглянул пристально и как будто изучающе.

– Кама, дело не просто опасное…

– Не опасное вы бы мне не поручили.

– Это да.

Тот помолчал немного, покусывая ус, и снова уткнулся в бумаги.

– В помощь дам Векшина. Устраивает кандидатура, надеюсь?

– Устраивает.

– Докладывать будешь лично мне. Иди.

Кама развернулся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь кабинета наркома внутренних дел.

Осень только-только начала отбирать у лета красоту и здоровье. Оно сопротивлялось яростно. Листва на деревьях желтеть не собиралась, а в воздухе чувствовался тот особый запах, что бывает в Москве лишь летом: нагретых камней мостовых, пыли и утомленных теплом цветов. Не чувствует приближения холодов и река. Рябь стала сильнее, но вода еще теплая. Или кажется таковой.

Егер долго стоял у парапета Москвы-реки и не обернулся, когда сзади к нему приблизился человек в пальто с поднятым воротником.

– Яков.

– Все готово, – ответил человек.

– Буду завтра.

Человек в пальто положил на край парапета связку ключей и, развернувшись, зашагал прочь. Собака, сидевшая у ног Егера, внимательно посмотрела ему вслед.

На крюковом

Еще затемно они с Фефой проводили Георгия, а потом долго сидели молча над остывшим чаем.

Не говорилось.

Фефа то и дело принималась плакать, даже с причитаниями, но быстро смолкала, взглянув на суровое Анютино лицо.

А утром сотрудница Петроградского уголовного розыска Анна Чебнева появилась в управлении с отекшими после бессонной ночи глазами.

Не успела зайти, как тут же услышала свою фамилию, произнесенную знакомым начальственным голосом.

– Где ее черти носят! Быстро найти и доставить!

– Не надо доставлять, товарищи! Я уже здесь, – сказала она, заходя в кабинет.

Стоявшие вокруг стола мужчины обернулись.

– Долго спите, товарищ Чебнева, – раздраженно буркнул начальник и зыркнул на нее единственным глазом.

«Пират настоящий», – в который раз подумала Нюрка, без трепета глядя в сердитое лицо с черной повязкой на правом глазу.

– Виновата, товарищ Кишкин. Исправлюсь.

Владимир Александрович глянул подозрительно. Чего это она послушная такая нынче? Съела, что ли, не того?

– На Крюковом канале двойное, – кашлянув, продолжил Кишкин. – Мужчина и женщина. Из бывших. Убиты одинаково: колющим ударом в сердце. В квартире погром. Ну это как водится. Рыклин, выдвигайся туда и Чебневу захвати.

– Я за старшего, товарищ Кишкин?

Начальник так и проткнул его взглядом.

– Рехнулся, что ли, Рыклин? Ты у нас без году неделя! Чебнева за старшую!

– Так вы же сами сказали: с собой захвати! Я подумал…

– Тебе, Рыклин, думать надо, как убийцу захватить! А ты все мечтаешь Чебневу? А мечталка не отвалится?

Грянул смех. Привычная к матросским шуточкам начальника, Анна стояла со скучным лицом.

– Чебнева! – снова зыркнул на нее он. – Что скажешь по Петроградской?

– Готова доложить, товарищ Кишкин! – с готовностью отозвалась Анна.

– Вечером доложишь! Сейчас на Крюков дуй! И смотри внимательнее!

– Да когда я невнимательно смотрела? – обиделась она.

Впрочем, на начальника обижаться – только время зря тратить. Кишкин – легенда уголовного розыска, начальник Петроградского губернского УГРО.

О его поистине невероятной храбрости ходили легенды. Бывший балтийский матрос разрабатывал операции по разгрому опасных банд и лично принимал участие в задержании. Анна не раз слышала, что число ликвидированных Кишкиным бандитов не поддается подсчету.

Работая с ним, Анна поражалась многому. Например, тому, что все двадцать четыре часа он проводил на работе. Спал ли когда-нибудь вообще? У Кишкина не было ни семьи, ни дома. Жил только делом, а питался, наверное, святым духом. Во всяком случае, она ни разу не видела его в столовой и вообще – жующим. Как такое возможно?

Его бескозырка с надписью «Грозящий» и черная нашлепка на правом глазу действовали гипнотически. Особенно на бандитов. Все были уверены: пуля Кишкина не берет. Ходили слухи, будто многие из главарей петроградских шаек стреляли в него и промахивались. Назывались имена Чугуна, Ваньки, Сибиряка, Дрозда, которые будто бы не раз палили в Кишкина с близкого расстояния, а ему хоть бы что!

Сама Анна только раз видела, как он, размахивая маузером, шел прямо под пули и не получил даже царапины!

Но самое невероятное случилось потом. Озверело отстреливающиеся бандиты после его демарша вдруг побросали оружие и вышли с поднятыми руками. Видимо, лишились последней надежды на спасение.

Даже у бывалых сотрудников челюсть отвисла.

Ну и как, спрашивается, на такого обижаться?

– Чебнева! Чего застыла?

Начальник посмотрел сердито и вдруг вытаращил глаза.

Чебнева – вот чертова девка! – ни с того ни с сего одарила его такой улыбкой, что не будь он матросом с «Грозящего», сразу потерял бы голову.

И что с ней такое творится?

В доме на Крюковом канале было темно.

– Грабитель пробки нарочно выкрутил, чтобы войти и уйти незамеченным, – поднимаясь за ней по лестнице, пояснил пожилой милиционер с этого района.

– А чего до сих пор не включили?

– Так он, паразит, повыдирал все!

– Ищите электрика.

– Будет сделано, товарищ… командир!

Анна усмехнулась. Никак не могут приспособиться, что команды баба раздает.

В квартире было темно и тихо.

– А свидетели где? Понятые? – почему-то шепотом спросил Рыклин.

– Иди поищи, – тоже шепотом ответила Анна, направляясь к лежащим около дивана телам убитых.

Внезапно зажегся свет, и ей понадобилось целых три секунды, чтобы взять себя в руки.

Труп мужчины с искаженным, неестественно белым лицом, со связанными руками и ногами лежал на спине, женщина – почти поперек вниз лицом. Сначала Анна подумала, что это, наверное, жена, но, заглянув, увидела совсем юное девичье лицо. И то же выражение муки.

– Дочка его, – подсказал милиционер.

Рядом с убитыми валялся стул.

– К стулу его убивец привязал, – охотно пояснил он. – Когда ударил ножом, тот свалился. Девка… то есть девушка подбежала, как видно, на крик, ну… преступник и ее рядом положил.

Рыклин присел возле трупа мужчины.

– Смотри, Чебнева, крови почти нет. Удар прямо ювелирный.

– Посмотри у девушки.

– Ничего не чипати без моего виришеня! Здоровеньки булы, товарищи! – раздалось вдруг громогласное.

Анна с Рыклиным синхронно повернули головы.

Криминалист Гнатюк радостно заржал и почесал выглядывавшую из ворота вышиванки волосатую грудь.

– О, как мене здесь ради!

– Привет, Олесь! Ты что так поздно? – не чинясь, ответила Анна и встала, чтобы пожать ему руку.

– Рады, видишь, ему! Приехал бы через три часа, мы бы еще больше радовались, – пробурчал, поднимаясь, Рыклин.

– Не сварись, Данилка, усе успеем! – хлопнул его по спине Гнатюк и оттер плечом.

– А ну-ка, видийшов вид селя. Зараз працюе Олесь Гнатюк!

Анна повернулась к милиционеру:

– Личность убитого установили?

– Так чего устанавливать, – пожал тот плечами. – Семья Савицких спокон веку тут жила.

– Род занятий?

– Ювелиры они. Савицкие то есть. В восемнадцатом почти всю семью расстреляли как врагов трудового народа.

– А этого чего ж? Раскаялся, что ли? – с издевкой спросил Рыклин, оглядывая комнату.

– Может, и раскаялся. Может, сам отдал, что было, не знаю. Хороший Арнольд Борисович был человек.

Милиционер вздохнул и тут же покосился испуганно. Нельзя сожалеть о смерти какого-то буржуя. Еще заподозрят в сочувствии чуждым элементам!

– Если все отдал, зачем тогда убийце пытать его понадобилось? – на чистом русском языке отозвался Гнатюк. – Поглядите-ка.

Он откинул полы надетого на убитом халата. Вся грудь жертвы была покрыта пятнами ожогов.

– Паяльником прижигал или каким-то другим инструментом. Что интересно: у старика губы сильно искусаны. Пытался не кричать. Боялся, что дочка услышит и прибежит.

– Она все равно прибежала. Как ее звали?

– Надя, – отозвался милиционер и, отвернувшись, утер непрошеную слезу.

Анна присела и подняла лежавший возле стула изящный инструмент, похожий на медицинский.

– Паяльная палочка, – прокомментировал Гнатюк. – Значит, где-то рядом горелка.

– На подоконнике стоит, – ткнул пальцем милиционер и посмотрел смущенно. – Я тут покрутился немного, пока вас ждал. Но ничего и пальцем не тронул, не сомневайтесь даже.

– Кто обнаружил трупы?

– Сестра убитого, – ответил милиционер.

– Где она сейчас?

– В квартире напротив. Соседи валерьянкой отпаивают.

– Займись, Рыклин.

Тот хотел возразить. Набрал полную грудь воздуха, но Анна глянула, и он ничего говорить не стал. Повернулся и молча вышел.

Гнатюк продолжал колдовать возле трупов, поэтому он ей не мешал, и Анна начала осмотр квартиры, по привычке замечая и запоминая каждую мелочь.

– Анна, глянь, – негромко окликнул ее эксперт.

Она подошла и присела рядом.

– Какой удар, а?

– Я видела.

– А ты у девочки погляди. Точно такой же. Миллиметр в миллиметр. Это ж надо так угадать! Прямо ювелир, а не убийца!

Гнатюк все тыкал пальцем в голую грудь девочки. Анна отвернулась. Когда она уже привыкнет реагировать спокойно?

– Что-нибудь можешь сказать? – сглотнув горькую слюну, спросила она.

– Убийство произошло между часом и двумя ночи. Действовал один человек.

– Это я уже поняла. Странно. Шум. Девочка закричала. Почему никто не позвонил в милицию?

Гнатюк пожал плечами.

– Буржуи недобитые! Каждый боится за свою шкуру. Уши задраят ватой, и все. Лишь бы не меня.

– Но все равно. Рядом с домом в магазине есть телефон.

– Так я ж говорю: буржуи. Оружие у преступника, кстати, интересное. Тычковый нож. Англичане придумали. По-ихнему – push dagger. На привычный нож, собственно, не очень похож, больше на стилет. Лезвие узкое, обоюдоострое, рукоять, как у кастета, поперечная, и дужка для пальцев вроде ручки у кружки вместо гарды. Общая длина пятнадцать с половиной, а у клинка всего двенадцать и четыре сантиметра. Вес – сто девяносто. На вид ну совсем не окопное оружие, хотя придумано специально для ближнего боя.

– Здорово ты разбираешься.

– А то ж! Края и глубина раны типичные. Оружие выбрано с умом, кстати. Заметь, крови почти нет. Не хотел запачкаться, понимаешь? Оружие он не бросил. Вытащил, обтер – спереди на одежде убитого след – и пошел. После войны у многих траншейные ножи появились. Но я, к примеру, больше уважаю немецкие «складники». Умеют боши ножи делать!

– Что еще видишь? – спросила Анна, глядя на разудалого и расхристанного с виду Гнатюка с уважением.

– На улице сухо, поэтому следов почти нет. Но я поищу. Лично для тебя.

Он кивнул на дверь:

– Из ваших?

Анна оглянулась. В проеме стоял и молча смотрел на трупы человек в темном костюме.

– Вы кто, гражданин?

Она быстро вскочила.

– Товарищ Чебнева, мы закончили! Товарищ Рыклин интересуется: сестру убитого отпускать?

В комнату протиснулся милиционер, закрыв собой незнакомца, а в следующий миг в коридоре уже никого не было.

– Нет, не отпускать. Подождите.

Анна выскочила на лестничную площадку и увидела давешнего мужчину, неторопливо спускающегося по лестнице.

– Гражданин, подождите!

– Товарищ Чебнева! – крикнули из квартиры.

Она оглянулась на голос и досадливо отмахнулась, а когда взглянула вниз, человек исчез из поля зрения. Лишь чей-то окурок дымился в консервной банке из-под гороховой похлебки на подоконнике. Это еще что за явление?

Анна выбежала из парадного, догадываясь, что и на улице никого не увидит.

Так и есть. И след простыл.

Первый промах, товарищ Чебнева. Хорошо бы – последний.

Сестру убитого привела под руки соседка. Та все никак не могла прийти в себя. Смотрела под ноги и бормотала невнятно.

Прошла мимо Гнатюка, но даже головы не повернула.

В соседней комнате Анна помогла усадить ее на стул и села рядом. Сможет ли бедная женщина связно ответить на вопросы? Вряд ли.

А ответы нужны. И именно сейчас, пока окончательно не впала в забытье. Человеческий организм защищается от горя. Может взять и вычеркнуть из памяти то, что его убивает.

С ней такое было, когда привезли тятеньку. Она видела и слышала. Каждый нюанс, каждое слово. А потом ничего не могла вспомнить. Из памяти словно стерли самое страшное. Кто? Как? Объяснить невозможно, но позднее Анна не раз думала, что если бы помнила – наверное, не вынесла бы.

Оглядевшись, она заметила на столе графин с водой, налила и, приподняв голову женщины, заставила сделать глоток.

Челюсти бедняжки мелко затряслись. Следом – руки. Анна сжала их в своих ладонях.

В таких случаях человеку говорят – «успокойтесь» и «не волнуйтесь». Обычно после этого тот начинает нервничать еще сильней. Как? Объясните мне: как успокоиться?

Лучше выдавать команды. Их человек в шоке точно понимает.

– Лидия Борисовна, посмотрите на меня, – твердо произнесла Анна.

Женщина подняла стеклянные глаза.

– Когда вы зашли, в доме были посторонние? На лестнице? В квартире?

Та помотала головой.

– Вы трогали что-нибудь в помещении?

Снова отрицание.

– До тел дотрагивались?

Женщина кивнула. Руки заходили ходуном. Анна еле удержала их.

– Матильда, – вдруг прошептала Лидия Борисовна.

– Матильда? Кто такая Матильда?

Снова мотание головой.

– Кто такая Матильда? – медленно повторила Анна, глядя женщине в глаза.

Та разлепила синие губы.

– Надя сказала… Она так сказала.

До Анны вдруг дошло:

– Ваша племянница была еще жива? Она произнесла имя «Матильда»? Кивните, если так и было.

Женщина кивнула и закрыла глаза. Она качнулась и стала валиться набок.

– Данила, помоги!

Рыклин с милиционером подхватили ее. Из прихожей прибежала соседка и увела беднягу прочь.

– Соседку допросил? – повернулась Анна к Рыклину.

– А то как же. Ничего не знает. Спала. Но тоже про Матильду слышала, когда сестру убитого отпаивала.

– У нее есть предположения, что за Матильда?

– Нет.

Анна повернулась к милиционеру:

– Кот в доме есть?

– Не могу знать. Не видел. Может, выбежал на улицу?

– Выясните, кого могли звать Матильдой. Опросите еще раз соседей.

– Будет сделано! – с готовностью вытянулся милиционер.

Видать, тоже из бывших. Скорей всего, городовой в прошлом. И как умудрился остаться на службе? В любом случае сейчас от него больше толку, чем от некоторых.

Анна взглянула на Рыклина.

Тот сделал вид, что приказа не слышал, и отправился в соседнюю комнату.

Ну и черт с ним! Пусть делает что хочет!

– Странно, что девочка была жива после такого удара.

– Бывает, – пожал плечами Гнатюк.

Закончив работу, он небрежно покидал инструменты в чемоданчик и с ходу перешел на мову.

– Пробачтэ, други, но бильше ничого. Усе завтра. А зараз до побачення, громадяне.

И кинул, проходя мимо Анны:

– Не журысь, дивчина. Зловишь ты того вурдалака.

– Так и будет, Олесь.

Ей показалось: он хотел сказать что-то еще, но Гнатюк быстро вышел из комнаты. По лестнице загрохотали его «чоботы».

Старый друг

Оставив Рыклина дожидаться, когда приедут за трупами, Анна отправилась в отдел.

Подозрительный гражданин все никак не выходил из головы. Поразмыслив, она решила доложить о странном явлении Кишкину.

Ее упущение, что не смогли задержать, ей и отвечать.

Начальник был на месте. Уже удача. А то вечно сам ездит на задержания. Неугомонный просто!

– Товарищ Кишкин, разрешите?

– Заходите, товарищ Чебнева, – неожиданно официально отозвался начальник и кашлянул.

Ага, значит, в кабинете посторонние.

Анна вошла и вытянулась в струнку.

– Разрешите доложить?

Сбоку у окна шевельнулась какая-то фигура. Не обращая на нее внимание, Анна бодро доложила:

– Взяли трех карманников, орудовавших в Таировом переулке рядом с Сенной площадью.

– На Сенном рынке? – откликнулся Кишкин. – Так что?

– Оказалось, один – из тех, кого видели во время ограбления второго универсального магазина ПЕПО в Гостином дворе. Во время допроса согласился показать, где квартируют остальные члены банды Синицы, бывшего подручного Ивана Белова по кличке Ванька Белка.

– Синица – мой давний знакомый. Столкнулся с ним на узкой дорожке в двадцатом году, когда Белку брал, – произнес Кишкин, выразительно глядя на подчиненную.

– Разрешите доложить в письменном виде?

– Разрешаю. Идите, товарищ Чебнева.

Она развернулась и неожиданно услышала:

– Давно не виделись, Анюта.

Остановившись, Анна уставилась на сидевшего у окна человека.

– Никита, ты? То есть товарищ Румянцев.

Поднявшись, тот шагнул и заключил ее в объятия. Дружеские, конечно, но все равно. Уж больно смело Румянцев себя ведет в кабинете начальника УГРО.

– Прости, не узнала сразу. Ты как здесь?

Она покосилась на Кишкина. Тот что-то искал в бумагах.

И что это значит?

– Да вот зашел по делу к Владимиру Александровичу.

Так они знакомы?

– Ты где сейчас?

– С весны в Петроградской ЧК.

– Я думала, в Москву подался.

– Ну… как подался, так и вернулся. Партия направила к вам на усиление.

В его голосе слышалась гордость. Значит, на повышение пошел.

– Так ты надолго?

– Надолго, Анюта.

Не зная, что еще сказать, она снова покосилась на Кишкина. Хоть бы приказал удалиться!

– Мы еще встретимся, Анюта, поговорим.

– Конечно, Никита. Рада была увидеться.

– Я тоже. Очень. Рад.

Произнес он это так, что у нее вдруг вспыхнули щеки. Сразу вспомнились его ухаживания, обида, что выбрала не его.

Она наклонила голову, чтобы ее смятение было не так заметно.

И тут на помощь пришел Кишкин:

– Идите, Чебнева. Дела не ждут.

Она повернулась и вышла из кабинета.

Сердце колотилось. С чего бы это?

Уйти далеко, впрочем, не получилось. Румянцев нагнал ее почти сразу.

– Анюта!

Решил, что по-прежнему имеет право звать ее как девочку-малолеточку?

А почему нет? Давно знакомы все же.

– Ты уже освободился?

– Да я в общем-то и не занят был.

– Я поняла, что вы с Кишкиным знакомы.

– Да. И давненько. Ты торопишься?

«Тороплюсь», – хотела сказать она, но вместо этого тепло улыбнулась.

– Ради тебя готова манкировать надоевшей работой целых десять минут.

Он усмехнулся при слове «надоевшей» и взял ее под локоток.

– Тогда пройдемся. Хочу услышать, как ты жила все эти годы.

Они вышли из здания и пошли по улице. Румянцев продолжал держать ее под руку.

Анна начала первой.

– Где ты был, Никита? Что делал?

– В шестнадцатом, после того как ушел из сыскной полиции, записался в действующую армию. Но это ты знаешь.

Анна кивнула, придумывая, как бы ловчее высвободить свой локоть.

– На фронте подался к большевикам, вступил в партию. Вел пропаганду, где скажут, в девятнадцатом добрался до Одессы.

При упоминании Одессы ее сердце тоскливо заныло. Слава богу, в девятнадцатом. Что было бы, если бы они столкнулись с Николаем?

– Там завел себе хороших друзей, – продолжал Никита и чему-то усмехнулся.

– Долго в Одессе был?

– Год. Затем в Москву направили, а уж потом – в Кронштадт. Нашим на подмогу.

Так вот откуда знакомство с Кишкиным. Что же он сказал – «давненько»? Полгода всего прошло с Кронштадтского мятежа.

– После этого оставили в ЧК. Вот и вся история. Ну а ты как?

Вопрос прозвучал дружески и заинтересованно. Анна лукавить не стала.

– Тятеньку убили в восемнадцатом. Уголовники. Прямо среди бела дня.

– Многих после революции выпустили. Теперь обратно ловить приходится?

Анна не ответила. Никита заглянул ей в лицо.

– Анюта, ты можешь мне доверять. Мы же старые друзья. Или уже нет?

Она взглянула с осторожностью.

– Если ты про ту дурацкую влюбленность, то забудь. Это по глупости было. Я давно выкинул все из головы и зла на тебя не держу.

– Ты женат?

– Нет пока, но дама сердца имеется. Как только жизнь наладится, сразу семью заведу. Пора остепениться. Тридцатник, чай, стукнул!

Его голос звучал благодушно, и Анна немного успокоилась.

– Может, в ресторан зайдем? – предложил Румянцев. – Сейчас снова открываться стали. Я, правда, еще ни разу не был, но с тобой готов.

– Спасибо, Никита, не сегодня.

Он махнул рукой.

– Ну и черт с ним, рестораном! Чего мы там не видели! Расскажи, как там наши? Я все связи растерял. Живы хоть? Золотарев, Бурмистров?

Она стала рассказывать, что знала. Он слушал, то хмурясь, то улыбаясь, и сердце потихоньку притихло. В самом деле, глупо думать, что Никита все еще влюблен в нее.

Только странно, что он ничего не спросил про Николая. Будто его и не было в их жизни. Нет, рано расслабляться. Никита – человек непростой. Вдруг хочет таким образом что-то выведать?

– Так ты к Кишкину повидаться заходил? – словно невзначай уточнила она.

– Да просто был в ваших краях. Забежал поздороваться.

А в кабинете начальника сказал, что по делу.

– Если честно, – продолжал Никита весело, – я не знал, что ты в следственно-разыскном отделе работаешь. Не думал, что продолжишь семейное дело.

– Почему же?

– Нет, я помню, конечно, что тебе нравилось в сыщика играть, но тут другое. Афанасий Силыч при царе служил, да еще начальником, значит, был врагом трудового народа. Не думал, что тебя с такой родословной примут в ряды советской милиции.

Ах, вот оно что! Враг народа, значит!

А как насчет тебя самого? Вместе служили, чай!

Она еле удержалась, чтобы не вспылить. Не стоит. Никита не подумавши ляпнул. За ним и раньше такое водилось.

– Аркадий Нестерович недавно сказал, что хорошие сыщики нужны любой власти, – примирительным тоном, стараясь больше для себя, произнесла она.

Никита внезапно рассмеялся.

– Жив, стало быть, старый хрен Рудницкий! А я спросить боялся! Вдруг его давно к стенке поставили!

– Зря ты так.

Никита покосился на ее расстроенное лицо и сдал назад.

– Да это я так, к слову! Если увидишь, привет передай!

Он все еще крепко прижимал ее локоть, и не было никакой возможности освободиться.

Они дошли до поворота. Румянцев вытащил из кармана тужурки часы, посмотрел на них и внезапно стал прощаться.

– Прости, Анюта. Служба. – И выпустил наконец ее руку.

– Понимаю, Никита. Рада была повидаться.

– Да ты погоди прощаться. Авось еще увидимся. Я в Петрограде надолго теперь.

– Конечно, увидимся, – стараясь, чтобы голос звучал воодушевленно, ответила она.

– Ну беги! Феофании Елисеевне от меня поклон! Помню ее пироги, век не забуду!

Он быстро скрылся за углом. Анна двинулась обратно и вдруг остановилась.

Сказал, что ни о ее жизни, ни о работе ничего не знает, но Фефе поклон передал. Уверенно так, легко. Значит, знает, что они по-прежнему живут вместе.

А они точно случайно встретились?

Ничего, сейчас она выпьет горячего чайку в отделе, успокоится и все хорошенько обдумает.

Вместо отдыха за чаем Анна пошла к наипервейшему в уголовном розыске столицы знатоку оружия Лапикову.

– Самсон Георгиевич, есть у вас английский окопный нож?

– Что за вопрос, товарищ Чебнева. У Самсона есть все!

– Дадите посмотреть?

– И посмотреть, и потрогать. Оружие надо изучать на ощупь. Особенно ножи. Вот, держи.

Она взяла тяжелую оловянную рукоять. Тонкое лезвие торчало между пальцев, как игла. Если повернуть, нож легко спрятать в рукаве.

Где носил его убийца старого ювелира? Важно ли это? А может, гораздо важней, почему он пытал жертву перед тем, как убить? Что хотел узнать? Где тот прячет остатки былой роскоши?

Что мог хранить Савицкий после стольких обысков? Неужели преступник рассчитывал обнаружить что-нибудь серьезное?

У Савицкого была дочь. Стал бы отец рисковать жизнью девочки? Наверняка тут же выложил бы, где находится тайник.

Но преступнику пришлось пытать беднягу. Ожогов было не меньше пяти-шести. Значит, информацию сразу выудить не удалось.

А если ему не нужны были драгоценности, оставшиеся у Савицкого?

Он хотел узнать что-то иное?

И добился ли он желаемого?

И что за человек неожиданно появился в квартире? Откуда взялся? Кто таков?

Вдруг это и был преступник?

Вернулся, чтобы закончить начатое? Не ожидал, что милиция окажется на месте преступления так скоро?

Тогда почему вел себя так, словно не боялся их? Ушел быстро, но не торопясь.

Быстро, но не торопясь? Смешно звучит, но именно так и было. Смотрел на нее без страха, а… задумчиво, что ли…

Анна закрыла глаза. Дорогой твидовый костюм. Нынче такие – редкость. Довольно высокий, худой, темные волосы, узкое лицо и глаза. Странные какие-то. Почти белые. Ледяные просто.

– Правильно делаешь, – прервал ее размышления Лапиков, – оружие лучше всего чувствуешь с закрытыми глазами. А теперь сожми его как следует и ударь!

Анна ударила.

– Молодец! Хорошо получается. Для женщины, конечно! Чувствуешь, как работает?

Она кивнула.

– Вот то-то же! Оружие довольно легкое, поэтому тыкать надо резко! Говорю «тыкать», потому что нож тычковый. Для женщины не очень годится. У вас руки слабые. Удар должен быть сильным.

– И точным, – добавила она.

– Верно говоришь. Лезвие короткое, если хочешь убить, тыкать нужно в определенные места. Знать куда.

– В сердце, например.

– Точно в сердце не так просто попасть, как все думают. Тренировка нужна.

– В сердце сосудов много. Как ударить, чтобы крови не было?

– Так я и говорю: тренировка!

Он посмотрел с любопытством.

– Кто-то именно им орудовал?

– Да.

– Таких ножей сейчас завались. В основном у тех, кто в окопах успел побывать. Хотя и на рынке немало.

– Понимаю.

– Ну… удачи, Чебнева.

К Кишкину Анна до самого вечера так и не попала. Он вообще на месте сидеть не умел. Вечно носился туда-сюда. Хотел быть в курсе всех событий. Многие считали, что начальнику не след вести себя как рядовому милиционеру. Ему положено в кабинете сидеть и доклады принимать. Но вслух этого Владимиру Александровичу не советовали, а то мигом получили бы такой отлуп, что мало не показалось бы!

Подумав о Кишкине, Анна невольно улыбнулась. Милиционеры боятся его, как огня, а у нее Владимир Александрович вызывает чуть ли не материнское чувство. Жалко его, такого неприкаянного в жизни человека.

Незаметно мысли соскочили с Кишкина на собственные проблемы, и она вдруг вспомнила, что обещала Фефе по пути домой забрать из починки ее боты. На дворе с каждым днем холоднее, а ботинки у Фефы по шву разошлись, и подметка на правом давно каши просит.

Анна достала из кармана часы на цепочке. Тятенькины. Наградные.

Ой, мастерская закроется скоро!

Вылетев из отдела, она на всякий случай огляделась по сторонам – не видит ли кто, как она сбегает с работы – и припустила в строну Литейного, где была хорошая и недорогая обувная мастерская.

Фефа встретила ее, уткнув руки в боки. Любимая поза, если собирается ругаться.

Анна помахала свертком с ботинками, однако Фефа продолжала стоять с угрожающим видом. В чем еще провинилась?

– Фефочка, так удачно твои ботики починили, ты удивишься! – начала Анна подхалимским тоном.

– Скажи лучше, охальница ты этакая, что за фармазон у нас опять нарисовался?

– Чего?

– А того! – объявила та и вытащила из-за спины букет.

Наверное, у Анны было очень глупое лицо, потому что, взглянув на нее, Фефа несколько сбавила обороты.

– Тебе, сдается, принесли. Вот стою и думаю: выкинуть, что ли?

И зыркнула плутовским глазом.

Анна нацепила маску равнодушия. Самую непроницаемую из своего арсенала.

– А кто принес?

– Халамидник какой-то лет восьми. Чумазый… ужас прямо!

– Халамидник? Тогда точно не ко мне. Ошиблись дверью, наверное. Я подношений ни от кого не жду.

– Правду говоришь?

– Истинную.

– Ну, тогда подожду выбрасывать, авось хозяин найдется.

Фефа с удовольствием понюхала цветы. Раз фармазоном тут не пахнет, почему бы и нет!

– Поставлю пока в ту вазу, что тебе Зина на день рождения подарила.

– Поставь, – пожала плечами Анна, взглянув на букет с подчеркнутым безразличием.

– А много ли мастер за боты взял? – спросила из кухни совершенно успокоившаяся Фефа.

– Нет! – ответила Анна, вспомнив, что, возвращая ботинки, мастер посоветовал в другой раз нести обувку сразу на помойку: «Все латано-перелатано у вас. Копите на новые!»

Раздеваясь и надевая домашнее платье, Анна вдруг вспомнила, что, прохаживаясь с Румянцевым, зацепилась взглядом за женские ботинки на витрине. Мимоходом, из-за блестящих пуговок, пришитых сбоку, и меховой оторочки вверху.

Сейчас боты вдруг встали перед глазами, и Анна, забыв снять второй чулок, кинулась к шкатулке на комоде.

Колечко невесть какое, зато с камушком. Хватит или нет? Было, правда, еще одно, но то – заветное, помолвочное, подаренное Колей.

– Завтра куплю, – сказала она себе шепотом и в этот самый миг вдруг поняла, что цветы – никакая не ошибка. Цветы принесли для нее, и, кажется, она знает, от кого.

Зачем он снова возник в ее жизни? Да еще букет этот. К чему? Ведь уверял, что детская влюбленность бесследно исчезла и к прошлому возврата нет.

И еще. Получается, он немало знает о ее теперешнем житье-бытье. Например, о том, что Николая здесь нет. Потому и решил, что можно.

А может быть, не только это. Знает больше, чем она.

Сердце вдруг заколотилось, как встрепехнутое. Она приложила ладони к щекам. Горят. Повернув голову, уперлась взглядом в зеркало.

Ишь, смотрит! Глаза плошками!

Анна отняла руки от лица и провела ладонями по волосам.

Все она придумывает! Букет не от него. А если и от него, это вовсе не значит того, что она себе напридумывала. Просто…

Чего «просто», она додумать не успела.

– Анюта, глянь, чего в кладовке надыбала.

Фефа встала перед ней в теплой суконной жакетке с каракулевым воротником.

– Новая? – удивилась Анна.

– Не помнишь? Году в девятом купили! Афанасию Силычу куш отвалили за помощь в поимке государственного преступника Он тогда еще в сыскной не служил. Потом жакетка мала стала, я ее и убрала. Хорошо никому не отдала, хоть и порывалась! Теперь в самый раз!

Довольная Фефа покрутилась перед ней, поблескивая глазами, и Анна неожиданно заметила, как сильно та похудела и осунулась. Только стать осталась прежней. Не сломать!

– Фефа, ты – красавица!

– Да где уж! – отмахнулась та, но было видно, что ей приятно.

И вдруг заметила непорядок.

– А ты чего тут сидишь в одном чулке? Нешто порвался?

– Нет, это я задумалась невзначай.

– Нечего задумываться, ступай в кухню. Я воду нагрела. Сейчас будем голову тебе мыть. Мыло вкусное нынче на рынке купила. Земляникой пахнет. Будешь как ягодка!

– А пойдем!

Обнявшись, они потопали в кухню и стали греметь тазами, наливать воду, нюхать мыло – в общем, веселить себя всеми доступными способами.

Про злосчастный букет не вспоминали. А ночью Анне приснилось, будто они с Колей гуляют по земляничной поляне. Вокруг красота. Лето.

И на небе ни облачка.

В стрельне

– Чебнева, на выезд! – услышала она, едва переступив порог отдела.

Навстречу выбежал Рыклин.

– Убийство.

– Где?

– В Стрельне?

– А почему нас вызвали?

– Да черт его знает! Кишкин приказал ехать!

– Ну раз приказал, поехали. Ты со мной?

– Так точно.

Анна, которая еще с вечера решила, что возьмет не его, спросила:

– А Бездельный?

– На другое происшествие послали.

Не повезло, а жаль. Макар – парень с головой, и гонору у него не в пример меньше.

Пока тряслись в разбитом автомобиле, все обдумывала эту мысль: выпросить себе в помощники Бездельного.

Рыклин, будто чувствуя, что ее одолевают насчет него нехорошие мысли, ехал молча и с кислым лицом.

– Здравствуйте, товарищи милиционеры! Примите наш революционный привет!

Анна и Рыклин, вывалившись из машины, замерли от неожиданности.

Перед ними стояли двое: низенький толстячок неопределенного возраста почему-то в летнем чесучовом костюме и пышногрудая молодая бабенка с хлебом-солью на вышитом полотенце. Оба радушно улыбались.

– Здра… – начал Рыклин, но его тут же перебили.

– Рады приветствовать вас на нашей земле!

Бабенка поклонилась и вытянула им навстречу руки с караваем.

– Ничего не понимаю, – шепотом призналась Анна.

– Перепутали с кем-то, – так же тихо ответил Рыклин.

Бабенка все стояла, протягивая хлеб. На ее губах застыла улыбка.

– А вы…

– Отведайте, гости дорогие! – поклонился толстяк.

Надо было немедленно пресечь выступление, но вместо этого они с Рыклиным отломили по куску и, помакав в солонку, стали жевать. Хлеб был непропеченный, кислый, но им с голодухи показался вкусным.

Пока они ели, встречающие следили за выражением их лиц.

– Спасибо за угощение, – наконец выдавила Анна.

Рыклин отломил кусок побольше и поинтересовался, есть ли чем запить.

– Неси, Люба! – скомандовал толстяк, словно только и ждал просьбы.

Метнувшись, Люба вернулась с кувшином молока.

Еще и молоко!

Решив положить конец спектаклю, Анна откашлялась и, строго глядя на толстяка, сообщила, что они прибыли по вызову.

– Убийство у вас.

– Да мы в курсе, в курсе, – закивал тот. – Специально вышли вас встретить и, так сказать, сопроводить до места.

– А вы кто? Начальник?

Толстяк замахал руками.

– Что вы! Что вы! Какой начальник! Я делопроизводитель. А Люба бухгалтерию ведет.

Час от часу не легче!

– А начальник где?

– В городе на заседании. Где ж ему быть? – немало удивившись вопросу, сообщил толстяк.

Люба с готовностью кивнула.

Анна оглянулась на Рыклина. Тот только головой потряс и припал к кувшину.

Нелепица какая-то!

– Где произошло убийство, покажете?

– А как же! Пожалуйте за мной.

Толстяк шикнул на Любу. Та мигом испарилась, оставив угощение, а делопроизводитель шустро потрусил вперед.

– Недалеко тут.

«Недалеко» оказалось километрах в полутора, под железнодорожной насыпью, рядом с заброшенной сторожкой путевого обходчика.

– А почему в сторожке не живут? – поинтересовалась Анна, оглядываясь по сторонам.

– Поезда после войны редко ходить стали. Обходчику не платили, вот он и подался к сыну на хлеба. Ума не приложу, чего его сюда потянуло? В доме давно все заросло.

– Так это обходчика убили? – догадалась Анна.

– А то кого же! Напоролся, видать, на злыдня какого-то! И чего он тут делал, старый дурак?

Из-за того, что он нес кувшин, Рыклин двигался медленнее. Наконец, тоже спустился и сразу взялся за дело.

– Товарищ делопроизводитель! Стойте тут! Ближе не подходите. Затопчете место преступления.

– Тут и так уж натоптали, товарищ милиционер. Бабы наши труп нашли. Их человек пять было.

– Что они тут делали?

– Из лесу шли. С грибами. Ну и наткнулись. Испугались, конечно, побежали нас звать. А мы что? Мы ничего. Справляемся как можем.

– Список тех, кто обнаружил труп, составили?

– Да зачем, товарищ? Наши бабы ни при чем! Они же потом из лесу шли, после. Никого не видели, а труп уже холодный был. Даже роса на одежду сесть успела.

Анна взглянула на делопроизводителя, в крайнем волнении прикладывающего ручонки к груди, и вдруг поняла, зачем все это – хлеб-соль, молоко.

Это он баб так спасает!

– Да вы не волнуйтесь, товарищ, как вас?

– Бронькин. Как я уже аттестовался, делопроизводитель.

– Не волнуйтесь, товарищ Бронькин. Вашим бабам ничего не грозит. Но так положено. Уточнить время. Спросить, что видели. Протокол нужен, понимаете?

Бронькин взглянул на нее с надеждой.

Рыклину это не понравилось.

– Надо вызвать всех до единой. Это они только говорят: ничего не видели, ничего не знаем!

– Да помилуйте, что они могут знать?

– Список составишь, а после всех соберешь у сельсовета.

– Слушаюсь, – кивнул поникший Бронькин и потрусил к поселку.

Анна взглянула на суровый лик Рыклина и вступать в пререкания не стала.

Присев, она стала осматривать убитого.

На видимой части тела и одежде следов не было. Она расстегнула на трупе рубашку. Есть. Края раны четкие и ровные. Крови чуть-чуть. Она присмотрелась. Выводы делать рано, но сходство налицо.

Точно попасть в сердце! Мгновенная смерть, и крови нет. Такого удара случайно не нанесешь. Тут годы тренировки нужны. Так, кажется, Лапиков сказал?

Может быть, что убийца на Крюковом и здесь – один и тот же человек?

Без Гнатюка не узнать.

– И где же ты, гад, так натренировался? – себе под нос пробурчала Анна и внезапно почувствовала спиной чей-то взгляд. Прикрывшись воротником пальто, она осторожно глянула.

На холме прямо позади нее стоял высокий мужчина в расстегнутой солдатской шинели и смотрел в их сторону. Полы шинели развевались на ветру, и вид этой молчаливой фигуры вдруг напомнил фильм про Дракулу, который они смотрели вместе с Николаем. Главный герой тоже любил молча стоять на краю обрыва и смотреть вдаль. И у него за спиной развевался черный плащ. Очень похоже.

А это что еще за любопытствующий?

Человек стоял против солнца, поэтому лица было не разглядеть.

– Рыклин, – негромко позвала она.

Помощник, осматривающий место преступления, неохотно оглянулся. Анна показала глазами на темную фигуру.

– Поди проверь у гражданина документы.

Неторопливо поднявшись, Рыклин отряхнул колени, а когда поднял голову, наверху уже никого не было.

– Черт! Куда девался?

– Догони! Быстро!

Рыклин послушно полез наверх. Анна ждала.

– Нету тут никого! – крикнул тот сверху.

– А куда он делся?

– На автомобиле уехал.

– Каком еще автомобиле?

– Да вон пылит по дороге. Наверное, в город подался.

По тому, как она выругалась, Рыклин догадался, что они упустили всего из себя непростого типа. Возможно, имеющего отношение к убийству.

Хотя откуда Чебнева взяла? Кто там стоял? Может, начальник из города ехал и остановился по малой нужде. Вишь, автомобиль какой! Убийцы на таких открыто раскатывать не будут!

Поглядев еще немного вслед удаляющейся машине, Рыклин нехотя вернулся к трупу, сделав вывод, что с Чебневой работать – никакого удовольствия. Даром что красивая, а честно сказать – сучка еще та! Корчит из себя невесть что, водку не пьет, на ласку неподатливая – одним словом, цаца! Не из дворян, но все равно из бывших! Гимназию окончила, видишь ли! По-французски изъясняется! И что с того?

Чебнева поглядела на него с осуждением и этим окончательно вывела из себя.

– В следующий раз сама за ним карабкайся! Я не побегу! – зло крикнул он и в сердцах сплюнул. Да неудачно: себе на сапог попал.

Пропади она пропадом, эта Чебнева!

Кама выбросил в окно окурок и тут же сунул в рот новую папиросу.

– Ну что там, товарищ Егер? Нашли что-нибудь?

– Нет, – коротко ответил Кама и подумал, что вторую за неделю встречу с этой девчонкой из уголовки уже нельзя считать случайностью.

– А чего ж вы так долго там делали? – не унимался Северьянов.

Кама прикурил и выпустил в открытое окно дымовое колечко.

– Да живот, понимаешь, скрутило. В кустах сидел.

Северьянов сразу вдохновился. Есть тема для разговора!

– Это, поди, со вчерашнего супа в столовке. Я как понюхал, сразу допер: горох прогорклый. Потому и есть не стал. А вы, значит, не отказались?

– Не отказался, – вздохнул Кама, который сроду не ел ни в каких столовках.

– Видать, проголодались сильно. И то: голод не тетка, я понимаю. Вот на прошлой неделе…

– Северьянов, заткнись.

Северьянов покосился на физиономию начальника. И правда, чего пристал к больному человеку? Ишь, рожа какая недовольная! Видно, неслабо приперло. Хотя кто знает этого Егера! У него, если честно, рожа всегда недовольная. Подумаешь, специалист какой специальный! Видали мы таких! Пыжатся, надуваются, а сами ничуть не лучше их, людей простых и скромных. На них все держится! Недаром товарищ Ленин говорил: пролетариат – господствующий класс новой России! Ну как-то так.

Сплюнув в окно, Северьянов поддал газку. Надобно пораньше приехать. Настасья утром тесто затворила. Пироги уже поспели, поди.

Кама продолжал курить и думать.

Дважды – это уже не случайность. А раз так, можно предположить, что убийства, которые расследует уголовный розыск, каким-то образом связаны с его заданием. Опять же, если это так, напрашивается один очень интересный вывод.

Северьянов вдруг резко нажал на тормоза, и Кама сунулся носом в переборку.

– Твою мать!

– Простите, товарищ Егер! Свинья поперек дороги разлеглась, видите? Хорошо успел заметить!

Выскочив из машины, Северьянов подскочил к хавронье, отдыхавшей в славной теплой луже посреди дороги, и стал пинать по мясистому боку.

Кама осторожно потрогал нос. Да нет, не сломан вроде.

До свиньи наконец дошло, чего от нее хотят. Она неохотно поднялась и почапала прочь, обиженно хрюкнув напоследок.

– Ах ты ж, собака такая! – погрозил ей вслед Северьянов.

Вернулся в автомобиль и, не удержавшись, начал объяснять начальнику:

– Видели, какая красавица? Так и тянет отрезать кусочек! Порода называется йоркширская. Из Англии, сразу видно. У нас хрюшки попроще. Эта, видать, от Кшесинской осталась. У меня неподалеку родной брат жил, я от него слышал. Интересовался, так сказать. Кшесинская свиней специально выписывала. Раньше у нее каждую животину с мылом мыли, чтоб чистая была. Посмотрела бы теперь, как ее породистые свиньи в грязи валяются!

– Поехали, – скомандовал Кама. – Мне до ночи надо в Гатчину успеть.

Дождавшись телеги, посланной за трупом, уже под дождем они вернулись в село.

Баб пришлось опрашивать в кабинетике делопроизводителя. По одной они заходили на допрос к Рыклину. Остальные толпились во дворе.

Анна, отлучившаяся в уборную, шла по узкому коридорчику, вытирая платком руки.

– Товарищ уголовный розыск! – окликнули ее.

Обернувшись, она увидела Любу, манившую рукой.

– Зайдите сюда на минуточку.

– Что такое? – строго спросила Анна, подходя.

– Я… – замялась Люба и вдруг выпалила: – Вы хлеба совсем чуток поели. Нельзя так. У вас работа умственная, силы нужны. Нате вам!

И протянула ватрушку. Творожная нашлепка сверху сытно поблескивала.

– Спасибо, не нужно.

– Да чего не нужно!

Люба сунула ватрушку ей в руку.

– Вы ж девочка еще! Вам питаться надобно. А то глянь, в чем только душа держится!

Анна откусила поджаристый краешек и только тут поняла, как голодна. Утром выскочила из дому, даже чаю не попила. Проспала! Все чудный сон про земляничную поляну досматривала!

– Шпасибо огомное! – прошамкала она.

Подперев рукой щеку, Люба с жалостью смотрела, как товарищ уголовный розыск уписывает ватрушку.

– Вы не подумайте, я не подлизываюсь. Просто сочувствие взяло. На трупы глядеть – это что ж за работа для девушки!

Анна хотела оправдаться, но вместо этого махнула рукой.

– И не говорите!

Ощутив поддержку, Люба расхрабрилась.

– Насчет баб наших сказать. Ничего они путного про Тихона не скажут. Кроме Авдотьи Грибановой. Они в молодости женихались. Авдотья до последнего с ним веселые беседы вела.

– Веселые?

– Ну да. И на Пасху завсегда челомкалась, хотя праздновать запретили.

– Это серьезно.

– Куда! Так что вы сразу к Авдотье толкнитесь. Чтобы времени зря не тратить.

– А которая из них Авдотья?

– В горохах.

Дожевывая ватрушку, Анна выглянула в окно. Белый платок в крупный синий горошек сразу бросился в глаза.

Она постучала по стеклу. Женщины обернулись, и Анна поманила рукой ту, что была ей нужна.

– Люба, я здесь с ней поговорю.

Понятливая Люба без разговоров шмыгнула в коридор.

Интересно, какой у нее резон на Авдотью показать? Не имела ли она сама видов на обходчика?

Авдотья вошла бочком и встала у двери, подперев притолоку. Только взглянув на нее, Анна поняла: женщина и в самом деле крайне взволнована. Даже хуже – убита случившимся.

– Вы были знакомы с Тихоном Васильевым?

– Была, чего уж тут, – ответила Авдотья еле слышно.

– Когда видели его в последний раз?

– Накануне. Но не вечером, а утром.

– Он говорил что-нибудь?

– О чем?

– Что собирается делать? Куда пойдет? Не ждет ли кого в гости?

– Не собирался он никуда. И гостей не ждал.

Авдотья все смотрела в пол, крутя концы платка.

Анна подошла к ней.

– Расскажите все, что знаете. Я же вижу: вам что-то известно. Кто и за что мог убить Васильева?

Авдотья подняла красные глаза.

– Тихон в прошлом путевым обходчиком служил. Тихий человек, незлобивый.

– Может, и незлобивый. Но кто-то же убил. Деньги у него водились?

– Да откуда же? Ни у него, ни у сына. Ума не приложу, кому понадобилось! Случайно на лиходея напоролся, видать. Из тех, кому все поперек глотки.

– Тихона убили не дома, не на улице. Как, по-вашему, он мог оказаться у насыпи? По грибы пошел?

– Не собирался он никуда. У него еще с воскресенья спина сильно болела. Видно, злодей его сюда приволок.

– Для чего?

Авдотья пожала круглыми плечами.

– Давно будка заброшенная стоит?

– Так еще с семнадцатого. Тихон к ней вообще не наведывался. Чего тут? Чапыжник один! Репей да крапива! Сами видели!

Авдотья глядела с искренним недоумением. Она в самом деле ничего не знает. Просто переживает потерю близкого человека.

Анна задала еще несколько вопросов, заходила то с той, то с другой стороны, но ничего от Авдотьи не добилась.

Отпустив вконец измученную женщину, она вышла в коридор в поисках Любы.

Оказалось, что та ушла.

А вот это интересно.

Не была ли ватрушка взяткой?

Поздно ночью Кама позвонил своему новому работодателю и доложил о первых выводах.

– Два убийства, говорите? Значит, охота на клад Матильды еще не закончена, – отозвался тот. – Что ж, это и хорошо, и плохо. Плохо, что у нас есть конкуренты, а хорошо – раз ищут, значит, еще не нашли. У вас есть шанс.

Кама решил, что будет уместно продемонстрировать уверенность в благополучном исходе дела.

– Не сомневаюсь, товарищ нарком.

– Надо же, какая бабенка ушлая! Сколько лет прошло, а ее драгоценности найти не могут.

– Думаю, дело не в ней. Этим посерьезнее люди занимались. После отъезда Матильды завершить ее дела в Петрограде взялись великий князь Сергей Михайлович и брат Матильды Иосиф.

– Потому Романов и не уехал, как считаете, товарищ Егер?

– Уверен. Именно он занимался сокровищницей, поэтому упустил возможность вовремя убраться. Князь собирался переправить драгоценности в Лондон. Но английский посол помочь отказался. Тогда этот великий знаток передовых технологий…

– Он, кажется, казематы любил строить?

– Не только. Еще пороховые погреба и подземные коридоры. Соорудить грамотный тайник в Стрельне мог легко.

– Почему вы думаете, что драгоценности спрятаны на даче, а не в особняке на Кронверкском?

– Для тайника такого объема городской дом не подходит.

– Но были же свидетельства, что в особняке инженерная команда рыла тайник, а потом туда опустили сорок ящиков якобы с шампанским.

– У жадности глаза велики.

– А в Стрельне? Там забор открытый. Все видно. К тому же копать надо было глубоко, иначе размоет грунтовыми водами. И закрывать герметично.

– Вот видите, товарищ нарком, сами сказали – воды. В Петрограде они гораздо ближе к поверхности. Конечно, мелкие тайники были и в особняке, причем закладывались еще на стадии проекта. Однако никто не предполагал, что прятать придется так много. Тайники в доме давно обнаружили… новые владельцы. Все было разграблено в первые дни. Перекопали территорию, вскрыли полы в каждой комнате. Наверняка обнаружили бы если не сам тайник, то его следы. Ставлю на Стрельну.

Комиссар выслушал и вдруг сказал:

– Сергей Романов – фигура страдательная. Видимо, сильно любил эту профурсетку, раз рисковал жизнью.

– Его расстреляли в восемнадцатом?

– Под Алапаевском. Вместе с остальными.

Кама отвернулся к окну. Серое петроградское утро только начинало теплиться, но уже не предвещало ничего хорошего. Отвык он все же от этой промозглости. Москва теплее, а потому уютнее.

– Хорошо, Егер, – прервал его раздумья нарком. – Принимаем твою версию за рабочую. Сосредоточимся на Стрельне. Но времени немного. Еще чуть, и молодчики из Гохрана туда нагрянут. В особняке они уже порезвились. Результат их не слишком удовлетворил, поэтому теперь они злые. Так что торопись. Если ничего, тогда вернемся к особняку на Кронверкском. Ты ведь не исключаешь его окончательно?

– Нет.

– Это правильно. Исключать ничего нельзя. Действуй. На тебя вся надежда.

– Служу трудовой России.

– Ну-ну.

Про сыщицу из уголовки Кама рассказывать не стал.

Нарком тоже был не до конца откровенен. Скрыл, что на поиски драгоценностей Матильды отправили еще одного человека.

Фокус в том, что Егер его знает.

Но наркому об этом неизвестно.

На большой посадской

Любу она не нашла. Активистка как испарилась. Делопроизводитель топырил глаза, махал рыжими ресницами, но помочь не смог.

– Не знаю, куда подевалась. Но вы не волнуйтесь, товарищи. Завтра же найдем и поставим.

– К стенке? – уточнил Рыклин, злой от того, что поголовный опрос женщин ничего не дал.

Бронькин стал хватать воздух ртом.

– Давайте так, товарищ делопроизводитель, – заслонив собой помощника, сказала Анна. – Любу вы найдете и привезете в Петроград в уголовный розыск завтра к восьми утра. А если не найдете, будете отвечать по всей строгости закона. Понятно?

Бронькин перестал дышать. Рыклин за ее спиной хмыкнул.

– Поехали! – повернулась к нему Анна.

– А если эта Люба удерет?

– Да никуда она не денется, – поморщившись, ответила она, направляясь к машине.

– Ну смотри. Ты – начальник.

– Именно. Я за рулем.

– Погоди, по нужде сбегаю, – остановил ее Рыклин и побежал в кусты.

Ну что за люди эти мужики! Уборная же есть! Так нет! Им обязательно надо помочиться на природе, почти у всех на глазах!

Сегодня же уговорит Кишкина дать ей в пару Макарку. Иначе дело у них с Рыклиным закончится мордобоем.

Кишкина в отделе, как всегда, не было, и Анна решила действовать на свой страх и риск. Вряд ли Рыклин будет против.

– Бездельного не видал? – поинтересовалась она у дежурного, ражего парня по фамилии Бурун.

Тот, уставший от целого дня сидения на стуле, со смаком потянулся и ответил с ленцой:

– С утра не видали. А чего он тебе понадобился?

– По делу.

– А-а-а-а, – протянул Бурун. – Тогда помочь нечем. Но если что, так, может, и я сгожусь?

И подмигнул так, по-свойски.

Анна похлопала его по плечу.

– Сгодишься, конечно. В следующий раз возьму тебя на расчлененку. Как у Финского вокзала в прошлом году, помнишь? Три трупа, и все кусками. Никто не хотел в мешки складывать, а ты сам помощь предложил. Я это очень ценю.

Бурун, лелеявший в голове совсем другие мысли, такого расклада не ожидал, поперхнулся и закашлялся.

Анна заботливо постучала по широкой спине, шепнув:

– Береги себя, ты – очень ценный работник.

Из кабинета вышел Егор Маркелов и, увидев ее, обрадовался.

– Чебнева, вот здорово! У нас убийство на Большой Посадской. Человек нужен.

– На Петроградке? – на всякий случай уточнила Анна, собиравшаяся отправиться в архив и посмотреть материалы по Стрельне.

Егор кивнул.

– Туда Бездельного послали, но, сама понимаешь, для двух трупов маловато.

– Он там с утра?

– Почти. До сих пор не вернулся, значит, дело непростое. Поезжай.

– Машину можно взять?

Маркелов вытаращил глаза.

– Ты обнаглела, Чебнева? Автомобиль только для дальних выездов. Он и так чуть жив. Скажи спасибо, что Кишкин к тебе неровно дышит, – Бурун хмыкнул за спиной, – и позволяет им пользоваться.

– Мы в Стрельну ездили.

– Я осведомлен. Но Петроградка – это тебе не пригород, так что чеши на трамвае!

– И на том спасибо, Егорушка.

На «Егорушку» сердитый замначальника среагировал ожидаемо: провел рукой по усам и откашлялся в кулак.

– Иди и… будь там осторожнее.

– Слушаюсь.

Что ж, если Бездельный не может прийти к ней, она придет к Бездельному.

До Большой Посадской она добралась за час и застала Макара в крайнем смятении. Перед парадной дома стояла небольшая, но голосистая толпа, единогласно требовавшая расправы над кровавым убийцей. Народ, как видно, собрался давненько и успел дойти до точки кипения.

Бездельный стоял на крыльце и уговаривал публику разойтись.

Но как тут разойдешься, если такая возможность погорланить представилась?

Анна протиснулась к бедолаге.

– Ты чего один-то?

– Был Малашкин, но его в отдел вызвали, а криминалиста с утра жду, – вытирая потный лоб, посетовал Бездельный и взглянул с надеждой: – Давай в дом. Там дело стоит. А я тут…

– Так ты еще полдня талдычить будешь. Ну-ка, посторонись!

Оттерев его плечом, Анна сделала шаг к толпе.

– Граждане! Милиции нужна ваша помощь! Сейчас будем записывать вас в свидетели! Подходите по одному с документами! Кто первый?

Наступило секундное замешательство, а потом народ стал быстро растворяться.

– Ловко ты их, – похвалил воспрявший духом Макар.

Анна окинула взглядом дворик и увидела жавшегося в сторонке мужичонку.

– Товарищ! – позвала она. – Подойдите.

Сняв кургузую кепчонку, тот приблизился бочком.

– Вы – свидетель?

Она думала, что мужичонка начнет отпираться, но он неожиданно кивнул.

– Зайдите к квартиру. Веди, Макар.

Бездельный, обрадованный, что кто-то взял в руки бразды правления, кинулся в темное нутро парадного.

– На первом этаже налево.

Комната в квартире была всего одна, поэтому лежащие на полу тела сразу бросились в глаза.

Анна повернулась к свидетелю. Тот стоял ни жив ни мертв.

Чего доброго, еще в обморок хлопнется.

Подхватив его, Анна вытолкала в кухню и усадила на табурет.

– Подышите открытым ртом. Я скоро.

Мужичонка молча кивнул и закрыл глаза.

Вернувшись в комнату, она встала на пороге и огляделась. Обстановка бедней некуда. Мебель вся на месте. Единственный шкаф открыт, но вещи не вывалены, да и вокруг сравнительный порядок. Только стулья на полу валяются.

На пьяную драку не похоже. На ограбление – еще меньше.

Она перевела взгляд на безжизненные тела.

– Что выяснил, Бездельный?

– Убитый Найденов Фома Фомич. Столяр. Сорок пять лет.

– А женщина?

– Мать его. Вера Кузьминична. Только ее не убивали. Сама откинулась.

– Как выяснил без криминалиста?

– Осмотрел. Судя по всему, сердечный приступ у нее случился. Увидела тело сына и… того. Я по признакам понял. У меня мамка и тетка от сердца померли. К тому же следов насилия не наблюдается.

– Ладно. Оставим пока. Что скажешь про Найденова?

– Этого закололи, но не сразу.

– С чего так решил?

– Да сама глянь.

Анна присела возле трупа. Из разинутого рта жертвы торчали края грязной тряпки. Засаленная рубашка распахнута, все пуговицы вырваны с мясом, на груди несколько порезов, а чуть ниже – небольшая рана.

– Почти без крови, видишь. Клинок у ножа был узкий и не очень длинный. Удар сильный и точный. Я уже видал такие следы.

«Я тоже, – подумала Анна, – и не далее как вчера днем. И позавчера тоже».

В прихожей затопали, и в комнату с чемоданчиком в руках вошел Грибанов, начальник отдела криминалистики.

– Чего тут у вас?

– Что так долго? – вскинулся Бездельный.

– Ты один, что ли? С утра на Васильевском, потом вообще в сторону Смольного пришлось тащиться. Пока до вас добрался, все силы растерял.

Раскрыв чемоданчик, Грибанов засучил рукава и встал над трупами.

– Сперва этого смотрите, – указал на Найденова Макар.

– Еще учить меня будешь? – поднял брови Грибанов.

Анна дернула Макарку за рукав.

– Пошли к свидетелю.

Мужичонка сидел в той же позе, в какой Анна его оставила. Только скрючился сильнее.

– Представьтесь, пожалуйста.

Услышав мягкий женский голос, мужичонка открыл глаза и вытер слезы.

– Сичкин Парфен Андреич, местный житель с тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, ныне безработный, проживаю на хлебах сестрицы. Двоюродной.

– Адрес ваш?

– Так в этом же доме. В соседнем парадном.

– Найденова знали?

– А как же. Фому Фомича и матушку его Веру Кузьминичну.

– Расскажите, что вы видели, Парфен Андреевич.

Анна кивнула Бездельному: записывай, мол.

Сичкин двумя руками скомкал кепку.

– Немного, ваша честь. У меня бессонница. Старческая, должно быть. Иной раз, если погода позволяет, на улицу выхожу. В квартире нашей полы скрипят, сестрица гневаться изволит. Так я босиком на цыпочках из дому выйду, а там уж и сапоги надеваю.

– В котором часу это было?

– Часы в комнате сестрицы пробили два раза, но пока одевался, выходил…

– То есть в начале третьего вышли и куда направились?

– Недалеко. За углом встал, папироску скрутил.

– Где именно стояли?

– За третье парадное завернул.

Бездельный выглянул в окно.

– Оттуда хорошо видно.

Сичкин кивнул.

– Неплохо. Даже ночью. На улице фонарь, так от него свет аккурат в наш двор падает.

– Вы все время парадное Найденовых видели?

– Нет, конечно. Курил. О жизни своей пропащей думал…

– Тех, кто зашел в парадное, рассмотрели? – спросил нетерпеливый Макар.

– Не тех, а того. Он один был. Но я не видел, как он зашел. Выглянул из-за угла, когда негромкий вскрик услышал.

Макар подошел к нему.

– И что сделали?

– Ничего, ваша честь, – глянул на него Сичкин. – Никак сообразить не мог, откуда звук. А через минуту вышел человек в шинели. Я за угол и к стене прижался.

– Чего испугались?

– Сам не знаю. Сердце замерло, и все.

– Он вас не заметил?

– Нет. Прошел не оглядываясь.

– Шел или бежал?

– Не бежал, точно. Но шел быстро. Словно…

– Что?

– Сердит был очень.

– Так вы его разглядели?

– Со спины.

– А почему решили, что он сердится?

– Не ведаю. По походке, наверное.

– Опишите этого человека.

– Среднего роста. А может, высокий. Не понял со страху. Шинель расстегнута.

Высокий в расстегнутой шинели? Так, так.

– Что еще запомнили?

– Ничего. Или… Папироску он выкинул, когда шел.

– А волосы? Или он в шапке был?

– Нет, без нее. Волосы вроде темные. Хотя не поручусь. В темноте все кошки серы. Больше ничего не знаю, ваша честь. Честное слово!

– А что потом делать стали? Милицию ведь не вы вызвали?

– Не я, – покаянно вздохнул Сичкин. – За углом долго стоял, а потом к себе прошмыгнул. Кто милицию вызвал, не знаю.

Анна глянула на Макара.

– Соседка сверху дверь открытую увидела, – пояснил тот, продолжая записывать показания. – Уже в восемь утра. Я ее допросил. Ничего путного. Причитания одни. На завтра в отдел вызвал.

Анна посмотрела на понурого Сичкина.

– Как вы думаете, за что могли убить Найденова?

Тот прижал вконец измятую кепчонку к груди.

– Верите ли, сам всю ночь думал. За что убивать простого человека? Жил Фома бедно, ко всяким темным делам отношения не имел.

– Откуда знаете?

– Да чего тут знать-то? Мы же все на виду. Столярничал Найденов всю жизнь! Выпивал так вообще не сильно! Вот и весь сказ! Хоть у кого спросите!

– Спросим обязательно! – с легкой угрозой в голосе пообещал Бездельный.

– Вы в какой квартире живете, Парфен Андреевич?

– А вам зачем?

– Показания ваши мы записали. Распишитесь. Однако вы можете потребоваться.

– Для чего, ваша честь? – испугался Сичкин. – Сестрица, ежели узнает, что я замешан в преступлении…

– А вы разве замешаны?

– Ни в коем случае!

– Тогда бояться нечего. А сестрице вашей мы скажем, что таких сознательных граждан нынче редко встретишь.

– Да что ей с того! – махнул рукой Парфен Андреич.

– А мы добавим: если будет своего героического братца притеснять, мы ей… штраф выпишем. Огромный!

Сичкин взглянул недоверчиво и вдруг улыбнулся беззубым – не сестрица ли выбила? – ртом.

– Спасибо, ваша честь. Понимаю, что просто так говорите, но все равно.

И добавил:

– Ежели чего вспомню, так мне куда обращаться?

– В уголовный розыск. Спросите Чебневу.

– Все понял, ваша честь.

Хорошо ему. Он все понял, а вот ей пока ничего не понятно.

Ювелир, обходчик, столяр. Крюков канал, Стрельня, Большая Посадская.

Три дня – три убийства. Пять трупов.

Что общего?

Ничего.

Но почему-то она совершенно уверена, что убил всех один человек.

– Я закончил, – выглянул из комнаты Грибанов. – Время смерти – около двух ночи. Проникающее ранение в сердце. Клинок или нож узкий. Все остальное дня через три.

– А пораньше нельзя?

– А через неделю не хочешь, Бездельный? Я и так без сна, без отдыха! В утешение скажу, что женщина померла сама. Инфаркт. За трупами выехали.

И потопал к двери.

– В утешение, – передразнил Макар. – Самому себе, наверное. Работы меньше. И что сказал? То, что мы и без него знали. Поезжай. Я дождусь труповозку.

– Вместе дождемся. Пойдем во двор. Подышать охота.

Они вышли на крыльцо.

– Дождь расходится, однако, – заметил Бездельный, потирая поясницу.

И вдруг ткнул пальцем.

– Гляди-ка, псина какая странная. Сроду таких не видал.

Анна повернулась. Прямо за ними стояла небольшая поджарая собака. Узкая длинная морда. Гладкая шерсть. Черно-белая с рыжим. Или, наоборот, бело-рыжая с черным.

– Привет, – обратилась к ней Анна, ожидая, что та гавкнет в ответ, но собака молчала.

– Ишь ты, не боится, – удивился Макар.

– И не лает.

Со стороны улицы раздался негромкий свист. Собака, не пикнув, уткнула нос в землю и побежала на зов.

– Чудно, – подвел итог Бездельный.

Рудницкий

При загруженности криминалистов это было удивительно, но данные по всем трем убийствам пришли одновременно. Плохая новость заключалась в том, что сведений, необходимых для установления личности убийцы, оказалось – кот наплакал. Отпечатки пальцев были и много, но кроме тех, что принадлежали жертвам, ни один в картотеке не значился.

Утром в отдел привезли заплаканную Любу. И тоже напрасно. Ничего путного услышать от нее не удалось, кроме стука зубов.

Ревновала она Авдотью, вот и все. Не конкретно к Тихону, а вообще. Сама всю жизнь одинокая, а к дуре Авдотье мужики так и липнут. А она чем хуже? Все при ней.

В общем, отпустили ревнивицу восвояси.

Собственно, на быстрый успех Анна и не рассчитывала, но выходило, что зацепиться вообще не за что.

Три жертвы, три не связанных между собой человека.

– Три карты, три карты, – пропела она, снова и снова читая показания свидетелей и родственников.

Или просто пока не смогла увидеть точку их пересечения?

И что за странные люди возникают в поле ее зрения?

Или не люди, а один и тот же человек?

Вчера она спросила у Бездельного, не заходил ли в дом подозрительный гражданин.

Он только плечами пожал и ответил, что во дворе много народу толпилось. Приходили, уходили. Всех не упомнишь.

Она попыталась описать того, кого видела на Крюковом, но безрезультатно.

И все же этот тип не давал ей покоя. Именно потому, что молча появлялся и молча исчезал.

Как та собака, которую они видели на Малой Посадской.

Вспомнив пса, она усмехнулась. Ну и сравнения приходят в голову!

Важно даже, не кто он. Важно другое: зачем приходил.

Версий, собственно, две. Первая и самая очевидная – это был убийца. Зачем приходил? Не успел закончить. Только что? Что именно не успел закончить? Не нашел ценностей? Ладно у ювелира, а какие богатства он искал у остальных? Ерунда! Скорее всего, преступнику были нужны сведения. Какого рода? Неизвестно. Но это снова наводит на мысль: всех жертв что-то объединяет. Или кто-то.

Версия вторая более вычурная. Кто-то – опять этот «кто-то»! – ищет то же, что и убийца. Идет по его следам в надежде, что выведет на искомое. Можно предположить и более прозаичную вещь: тот, второй, просто опаздывает. Появляется, когда убийца уже исчез с места преступления, выяснив все, что ему нужно.

И тут возникает следующий вопрос. Получил ли убийца нужную ему информацию?

Судя по всему, с ювелиром ему не повезло. С обходчиком тоже. А с плотником Фомой Фомичом? Тот знал больше остальных?

Или все иначе. Каждый из троих убитых обладал лишь частью сведений.

Тогда сколько таких частей нужно преступнику?

Другими словами, убийства прекратятся или продолжатся?

Анна поерзала на стуле, а потом поднялась и стала ходить по кабинету, благо в этот час там не было никого из сотрудников.

Что же получается?

Убийца ищет нечто ценное, за ним следует некто, ищущий то же самое, и сыщики, которые ищут убийцу.

Не выходит. Не складывается.

Помучившись, Анна вдруг собралась и поехала к Рудницкому.

Почему-то она верила, что Рудницкому можно рассказать все. Наверное, эта уверенность утвердилась в ней с тех пор, как Нюрка малолеткой бегала в полицейскую часть к тятеньке Афанасию Силычу. Там она впервые увидела знаменитого Аркадия Нестеровича Рудницкого. Разговоры с ним, его советы запали в душу и положили начало необычной дружбе ребенка и матерого сыщика, которая не прервалась и после того, как Нюрка Чебнева стала взрослой и – она смела думать – опытной сыщицей. Напротив, их общение стало еще интересней! Ведь теперь они могли общаться как коллеги. Рудницкий давно отошел от дел, но ум его по-прежнему был остер, а уж опыта – вообще не занимать.

После тятенькиной смерти они не виделись почти год. Потом Анна нашла его. Рудницкий доживал свой век в маленьком флигеле – все, что осталось от его некогда большой дачи, сожженной в семнадцатом. Из флигеля его не гнали. Новая власть учла заслуги в борьбе с преступниками, хотя многие из них теперь эту самую власть представляли.

Встретившись вновь, оба почувствовали, что интересны друг другу.

– Как будто и не расставались! – радовалась Анна, рассказывая Фефе про житье-бытье Рудницкого.

– Ты, Анюточка, держись его, – утираясь концом платка, авторитетно заявила Фефа. – Аркадий Нестерович плохого не посоветует, а если что – твою резвость попридержит. А то уж больно рисковая ты у нас!

Анна немного сомневалась вначале, как Аркадий Нестерович отнесется к ее работе на новую власть. Однако, к ее удивлению, Рудницкий высказался определенно:

– Анна, вы – сыщик. Хороший сыщик. Такие нужны при любой власти.

– Да я понимаю…

– Вот и отлично. Ловите преступников. Делайте свое дело. Помните начальника сыскной полиции Аркадия Аркадьевича Кирпичникова?

– Еще бы!

– Кирпичников был умным человеком. Как ни претил ему новый режим, он добился приема у главного комиссара Петровского и предложил услуги профессионалов для борьбы с разгулом преступности. И это было правильное решение.

– Этот разгул сама власть и спровоцировала. Выпустила из тюрем грабителей и убийц.

– Все так, но тем не менее.

– Я не лезу в политику, Аркадий Нестерович. Политика сама лезет ко мне. Те, кто еще вчера считались бандитами, теперь – власть.

– Все рано или поздно войдет в колею. Государство держится на порядке, иначе оно погибнет. Пройдет немного времени, и революционный произвол закончится.

– Революция начнет пожирать своих детей? Так, помнится, Дантон сказал?

– Он еще сказал, что для победы нам нужна смелость, смелость и еще раз смелость!

– Смелости у меня хватает.

Рудницкий улыбнулся.

– У вас и ума достаточно. А смелость и ум равняются чему?

– Чему, Аркадий Нестерович?

– Профессиональному успеху!

Открыв калитку, она сразу увидела знакомую фигуру. Рудницкий гулял по небольшому садику и любовался осенним разноцветьем деревьев, особенно старого клена, росшего у самого забора.

– Анна Афанасьевна! – обрадовался он. – Вот не ожидал!

– Здравствуйте, Аркадий Нестерович. Отчего же не ожидали? Я, кажется, частенько наведываюсь.

– И за это я вам премного благодарен, – шутливо поклонился Рудницкий. – Но в последнее время вы так загружены своими сыщицкими делами, что и часу не отсиживали. Все спешили. Что, жарко нынче у вас в уголовном розыске?

– Вам ли не знать, Аркадий Нестерович!

– Ах, где мне, милейшая Анна Афанасьевна! Я уж и забыл, как это – за убийцами гоняться!

– Да полноте! Вы кокетничаете!

– Да если и кокетничаю, так что? Грех небольшой.

Перекидываясь, как мячиками, легкими фразами, они дошли до застекленной веранды и, поднявшись по ветхим ступеням, сели. Он в кресло-качалку, а она – напротив – на стул.

Рудницкий набросил на ноги плед, откинулся на спинку и вдруг пытливо глянул на гостью.

– Так что случилось?

Анна вздохнула.

– Даже не знаю. Вроде и ничего. Дельце у меня просто… какое-то мутное. Нет, даже не мутное, а с двойным дном. Кажется, все ясно, а я чувствую, что все гораздо… глубже. Как будто за видимым слоем есть еще один. А, может, и не один.

Рудницкий наклонил голову, приготовляясь слушать.

– За три дня – три убийства, которые никак не могут быть связаны между собой. Как и жертвы. Но почерк одинаков во всех случаях. Но докука не в этом.

Анна помолчала, подбирая слова.

– У меня сложилось ощущение, будто преступник что-то ищет. И не он один.

– Не понял. Как это не он один?

– Словно кто-то еще ищет то же самое.

Сняв очки, Рудницкий потер переносицу.

– Аркадий Нестерович, я понимаю, что какую-то чушь несу, но лучше объяснить не умею.

Он постучал ногтями по столу и вдруг спросил:

– А где произошли убийства?

– Одно на Крюковом, другое в Стрельне, третье – на Петроградской.

Рудницкий водрузил на нос очки. Взгляд стал цепким.

– Кто жертвы?

– На Крюковом – ювелир и его дочь. Девочка совсем. На теле старика следы ожогов.

– Убийца безжалостен, значит, куш немалый. Что взял?

– У Савицкого было пять обысков. Стены долбили. Вскрывали полы. Если что-то и оставалось, то не так много.

– А пытки не могли быть актом бессильной злобы?

– От разочарования, хотите сказать? Может быть, однако я считаю, что преступнику были нужны не остатки прежней роскоши, а информация.

– Какая?

– Да откуда же я знаю, Аркадий Нестерович, миленький! В квартире была только девочка, если она и слышала разговор, то уже не расскажет.

– То есть свидетелей не было?

– Труп нашла сестра убитого, когда пришла навестить. Она ничего не знает. Живет в другом конце города.

– Ну а что в Стрельне?

– А в Стрельне, не поверите, путевой обходчик. После семнадцатого года не работал. Доживал свой век у сына. Сын служит в депо, поэтому в ту ночь его дома не было.

– Характер убийства?

– Такой же, как на Крюковом. Точный удар в сердце.

– Пытки?

– Нет. На Большой Посадской убит плотник. На теле порезы.

– То есть тоже пытали. Так-с. Интересно. Ваши выводы? Или вы не можете делиться подробностями?

– Как раз напротив. Хочу. Но выводов мало пока. Только наметки.

– Ваши, как вы выразились, наметки, Анна, самое ценное и есть.

– К сожалению, не всегда, Аркадий Нестерович. Установлено, что действует одиночка. И человек этот… Не с улицы, в общем. Военный или бывший военный.

– Хорошо обращается с оружием?

– Да. Удар настолько точный, что диву даешься. Один тык, и все. Крови нет.

– Да, для такой точности тренировка нужна.

– Именно.

– Может, бандит? Среди них немало умельцев на подобные дела.

– Нет. Не бандит. Не хуже меня знаете: те в одиночку не работают. У них действовать втайне от своих не принято.

– И ни одной зацепки?

– Почти ни одной. Одна из жертв была еще жива, когда ее нашли. Всего несколько секунд, но перед смертью она произнесла одно имя.

– Какое же?

– Матильда.

– Кого-то из убитых так звали?

– Никого. Проверили родственников, друзей. Даже клички собачек. Никаких Матильд.

– Никаких Матильд, – эхом повторил Рудницкий.

– Дважды на месте преступления я видела какого-то человека. И дважды мы не смогли его поймать. На Крюковом он побывал раньше нас. Его приняли за милиционера. Говорят, походил, посмотрел и ушел. Я заметила его случайно. В Стрельне тоже догнать не смогли. Лица я не разглядела, но интуитивно чувствую: это был тот же тип. Что характерно – ходил не боясь.

– То есть не убийца?

– Думала и об этом, но… нет.

– И вы решили, что у них с убийцей общая цель?

– А что можно предположить еще? Не может же он искать убийцу?

– Да, это было бы глупо с его стороны. Скорее всего, вы правы. Оба ищут нечто ценное.

– Что, Аркадий Нестерович, они могут искать такого, из-за чего можно убивать направо и налево?

– Да помилуйте, Анна Афанасьевна! Чего только не ищут одержимые!

– Мне кажется, надо установить, что связывает всех убитых.

– Согласен и даже готов помочь.

Анна взглянула посветлевшим взором.

Честно говоря, она не очень верила, что давно отошедший от дел Рудницкий сможет помочь чем-то существенным, но от такого человека порой достаточно услышать ободряющее слово, чтобы ощутить прилив сил.

На это она и рассчитывала.

От дачи Рудницкого до остановки трамвая Анна почти бежала, не обращая внимания на липкую дорожную грязь.

Вот ведь как бывает. Стоит произнести вслух то, что никак не поддается осмыслению, как решение находится само собой!

Она шла к Рудницкому с непонятками, а уходит с точным пониманием, где и что надо искать. Правда, для этого придется начать все сначала. Наплевать!

Анна посмотрела на свои избитые сапоги с налипшей глиной. Давно же она не надевала нормальные туфли! Как в восемнадцатом влезла в сапоги, так и таскает!

Стал накрапывать дождь. Анна подняла воротник тужурки.

Наплевать на туфли! Нашла о чем печалиться. Зато сапоги не жалко таскать по такой грязи!

Она побежала быстрее и ни разу не оглянулась.

Поэтому не заметила небольшую поджарую собаку, следовавшую за ней от самого дома, а потом, повинуясь какому-то знаку, свернувшую в сторону.

Паровик-«дымопырка» уже начал движение, но Анна успела вскочить на переднюю подножку. Вагоновожатая посмотрела на ее обувку неодобрительно. Дескать, не стыдно в вагон такую срань волочить?

Анна прошла в самый конец и встала у окна.

– Граждане! С двадцатого сентября бесплатный проезд отменяется! Готовьте гроши! – объявила вагоновожатая.

Маленький локомотив бодро волок за собой вагоны, выпуская из трубы копоть и искры, но Анне он нравился больше, чем электрические трамваи. Может, потому, что это был запах детства? Они с подружками из гимназии частенько отправлялись кататься после занятий. Это были маленькие путешествия, интересные, а порой захватывающие. В большом городе чего только не увидишь из окна вагона!

Она и не заметила, что улыбается.

Из архивной пыли

В Стрельну Анна послала Рыклина, на Крюков – Бездельного, на Большую Посадскую поехала сама.

Бездельный отправился выполнять поручение с готовностью, – почуял, что у Чебневой появилась идея, а с Рыклиным чуть до скандала не дошло.

– Снова всех опрашивать? Ты в уме? Я свое дело уже сделал! Точно тебе говорю: ничего из них уже не выудишь!

– Узнай только то, что я прошу!

– Тебе надо, ты и узнавай! У меня охоты нету! Свои же по пьяни прикончили!

Она уже хотела плюнуть и послать Рыклина куда подальше, но тут в конце коридора нарисовался вышедший на крик Маркелов.

Спор он разрешил на раз. Обматерил Рыклина и ушел обратно, не сомневаясь: его поняли. Впрочем, Анна решила, что надеяться на Данилу не будет.

На Большой Посадской она пробыла недолго, быстро выяснив все, что требовалось, а потом сразу поехала обратно и пошла в архив.

Нужно было посмотреть несколько дел семнадцатого года. Но поработать не получилось.

– Анюта!

Улыбаясь, ей навстречу из-за поворота вышел Румянцев. Сияет, как начищенный самовар. Наверное, решил, что букет ее просто осчастливил!

– Здравствуй, Никита, – ответила она без энтузиазма.

Румянцев, приготовивший руки для объятий, сразу сориентировался и сунул их в карманы.

– Какими судьбами тебя в архив занесло? – поинтересовался он уже спокойнее.

«А тебя?» – хотела спросить, но одумалась. Никита ничего плохого своим букетом сказать не хотел. Наверное.

– Надо кое-что посмотреть. Из старых дел.

– А я, наоборот, сдавать дела приехал. А то складывать уже некуда.

Произнесено это было со смешком, но у нее по спине пробежала холодная волна. Знаем мы, почему у вас так много бумаг. Врагов народа после победы революции меньше не стало, значит, и арестов все больше.

Никита продолжал что-то говорить, но Анна слушала невнимательно. Уловила только, что от такой работы у него нет времени на личную жизнь, а это чревато плохим здоровьем и надорванными нервами.

Зачем он говорит ей все это? Ей нет дела до его личной жизни. Зачем вообще он пытается восстановить их отношения?

Ему прекрасно известно, что у нее есть жених. Так к чему все эти букеты, разговоры?

Неужели он что-то знает о Николае? Уверен, что тот не сможет вернуться, поэтому место рядом с ней свободно?

Не сдержав эмоций, она взглянула на него чуть ли не с ненавистью.

Никита даже отпрянул.

– Ты чего, Анют?

Но она уже пришла в себя.

– Ой, прости, Никита, задумалась о своих проблемах, потому и рожу такую соорудила. Я не нарочно, честно.

– А какие у тебя проблемы? Может, чем помогу?

«Вот уж этого не надо», – подумала она, а вслух сказала:

– Спасибо. Если что, кликну на помощь.

– Лады! – посветлел Никита. – Так что насчет ресторана? Согласна со мной поужинать? Вспомним старое.

– У меня запарка. Прости, Никит.

– Да я не про сегодня говорю. На днях, хорошо?

– Договорились.

– Ну бывай тогда.

И пошел дальше, насвистывая.

– Никита! – спохватилась она. – Спасибо за цветы!

– В память о нашей дружбе, Анюта, – ответил он, не оборачиваясь.

В самом деле?

Копаясь в старых делах, Анна все думала, известно ли что-нибудь Никите о судьбе Николая.

Встав на цыпочки, она потянула на себя папку, не удержалась и завалилась на стеллаж. На голову высыпалась сразу куча пыльных дел.

Анна заморгала и громко чихнула.

– На здоровье, – негромко сказал кто-то, невидимый за рядами папок.

– Спасибо, – ответила она и стала разыскивать в куче нужное дело.

Стоило ли извлекать из архивной пыли то, что на самом деле нельзя было считать дружбой? С самого начала Никита просто подбивал к ней клинья.

Выяснить бы, что ему известно.

Папка с делом об ограблении особняка на Кронверкском была на удивление тонкой. По-видимому, расследовать преступление с самого начала никто не собирался, потому что внутри она нашла лишь одинокий листочек с заявлением потерпевшей.

Звали истицу Матильда Кшесинская.

Вернувшись в отдел, Анна с ходу направилась к Маркелову. До революции он окончил университет и считался одним из самых грамотных правоведов не только в уголовном розыске, но и во всей столичной милиции. Занять более высокий пост ему мешало неправильное происхождение – предки сплошь были из купеческого сословия, – но Егор, кажется, к должностям не стремился. Анна подозревала, что ему просто нравится работать сыщиком. Как и ей самой. На этом и строилась их взаимная симпатия.

– Егор, помнишь дело ограбления особняка Кшесинской? Ты ведь работал тогда.

Маркелов оторвался от бумаг и взглянул недовольно.

В кои веки удалось сесть за документы – и нá тебе! Лезут с вопросами!

– По делу спрашиваешь?

– А ты думал, из любви к балету?

– Ну тогда неси чай! Без него ни слова не скажу!

– Мухой обернусь!

Анна выпорхнула из кабинета и через минуту явилась с чайником – у дежурного отняла – и пряниками.

Маркелов хищно потянул носом.

– Мятные?

– Они, родимые. На, держи.

– А сахару или варенья нет?

– А марципана не хочешь?

– Нет, я сладкого не люблю, – не моргнув глазом ответил Егор.

Чай был горячим, пряники вкусными, и Маркелов потеплел.

– Из дома на Кронверкском проспекте Кшесинская сбежала еще в феврале семнадцатого. Второпях.

– А драгоценности?

– Наверняка не забыла. Не все, конечно. Судя по тому, что я слышал о ее богатствах, забрать она могла лишь малую толику. Чемоданчик, саквояж, сумку. Что еще? На следующий день там появились солдаты. Потом особняк превратился в главный штаб.

– Я помню. Ленин выступал с балкона этого дома. А что ты слышал, Егор?

– Про Кшесинскую? Ну… что драгоценностей у нее сундук на сундуке, что унитазы золотые, что…

– Хватит! – засмеялась Анна.

– Дыма без огня, как известно, не бывает. А что касается заявления, то его Кшесинская написала по наивности, конечно.

– В самом деле верила, что ценности ей вернут?

– Да кто знает.

– А могла часть остаться ненайденной?

– Не реквизированной, хочешь сказать?

– Да. Наверняка там были тайники.

– Не исключаю. Кшесинская, уверен, была женщиной практичной. Обладая столь значительными богатствами, наверняка позаботилась об их безопасности. Особняк строился по ее заказу и учитывал интересы хозяйки.

Егор откусил от пряника и стал задумчиво жевать, глядя в окно.

– В свое время там все перерыли. Гохран организовал несколько комиссий. Многое было изъято.

– И разграблено.

Егор пожал плечами.

– Время такое было. Сейчас в доме куча всяких учреждений расположена. Петросовет, Институт общественного питания и даже Общество старых большевиков.

– И такое есть? – удивилась Анна. – Не слышала.

Она поболтала ложкой в стакане и наконец спросила главное:

– Как, по-твоему, может кто-либо вести поиски тайника, чтобы этого никто не заметил?

– При такой заселенности? Не уверен. Хотя… было бы желание. Ночью там наверняка только сторожа. Надо попробовать навести справки. Уголовный розыск всегда найдет резон поговорить с людьми.

– Направлю туда Бездельного под видом пожарной охраны. Он – парень деловой. Прикинется хоть чистильщиком обуви, хоть принцем Гамбургским.

– Пусть имеет в виду, что особняк обыскивали. И не раз. В семнадцатом, а пуще в восемнадцатом обыски были повальными.

– Это я помню.

Егор взглянул проницательно.

– Что? Коснулось?

– У Синицких во время обыска сразу вынули ящики из стола и стали смотреть, не приклеено ли что под крышкой. А когда ничего не нашли, избили Колиного отца.

Маркелов посмотрел сочувственно, но ничего не сказал. Повыдвигал ящики стола, порылся и вынул два кусочка сахару.

– На, держи. Поделимся по-братски.

– Чаю подлить?

– Давай.

Он вдруг хмыкнул.

– Народ, кстати, быстро к обыскам приспособился. Всяк на свой талант. Впрочем, все прятали примерно одинаково. Но и солдаты не отставали. Раз находили вещи в одной квартире в определенном месте, то в следующей искали там же. Многие прятали кольца в банках с гуталином, но скоро солдаты смекнули и стали из банок выуживать. Пальцами прямо.

– Тебе приходилось участвовать?

– Бог миловал. Я же сразу по уголовной части пошел. Этим чекисты занимались. Ну и Гохран. Чтобы за границу продавать, на хлеб менять. Знаешь, справедливо.

– Да, конечно. Хочешь сухарик?

В кабинет заглянул Рыклин.

– Вернулся? – обрадовалась Анна. – Удалось выяснить?

– Да чего там выяснять-то было! Обе они – и Люба, и та, что любовница – показали, что обходчик был знаком с хозяйкой имения. Как ее там… Кшесинской.

Он обиженно пробухтел:

– Надо было из-за такой ерунды гонять меня черт знает куда!

– Данила, не сердись. Я тебя пряником угощу за все твои страдания, – примиряющим тоном проговорила Анна.

Она собственноручно налила Рыклину чаю и села рядом.

– Ну, рассказывай.

– Чебнева! – В кабинет заглянул дежурный. – Тут Бездельный звонил. Сказал, что с Крюкова канала. Продиктовал для тебя телефонограмму.

Анна выхватила листочек и впилась глазами в кривые строчки.

Все так, как она предполагала. Поистине день удался!

Ночью ей приснилось, что она бредет куда-то внутри густого тумана – ни земли, ни неба не видать – и зовет Фефу. Та где-то рядом, но почему-то не откликается. Вокруг – сплошное вязкое молчание, только перед самым лицом мелькают мелкие мошки.

Это так надоело, что пришлось заставить себя проснуться.

К чему такие сны?

Она встала попить водички. Фефа заворочалась, ощутив ее отсутствие, но не проснулась.

В кухне было холодно, дребезжали рамы и тонко позванивали стекла. Должно быть, сильный ветер с залива. Значит, утром будет дождь.

Анна зачерпнула из ведра, которое Фефа ставила у печки. За несколько часов печка, которую топили помалу, успевала остыть и воду не согревала.

Сделав несколько глотков и закутавшись поплотнее в Фефин платок, Анна встала у окна. Оно выходило на юг, значит, как раз в сторону Одессы.

– Коленька, милый, как ты там? – прошептала она.

В стекле отражалась унылая физиономия с растрепанной косой через плечо. Теперь все женщины стригутся коротко. Носить длинные волосы не модно, да и негигиенично. Она тоже собиралась отрезать надоевшую косицу, но убоялась Фефиного гнева. На нынешних модниц с прилизанными головками та только плевалась.

– Срамницы! Профурсетки! Смотреть тошно! Так бы и дала по пустой башке! – ругалась она.

Получить по башке Анне не хотелось. Рука у Фефы тяжелая. Но было и еще кое-что. Ей казалось, что, вернувшись, Николай должен увидеть прежнюю Аню, ту, которую полюбил. Ради этого можно потерпеть.

Ему было бы приятно, если бы она бывала в доме Синицких чаще. Он всегда хотел, чтобы они с его матерью сблизились. Поддерживали друг друга. Анна понимала, но каждый раз заставляла себя пойти к Марье Николавне в гости. Ей казалось, во взгляде Синицкой сквозило что-то осуждающее. Словно это она была виновата во всем, что случилось с Николаем. Временами ей и самой так казалось, хотя он всегда принимал решения сам. Только сам. Что было бы с ним, если бы он не ушел в Добровольческую армию и остался здесь? Лег рядом с Гумилевым и другими несогласными? Или стал служить большевикам? Что из этого хуже: вступить в безнадежную войну или лицемерить, сотрудничая с теми, кого ненавидишь? Порой она думала, что могла бы защитить его, останься он с ней, но это было химерой. Случись что, она не смогла бы защитить даже саму себя. Все они для новой власти – бывшие, поэтому чужие и потенциально опасные.

Она нашла спасение – ловить грабителей и убийц. Свой выбор сделал и Николай Синицкий. Теперь остается ждать и верить, что у него есть шанс на спасение. В чем оно будет заключаться? В возможности покинуть страну? Это значит, что они больше не встретятся. Или в возвращении? Гумилев тоже думал, что неприкасаемый, и продолжал креститься на купола. Считал, власть оценит его честность. Наивный.

– Нет уж, – вслух произнесла она, глядя в темное небо за окном, – лучше уезжай. Я все равно буду ждать.

В стекло неожиданно брызнула струя дождя. Еще одна. И еще. Скоро ливень задал барабанную дробь, искажая и размывая ее отражение в темном зеркале.

Почему-то показалось, что этот стук веселый, бодрящий и вселяющий надежду. Анна прислушалась.

– Жди, жди, жди, – выстукивали капли.

– Буду, буду, буду, – ответила им она.

Морковный чай с Марьей Николавной

На этот раз заставлять себя навестить Синицкую не пришлось.

Ей просто не терпелось!

Марья Николавна снова долго не открывала, и Анна уже начала беспокоиться. Не заболела ли часом?

Наконец та отворила и прижала палец к губам.

– Проходите, только тихо.

Анна вдруг разозлилась. Новые жильцы совершенно затюкали бедную женщину.

– Марья Николавна, а я к вам с подарком! – громко сказала она, нарочно замешкавшись в прихожей.

Синицкая в ужасе округлила глаза.

– Чайник поставить? – продолжала Анна, ожидая развития событий.

И они не заставили себя ждать.

Дверь ближней к выходу комнаты – как будто кто-то стоял за ней и ждал – распахнулась, и их взору явил себя дюжий молодец в изорванной на плече тельняшке.

– Ты чо тута орешь, старая карга! – с ходу начал он. – Я ж тебе говорил: тише воды ниже травы! Ты чо, по рынде захотела получить?

И шагнул вперед, занося над головой пудовый кулак.

– Товарищ! – окликнула его Анна, выходя на свет, падающий из открытой двери.

Молодец притормозил и, не опуская руки, обернулся.

– Это кто тут тебе товарищ, тля?

Увидев молодую девицу, он осклабился.

– Ты, что ли, в товарищи набиваешься? Так я не против. Прямо сейчас и подружимся. Заходи.

Молодец молниеносно схватил ее за руку и дернул на себя, но тут ему в нос уткнулось дуло пистолета.

– Подружиться? Почему бы и нет, – произнесла Анна, ласково улыбаясь и внимательно глядя на него.

Молодец скосил глаза к носу. Выражение лица сразу стало детским.

– Ты что, из бандитов, чо ли?

– Я из УГРО. Слыхал такое слово? Прошу назвать свою фамилию.

– Сы… Сычев. Се… Сева, – заикаясь, пропищал молодец.

По виску потекла крупная капля. «Ишь, как испугался», – с удовлетворением подумала Анна и, оттолкнув его, убрала браунинг в карман.

– Вот что, товарищ Сева. Прошу впредь Синицкой Марии Николаевне не докучать. Иначе разговор мы продолжим в другом месте. Понял?

Помедлив, Сычев кивнул.

– А теперь, товарищ Сева, идите в свою комнату и сидите там тихо. Очень тихо. Это понятно?

Сычев кивнул второй раз, и через секунду дверь комнаты захлопнулась.

Марья Николавна, наблюдавшая эту сценку, прижавшись к стене и сжав у горла шаль, только головой покачала.

Анна не поняла, с удивлением или с осуждением.

Сама она была ужасно собой довольна. Точно не могла определить, чем конкретно гордилась, – тем, что ловко приструнила распоясавшегося грубияна, или тем, что смогла защитить мать Николая, – но настроение у нее стало распрекрасное.

– А не испить ли нам кофею? Ужас как хочется! – громко возвестила она, когда они оказались в комнате.

– Простите, Анна, но кофе нет. Да и настоящего чаю раздобыть не удалось. У спекулянтов жутко дорого. Есть только морковный.

– Обожаю морковный чай! – продолжала веселиться Анна.

– Не смешите. Как можно любить эту гадость, – невольно улыбнувшись, ответила Марья Николавна.

– Не знаю, нравится! К тому же у меня с собой есть кое-что вкусное!

И жестом фокусника достала из-за спины жестяную коробочку.

Марья Николавна ахнула.

– Боже! Где вы достали Абрикосова?

– По случаю.

– Это же мармелад «Лилипут»! Да я его сто лет не ела!

– Сейчас почаевничаем.

– Но как? Фабрики Абрикосова давно национализированы!

– Конечно! И названия у них другие.

– Значит, эта – из дореволюционных запасов?

– Согласна, лакомство не первой свежести. Но меня уверили, что разгрызть еще можно.

Они взглянули друг на друга и неожиданно рассмеялись.

– Пойду принесу чайник.

Мармелад действительно еще грызся. Они с удовольствием запивали его морковным чаем. О Николае не говорили. Зато завести речь о знаменитой балерине Анне удалось легко.

– Отец Николая работал с директором императорских театров Теляковским. Наверняка был знаком с Матильдой Кшесинской.

– Да кто же не был с ней знаком! – по-бабьи всплеснула руками Синицкая.

Анна отметила про себя, что щеки у Марьи Николавны сразу зарделись.

– Она правда была великой балериной?

– Да ни боже мой! – воскликнула та. – Павлова, Карсавина, Преображенская – вот великие! Матильда прославилась совершенно по другому поводу!

– Была любовницей Николая Второго?

– И не его одного! – продолжала горячиться Синицкая. – А что касается Владимира Аркадьевича Теляковского, то он просто терпеть не мог эту выскочку. Она уже не служила в труппе, а продолжала распоряжаться всем, будто она хозяйка Императорского театра! Наводила страх не только на артистов, но – подумайте только! – на главного балетмейстера и режиссера! Как будто сожительство с великими князьями давало ей такое право! Теляковский рассказывал, что однажды застал ее в одной рубашке с великим князем Сергеем Михайловичем! В ее уборной! И это при том, что у нее был сын от великого князя Андрея Владимировича и она собиралась за него замуж! Теляковский был почти что в обмороке, настолько возмущен подобной распущенностью в стенах театра, которые он считал священными!

– Ее, наверное, задаривали драгоценностями?

– А как же! Как-то у нас в гостях была Анна Павлова! Гениальная! Гениальная балерина! Она рассказывала, что однажды Кшесинская показывала ей свои драгоценности. Они хранились у нее в специальном шкафу. Матильда тогда подарила ей на память карандаш из платины с бриллиантами и рубинами.

– Целый шкаф драгоценностей!

– Это только то, что она носила! А были вещи несказанной цены! Диадемы, ожерелья, сотуары с редким жемчугом. Драгоценных яиц Фаберже у нее было несколько. Чайный стол от него же, цветы из драгоценных камней в вазочках из горного хрусталя. Казалось, что в них плещется вода. Еще золотая елочка с льдинками из бриллиантов на ветках. Слышала про зеркала эпохи Людовика Четырнадцатого и… и много чего еще! Конечно, пересказываю с чужих слов. Сама не видела. Муж один раз был приглашен на ее день рождения. Празднества организовали в Стрельне. Было более тысячи гостей! На железной дороге в тот день изменили расписание поездов, представляете? Леонид рассказывал, что весь дом был уставлен редкими и безумно роскошными вещами.

– А вас почему не позвали? Ой, простите! Это бестактный вопрос.

– Нет, отчего же. Меня тоже приглашали. Но… уже тогда я была наслышана о нравах этой женщины. Роман с наследником, сожительство сразу с двумя великими князьями и так далее. Поэтому сказалась больной. Отказ был принят, я думаю, с удовольствием. Матильда не любила, когда рядом много женщин. Она одна хотела блистать!

– Была так хороша собой?

Вопрос не по существу и к делу отношения не имел, но ужас как любопытно узнать, что притягивало к балеринке сановных ухажеров?

– Всего лишь смазлива, – резко ответила Марья Николавна, но взглянула на Анну и осадила себя: – Впрочем, это я из женской ревности говорю.

Она уже жалела, что настолько забылась. Не к лицу приличной женщине злословить о ком-то за глаза. Даже если речь идет о такой штучке, как Кшесинская.

Синицкая поправила прическу и уже спокойнее сказала:

– Мы все – женщины, я имею в виду, – немножко завидовали Матильде. Она была юна, красива и отлично танцевала. Но сила ее была в другом. Знаете, иной раз и красоты особой в женщине нет, а мужчины падают к ногам. И от возраста это не зависит. Оно или есть, или нет.

– Шарм? Обаяние?

– Да, и еще поразительное жизнелюбие! В ней столько силы было, бьющей через край энергии, что все невольно поддавались ее очарованию. Кроме того, она актриса и умела нравиться. Быть такой, какой хотел видеть ее мужчина. Каждый конкретный, понимаете?

– Не знаю. Наверное, только в теории, – ответила Анна и вдруг услышала резкое:

– Позвольте вам не поверить. Вы стремитесь нравиться, не отпирайтесь.

– Я?

Это прозвучало так искренне, что Марья Николавна смутилась.

Она ведь в самом деле думала, что Анна осознает свою красоту и умело ею пользуется. Почему? Наверное, тоже из ревности, только на этот раз материнской. Иначе как объяснить, что, встретив ее, Коленька совершенно потерял голову?

– А впрочем, пустяки. Я пошутила. Конечно, вам сейчас не до этого, – торопливо поправилась она.

Анна почувствовала в ее словах фальшь.

Другими словами, по мнению Марьи Николавны, она – пустая кокетка, увлекшая ее сына на путь разврата.

Да уж!

Права была Фефа, говоря: никогда не знаешь, где тебя накроет медным тазом.

Попрощавшись с Марьей Николавной, Анна вышла на улицу и вздохнула с облегчением.

Пройтись, что ли, вдоль Невы, раздышаться после чаевничания?

Она двинулась в сторону Дворцового моста, поглядывая на неспокойную, словно в преддверии зимы, реку.

Навстречу шли две женщины. Одна молча куталась в тонкое пальто – о таких Фефа говорит: на рыбьем меху, зато другая, цокая каблучками, весело щебетала и все заглядывала подруге в лицо.

Анна остановилась пропустить их и вдруг узнала. Сначала Ахматову, по челке, а потом и Оленьку Судейкину. Фею кукол. Прекрасную Коломбину.

Последний раз она видела их пять лет назад. Всего пять лет, а как будто вечность минула.

Петербургские красавицы постарели. Полиняли. Выцвели.

Да и с чего им хорошеть? Жизнь, поди, не сладкая. Чем живут? Хватает ли на хлеб с маслом?

Анна проводила женщин глазами и впервые подумала: после событий шестнадцатого года, когда она работала подавальщицей в «Привале комедиантов», выслеживая убийцу, она ни разу серьезно не задумывалась о судьбе героев той истории.

Слишком много событий. Слишком много потрясений. А ей всего семнадцать тогда было. В ее жизни появился Николай Синицкий, и история кукол, которые убийца оставлял рядом с жертвами, отошла на задний план[1].

А потом и вовсе забылась. Грянула революция, следом еще одна, потом смерть тятеньки, отъезд Николая и ее решение служить в уголовном розыске.

Да много чего.

И вот они снова стали возникать на ее пути. Смерть Блока, гибель Гумилева. Теперь эти бедняжки.

Кто еще?

На веранде

Стыдно, конечно, тревожить старика чуть ли не каждый день, но без него не обойтись. Ну с кем еще советоваться? И потом, почему стыдно? Наоборот, ему важно знать, что о нем не забыли, ценят его опыт. Называет себя старым брюзгой и маразматиком, а сам счастлив, когда представляется случай – как он говорит – «размять мозги».

Уговаривая себя таким образом, Анна добралась до остановки трамвая-«дымопырки».

Эх, к чаю ничего не взяла! А вот это точно нехорошо.

Аркадий Нестерович, как всегда, заприметил ее издали и вышел навстречу.

– Предчувствие меня не обмануло, дорогая Анна Афанасьевна!

– Еще скажите, что грезили нашей встречей!

– Именно! Именно грезил! Вы разбудили во мне кураж! И за это я вам премного благодарен!

Они прошли на веранду.

– Холодно. Укройтесь пледом, – посоветовал Рудницкий, захлопотав над столом. – Сейчас самовар поставлю. У меня нынче есть угощение. А вы начинайте рассказывать. Не ждите, пока разберусь с хозяйством.

Глаза его блестели нетерпением, поэтому томить старика Анна не стала.

– Так. Новый разворот, – выслушав ее, произнес Рудницкий. – Впрочем, что-то в этом роде я подозревал. Значит, все-таки Матильда – это Кшесинская. И преступник охотится за ее драгоценностями.

– Пока это, как и у вас, лишь предчувствие.

– Ничего такое предчувствие, – заметил Рудницкий и встал. – Погляжу, что там у нас с чаем.

Самовар был готов на удивление быстро. Словно только и ждал, что за ним придут. Рудницкий заварил чай в фаянсовом чайнике, поставил на стол сахарницу, следом вынес тарелку с домашним печеньем.

Анна отметила и вид, и запах угощения, но спрашивать, откуда оно, не стала. Отпила из изящной фарфоровой чашки и замычала от удовольствия.

– Дивный чай. Откуда настоящий, кстати?

– Да так. По случаю купил. Но не уводите меня от темы, голубушка.

– У меня в голове все время вертелось имя – Матильда. Но я никак не могла его… пристроить. И тут по ходу дела выясняется, что услугами ювелира Савицкого пользовалась знаменитая балерина Матильда Кшесинская. Меня как ударило. Не эта ли Матильда? Не ее ли имя произнесла перед смертью Надя! Дальше – больше! Выяснилось: у Кшесинской была дача в Стрельне. Совпадение или нет? Наш сотрудник поехал узнать, не имел ли к ней отношение Тихон. Оказывается, когда-то именно Кшесинская устроила обходчика на эту должность. Более того: привечала малого и на Пасху всегда дарила целковый. Местные признались.

Откусила печенье и покачала головой: какое вкусное!

– Потом Большая Посадская. Там я тоже спрашивала целенаправленно. Соседи показали, что Найденов работал столяром… где бы вы думали?

– В особняке Кшесинской.

– В яблочко, Аркадий Нестерович!

– Все убитые были связаны с Кшесинской, но по-разному.

– Точно! – констатировала Анна и вдруг спохватилась, что сунула в рот пятое по счету печеньице.

– Мама дорогая! Все угощение съела! Простите меня, обжору!

Рудницкий вгляделся в ее бледное, со следами хронического недосыпания и недоедания личико. Какая уж тут обжора! Вся прозрачная, как рисовая бумага!

Он тоже не терял времени зря и после их разговора приложил немало усилий, чтобы ей помочь. Впрочем, не только данное обещание двигало им.

В отличие от Анны за два произнесенных ею на прошлой встрече слова – «Матильда» и «Стрельня» – он зацепился сразу. Связать их в одно целое не составило труда, ведь для него имя Кшесинской не было пустым звуком. В тысяча восемьсот девяносто четвертом он руководил расследованием одной весьма громкой кражи. Пропал бриллиантовый браслет неимоверной цены, а пострадавшей была балерина Кшесинская.

Тогда-то Рудницкий с ней и познакомился. Несмотря на то что к тому времени он занимал высокую должность, многое пришлось делать самому. Рядовых чинов сыскной полиции к фаворитке наследника не допускали, да и его – с величайшим трудом.

Впрочем, Матильда оказалась очень милой девушкой, лишенной снобизма. Во всяком случае, с ним она была любезна, без всякой спеси отвечала на вопросы и, кажется, не была слишком огорчена исчезновением столь дорогой вещи. Даже смеялась над собой, рассказывая, как искала пропажу, ползая под кроватью.

Матильда произвела приятное впечатление, даже немного – совсем чуть-чуть – взволновала сердце. С тех пор он краем глаза следил за ее судьбой.

Вот почему сразу подумал, что убийства могут быть связаны с ее драгоценностями. Сразу высказать эту версию благоразумно не решился, боялся сбить Анну с панталыку. Однако начал собирать и анализировать факты, которые могли превратить его предположение в полноценную версию.

Теперь он был готов ее озвучить.

Начал издалека, чтоб она прониклась и отнеслась к его словам с доверием.

– Анна, а вы знали, что Николай Гумилев в первую очередь считал себя путешественником, исследователем, а уж потом поэтом?

Она вскинула на него глаза, и Рудницкий в который раз удивился их яркости и нежной голубизне. Такие глаза, а смотреть с любовью не на кого! Бедная Анна.

– Да, Коля рассказывал мне о его увлечениях.

При имени Синицкого Рудницкий посмотрел сочувствующе, но спрашивать ничего не стал.

– Да, конечно.

В глубине дома раздался громкий звук, похожий на поросячий хрюк, а следом торопливое удаляющееся топанье. Анна вздрогнула и поморгала. Рудницкий сделал вид, что ничего не слышал.

Так. Интересно. Не замечала, чтобы Аркадий Нестерович страдал тугоухостью.

Раздался едва слышный скрип открываемой калитки. Потом слабый хлопок.

Кто-то вышел с участка. Но кто?

Она посмотрела на хозяина дома.

– Так вот, – продолжил Рудницкий с невозмутимым видом. – Однажды я слышал, – не от него самого, к сожалению, – что во время археологических раскопок на архипелаге Белого моря Кузовском, точнее на острове Русский Кузов, Гумилев вскрыл очень древнюю гробницу, в которой обнаружил скелет женщины. Необычный скелет. Более двух с половиной метров ростом.

Анна мгновенно забыла про хрюканье и топот.

– С другой планеты, что ли?

– Возможно. Но в данном случае важно не это. На женщине было одно-единственное украшение – гребень. Хотя погребение явно говорило о том, что похоронена важная персона. Возможно, даже – королева этого народа.

Рудницкий задумчиво улыбнулся.

– Гребень удивительной работы и редкой красоты: прекрасная девушка в облегающей тунике сидит на спинах двух дельфинов, несущих ее по морю. Гумилев считал, что гребень принадлежал некой цивилизации, о которой человечеству ничего не известно.

– Почему он так решил? Гребень был из какого-то необычного материала?

– Из золота. Но странного. Гребень был чересчур пластичен. Чуть ли не отпечатки пальцев на нем можно было оставить. Провели анализ. Выяснилось, что гребень сделан из золота тысячной пробы, которого нет в природе.

И, заметив, каким удивлением блеснули ее глаза, пояснил:

– То есть его невозможно получить искусственным путем, а в природе оно не существует.

– Непостижимо.

– Вот именно. Какой цивилизации принадлежала эта находка, не мог сказать ни один специалист.

– Когда Гумилев нашел гребень?

– В девятьсот четвертом году.

– В последний раз я видела его в «Привале комедиантов» весной шестнадцатого.

Рудницкий подлил кипятку в стакан и вдруг спросил:

– Вы знаете, как он погиб?

– Расстрелян. Двадцать шестого августа. Я вернулась в город через три дня.

– Вы не смогли бы помочь.

– Знаю. И все равно. Седьмого августа умер Блок. Потом Гумилев. Как будто брешь какая-то в пространстве появилась. Место пустое. Понимаете?

– Понимаю. Не раз чувствовал подобное.

Они помолчали.

– А что случилось с гребнем?

Ага, зацепило!

– Гумилев его продал.

– Как продал?

– Да очень просто. Были нужны деньги на новую экспедицию и продолжение работ. Цену, правда, заломил баснословную.

– Нашелся покупатель?

– Еще какой!

– И кто же?

– Матильда Кшесинская.

Анна, набравшая в рот чаю, от неожиданности проглотила кипяток, схватилась за горло, задышала, закашляла.

Рудницкий схватил полотенце и зачем-то стал махать у нее перед лицом. Остудить, должно быть, хотел.

Отдышавшись, она уставилась на него круглыми глазищами.

– Что вы об этом знаете? Расскажите все!

– Про Матильду? Или гребень?

– Про обоих.

– Насчет продажи гребня – это довольно известная в узких кругах история! Сам я к ним не принадлежу, но кое с кем знакомство вожу.

– Уметь водить знакомства – очень ценное качество, – улыбнулась Анна.

Рудницкий пожал плечами.

– Ну а про Кшесинскую и ее положение после семнадцатого года я знаю то же, что и все. Она обожала драгоценности, и их у нее было немало. Слышал, что большую часть вывезти из России не удалось.

– И где они теперь, по-вашему?

– Кто знает, Анна Афанасьевна. Возможно, спрятала. Или растащили, разграбили. Как-то слышал от одного человека, что на следующий день после бегства хозяйки ее экономка сама впустила в дом революционеров со словами: «Входите, пташка упорхнула!» Мешками добро выносили. И более всех в этом преуспела Катя-коровница, любившая припадать к ногам хозяйки при каждом удобном случае.

Рудницкий замолчал, рассматривая трясогузку, вспорхнувшую вдруг на перила.

– А гребень? – нетерпеливо спросила Анна.

– Да, гребень, – спохватился Аркадий Нестерович. – Подруга Кшесинской Зоя Ицкина была вхожа во многие дома. Один из ее давних знакомых рассказал мне, будто бы сама Матильда утверждала: приобретение гребня стало началом неожиданных мистических перемен в ее жизни. Она стала замечать: когда на ней этот гребень, все удается, ее мысли сбываются буквально. Загадывает какую-то встречу – она происходит, и так далее. Возможно, это выдумка экзальтированной женщины, – я Ицкину имею в виду, – но люди легко верят в такие вещи.

– Особенно в последнее время.

– Говорят, на Кшесинскую выходили люди из ассоциации американских мормонов. Предлагали за гребень два миллиона рублей, а потом и вовсе вручили подписанный чек. Сумму она должна была указать сама.

– Даже так?

– Кшесинская отказалась. Гумилев продал ей гребень с условием, что он никогда не покинет пределы России.

– Странное условие.

– Потом ей вроде бы даже угрожали. Поэтому гребень она всегда возила при себе. Боялась оставить.

– Вы намекаете, что она все же могла вывезти его из страны?

– Как ни странно, нет. Ни во время пребывания в Кисловодске, ни в Новороссийске, когда они готовились покинуть Россию навсегда, гребня при ней не было. Их с сыном отказывались сажать на «Семирамиду» – так назывался итальянский пароход. По данным одного очень осведомленного человека – не могу назвать его имени, – при ней оказались лишь запонки от Фаберже. Ими Кшесинская и расплатилась с капитаном судна.

– Значит, гребень в России.

– И, смею надеяться, ближе, чем кажется.

– Откуда уверенность?

– Не уверенность, нет. Скорее ощущение. Может быть, скажу глупость, но такой вещи трудно потеряться. Приметная уж больно.

– Пока ей это удается.

– Значит, тот, у кого находится гребень, осведомлен о его ценности и всеми силами пытается сохранить. Для себя, как видно.

– Все всегда хотят только для себя.

Прозвучало на редкость пессимистично. Рудницкий погрозил ей пальцем.

– Уныние – грех, помните? Унылый гибнет первым.

– Я не унылая.

– Еще какая унылая. Даже ваш нос уныл до невероятия.

– Нос? Да он же курносый! Вверх торчит!

– Это он раньше торчал и веснушками светил, а нынче уныло свисает, хватаясь за печально висящие щеки.

Анна поневоле рассмеялась.

– Да ну вас, Аркадий Нестерович! Вечно вы меня смешите!

– Ну вот и отлично! Тогда вернемся к нашим делам. Вы хотите найти драгоценности Кшесинской, я правильно понял?

– Отнюдь, Аркадий Нестерович. Я хочу найти убийцу.

– Почему-то мне кажется, в данном случае это одно и то же. Я кое с кем поговорил, как вы уже поняли. Но, к сожалению, ухватиться за ниточку не получилось.

– То, что вы рассказали, Аркадий Нестерович, очень важно. Возможно, эта вещь всплывет среди других.

– Не всплывет.

Анна моргнула.

– Отку… откуда уверенность?

Рудницкий постучал по столу костяшками пальцев. Трясогузка, вертевшаяся на перилах, испуганно вспорхнула.

– Гребень – не драгоценность. То есть драгоценность, но совсем в другом роде. Это не украшение или, как теперь говорят, цацка. Каким бы дорогим он ни был. Гребень – совсем другое.

– Вы верите в его мистическую суть?

– Неважно, во что верю я. Важно, что многие и очень многие хотят владеть гребнем и не пожалеют ничего, чтобы заполучить его. Уверен, Матильда не стала бы класть его в общую, так сказать, кучу. Гребень всегда был сам по себе.

Анна потерла виски и, помолчав, сказала:

– Я не поняла. Вы хотите натолкнуть меня на мысль, что кто-то может охотиться не за драгоценностями Матильды, а за гребнем?

– Не знаю, за чем именно охотится убийца, которого вы ищете. Просто высказываю предположение, что драгоценности Кшесинской – не единственное, ради чего убивают. Гребень стоит всех драгоценностей, вместе взятых.

– Вы так думает?

– Только представьте: кто-то узнает о мистических – просто-таки волшебных – свойствах гребня. Как, когда – неважно. Но человек вдруг осознает, какие перед ним открываются возможности. Вас бы это не захватило?

– Нет, – просто сказала она.

Рудницкий махнул рукой.

– Не захватило бы. Знаю. Но многих из смертных – да! Идея обладания предметом, который способен исполнять желания, – заметьте, не сказочным, а реально существующим! – может стать роковой!

Забывшись, Рудницкий смахнул вазочку с сахаром. Кусочки посыпались на дощатый пол. Анна кинулась поднимать.

– Вот болван! – обругал себя Рудницкий. – Теперь буду вприглядку пить!

– Да ничего! Пол чистый. А кто, кстати, вам по хозяйству помогает?

– Одна приятная дама.

Так вот кто печенье вкусное печет!

– Даже так? Дама?

Рудницкий рассмеялся.

– Это не то, о чем вы подумали, уверяю.

– Да ничего я не подумала.

– Подумали, подумали! Но все гораздо проще. Вдова одного моего сослуживца, погибшего на фронте, оказалась совсем без средств. Мы знакомы давно. Я был настроен помогать ей совершенно бескорыстно, но она – человек совестливый. Стала приходить и, невзирая на мое жесточайшее сопротивление, наводить порядок.

– А почему я ее ни разу не встретила?

– Да три дня всего прошло. К тому же она не все время у меня. Уберется и уходит. У Ирины тут родная сестра живет. Пустила ее к себе.

– Ирина, значит.

– Ирина Родионовна.

– Буду знать.

– Только прошу вас! Умоляю! Никаких инсинуаций! Особенно в ее присутствии! Впрочем, вы – девушка, воспитанная в лучших традициях, поэтому за последнее предположение прошу извинить.

– Извиняю, – улыбнулась Анна, подумав, что горячность, с которой Рудницкий бросился защищать неведомую Ирину Родионовну, наводит на определенные мысли.

– Подскажите, куда мне двигаться в расследовании, – стараясь вернуть его в рабочее русло, спросила она.

Рудницкий нагнулся, сделав вид, что поднимает с пола оставшиеся крошки, а когда снова повернулся к ней, на его лице не осталось и следа душевного смятения.

– Много лет назад в рамках расследования одной кражи я завел знакомство с неким ювелиром. Из тех, кто входил в число официальных поставщиков императорского двора. О драгоценностях Кшесинской он знает более других. Полагаю, нам стоит с ним встретиться.

– Кое-что мне рассказала Марья Николавна. Совсем немного, да и то с чужих слов.

– Как она, кстати?

– Тоскует.

– Тоска нынче – общее состояние.

– Не скажите, Аркадий Нестерович! Некоторые просто цветут и пахнут!

– Кто же, например? – удивился прозвучавшей в ее голосе нотке раздражения Рудницкий.

– Никита Румянцев вернулся. Судя по всему, вжился в новую реальность и даже преуспел. В ЧК устроился.

– Это такой румяный крепыш? Работал с вами по делу брата Ольги Судейкиной.

– Да. Вскоре после этого уехал на фронт – и вот снова в Петрограде.

Рудницкий поглядел на ее вспыхнувшие румянцем щеки.

Видно, она что-то имеет против этого молодчика. Хотелось бы понять что. Впрочем, личная жизнь Анны его не касается.

– Я найду способ договориться с ювелиром о встрече и сообщу.

– Вы уверены, что он не сбежал за границу?

– Насколько я в курсе, он здесь. Главное, чтобы захотел с нами говорить.

– А фамилия?

– Пока не буду уверен, что он готов к общению, называть не буду. К нынешней власти он относится, скажем так, предвзято. Надеюсь на ваше понимание.

Анна молча кивнула.

– Добрый день, Аркадий Нестерович! – вдруг услышали они и разом оглянулись.

За калиткой стояла и махала рукой молодая особа.

Девушка была в пальто с меховой горжеткой и модной шляпке-клош, из-под которой кокетливо выглядывали короткие кудряшки.

– Здравствуйте, Ольга! – ответил Рудницкий.

– Мама у вас? – спросила девушка с приветливой улыбкой.

Анна увидела, что он слегка смутился.

Так они в доме не одни? Неосторожно с его стороны.

– Нет, Оленька, Ирина Родионовна уже ушла.

– Что-нибудь передать ей, когда увижу?

– Спасибо, не надо.

Анна с удивлением увидела, что при этих словах Рудницкий смутился еще больше.

Итак, она была права. У Аркадия Нестеровича роман.

И, кажется, все серьезно.

– К Ирине Родионовне недавно дочь приехала, – пояснил Рудницкий.

– Так когда мне быть готовой? – продолжила Анна начатый разговор, пропустив его реплику мимо ушей.

– Я попытаюсь найти его завтра же.

Драгоценности Матильды

Бездельного Анна оставила в машине. Он было хотел отпроситься на обед, но она не позволила.

– Здесь жди. Мало ли куда поедем.

Рудницкий назначил встречу у Казанского собора. Когда она подошла, он был уже там. Сидел на скамейке и наблюдал за голубями. Анна издали помахала рукой.

Аркадий Нестерович поднялся и пошел навстречу.

– Мы должны немедленно выдвигаться в Петергоф. Вы ведь на автомобиле приехали? – с ходу начал он. – Грачев согласился встретиться. Поторопимся, пока он не передумал.

По пути она попросила рассказать подробнее.

– Ювелирный дом «Братья Грачевы» с конца прошлого века славился на всю столицу изделиями в стиле модерн. И в русском стиле тоже. У них был собственный магазин на Невском.

– Возле католической церкви. Я помню. Закрылся, кажется, в восемнадцатом.

Рудницкий кивнул.

– Иногда они делали весьма достойные реплики старинных шедевров. Хорошо работали с эмалью. Дом Грачевых значился в поставщиках высочайшего двора. Их, кстати, семеро братьев было, и все ювелиры. Один – Михаил – был назначен штатным оценщиком. Нам он интересен именно в этом качестве. Кшесинская не раз приносила ему свои драгоценности.

– Носила оценивать подарки? Милая дамочка!

Рудницкий усмехнулся.

– Она всегда смотрела на мир без розовых очков. Михаил вспомнил меня и наше – совсем недолгое, к слову, – знакомство.

– Мне кажется, вы знакомы со всем городом.

– Слава богу, это не так. Иначе меня давно бы к стенке поставили нынешние цари.

– Аркадий Нестерович, – шепнула ему на ухо Анна и показала глазами на Макара.

– Понимаю. Надо быть осторожнее.

– Вот именно.

– Согласен. Излишне говорлив к старости стал, знаете ли.

Рудницкий хотел, чтобы они отправились к Грачеву вдвоем, но, подумав, Анна решила взять с собой Бездельного.

Что ни говори, а парень он сообразительный. Да и для расследования лучше, если они будут обладать общей информацией, чтобы не пересказывать потом с пятого на десятое.

Знаменитый ювелир жил в маленьком домике на Расстанной возле Волкова кладбища, в бедной квартирке из двух комнатушек, но, кажется, совершенно не тяготился своим положением. Держался весьма уверенно и с большим достоинством. Жестом указал вошедшим на диван и сел в кресло напротив, поинтересовавшись, не желают ли гости чаю.

«Вот что значит порода», – подумала Анна.

Разговор начал Рудницкий. Очень быстро Грачев понял, чего от него хотят.

– Конечно, господа. Я готов поделиться тем, что мне известно. Тем более теперь это уже не тайна.

Слушая его, Анна продолжала удивляться, насколько свежа память этого старика. Он помнил все детали, даты, имена.

– После переезда в отдельный дом на Английском проспекте подарком Кшесинской от наследника на новоселье были восемь золотых чарок, обильно украшенных драгоценными камнями в форме кабошонов. Они были очень популярны в тот период, и многие небольшие драгоценные камни в украшениях делали именно в такой круглой форме огранки. Сама Матильда потом говорила с сожалением, что подарки наследника были хорошие, но не крупные.

– Жадный, что ли? – усмехнулся Бездельный.

– Скорее скромный.

– А-а-а-а, – протянул он и ухмыльнулся.

Грачев взглянул на него, пожевал нижнюю губу, словно собирался что-то сказать.

– Расскажите о тех вещах, которые вы видели, – торопливо спросила Анна.

– В сезоне девяносто седьмого года Матильда получает в подарок от четырех великих князей брошь в форме кольца. Оно усыпано бриллиантами, в центре четыре крупных сапфира, на футляре выгравированы их имена.

– Кого это их? – уточнил дотошный Бездельный.

– Четырех великих князей, – терпеливо пояснил Грачев.

– Она со всеми ими жила, что ли? – не утерпел Макар. – Не только с наследником?

Грачев вздохнул и, кажется, мысленно произнес молитву. Анна незаметно ткнула Бездельного кулаком в бок.

– В свой первый бенефис, когда традиционно каждой приме вручают подарок от царской семьи, Матильда получила особенное украшение. Это была брошь в виде бриллиантовой змеи, держащей сапфир-кабошон, как символ великой мудрости.

Вошла старушка, поклонилась гостям и протянула Грачеву пилюли. Извинившись, тот неторопливо запил лекарство водой из серебряного стаканчика и продолжил:

– У Кшесинской была внушительная коллекция ювелирных украшений и изделий Карла Фаберже. Например, от великого князя Владимира Александровича каждый год на Пасху Матильда получала яйцо из ландышей с прикрепленным к нему маленьким яичком. На свой второй бенефис от него же получила золотого двуглавого орла с розовым сапфиром. Но самый поразительный подарок был сделан великим князем Сергеем Михайловичем – шкатулка работы Фаберже, доверху наполненная желтыми бриллиантами без оправы. Сергей Михайлович решил, что прима сама выберет себе будущее украшение.

И, слегка поклонившись, добавил:

– С некоторыми из этих камней я имел честь работать.

– А что, по-вашему, было особенно ценным?

Грачев задумался, глядя в окно, а потом снял невидимую пылинку с сюртука и произнес:

– Разумеется, среди подарков Матильде были исторические камни, ранее принадлежавшие европейским аристократическим домам. Например, на десять лет знакомства великий князь Андрей Владимирович подарил ей сапфировые серьги, окруженные бриллиантами. Эти сапфиры были родом из парюры герцогини Лейхтенбергской.

– Что такое парюра? – шепнул ей на ухо Макар.

– Это, юноша, набор украшений, выполненных в едином стиле, – отозвался Грачев. – То есть камни должны подходить друг другу. По цвету. По качеству. Достаточно понятно объяснил?

Бездельный кивнул, подумав, что старикашка еще очень даже ничего. Со слухом у него все в порядке, по крайней мере.

– Еще была дивная тиара с бриллиантовыми бантами и корсажное украшение, выполненное в том же стиле. Тоже кому-то принадлежали раньше. Кажется, Баденским.

– Это и было самым ценным?

– Из того, с чем приходилось сталкиваться мне, да. Но я далеко не все видел. Когда для нее был построен дом на углу Кронверкского проспекта и Большой Дворянской, – визитеры навострили уши, – меня пригласили туда для оценки нескольких предметов. Слишком громоздких, чтобы перемещать.

– У нее мебель из золота была, что ли? – снова не выдержал Бездельный.

– Инкрустирована драгоценными камнями, да.

– Что вы знаете о тайниках в этом доме?

Грачев неожиданно зашелся квохчущим старческим смехом.

– Вы, наверное, воображаете себе нечто вроде пещеры Монте-Кристо? Ящики, доверху набитые сокровищами? Кхе-кхе-кхе…

Бездельный обиделся один за всех.

– Не думайте, гражданин Грачев, что в милиции олухи царя небесного работают!

Грачев покосился на него. «Именно так он и думал», – поняла Анна.

Рудницкий взглянул на Анну. Та кивнула.

– А не слышали вы о гребне из золота тысячной пробы? – рассматривая лежащую на столе лупу с замысловатой витой ручкой, спросил Аркадий Нестерович.

Вопросу Грачев не удивился.

– Слышал, – спокойно ответил он, – но в руках не держал. Матильда придавала этому предмету особое значение, поэтому старалась не демонстрировать публике лишний раз. К тому же, насколько мне известно, вещь была довольно пластичной и требовала осторожности в обращении. Я видел гребень в ее прическе, но только один раз.

– Он на самом деле так прекрасен?

– Вещь уникальная, – пожал плечами Грачев, – но ее ценность не в красоте. Матильда как-то в моем присутствии обмолвилась, что гребень исполняет желания владельца.

– Правда, что ли? – сунулся Бездельный.

– Не могу утверждать, но в любом случае за этой вещью закрепилась слава предмета мистического, чуть ли не волшебного.

– Господин Грачев, а известно ли вам что-нибудь о судьбе гребня? – снова задал вопрос Рудницкий.

Старик на него взглянул с недоумением.

– В смысле после ее отъезда?

– Да. Не доходили слухи?

– Нет, не доходили. Да и с чего бы? Ведь она с этим гребнем не расставалась. Наверняка с собой увезла.

Рудницкий с Анной незаметно переглянулись.

– Последний вопрос, господин Грачев.

При слове «господин» Грачев удивленно приподнял кустистые брови.

– С кем из ваших товарищей по цеху Кшесинская общалась кроме вас?

Грачев задумался на короткое время.

– Ммм… С несколькими, допущенными к поставкам императорскому двору. И с каждым именно в той сфере, где он был особенно силен. Мне она всегда присылала жемчуг, изделия с эмалью, сканью. Остальное – от случая к случаю. Дом Фаберже она ценила выше.

Это было сказано без обиды. Спокойно.

«Он знает себе цену, поэтому пристрастия какой-то Кшесинской его мало тревожат», – перевела для себя Анна.

– Можете назвать имена?

Услышав вопрос, Грачев несколько побледнел.

– Для чего вам это надо?

– Не волнуйтесь. Ваши коллеги не пострадают. Нам всего лишь информация нужна, – попробовала успокоить старика Анна.

Старик не поверил.

– Я не могу назвать никаких имен. Увольте. Да и… ни с кем не общаюсь сейчас. Даже не знаю, где кто. И живы ли вообще…

– Может, с собой забрать? В управлении по-другому запоет, – шепнул на ухо Бездельный.

Анна сделала страшные глаза.

– Понял, – сразу согласился Макар.

На расстанной

Выслушать ее доклад со всем вниманием у Кишкина не получилось. Примчался нарочный из Смольного, и начальник, со смаком выругавшись, – работать не дают! – побежал на очередное совещание по искоренению всего и всех.

Направляясь в отдел в состоянии крайней озабоченности и недовольства, Анна услышала шум ссоры.

– Ну да, конечно! Ты тут у нас очень умный, а я погулять вышел! – послышался разъяренный голос Бездельного.

Она ускорила шаги.

Ну, так и есть! Сцепился с Рыклиным, и она, кажется, знает, из-за чего.

– Макарушка, не журись, – певуче, с прононсом произнесла Анна, входя. – Лучше воды в чайничек налей.

– Вода закончилась, – буркнул Бездельный.

– В коридоре полное ведро. Я видела.

Поворчав для виду, – чтобы не думала, будто он никогда не обижается, – Макар нехотя взял чайник и вышел.

– Ты чего к нему цепляешься? – повернулась она к Рыклину.

– А чего он лезет?

– Да куда он лезет? Я сама его с собой позвала.

– Вот именно! – вскипел тот. – Сама! Кишкин мне это дело поручил и велел тебя с собой захватить!

– Так ты и захватил.

– А чего же ты Бездельного вместо меня?

– А того, что Кишкин меня старшей назначил, забыл?

– Фу ты ну ты! Начальница какая взялась!

Анна заскучала. Пережить не может, что всем баба заправляет. Мужское поперло. Неохота ругаться. Хуже нет, когда сотрудники между собой собачатся. Но если сразу на место не поставить, этот воображала будет думать, что ей можно хамить безнаказанно.

– Товарищ Рыклин, вас в УГРО по разнарядке послали, кажется?

– Ну и что?

– А то, что забыли проверить, есть у вас для этого способности или нет.

Рыклин аж задохнулся от возмущения.

– У меня, выходит, способностей нет? А у Бездельного есть?

– Бездельный хочет учиться, осваивать профессию. А ты, мил дружок, корчишь из себя сыщика, сам же только и думаешь, как бы свою мужскую честь не уронить. Не надо ни со мной, ни с ним мериться. Делай свое дело, и все.

– А я, что ли, не делаю? – продолжал ерепениться Рыклин.

Щеки налились краснотой. Того и гляди вспыхнут!

– Вот и делай, а не языком чеши! И запомни: как и с кем работать, я буду решать сама. Кишкин это знает. И еще! Если хочешь, я скажу ему, что со мной ты работать отказываешься по причине моего пола. Хочешь?

Перед взором Рыклина возникло лицо начальника с повязкой на глазу. Его выражение было зверское и очень неприятное.

– Ладно. Пошутил я. Обойдемся без Кишкина.

Анна протянула ему руку.

– Тогда – мир?

– Договорились, – согласился Рыклин. – Только ты свои слова про способности назад возьми.

– А ты свое «фу ты ну ты»!

– Уже взял.

В кабинет ввалился Бездельный. Кроме чайника у него в руках красовался большой, обсыпанный маком бублик и фунтик из газеты.

– Вот! Раздобыл к чаю.

– А кулек с чем?

– Не поверите: с грецкими орехами!

– Буржуя грабанул? – забирая фунтик, поинтересовалась Анна.

– Барышня угостила, – блестя глазами, пояснил Макар. – Та, у которой в прошлом месяце мы брата от бандитов спасли. Помнишь, Данила?

– Было дело, – кивнул довольный Рыклин и потер руки, готовясь к пиршеству.

Анна посмотрела на их веселые лица. Мальчишки, честное слов! Ну что с них взять!

Укусить бублик она успела лишь раз. В дежурку вбежал Шишов и позвал всех к Маркелову.

Егор был чернее тучи.

– Собирайтесь на выезд. У нас новое убийство.

– Где?

Маркелов назвал адрес, услышав который Анна остолбенела.

– Что? – заметив ее реакцию, спросил тот.

– Мы только что с Расстанной.

– Так. А вы часом не у ювелира Грачева гостевали?

Анна молча кивнула. За ее спиной громко сглотнул Бездельный.

– Так убили Грачева вашего.

Страшась услышать ответ, Анна все же спросила:

– Его одного?

– Нет. Старуха еще. С ним жила.

На Расстанную, и без того известную своей мрачной историей – по ней с давних времен покойников везли на Волково кладбище, – ехали молча.

Фефа давно рассказывала, что на Волковом испокон веку хоронили бедноту. К воротам кладбища вела дорога, по ее сторонам торгаши выстроили мастерские по изготовлению гробов и надгробий, лавки для продажи венков, и кто-то совсем уж циничный открыл трактир с названием «Расстанье». Отсюда, дескать, и пошло название улицы.

При нынешнем раскладе хотелось сразу зайти в кабак, так было тошно на душе.

– Товарищ Чебнева, так это что же получается? – спросил Бездельный. – Выходит, мы убийцу навели?

Анна смотрела прямо перед собой и не отвечала. Но зубы пришлось сцепить. Нашел место, где обсуждать!

Теперь Рыклин их в покое не оставит. Будет давить на мозоль, пока они с Бездельным оба не взвоют. Как же! Его не взяли, и вот на тебе – опростоволосились. Разумеется, это случилось бы, и будь Рыклин с ними, но для него важен повод показать себя. Зачем вообще Кишкин тогда послал их на Крюков вдвоем? Нашел ей напарничка!

Она злилась и понимала, что на саму себя. Как такое могло случиться? Ведь о том, что поедут к Грачеву, она сама узнала только на месте. От Рудницкого. Грачев – его креатура. В смысле, он вышел на ювелира.

А, кстати, как? Кто подсказал?

Это она скоро выяснит у Аркадия Нестеровича. Возможен вариант, что тот, кто поделился с ним информацией, сделал то же самое и для убийцы. Если восстановить всю цепочку, можно выйти на след преступника.

Но есть и другой вариант.

Анна покосилась на Бездельного.

Нет! Быть того не может! Макарка? Да ни за что!

– Макар, а ты в управлении куда-нибудь заходил после нашего возвращения?

– Нет, никуда.

– А вообще разговаривал с кем-нибудь? Ну… там… где мы были, куда ездили.

– Ни с кем. Просто воды налил и… папироску выкурил на крыльце.

– Один?

– Да. А чего вы спрашиваете?

Он повернул к ней румяное щекастое лицо. На лбу – три складки.

– Да просто так.

Они проехали еще целый квартал.

– Товарищ Чебнева, вы на меня думаете? – неожиданно спросил Макар.

Костяшки пальцев побелели, так вцепился в руль.

Анна постаралась быть честной.

– Нет, не думаю. Но ты мог упомянуть случайно. Рыклину мы ничего не говорили. Он знал только, что ездили куда-то, и все.

– Выходит, знали только мы двое.

Трое. Рудницкий знал обо всем раньше их.

Она потянула ворот рубашки.

– Макар, открой на минуточку окно. Душно в машине.

– Да приехали почти. Вон за поворотом.

– Сама вижу, – буркнула она.

Зрелище, как и ожидалось, было печальным.

Старик Грачев, уронив голову, сидел в кресле. Старушка, скрючившись, лежала у самого порога. То ли ползла позвать на помощь, то ли удар был внезапным и застал ее входящей в комнату.

Гнатюк уже был на месте. Повернувшись, он молча дернул подбородком и склонился над телом Грачева.

– Жалко как, – прошептал себе под нос Макар.

Анна развернулась и четко произнесла:

– Товарищ Бездельный, займитесь осмотром помещения. И попрошу без бабских причитаний.

Необидчивый Макар кинулся исполнять.

Анна подошла к криминалисту.

– Что скажешь?

Тот молча приподнял рукав халата, надетого на Грачеве. Рука была проткнута и пришпилена к подлокотнику ножом для разрезания бумаги.

– От кровопотери умер? – удивилась Анна, глядя на залитую кровью руку убитого.

– Нет, это я к другому.

– К чему?

– К тому, что его так пытали. А смерть наступила от проникающего ранения в сердце. Будешь смотреть или поверишь, что его характер совпадает с тем, что я видел на Крюковом?

– Покажи.

Гнатюк обнажил грудь жертвы.

– И крови нет.

– Я ж еще тогда тебе сказал: ювелирная работа. В сердечной мышце таких мест, чтобы без крови и на раз, практически нет. Как только этот шельмец умудряется!

– Зато рука вся в крови. Всяко попала на одежду преступника.

– Не факт. Сдается мне, удар был нанесен сзади. – И пояснил: – Преступник стоял у старика за спиной и оттуда резко воткнул нож в руку. Брызги полетели на одежду убитого.

– Старушку таким же способом убил?

– Да, и правильно сделал. Хоть не мучилась.

– Если бы так, то упала бы плашмя, – подал голос Макар. – А эта еще клубочком свернуться успела. Значит, не сразу преставилась.

Гнатюк пожал плечами.

– Может, и не сразу. Секунды две или три прошло.

– Помнишь девочку Надю, Олесь? Дочку ювелира Савицкого? Ее тоже ударили ножом в сердце, но умерла она не сразу. Успела произнести кое-что, когда ее нашла тетка. А случилось это через несколько минут после того, как убийца покинул место преступления.

Гнатюк оторвался от лупы, в которую рассматривал рану на груди жертвы.

– Было такое дело.

– И как ты это объяснишь?

– Вскрытие показало, что с девочкой он не рассчитал. Ударил чуть правее.

– То есть не такой уж он и ювелир?

– Нет, просто ему детей убивать не приходилось. Не учел возрастные особенности.

– Так, может, ему и бабушек убивать не доводилось? – вступил Макарка.

– Правильно мыслишь, Бездельный. Кто обнаружил тела?

– Милиционер караулит свидетелей в соседней квартире.

– Их несколько?

– Двое. Муж и жена из дома напротив. Зашли якобы с просьбой починить колечко. Камушек выпал.

– Я сниму показания, а ты продолжай осмотр.

Проходя мимо старушки, Анна отвернулась. Прав Макар. Жалко стариков. Очень жалко.

Вид сжавшихся от страха свидетелей был не менее печальным.

– Назовитесь по очереди, – произнесла Анна, устраиваясь за столом и доставая лист бумаги.

Дрожащими голосами те назвались.

– Расскажите все, как было.

– Так мы ничего не знаем, – заторопился мужчина, – ничего не слышали, никого не видели.

– По пути никто не попался? Рядом с домом?

– Никто. Ни одного человека не встретили.

– Правду говорите?

– Да чего нам врать-то? – всплеснул руками свидетель. – Ни единой души. Кошка с собакой у забора, вот и вся живность! Только вошли, с порога поняли, что хозяева убитые, и побежали милицию вызывать.

– Оба побежали?

Мужчина растерялся.

– В смысле? А… нет…. Маня тут осталась.

Маня судорожно сглотнула и вцепилась в мужнину руку.

– А где вы находились в то время, когда ваш муж бегал за милицией?

Маня смотрела круглыми глазами и молчала.

– Ну, говори! – слегка толкнул ее муж.

– Так… тута.

– Где тута?

– В комнате.

– В той самой, где находились убитые?

– Ну да.

– А почему не ушли в другую или в кухню, например? Рядом с трупами неприятно находиться.

– Да… не знаю…

Маня бросила отчаянный взгляд на мужа.

– Так это я ей велел. Сказал с места не сходить. Сторожить.

– Чего сторожить?

– Как чего? Чтобы никто посторонний не вошел и… не стащил чего-нибудь.

Маня громко икнула и прикрыла рот ладошкой.

Так. Попались, голубчики.

Анна поднялась и нависла над тощей Маней, как грозовая туча.

– А ну, быстро говори, что взяла?

Мужичонка, видя, что у Мани зуб на зуб не попадает, вздумал ерепениться:

– Да вы, милая девушка, что, с ума сошедши?

– Кто тебе тут милая девушка? Перед тобой сотрудник уголовного розыска города Петрограда! Сознавайтесь сейчас же, а то обоих в камеру с уголовниками посажу!

При этих словах Маня скукожилась и стала похожа на газетный фунтик, что давеча приносил Бездельный.

– Я… ничего… не… брала, – проблеяла она и судорожно сжала руку в кармане.

– Все из карманов на стол! Живо! – скомандовала Анна таким живодерским голосом, что Маня и ее муженек резво стали выкидывать на стол содержимое карманов.

Среди прочего звякнуло колечко без камешка, а потом другое – уже с камешком, да не с простым. Как ни была Анна несведуща в настоящих драгоценностях, но этот блестящий камень узнала сразу. Да и то – перепутать бриллиант трудно.

– Это чье? – ткнула она.

– Мое!

– Раз твое, почему не на руке? А ну надень!

Маня схватила перстень и попыталась надеть на палец. Никак.

– Мал, что ли?

– Так мы и пришли к Грачеву, чтобы его раскатал пошире, – вступил мужичонка, почуяв, что дело пахнет керосином.

– А почему раньше говорили, что камень вставить? И откуда у вас, простых рабочих, кольцо с бриллиантом, а?

Анна вспомнила: на руке старухи было тоненькое колечко без камушка. Теперь ясно – она камень внутрь поворачивала, чтобы проклятый бриллиант не сверкал и не вводил в искушение.

Анна вернулась за стол и проговорила добрым голосом:

– Пока кольцо лежит на столе, украденным оно не считается. А вот если вы его вынесете отсюда, тогда, считай, тюрьма. Выясним, был ли у сестры Грачева такой перстень, и тогда вам уж точно – exitium.

Незнакомое слово повергло воришек в состояние, близкое к истерике.

– Простите, гражданин… гражданка начальница! – взмолился мужичонка. – Бес попутал! Простите ради Христа!

– Да не кричите вы! – поморщилась Анна. – Ну как услышит кто. Тогда уж точно каторги не миновать!

Она посмотрела на обмершую Маню.

– Вы когда перстень снимали, старушка еще жива была, так? С мертвого пальца так легко не снимешь.

Маня только пошевелила белыми губами.

– Она что-нибудь произнесла при этом?

Из ее глаз покатились крупные слезы.

– Только одно слово. Я еле разобрала.

– Какое же?

– Тайна.

– Какая еще тайна? – высунулся из-за угла Макар. – От нас тайн не бывает, запомни.

– Она так сказала, – дернувшись от испуга, пролепетала Маня.

– Произнесла слово «тайна»? – переспросила Анна и взглянула на Бездельного.

Тот недоуменно пожал плечами.

Тайна, тайна…

А может, не тайна, а тайник?

Тайник, где спрятаны драгоценности Матильды?

Спрятавшись от дождя под лавку, собака и пушистая серая кошка проводили вышедших из дома людей глазами. Подождав, когда они скроются из виду, собака поднялась и неторопливо потрусила в сторону кладбища, время от времени стряхивая с морды капельки влаги.

Лучшая ресторация

Про ее обещание пойти с ним в ресторан Никита не забыл. Утром нарисовался в управлении, держа в руках кипу папок, и напомнил. А когда она согласилась, засиял, как песочком начищенный.

На душе сразу стало муторно. Она хотела узнать хоть что-нибудь о Николае. Или, наоборот, убедиться, что Румянцеву о нем ничего не известно. Это было бы лучше всего. Ей почему-то казалось, что по лицу Никиты она сразу поймет – знает или нет.

– Приходи нарядная! – крикнул он, убегая.

«Вот еще докука», – подумала Анна с тоской.

Но по мере приближения к заветной цели – Никита говорил «ресторация» – она трусила все больше. Надо было подготовиться получше. Ресторан – это вам не чайная и не распивочная, где до революции бывать случалось и не раз. Не затем, чтобы гульнуть, разумеется, а по работе – ловили там жуликов и бандитов.

Когда все питейные заведения были закрыты, сыщики даже взгрустнули немного. Где теперь искать преступников? Разбежались по «малинам», по щелям. То ли дело злачные места – публичные дома и рестораны. Туда как ни зайдешь, выйдешь с уловом.

Было удивительно, что именно сейчас питейные заведения вновь стали расти как грибы. «Сверчок на печи» на Невском, «Прага» на Садовой, «Хромой Джо» на Итальянской, «Золотой якорь» на Василеостровском, «Олень» на Большом проспекте.

– Держитесь, братцы! – вдохновлял сотрудников, поблескивая единственным глазом, их бравый начальник. – Скоро нам облегчение будет! Соберутся наши ненаглядные все в одном месте! Нам на радость, им на погибель!

Никита предложил встретиться у дома Зингера, и она обрадовалась, что их встреча не случится прямо у ресторана. Замучилась бы потом отбиваться от насмешек.

Но все равно несколько раз нервно оглянулась, подходя.

Завидев ее, Никита помахал рукой. Весь такой красивый, радостный, вдохновленный, можно сказать!

Она почувствовала укор совести. Румянцев считает, что у них свидание, а она, мерзавка, просто собирается вытянуть из него информацию.

– Куда мы пойдем? – робко поинтересовалась она, засовывая руку в подставленный Никитой «бублик». – Давай куда-нибудь в не очень шикарное место. А лучше – в чайную.

– Никак нет! Мы пойдем в «Асторию»! – с пылом прожженного гуляки заявил Никита.

– Не ходи в «Асторию», попадешь в историю, – пробормотала себе под нос Анна и незаметно оглядела свой наряд.

Вроде не позорно.

Вместо обычной суконной юбки нынче приличная и, на ее вкус, модная. Шерстяная. Сшитая лет шесть назад, но и сейчас сидевшая не в натяг.

Но особенно она была довольна блузкой.

Ее из дивного креп-жоржета сшила Таня, Фефина товарка с третьего этажа, при царе служившая в няньках у малолетнего полковничьего отпрыска. В девятнадцатом хозяева удачно уплыли за границу, оставив в квартире немало добра. Разошлось оно довольно быстро, но и Таня не сплоховала. Отхватила зингеровскую швейную машинку, немало отрезов отличных тканей и пристроилась к делу: обшивать соседей и всех желающих. И тех и других было немало. Не шибко богатые жильцы их дома на Кирочной радовались возможности справить наряд из дорогих запасов полковничьей жены, а после соответствующей кампании по расхваливанию Таниного мастерства, проведенной ею совместно с Фефой, потянулись заказчицы с близлежащих улиц. Особенно их прибыло в этом году, после того как в марте власть объявила приход новой экономической политики, сокращенно – НЭП.

Из щелей осторожно полезла, оглядываясь и поначалу страшась, старая жизнь.

Все, что раньше было нельзя, теперь оказалось можно. Первыми это сообразили, конечно же, столичные модницы. А тут как раз Таня – «ближайшая портниха жены полковника», как аттестовала она себя направо и налево. А что? Нынче вроде можно не бояться. Все возвращается встарь – кинотеатры, рестораны, кабаре и даже – прости господи – говорят, что публичные дома.

Дело у Тани ширилось, но перед Фефой она не зазнавалась. Помнила, как та выручала ее в трудные времена. Потому и приодеть Анюту согласилась почти что даром. Взяла только за материал и нитки.

Креп-жоржет был нежно-голубого цвета – полковница тоже, чай, блондинка – и смотрелся как на бал. Одно смущало – прозрачность. Но и здесь Фефа с Таней сообразили. Под нее сшили белую батистовую сорочку, которую портниха называла по-модному – «комбинация». Выходило у нее с «сия» на конце, что, по мнению Тани, звучало интеллигентнее. Обе они с Фефой сетовали лишь на то, что Таня пока что не навострилась шить лифчики, которые носила полковница.

– Не оставила, зараза, ни одного на разживу, – жаловалась портниха.

Зато были сшиты новые панталоны. Не холщевые или ситцевые, на каждый день, а «на выход» – из поплина, короткие и аккуратные.

Засада, конечно же, случилась с чулками. Шелковых имелась у Тани одна пара, и продавать их она не соглашалась ни за какие коврижки. Причиной тому была мечта наконец-то найти порядочного мужчину и выйти замуж. Таня уже видела себя в крепдешиновом платье – перешитом из парижского наряда бывшей хозяйки – и белых туфлях, надетых с тонкими шелковыми чулками.

Ради воплощения этой мечты Таня была готова претерпеть любые беды, из которых перспектива рассориться с Фефой стала отнюдь не самой страшной.

В результате чулки пришлось надеть обычные, нитяные, а следовательно – не туфли, а боты.

– Оно по осени гораздо лучше, – утешала себя Фефа. – Почти совсем новые. Ваксы у меня еще с твоего тятеньки сапог – завались. Отполируем – будет любо-дорого посмотреть! И вообще – по грязи в туфлях не резон шастать.

Резон, конечно, был. Все же ресторан. Там, поди, все на каблучках.

Но, поразмыслив, сетовать вместе с Фефой Анна не стала. Туфли, в самом деле, – перебор. Никита надумает лишнее, а ей это ни к чему.

Так что все к лучшему.

Теперь, глядя, как он посматривает на нее, идущую бок о бок и держащуюся за его рукав, она пожалела, что вообще нарядилась.

Была и еще одна странность. Отчего-то Фефа, считавшая всех мужчин фармазонами и боявшаяся как огня их появления в жизни воспитанницы, не только не возражала против похода в питейное заведение с Никитой, но и взялась рьяно ее наряжать.

Вспомнив, как раскрасневшаяся и довольная Фефа оглядывала ее со всех сторон и все советовала распустить волосы, Анна испытала неприятное чувство. Как будто Фефа… нет, они обе кого-то предали.

Волосы она все же распускать не стала. Наоборот, стянула тугим узлом на затылке и для верности примочила сверху водой, чтобы не вились и лежали гладко.

Хорошо, что не было у нее с собой зеркальца. Иначе увидела бы, что на балтийском ветру кудри, просохнув, распушились еще больше, щеки порозовели от непривычности происходящего, а губы так вообще казались пунцовыми.

Увидела бы – расстроилась, потому что вовсе не для пустого веселья шла она в ресторан.

Никита же был на седьмом небе. Вот оно! Начинает сбываться!

У входа их встретил дядечка, такой важный, что Анна растерялась.

– Он тут главный, что ли?

– Это метрдотель, – шепнул Никита. – Нет, он не главный, а что-то вроде швейцара.

– К сожалению, свободных мест нет, – вдруг услышали они, и Анна отступила от неожиданности.

– У нас заказано, милейший, – небрежно бросил Никита.

Метрдотель осклабился в приветливой улыбке.

– Прошу, товарищи, проходите. Гардероб налево, вход в зал направо.

И крикнул кому-то:

– Оська, даму раздень!

Из гардеробной выскочил тщедушный Оська с прилизанными волосами и с низким поклоном принял у Румянцева их одежду.

– Я думала, в самом деле раздевать кинется, – прыснув в ладошку, шепнула Анна. – Струхнула даже.

– Со мной ничего не бойся, – произнес Никита с нескрываемой гордостью и, взяв свою даму под локоток, повел в зал.

«Астория» потрясла ее шиком и помпезной красотой. В первый миг даже подумалось, что они переместились на машине времени, о которой писал Герберт Уэллс. Коля прочел роман на английском и стал переводить для нее. Жаль, закончить не успел.

– У нас отличный выбор ликеров. Не желаете ли? – вдруг услышала она и вздрогнула, увидев низко склонившуюся к ней физиономию официанта. Она лоснилась и пахла почему-то валерьянкой.

«То ли пьет, то ли прыщи мажет», – подумала она, рассматривая замершего в ожидании халдея.

– Шампанского нам, любезный, принеси и балычку! – по-хозяйски распорядился Никита.

– Нынче семга и балык не считаются за шик! – провозгласил валерьянистый официант.

Анна усмехнулась. Вспомнилось вдруг, как в «Привале комедиантов» гости закусывали шампанское холодцом и щами.

Заметив, что она улыбается, Никита поманил официанта пальцем и шепнул тому на ухо.

– Не извольте беспокоиться, товарищ! – подмигнул тот и важно удалился.

– Тебе здесь нравится? – повернулся Никита к Анне.

«Нет», – чуть было не вырвалось у нее.

– Интересно, – вежливо ответила она.

– Погоди, это только начало, – пообещал Никита, почти откровенно любуясь ею.

Пять лет назад она не была такой красивой. Оно и понятно. Девчонка-подлеток! Не то что теперь. Ей бы наряд побогаче, а в уши и на пальцы камушки блескучие – равной не найти! А сиськи! Ишь, налились как! Стиснуть бы, да так, чтоб охнула…

Он даже оглянулся. Видит ли кто, с какой он кралей восседает!

Анна не замечала ни взглядов, ни его растущего возбуждения. В ушах бился ресторанный галдеж, а глаза метались по залу, не зная, на чем остановиться.

Тут весьма кстати подкатил запашистый официант с шампанским. Откупорив бутылку, разлил по бокалам и неожиданно, как фокусник, неизвестно откуда вынул алую розу.

– Для вас, мадам!

Она взглянула на Никиту.

– Это еще зачем?

– В честь нашей встречи через столько лет! – не растерялся он.

– Не надо было.

– Да брось, Анюта! Чего ты встревожилась, как тетерка на гнезде!

Анна моргнула. При чем тут тетерка?

Никита прижал руку к груди:

– Без задней мысли, честное слово.

Она приняла цветок и поблагодарила.

А что делать? Не устраивать же из-за этого скандал?

Может, не он, а она напридумывала лишнего? У Румянцева, кажется, дама сердца имеется. Ее он позвал как старую знакомую. Ну посидят, повспоминают былое. Если повезет, сможет выяснить, что ему известно о Синицком. На этом все и закончится.

– Выпьем за нас! За то, что мы живы и молоды! – провозгласил Никита, поднимая бокал.

Они чокнулись.

– Давай до дна! – предложил он, глядя, что она едва пригубила.

– Не торопи меня. Я шампанского сто лет не пила.

– А что пила? Неужели самогон? – вытаращил глаза Никита, и она невольно рассмеялась.

Она же помнит: он хороший.

Во всяком случае, был хорошим.

Анна присмотрелась. Внешне он не сильно изменился и все же выглядит иначе. Держится уверенно. Смотрит властно. И одет хорошо. Чекисты обычно все, как с одной картинки: гимнастерка, галифе и кожанка. В первую встречу на Никите была светлая косоворотка, а нынче вообще – рубашка белая. Небось из довоенных запасов. Волосы чистые и никакой недельной щетины. Аккуратный, стало быть.

Чем не жених?

Официант принес закуску.

Никита сделал жалостливое лицо.

– Извини, если буду чавкать. С утра не жравши, аж мушки в глазах роятся.

– Да чавкай на здоровье!

Она снова рассмеялась и наконец почувствовала, что успокоилась.

Балык был превосходен, стерлядь под белым соусом таяла во рту, а когда принесли котлету по-киевски…

Ммм…

Таких изысканных блюд она не пробовала ни разу в жизни.

Котлета брызнула растопленным маслом. Жир попал на край стола, и она вытерла его белой крахмальной салфеткой.

Убийца тоже аккуратист. Боится запачкаться. Так, кажется, Гнатюк сказал? Бьет, чтобы кровь не брызнула на одежду.

Перед глазами вдруг встал человек в английском костюме, которого она встретила в квартире Савицкого. У того тоже белая рубашка была. Конечно, жалко пачкать кровью такую красоту.

Рано она вычеркнула его из подозреваемых.

– О чем задумалась, Анюта? – вернул ее на землю Никита. – Вспоминаешь веселые денечки?

– Не слишком веселые, Никит.

– Согласен, но знаешь, с годами я стал понимать, что эти годы были самыми счастливыми. Дружно работали, правда?

– Правда. Я тоже часто вспоминаю. Особенно последнее дело. Мы тогда убийцу ловили, который рядом с трупами кукол клал.

Сейчас она переведет разговор на Синицкого и посмотрит на его реакцию. Дрогнет что-нибудь в лице или нет.

Но через миг вздрогнула она сама.

Прямо перед собой за столиком в центре зала увидела того, кого только что помянула. Вальяжно развалясь и лениво попивая из бокала, сидел Биндюжник, или, вернее сказать, Павел Глебов.

Тот самый убийца, любивший оставлять на месте преступления куколок, которые делала его сестра, актриса и танцовщица Ольга Глебова-Судейкина. Именно она и должна была стать последней жертвой.

Биндюжник чуть не погиб тогда. Но выжил и, тяжело раненный, сумел сбежать из-под ареста. Пятеро неизвестных проникли в тюрьму и, обезвредив охрану, вывели Глебова на волю. И вот теперь он сидит в десяти метрах от нее и ведет себя, как хозяин.

Биндюжник почувствовал на себе взгляд и обернулся. Слава богу, не слишком резко. Видать, в подпитии уже. Анна успела нагнуться за упавшей салфеткой, но не была уверена, что он не увидел ее.

А если увидел, то наверняка узнал.

Выпрямившись, она взглянула осторожно. Биндюжника заслонила чья-то широкая спина в военной форме.

– Анют, ты чего не ешь?

Никита заглянул к ней в тарелку.

– Горячо. Жду, пока остынет.

– Так ты шампанским запивай, оно холодное!

Он был уже слегка пьян, и ему стало весело. Звучала музыка, люди за столами пили, ели, радовались жизни, Анюта была рядом, и все только начиналось. Вот бы этот вечер никогда не заканчивался!

На эстраду поднялся пухлощекий лысоватый тенор и сладким голоском завел частушки:

Торговала Изабелла,

Продавала маркизет.

Барыша она имела

За сто метров десять лет.

За столами засвистели. Тенор сориентировался мгновенно.

– Прибыла в Одессу банда из Амура, –

интимным шепотком начал он.

Публика затихла.

Поиграв бровями и выдержав паузу, окрепшим голосом тенор продолжил:

В банде были урки, шулера,

Банда заправляла темными делами,

И за ней следила губчека.

Припев подхватили дружно:

– Мурка, ты мой Муреночек!

Анна осторожно взглянула в сторону Биндюжника. Обняв сидевшую рядом красивую молодую женщину с задорными короткими кудряшками, он пел вместе со всеми. Глаза заволокло мутной слезой.

Ишь ты, как выводит, скотина!

– Яшка Ядов песню сочинил, – сообщил Никита. – Кстати, одно время в уголовном розыске работал. Я знавал его в Одессе.

Вот. Сейчас она про Одессу и спросит:

– А чем ты там занимался?

Никита скомкал и бросил на стол салфетку.

– Воевал, Анюта. Сначала с Антантой, потом с бандитами. Только неинтересно это все, Анюточка. Давай лучше о тебе поговорим. Как ты без Афанасия Силыча справляешься? Трудно небось?

Неожиданно ей захотелось поплакаться. Да, мол, нелегко. Фефа прибаливает, денег на лекарства не хватает. Наверное, потому, что голос сидящего напротив красивого мужчины был теплым, а глаза сочувствующими и такими понимающими.

«А ведь он уводит меня от разговора», – неожиданно поняла Анна.

– Я спросить тебя хотела, – начала она и заметила, что Биндюжник, поднявшись, двинулся в сторону уборных, кинув спутнице:

– Я скоро, Лялька!

Анна бросила быстрый взгляд на Никиту.

Узнает или нет?

Румянцев даже головы не повернул. Смотрел на нее и улыбался.

Ей вдруг стало тошно и противно.

Зачем она тут?

– Никита, ты не возражаешь, если я пойду?

И сразу увидела, как он расстроился. Даже щеки опустились вместе с уголками губ, а лицо стало совсем детским.

– Не сердись, просто для меня это все непривычно. Проводишь меня? Фефа будет рада.

Воспрянув духом, он спросил:

– А пирогами угостите?

– С пирогами нынче туго, но пшенник утром Фефа в печку ставила.

– Годится! Мне самому тут не в радость.

Слежка

Слежку она заметила на следующий день.

Значит, Биндюжник все же узнал ее. Но зачем следить? Что ему нужно?

Анна попробовала вспомнить, не шел ли кто за ними от ресторана. Порывалась даже Румянцева спросить.

Передумала.

Вчера и так все было слишком уж по-семейному.

Пшенник, чай, воспоминания.

А уж как Фефа привечала старого знакомого! Анна даже разозлилась на нее.

Неужели не понимает, что появление Никиты – это больно для Николая.

Да и Румянцеву давать надежду ни к чему. И даже подло!

Все равно он всегда будет лишь другом.

И больше никем и никогда.

Но, поразмыслив, Анна поняла, что Фефа в Никите вовсе не жениха для воспитанницы видит. Для нее Румянцев – возвращение в прежнюю жизнь, в которой они не были одиноки, имелось много вкусной еды, вечерние разговоры и уверенность, что все будет хорошо.

Под конец они напели ей пару куплетов из «Мурки».

Фефа впечатлилась до слез, и Никита торжественно пообещал сводить ее в ресторацию персонально.

Фефа делала вид, что испугалась, замахала руками, но по лицу было видно – польщена.

Все трое смеялись и подливали друг другу чаю.

На подоконнике в вазе стояла подаренная Никитой роза.

Уходить из-под наблюдения она не собиралась. В УГРО работает!

Но выяснить, кто ходит и зачем, было необходимо.

Анна пошла за помощью к Маркелову.

– Где, ты говоришь, ужинала?

– В «Астории».

– Что ела?

– Котлету по-киевски.

– Что пила?

– Шампанское.

– А «Мурку» слушала?

– Каюсь, Егорушка.

Маркелов выкинул вперед руку. Ни дать ни взять товарищ Ленин на трибуне!

– И это сотрудник советского уголовного розыска! Быстро разложение проникло в наши ряды! Товарищ Троцкий не зря говорил: «Мы выпустили в свет рыночного дьявола»!

– Егор, ну хватит!

– И не уговаривайте, товарищ Чебнева. Пять лет с конфискацией!

– Тебе смех, а за мной следят.

Маркелов сразу вышел из образа вождя и посерьезнел.

– Так. Поподробнее, пожалуйста.

– В «Астории» я заметила одного бандита. Мы его в шестнадцатом поймали.

– Что сделал?

– Убил нескольких человек и собирался прикончить родную сестру.

– Серьезно. И что?

– Сбежал из тюрьмы и исчез. А теперь спокойно гуляет в ресторане.

Маркелов пожал плечами:

– Тебя это удивляет? Меня – нет.

– Я не о том. Вчера мы встретились, а сегодня я заметила, что за мной ходит какой-то… шпик.

– Хочешь сказать, он тебя узнал и решил свести счеты?

– А что мне думать? Хотя… не знаю. Я насолила ему не больше других. Мы долго его вычисляли, а когда это произошло, он меня похитил. Как дочку сыщика. Говорил, что обменяет на своего подручного, которого мы взяли накануне. А потом выяснилось, что никого менять он не собирался, но меня все равно спас… один человек. А потом…

Она запуталась и замолчала.

– Если честно, не пойму, зачем за тобой следить?

– Поквитаться хочет.

– Ерунда! Для этого следить надобности нет. Подкарауль за углом и всего делов!

– Помоги выяснить, Егор!

Маркелов потер виски.

– Поставлю человека за твоим шпиком походить. Осторожненько.

– Только Рыклина не ставь. С ним и Бездельным меня могли видеть.

– Хорошо, я Шишова пошлю. Он незаметный.

Анна уже направилась к двери.

– А с кем ты была в ресторации?

– Со старым другом. Никитой Румянцевым. Вместе с отцом моим служили раньше.

– Так, может, дело в нем?

– А следят за мной?

– Чебнева, это же элементарно! Если им от твоего Румянцева что-то нужно, то легче всего надавить через даму сердца.

– Он – не мой, и я – не дама сердца.

– Но они могут об этом не знать.

– Черт! Надо предупредить Никиту! Он же чекист!

– Тогда все ясно. Выходи с ним на связь. Пусть разбирается.

Маркелов помолчал и добавил:

– Но человечка я поставлю.

– Спасибо, Егор.

– Ты куда сейчас?

– У меня четыре убийства.

– Будешь уходить, свистни.

– Ага.

Анна добралась до своего рабочего места – невесть как попавшего в их контору старого стола с процарапанной на крышке надписью «Васька – Навуходоносор» – и стала пересматривать показания. Через некоторое время достала лист бумаги и стала чертить на нем кружочки и стрелки. Кто, куда и зачем, а также кто с кем связан.

Вышло путано и все равно непонятно.

Стрелки торчали из каждого кружочка в разные стороны.

К тому же мешала сосредоточиться мысль о слежке.

Несколько раз она порывалась разыскать Румянцева и предупредить, но что-то останавливало. Нет, сначала надо узнать, кто послал соглядатая. Втягивать в дело Никиту рановато.

Домой Анна двинулась в обход. Через Невский, который с восемнадцатого года назывался по-новому – Проспект 25 Октября. Корявое название никак не укладывалось в голове, поэтому никто Невский и не думал так звать.

Шла не торопясь, чтобы шпик успел себя проявить. Несколько раз останавливалась у витрин, надеясь засечь гада сама.

Витрины, вплоть до этого года стоявшие по большей части заколоченными, недавно вновь заблестели вымытыми стеклами. Красот за ними пока, правда, не наблюдалось. Хозяева кооперативных магазинов боялись выставлять на витрине товары, но все равно стало веселей.

Анна остановилась перед огромным, на всю витрину плакатом.

– Окна сатиры РОСТА, – прочла она.

Плакат, как и положено окну, был разделен на четыре квадрата.

Красный с ног до головы рабочий с папироской в зубах, широко шагая, направлялся прочь от завода. В соседнем квадрате – хохочущий буржуй в цилиндре. Суть происходящего поясняла надпись: «Каждый прогул – радость врагу». Ниже тот же рабочий бил молотом по наковальне, а буржуй орал от бессильной злобы, что и подтверждали золотые слова: «А герой труда – для буржуев удар».

– Они еще с прошлого лета стали плакатики вешать, – услышала она за спиной тонкий голосок. – Агитируют! Видать, не так крепка власть!

– Недавно видал агитку похлеще, – поддакнул басовитый собеседник. – «Хочешь побороть холод, хочешь побороть голод, хочешь есть, хочешь пить, спеши в ударную группу образцового труда вступить».

– Ишь ты! Наизусть выучил! Никак проникся? – ерническим тоном удивился первый.

– Иди ты! – обиделся бас и шмыгнул носом.

Анне в стекло видно было плохо, но оборачиваться она не стала.

Критикующие граждане двинулись дальше.

Она еще немного постояла, вглядываясь в очертания людей за спиной.

Интересно, Шишов уже следует за ней?

Стало стремительно темнеть, и продолжать шататься по улице было глупо.

Она все же зашла в хлебный и, купив булку, двинулась домой, стараясь не спешить и не оглядываться.

Все равно никого не увидит, а шпик может догадаться, что о слежке она осведомлена.

Фефы дома не было. Как и ужина.

Дело небывалое, поэтому Анна сразу занервничала и побежала первым делом к Тане.

Дверь отворила Фефа:

– Да здесь я, чего всполошилась?

Голос был недовольный.

– Не знаю. Ты не говорила, что уйдешь. – растерялась Анна.

– Ну не говорила, так что? Иди картошку чисть, я скоро.

И захлопнула перед носом дверь.

Ну и дела! Что за тайны мадридского двора? И главное – никакого сожаления, что в доме нет еды. Или Фефы целый день не было?

Пребывая в сильном недоумении, Анна начистила картошки, думала пожарить, но постного масла не оказалось, поэтому поставила варить. Затем заглянула в буфет и обнаружила, что нет ни чаю, ни сахару.

Это было уж вовсе за гранью приличия и совершенно не похоже на Фефу.

Оставалась только купленная ею булка. Отломив кусок, Анна налила в кружку кипятку и стала есть.

Все одно к одному: расследование тормозит, убийца гуляет на свободе, за ней следят, а тут еще Фефа фордыбачит!

Уснула она, так и не дождавшись возвращения заблудшей овцы.

Но самым удивительным было то, что и наутро Фефа не вернулась.

Злая Анна оставила ей грозную записку и побежала в отдел.

Не терпелось узнать, выяснил ли что-нибудь Шишов.

Оказалось, что да.

– Ходит за тобой неприметный такой человечек лет сорока, – сообщил Маркелов. – С виду неказистый, но дело свое знает. Я так думаю, что слежкой давно промышляет.

– Из бывших агентов?

– Возможно. Дело свое делает мастерски и все время проверяется, так что пришлось совершать акробатические этюды, чтобы не засек.

– Подожди-ка, – опешила Анна. – Так ты за ним сам следил, что ли?

– Решил, пока не выясним, откуда дует ветер, кучу народу привлекать ни к чему. Если бы Шишов засветился, все: ушел бы наш малый, только его и видели.

– Егор, спасибо тебе большое!

– Погоди благодарить. Вот слушай. Наш шпик довел тебя до дома, подождал, пока погасишь свет, и ушел. Далеко шел, аж до Обводного. Там есть чайная. В той чайной его ждал, как я понял, заказчик. Тип мне незнакомый.

– Как выглядит?

– Высокий, худой, волосы черные, нос острый, лицо узкое. Одет странно. Шинель, а под ней, знаешь, штука такая, спортсмены носят или водолазы. Вязаная.

– Свитер?

– Точно. Все время забываю. Свитер на нем был. Светлый, то есть не военный.

Он заглянул ей в лицо.

– Никто на ум не приходит?

Очень даже приходит. Сразу пришел.

– Почему решил, что это заказчик?

– Так нетрудно догадаться. И похоже, что чайная – постоянное место встречи. Обоих субчиков там знают, обращаются уважительно. Значит, бывают в заведении и чаевые дают.

– Шпионы так не поступают. Дважды в одном и том же месте встреч не назначают.

– Выходит, не шпионы и шифроваться им незачем. Так ты не ответила. Знаешь этого с узким лицом?

– Ни разу не видала.

– Тогда предлагаю взять одного и с пристрастием допросить.

– Ты что, знаешь, где их логово?

– Того, что за тобой ходил, да. Снимает комнатенку на Шлиссельбургском. Второго отследить не смог, прости.

– Надо было за ним идти.

– Этот сразу бы меня засек. Время позднее, народу мало.

– Но и ты не промах.

– Согласен, – важно кивнул Егор, – но из двоих заказчик – опытнее. Поверь, у меня глаз наметан. Я вот что придумал. Мужичонка, судя по всему, сегодня снова к тебе пристроится. Возьмем его в удобном месте так, чтобы рыпнуться не успел. Лады?

– Когда?

– Да прямо сейчас. Через часик выдвинешься, например, в сторону Литейного, а уж там дело за нами.

– А с заказчиком?

– Его возьмем в чайной вечером. Агент, как я понял, каждый вечер ему докладывает.

– Одно условие – в чайную сама пойду.

– Рискуешь. Парень серьезный, и пока мы не знаем, откуда он и зачем.

– Все понимаю, но давай договоримся – вы на улице.

– Ладно, Чебнева, если что, на венок кладбищенский за счет отдела всегда можешь рассчитывать. И что ты там говорила насчет благодарности? Хрустит или булькает?

Анна сделала вид, что задумалась.

– А если во рту тает?

– Мороженое, что ли? – сделал кислую мину Егор.

– Мороженого сейчас днем с огнем. Нет. Предлагаю плитку швейцарского шоколада.

– Врешь!

– Крест на пузе!

– Гляди, Чебнева, за вранье боженька тебя накажет!

Таким манером они шутили еще несколько минут, понимая, что на самом деле ничего веселого их не ожидает.

Шпика взяли тихо и для прохожих незаметно. Как только он завернул вслед за Анной за угол, в крепкие объятия его сначала принял бывший борец Ремезов, а потом и Шишов с Бездельным навалились. Деваться соглядатаю было некуда.

Однако, привезенный на допрос, он не сказал ни слова. Понимал, конечно, что предъявить ему нечего.

В чайную она пришла задолго до предполагаемого времени встречи. Зал был небольшим, спрятаться особо негде. Только сесть в самом темном углу и закрыться газетой. Но если заказчик – профессионал, его на кривой козе не объедешь. Не заметит, так уж точно почувствует – его ждут.

Ну и главное. Если это тот самый, что попадался ей на местах преступления, то он видел ее и легко узнает.

Села прямо напротив двери. Зайдет, а она – здрасьте вам!

Анна уже четыре раза успела взглянуть на тятенькины часы, когда он появился наконец на пороге. Через мгновение они встретились глазами.

Злой гений

На этот раз незнакомец был в темном пальто, вроде бы неброском, но даже Анна с первого взгляда поняла: одежда не из шинели перешита. Поверх небрежно наброшено шелковое кашне и виднелся – куда ж без нее! – воротничок белой рубашки.

Вид авантажный, ничего не скажешь!

Не к месту вдруг вспомнилось смешное. Рудницкий рассказывал, что в январе на празднование восемьдесят четвертой годовщины смерти Пушкина – хотя как можно праздновать смерть? – Гумилев явился во фраке, белом атласном жилете и галстуке. Все так поразились, что его выступление было признано лучшим.

– Несомненно, Николая никто не слушал! – давясь смехом, говорил Рудницкий. – Все смотрели на это совершенно неуместное в данных обстоятельствах чудо. Но самым потешным было другое. Ирина Одоевцева поведала окружению, что наш денди чуть не отказался от выхода вообще. Оказывается, его черные носки, хранившиеся в шляпной картонке, съели мыши. Два часа Гумилев рыдал над бренными останками, потому что у него остались только белые, шерстяные. Спасительницей выступила Одоевцева, одолжившая капризуле носки своего отца.

Неизвестно почему, но вид незнакомца напомнил историю с фраком, и Анна, совершенно не желая этого, непроизвольно улыбнулась.

Потом он признался, что ее улыбка совершенно обезоружила его и выбила из колеи.

Внутренне подобравшись, незнакомец подошел к столику и сел напротив.

Неприятные какие у этого типа глаза. Белесые. Холодные. Безжизненные. В такие смотреть страшно.

– Я чай заказала, будешь?

– Чай здесь невкусный, кавказский. Крошка сплошная. Рекомендую кофе. У здешнего хозяина есть прошлогодний колумбийский. Вполне годный. С благородной кислинкой. Заказать?

– Пожалуй.

Этого момента она опасалась. Подойдет половой и, воспользовавшись этим, странный тип сумеет скрыться. Правда, у выходов караулят, но кто знает, может, этот человек с нездешним лицом и в нездешней одежде вылетит в трубу.

– Что угодно-с? – подлетел к ним парнишка в галифе с лампасами и красной рубахе навыпуск.

– Кофе вашего. Да покрепче.

Он не сделал ни одного движения и говорил так спокойно, что Анна убедилась: мерзавец что-то задумал!

– Сделаем-с.

Взмахнув полотенцем, парнишка убежал выполнять заказ.

Незнакомец снял и сунул в карман кашне, прикрыв рот ладонью, зевнул.

Ишь ты, гад, не боится.

Интересно, у нее сейчас такой же невозмутимый вид?

Нет, у нее не был невозмутимый вид, и, посматривая на ее напряженное лицо, Кама раздумывал, стоит ли именно сейчас затевать объяснения с уголовным розыском.

Собственно, пока никаких общих тем для обсуждения у них нет. У входа – двое. У черного – один, но здоровый как бык. Но это ничего не меняет – если вступить в диалог, то закончится он кутузкой. А завтра ему предъявят обвинение в убийстве четырех, нет, семи человек, и пойдет писать губерния. Нет, задушевного разговора сегодня не выйдет. Была бы она одна…

– Зачем ты за мной следил?

– Не понимаю, о чем вы.

– Мы взяли твоего подельника.

Она ожидала какого угодно ответа, но только не такого.

– А вот это зря, – с сожалением произнес собеседник.

Показалась красная рубаха с подносом в руках. Парень был в полуметре, когда незнакомец, не вставая, сделал почти незаметное движение, и… поднос взмыл к потолку, чашки разлетелись в разные стороны, кофе брызнул фонтаном, лакей, вскрикнув, взмахнул руками, Анна невольно отпрянула, зажмурившись в ожидании горячих брызг в лицо, а когда все стихло, оказалось, что тип в буржуйском пальто испарился.

В зал влетел Маркелов, за ним Бездельный.

– К черному входу! – крикнула Анна, побежала первой и наткнулась на кулак Ремезова.

Хорошо, что в последний миг он успел немного изменить траекторию удара, но ее все равно отбросило в сторону, как тряпочную.

– Ой, мамочки! – пискнул Ремезов, кидаясь к ней.

Маркелов опередил, дернул ее вверх и, прижав к себе, поинтересовался, жива ли.

– Где он? – просипела Анна, еле дыша.

Маркелов свирепо взглянул на Ремезова.

– Мимо меня никто не проходил, – виновато моргая, сообщил тот.

Сообразительный Бездельный кинулся обратно и через минуту крикнул оттуда:

– Никого!

– Ну ты чо? – осторожно отпуская ее, спросил Егор.

– Пошли.

В зале они застали эпическую картину. Посетители сгрудились в углу и смотрели оттуда кто испуганными, кто злыми глазами.

Паренек в рубашке жался к хозяину – сын, наверное, мельком подумала Анна – а сам хозяин, судя по всему, был готов к драке. Во всяком случае, усы топорщились весьма воинственно.

– Сюда! – снова позвал Бездельный.

Он стоял у двери уборной и, увидев товарищей, сделал приглашающий жест. Окно в уборной открыто настежь и поскрипывало на ветру. Вылетел. Правда, не в трубу.

– Бери за шкирку хозяина и в отдел, – скомандовал белый от бешенства Маркелов.

Так опозориться! Трое не смогли взять одного прощелыгу!

Он покосился на Чебневу. Та стояла с задумчивым видом. Сильно, видать, тряхануло.

– Домой отвезем тебя.

– Не надо. Хочу допросить хозяина сама.

– Лады.

Пока ехали в отдел, Анна успела прийти в себя и даже похвалила Ремезова за силу удара.

– Прощенья просим, – потупился виноватый.

– Не тушуйся. В следующий раз умнее буду. Знала ведь, что ты в засаде сидишь.

Допрос хозяина стал третьей неудачей за день. Посетителя по имени он не знал. Божился, что был тот всего третий раз. Чаевые его пацаненку дает хорошие, за то и привечают. Встречался ли с кем? Лишь с одним. Неприметный такой мужичонка.

Вот и весь сказ.

Домой ее все-таки отвезли на автомобиле. Кишкин распорядился, вернувшись в отдел.

Оглядел, хлопнул по спине и сказал:

– Не беда. Целее будешь.

Ощущая звон в голове и стараясь дышать не в полную силу, Анна поднялась на свой этаж.

В квартире слышались голоса. Прислушавшись, она разобрала Фефин и Танин. При ее появлении на пороге обе повернулись с сияющими и таинственными лицами.

– Вы чего? – сразу насторожилась она.

– А мы тут тебе подарочек спроворили, Анюта, – интригующим тоном произнесла Таня.

– С какой стати?

– В честь наступающего дня рождения.

– Он в декабре.

– Так вот как раз.

Они что-то прятали за спинами.

– Ну говорите уж.

Жестом фокусника Фефа вынула и встряхнула перед ней… шубу.

Разинув рот, Анна смотрела на короткую шубку из блестящего темного меха и не верила своим глазам.

Шуба! Это ж мечта любой девчонки!

– Ну-ка, примерь!

Таня деловито надела на нее полушубок, одернула, застегнула и отошла, любуясь.

– Красавица ты моя! – всхлипнула Фефа и полезла целоваться.

Анна провела рукой по рукаву. Мягкая какая.

– Это что? Заяц?

– Побойся бога! – обиделась Таня. – Натуральная шиншилла.

На даче у гимназической подруги Зины повар Северьяныч держал кроликов. Как вырастали, мясо отправлял на жаркое, а мех – к скорняку. В кроличьих шубках потом щеголяли его жена и дочь. Хозяева брезговали. Им норку или соболя подавай.

Нюрка с Зиной ходили тех кроликов кормить. Гладили, жалели. Смешные.

Теперь людей не жалеют. Чего уж о кроликах печалиться.

Она нежно погладила мех, узнавая. Почему-то ей не было противно. Такова уж кроличья судьба. Идти на мясо и на «шиншилловые» шубки.

– Нравится хоть? – спросила Фефа.

– Очень! Не ожидала, честное слово! Спасибо, мои дорогие! Я так тронута!

Анна обняла обеих.

Сразу убирать шубу в шкаф не стала. Повесила на дверцу, легла и стала любоваться. Если Коля сможет вернуться зимой, она встретит его в обновке. В пару к шубе у нее есть тонкий, как паутинка, пуховый платок. Всего пару раз надевала. За преступниками в белом платке гоняться не с руки, заметен уж больно. А вот с Колей пройтись – в самый раз.

Мечты глупые и очень опасные, но думать об этом было приятно.

По щеке скатилась одинокая слезинка.

Уже засыпая, она снова вспомнила сегодняшние неудачи и того, кто был всему причиной. Какой-то злой гений, право слово!

В это же самое время Кама Егер сел за стол, достал лист бумаги и стал рисовать кружочки и стрелочки.

У Анны ничего с этими стрелочками не вышло, зато у Камы получилось отлично.

Все стрелочки попали как раз туда, куда надо.

Ночь он потратил на разработку плана, а на следующий день приступил к его осуществлению.

Все сложилось настолько удачно, что он даже несколько удивился.

На знакомство и согласие Ляли провести вечер в ресторане понадобилось от силы три часа.

А он-то думал, что женщина предана Артемьеву до самой невозможной невозможности.

О, женщины! Вам имя – вероломство!

Прав был принц датский Гамлет.

Ляля пила много и с удовольствием, поэтому подсыпать в ее бокал снотворное труда не составило.

Бесчувственную, он отвез ее на конспиративную квартиру и оставил под присмотром Северьянова.

В последние дни Северьянов принялся работать гораздо старательнее и даже проявлял рвение. Небось получил втык от своего начальства, что помогает московскому гостю не слишком хорошо.

Вернулся Кама под утро, когда Ляля уже пришла в себя.

Сжавшись в комочек, женщина сидела в углу дивана и испуганно таращилась на него, утирая глаза платочком.

– Так, мадам, – сказал Егер, усаживаясь на стул у двери. – Разыгрывать передо мной овцу не надо. Не к лицу вам. Вы же медсестра. На фронте были. В глаза смерти смотрели не раз. Поэтому слезы, невинное моргание ресницами, губки скобочкой и все остальное – можно опустить. Убивать я вас не собираюсь, но вот насчет пыток – не обещаю.

– Что вам от меня нужно? – глухим голосом спросила Ляля.

– Сведения, и ничего больше.

– О чем?

– Да обо всем понемножку. Так что? Начнем?

Ляля выпрямилась и села на край дивана, поправив волосы.

– Попробуем.

Через час Егер вышел из квартиры и, сев в машину, отправился в сторону центра города.

Она осталась в комнате одна. Некоторое время она сидела, безвольно свесив руки, а потом подошла к двери и подергала за ручку.

– Эй, кто там?

– Чего надо? – грубо ответили ей.

– Пить дайте.

– Потерпишь.

– Меня отпустят?

– Вернется начальник, скажет.

– Открой, мне в уборную надо!

Голос приблизился к самой двери.

– Сиди тихо и не рыпайся. Говорю же, вернется – скажет. И вообще – орать не советую. Начальник – он страшно злой!

– Неужели прям такой страшный? – игривым тоном поинтересовалась она.

– Лучше не спрашивай!

Ляля вспомнила сверлящий взгляд странных светлых глаз, поежилась и больше ничего спрашивать не стала.

Где же ты, мой соколик? Явишься ли выручать из беды?

Кама спешил изо всех сил и боялся, что не успеет.

Если бы Ляля упиралась еще хоть полчаса, так и случилось бы.

Но он успел и видел все собственными глазами.

Запрокинутое лицо сыщицы – он уже знал, что зовут ее Анна Чебнева – так резануло душу, что он даже замер на мгновение, настолько не ожидал от себя столь сильной реакции.

Однако тратить время на самоанализ было нельзя.

Кама дождался, когда черный автомобиль выехал из подворотни, и тронулся следом.

Теперь главное – не быть замеченным.

Если бы Анна знала, что с этой минуты ее жизнь зависит от человека, которого она считала преступником, была бы сильно удивлена.

Но, по странному стечению обстоятельств, все обстояло именно так.

Исповедь убийцы

Несмотря на позднее время, в управлении уголовного розыска жизнь била ключом. Во всех кабинетах горел свет, слышались голоса, топали сапоги и женские каблучки, вводили и выводили задержанных. Иногда вдруг наступала тишина, как будто в помещениях никого не было, а потом, как по команде, сотрудники вдруг начинали сновать из кабинета в кабинет, сталкиваясь друг с другом и обмениваясь последними новостями, напоминавшими о том, что за стенами здания УГРО продолжается обычная жизнь.

Анна любила этот шум. Ей казалось, пока улей гудит, все идет как надо.

Она сверяла данные, присланные криминалистами, с показаниями свидетелей и пыталась выловить все, что могло продвинуть дело.

К сожалению, ничего особо интересного специалисты не выяснили. По большей части подтвердили свои собственные выводы, сделанные по горячим следам на месте преступления.

И все равно ей казалось, она упускает нечто важное.

Что?

Среди снимков на глаза попалась фотография Матильды Кшесинской. Анна стала ее разглядывать.

Балерина была в сценическом костюме, богато украшенном драгоценными камнями. На голове и шее – груды жемчуга. Закинув руки за голову – не иначе чтобы талия казалась тоньше – и слегка наклонив гибкий стан, Матильда смотрела в сторону и вниз. Глаза затуманены, губы приоткрыты.

Фото было постановочным, виднелись следы ретуши, но почему-то сразу чувствовалось: это необычная женщина. Она отнюдь не была писаной красавицей, но Марья Николавна права – такую пропустить невозможно.

Погрузившись в материалы следствия, Анна и не заметила, как за окном начало теплиться утро.

Закуток, в котором стоял ее стол, был отгорожен от остального кабинета огромным шкафом, доверху набитым папками. Все вместе – шкаф и папки – несколько заглушало гул улья.

Она прислушалась. Вот хлопнула дверь. Послышалось рычание начальника. Распекает кого-то. В эту минуту лучше не попадаться ему на глаза. Точнее, на глаз. Не успеешь оглянуться, как окажешься испепеленной огнедышащим драконом.

Кишкин, он такой!

Не далее как после обеда она испытала его гнев на себе. Конечно! Три убийства и ни одного подозреваемого. Было от чего голове пухнуть! Прожигая ее пылающим взором, Кишкин сначала потребовал полного доклада обо всем, а потом полчаса спускал с нее стружку за нерадивость.

Стоя навытяжку и не смея вздохнуть, Анна прислушивалась к голодным спазмам в животе и мечтала лишь об одном: поскорей убраться отсюда и сжевать недоеденный вчера кусок бублика. И чаю горячего выпить. И боты для Фефы не забыть поискать в выходные.

Вообще это было странно: начальник ее распекает, а она о еде думает.

Этой хитрости когда-то научил ее тятенька Афанасий Силыч.

– Ты, дочка, когда тебя ругать станут, веди себя соответственно. Начальству внимай, в глаза смотри преданно, дрожь в коленках – это уж обязательно, а сама начинай о чем-нибудь постороннем думать. Хоть вот о картошке жареной на сале или о новом платье. Очень помогает. Иначе никаких нервов не хватит. Начальство, оно ведь думает, что именно его ценными указаниями дело движется, потому и старается. Ну и пусть орет. Ты в головушку не бери, в нужный момент отключайся. Чтобы, значит, силы и нервы для дела приберечь.

Вот она и берегла. Наконец Кишкин отвлекся на телефонный звонок, а затем и вовсе махнул рукой: убирайся, мол, отсюда.

Анна мышкой шмыгнула в свой закуток, достала из ящика бублик и, откусив побольше, вернулась к документам. Так и просидела до утра.

За окном было почти светло, то есть как будто светло. Обычная петроградская погода.

Тело ломило, голова словно чугуном налилась, немного подташнивало.

Она сдернула с гвоздя на стене тужурку и пошла на выход.

– Домой? – спросил, пробегая, Маркелов. – Ну и правильно. Синяя уже вся, как селедка.

Почему селедка синяя, она поинтересоваться не успела, лишь буркнула:

– И на том спасибо.

Улица была пуста. Рано еще.

Поплотнее запахнув тужурку, Анна завернула за угол, решив, что дворами дойти до дома получится быстрей.

Она была на середине пути, когда в темной арке услышала за собой быстрые шаги и обернулась, сунув руку в карман. Навстречу чапала старушка с кошелкой. «Куда, старая, собралась в такую рань?» – хотела спросить Анна и вдруг почувствовала, как сзади ее шею сжали грубые пальцы.

Не успела даже дернуться. Захрипела и осела на землю.

Очнулась она от холода. Кругом было темно и сыро.

Анна провела рукой вокруг и убедилась, что лежит на земляном полу.

Подвал?

Спохватившись, стала шарить по одежде. Пистолета не было.

Это плохо.

Следующим шагом стала попытка приподняться. Получилось сесть. Странно, но она не была связана.

Почему?

Анна прислонилась к кирпичной стене и прислушалась. Неподалеку кто-то кашлянул.

Она всмотрелась в темноту.

– Кто здесь?

Послышались шаги, неровный свет фонарика озарил низкие своды подвала, а потом она наконец увидела того, кто приволок ее сюда.

– Никита, ты?

– А ты думала – папа римский? – расхохотался Румянцев, глядя победно и играя узким ножом, похожим на стилет.

Анна поняла, что он пьян.

Лучше это для нее или хуже?

– Нет, Анюта дорогая, не папа и не римский! Я это, собственной персоной! Не ожидала?

Не отвечая, Анна смотрела на Румянцева, гадая, что он собирается предпринять. Можно не сомневаться: у него есть оружие. А у нее – нет.

Как она сможет защититься? Только зубами рвать.

Между тем Румянцев был настроен на душевный разговор.

– Я сразу понял, что тебя направят этим делом заниматься. Ведь речь идет о драгоценностях, а ты у нас девушка образованная, в красоте разбираешься.

– Да у меня сроду ни одного украшения не бывало. Сережки мамины, и все.

– Это неважно. Ты любишь, когда красиво, благородно. А тут как раз про красоту. Эта гадина Кшесинская тоже красоту любила. Бриллианты, сапфиры, изумруды всякие.

– Но ты же не за изумрудами охотился, Никита.

– Ишь ты, догадливая какая. Это мне в тебе и нравилось.

Он помолчал, наблюдая за ней. Она смотрела, не шевелясь.

– Не за изумрудами, правду говоришь, любимая. Я, если хочешь знать, только за тобой охотился всю жизнь.

– Врешь! Мы пять лет не виделись!

– И что? Это ничего не значит! Я все эти пять лет… Эх, не поймешь ты. Потому что такая же дура, как эта Матильда. Хотя нет, постой. Она поумней тебя была. Под себя гребла, а ты наоборот. Ты меня выкинула из жизни своей, а впустила этого желторотого студентишку. Ну и как? Где он теперь? Небось в Парижах нежится! Или на морском песочке какаву пьет! Гниль благородная, вот он кто! Или нет! Я слышал, в Парижах есть такой сыр. Вонючий и с плесенью. Так плесень эта благородной называется! Вот он, твой студентик, и есть та благородная плесень! Плесень!

Анна понимала, что Румянцев куражится специально. Хочет вывести ее из равновесия.

– Зачем ты убивал всех этих людей?

Она знала зачем. Спросила, чтобы услышать признание. Румянцев это понял.

– Надеешься, что сможешь занести мои слова в протокол? Так?

Анна не ответила.

– Глупая ты баба, Анюта. Неужели думаешь, что я тебя отпущу? Нет, любимая. Не для того я все это затеял. А насчет людишек этих… так ты уже все поняла. Я узнать у них хотел, где находится вещичка одна.

– Гребень Матильды?

– Да, любимая. Гребень королевы древнего народа. Необыкновенной красоты и силы. Волшебный.

– И кто из убитых тебе помог?

Румянцев скривился.

– Никто. Но это ничего не значит. Я все равно разыщу его. Меня не остановят. Я все продумал, учел. Думаешь, вслепую тыкался? Нет, голуба. Это не про меня. Я уже близко. Осталось чуть-чуть. Только эта пока тайна.

Лицо у него сделалось мечтательным.

Пожалуй, он не блефует. Уверен, что найдет.

– А… как ты узнал о его существовании?

Она очень старалась, чтобы голос звучал ровно.

Румянцев помотал головой.

– Я ей про любовь свою толкую, а она… Откуда? От верблюда!

Шутка так понравилась ему, что он снова захохотал, закинув голову.

– От верблюда твоего. То есть от жирафа. Точно. От жирафа. Он в камере все твердил, что на озере Чад изысканный бродит жираф. Представляешь? Изысканный жираф! Идиот! Ему конец, а он про тропический сад и стройные пальмы… Придурок!

Анна почувствовала, как руки в карманах непроизвольно сжались в кулаки. Румянцев заметил.

– У тебя нет оружия.

– Я знаю.

– Тогда слушай дальше. Про то, что у Матильды есть необыкновенная, волшебная вещь, я знал раньше. Слышал краем уха, когда работал в следственной комиссии по розыску царских богатств. Разговоры разные были, но все сходились в одном: вещица эта желания своего хозяина исполняет. А про Матильду всегда говорили, что она из тех: брось в воду, выплывет с рыбкой в зубах. И так сильно захотелось мне ту вещь найти, не представляешь! Не знал только, как она выглядит! Ну вроде просто гребень. А какой он из себя? Стал докапываться. И выяснил, что привез его этот косоглазый поэтишка – Гумилев! Из Африки! То есть от жирафа! Стал я искать этого Гумилева и – представляешь? – нашел. И так удачно, что сам удивился! Третьего августа мы его взяли. Ну, а потом все завертелось так, что мне и делать ничего не пришлось. Он же контра недобитая! За царя, за Отечество! Монархист хренов! На купола крестился! Тьфу! Вменили ему участие в контрреволюционном заговоре Петроградской боевой организации географа этого – Таганцева. Следователь наш Якобсон, что вел дело, позволял мне его допрашивать. Нагло вел себя твой поэтишка. Но бил я его не только за это. Все хотелось узнать про гребень, а он, как назло, молчал. Видно, чуял: как только все выложит, его хлопнут. Боялся смерти, ох как боялся.

– Ты врешь. Он не боялся.

– Не веришь, значит? Дура ты, Анюта. Не был он благородным рыцарем! Не был! Умолял! На коленях ползал! Просил сохранить его никчемную шкуру! Ну и про гребень все выложил. Что золото необыкновенное. Что нет такого в природе. Описал девку с дельфинами.

– Это ты его расстрелял?

– Не его одного. Их там много было. На краю Ржевского полигона.

Поиграл ножом и взглянул – ей показалось – с сожалением.

– Тебя на полигоне закапывать жалко. Еще жить и жить.

Так отпусти! Как же ей хотелось выкрикнуть эти слова!

Не выкрикнула. Только губы сжала, чтоб не тряслись.

– Мне убить тебя приказали. Я не согласился. Думал, вместе выскочим. Эх, Анюта, я ведь спасти тебя хочу.

– От кого?

Никита присел, положив фонарь на землю. Теперь она не видела его лица.

– Только скажи, что согласна моей стать, и я всем глотку за тебя перегрызу. Никого не убоюсь. Любить тебя стану сильно-пресильно! Никому не отдам! А гребень Матильды все равно найду, и тогда ты полюбишь меня так же, как я тебя! В глаза мне заглядывать станешь, стелиться передо мной. Гребень желания хозяина исполняет, а у меня только одно – тобой обладать!

Его голос звучал так страстно, что ей стало еще страшней.

Да он просто одержимый! Такому что говори, что не говори. Никакие увещевания не помогут.

Неожиданно Румянцев бухнулся на колени и пополз.

Она почувствовала на себе его руки.

Жадные, грубые, алчущие.

И в этот миг ее покинули остатки самообладания.

– Не трогай меня, ублюдок! Никогда я не буду твоей! Убей, если хочешь! Плевать! И гребень ничего не изменит! Ты – мразь, подонок, сволочь!

Она отпихнула его от себя и пнула ногой.

Никита вскочил. Фонарик, крутанувшись, осветил его искаженное бешенством лицо. Английский тычковый нож блеснул в руке.

Она поняла, что это конец, и зажмурилась. Только бы не промахнулся. Ударил точно в сердце. Без крови.

Выстрел прозвучал так громко, что Анна даже не вздрогнула, а дернулась непроизвольно. Эхо, многократно множа, понесло звук дальше. Румянцев продолжал стоять и смотреть на нее. Только глаза вдруг застыли и стали стеклянными.

Еще мгновение они смотрели друг на друга, а потом Никита сделал шаг, упал ничком, плашмя и замер.

Она подняла глаза и в неверном свете увидела стрелявшего. Тот спокойно убрал револьвер в карман.

– Все в порядке, Анна?

Ей казалось, что расцепить зубы и ответить не получится.

– В порядке, – проскрипел кто-то ее голосом.

Кое-как поднявшись, на деревянных, плохо гнущихся ногах она подошла к Румянцеву и, присев, приподняла его голову.

Изо рта с бульканьем вытекала кровь, но он еще дышал.

– Никита, – прошептала Анна, наклонившись к его лицу.

Румянцев шевельнул алыми от крови губами.

– Соврал я тебе, Анюта. Не ползал он. И не просил. Смеялся. Окровавленный… перед смертью… смеялся. Поэтишка твой…

– Никита, ты…

Но он уже не слышал.

Егер подошел и встал у нее за спиной.

– Оставь его.

Она помотала головой:

– Ты не понимаешь.

Егер молчал, и она повторила:

– Ты ничего не понимаешь.

Отвечать Кама не стал. Вынул из кармана чекистской тужурки ее браунинг, а потом поднял с колен и подтолкнул к выходу.

Она думала, что снаружи так же темно, как в подвале, но стоило выйти на свет божий, как в лицо брызнуло солнцем.

Анна зажмурилась и чуть не упала, вдруг потеряв равновесие. Егер подхватил и понес ее к машине.

Ей казалось, что она просто дремлет, согревшись, продолжая все слышать и чувствовать, но на самом деле впала в забытье, как только автомобиль тронулся.

Анна поняла это, очнувшись в незнакомой комнате и на неизвестно чьей постели.

Она скосила глаза. Простыни чистые, а одело, которым она укрыта, пуховое.

Может, она в раю уже?

Анна повертела головой и снова удивилась. Комната была большой и светлой, окна прикрыты легкими, колышущимися от ветерка портьерами. Пахло чем-то приятным, свежим и чуть горьковатым. Приподняв голову, она посмотрела на пол и увидела возле кресла вазу, полную красных и малиновых астр.

Бог ты мой! Неужели она правда в раю?

Тут сознание вернулось к ней окончательно, она резко села.

– Кто тут?

– Никого, кроме нас, – ответил Егер, появляясь в поле ее зрения.

– Не поняла.

– Не знал, куда тебя везти. Не на работу же. К тебе домой тоже не решился. Фефы твоей неописуемой испугался. Решил, что лучше всего привезти сюда.

– Куда это сюда?

– К себе. Я тут живу.

Она обвела глазами комнату.

– А ты вообще кто?

– Позвольте представиться. Кама Егер.

– И кто ты?

Он сделал вид, что удивился.

– То есть как? Я же представился. Вроде. Если что, Егер – это фамилия.

Анна усмехнулась. Дурочкой ее считает. Ну и черт с ним!

Опустила голову и принюхалась. Это от нее так воняет? Ужас!

Она оглядела себя.

Уложил ее в чистую постель прямо в грязной одежде. Кошмар какой!

– Мне бы… помыться. Это можно?

– Я ванну приготовил. По коридору до конца. Сама дойдешь?

– Надеюсь.

Она стала вылезать и вдруг спохватилась:

– Не смотри только.

– И мысли не было, – ответил Кама и вышел.

Надо же! И мысли не было!

Рассердившись, Анна вскочила и направилась в коридор. На пути попалось зеркало. Она взглянула и скривилась.

Немудрено, что не было. На такую страхолюдину посмотришь – ночью кошмар приснится.

Выглянув в коридор, Анна обнаружила, что Егера там нет.

Сколько же у него комнат?

Босыми ногами – обувь с нее он все-таки снял – она прошла в ванную и поразилась. Прямо посредине стояло белое блестящее чудо.

Чудо было доверху заполнено горячей водой, и это еще не все. Рядом на скамейке стояли разные бутылочки и лежал шелковый халат. Она подняла его двумя пальцами. Драконы какие-то. Китайский, что ли?

Ну да и черт с ним!

Анна скинула на пол грязное тряпье и бултыхнулась в воду.

О боже! Счастье есть! Оно называется – ванна с горячей водой!

Решив отмокнуть основательно, она вытянулась, закрыла глаза и тут же впала в сладкую полудрему.

Разбудило ее раздававшееся над ухом урчание.

Стараясь не шевелиться, Анна приоткрыла глаз. На скамейке сидела пятнистая – черно-бело-рыжая или наоборот – остромордая собака и, наморщив лоб, лакала воду из ванны.

Заметив, что на нее смотрят, собака подняла голову и осклабилась.

– Ты кто? – спросила Анна.

– Джокер, – из-за стены ответил Егер.

– Так это ты – хозяин псины?

– Осторожнее с выражениями. Мы – партнеры, поняла?

– Кажется, да. Так вот почему мы с ней все время встречаемся.

– Джокер сам решает, куда идти.

– А что за порода?

– Басендж.

– Никогда не слышала о такой.

– На континенте эта порода появилась недавно. А вообще псина родом из Африки. Там ее называют «нелающая собака». Впрочем, у нее много имен. Конголезская кустарниковая, конго-терьер, собака занде и даже ньм-ньям-терьер.

– Это ты в просветительских целях рассказываешь?

– Нет. Просто так ты быстрее поймешь ее характер.

– Пока я только поняла, что она никогда не лает. Чудеса дрессировки?

– Дрессировке басенджи почти не поддаются. Просто у нее особое строение гортани. Не умеет лаять вообще.

Словно в подтверждение слов партнера – а может, и наоборот – Джокер фыркнул.

– Вот-вот. А еще она может тирольским йодлем петь.

– Непостижимо!

– В девятьсот пятом я впервые увидел ее в Англии и понял, что лучшего напарника не найду. Басенджи – прирожденные охотники. Англичане установили, что генетически басендж происходит от серого волка. Но кое-что у него от кошки. Обожает лазить по деревьям и шкафам.

И добавил:

– Мы с ним похожи.

– Тоже обожаешь лазить по деревьям? – притворно изумилась Анна.

– А как же. Особенно по ночам.

Джокер ухмыльнулся. О! У него еще и чувство юмора есть!

– Так что означает ее кличка? – крикнула она невидимому Егеру.

– Джокер в переводе – весельчак.

Услышав свое имя, собака снова осклабилась и неожиданно хрюкнула. Улыбнувшись, Анна погладила пса по морде. Тот лизнул ее руку и заурчал.

– Тоже хочешь искупаться?

– Он не любит воду.

– Любишь быть грязным?

– Басенджи не пахнут.

– Не лают, не пахнут, по деревьям лазают. И вообще, что ты все время вмешиваешься в наш разговор?

– Ну… считай, что я тебя так развлекаю.

Развлекает, значит? Что-то не очень похоже. Скорее… Как он сказал? Впервые увидел ее в Англии… когда? Шестнадцать лет назад? И что он там делал? Работал? Интересно, кем?

Анна чуть было не спросила об этом, но вовремя прикусила язык. Этот непонятный человек вряд ли проговорился случайно. Раз упомянул об Англии, значит, хотел, чтобы она об этом узнала. Зачем? Проверяет ее? С какой целью?

Между тем весельчаку Джокеру наскучило любоваться на голую женщину в ванне. Соскочив на пол, он понюхал ее одежду, фыркнул – на этот раз от возмущения – и удалился.

Анна проводила его глазами.

И в самом деле, что ей теперь надеть? Халат с драконами, как в борделе? И, кстати, не оттуда ли он появился в квартире Егера?

Подумав и ни до чего не додумавшись, она решительно взяла бутылочку, понюхала, налила на ладонь немного содержимого и растерла. Появилась пена. «Для мытья волос», – догадалась она и смело вылила на голову половину пузырька.

А плевать! Когда еще удастся так расслабиться…

Халат оказался великоват. Два раза можно обернуться. И рукава да колен. Мужской? Уж не хозяин ли носит?

Еще интересней.

Из ванной комнаты она вышла через час, доплелась до кровати, легла, прикрыв бордельных драконов краем одеяла, и решила, что ни за что не будет звать Егера, где бы он ни был.

Не успела подумать, как он тут же вошел с туркой и чашкой.

Анна принюхалась.

– Кофе?

– Настоящий. Сам молол.

Поставив чашку на прикроватный столик, он вылил в нее содержимое турки и кивнул:

– Угощайся.

Посильней натянув на себя одеяло, она взялась за тоненькую ручку фарфоровой чашки и устыдилась своих криво обрезанных ногтей.

Хорошо хоть грязь из-под них вычистила!

Анна пила кофе и раздумывала о том, что ей теперь делать. Ехать на доклад к Кишкину или домой? В любом случае оставаться здесь нельзя.

– Тебе следует доложить обо всем начальству, – неожиданно противным голосом произнес Егер, сидевший в кресле напротив. – И как можно скорее.

Кажется, ее выставляют за дверь. А она уж было решила, что Егер – радушный хозяин.

Анна сделала равнодушное лицо.

– Разумеется. Через пять минут буду готова.

Он молча кивнул, продолжая смотреть, как она пьет. Его взгляд смущал ее чрезвычайно, поэтому к равнодушной физиономии она добавила циничную ухмылку и, кивнув в сторону вазы с астрами, поинтересовалась:

– Ждешь в гости даму сердца?

– Уже.

– Что уже? – не поняла она.

– Уже дождался, – повторил он и вдруг, поднявшись, схватил ее всю: с чашкой, пуховым одеялом, драконами и халатом, на котором они были нарисованы.

Анна только и успела, что пискнуть, как халат и все остальное оказались на полу, а она, совершенно голая, – в объятиях Егера.

Попробовала дернуться, но сразу поняла бессмысленность сопротивления.

Целую минуту – или меньше – она еще что-то соображала.

Нет, не минуту. Мгновение, тысячную долю секунды, а потом…

Если бы кто-то сказал ей, что в припадке невообразимого вожделения она будет срывать с мужчины одежду, вырывать с мясом пуговицы, а потом стонать и рычать, в безумном порыве прижимая его к себе, она бы не поверила.

Не просто не поверила бы.

Была бы оскорблена.

Потому что кто угодно, только не она.

Но это и была не она.

Безумная от нахлынувшей страсти, изголодавшаяся по любви женщина.

Или не женщина, а фурия?

Ах, уже все равно…

Общие знакомые

Анна повернулась, улеглась поудобнее и запустила пальцы в волосы у него на груди. Мммм… Это, оказывается, приятно.

Почему-то она была уверена: после всего, что случилось, он не будет молчать и расскажет обо всем.

Иначе зачем спасать, целовать, любить?

Цена всему, что между ними произошло, – откровенность.

Его и ее.

Кама не открывал глаз, и через некоторое время ей стало скучно. Она приподнялась и уставилась ему в лицо. Неужели не почувствует?

Ресницы дрогнули.

Ага!

Он не выдержал и усмехнулся.

Всегда лишь усмешка. А улыбаться он умеет?

Ей вдруг захотелось рассмотреть его глаза вблизи. Они всегда казались ей пугающими, как будто бесцветными. И очень холодными.

Кама открыл глаза и посмотрел куда-то вглубь ее. То ли в мозг, то ли прямо в сердце.

Никакие они не бесцветные. И не белесые, а наоборот – пронзительно яркие. Просто очень светлые. Серые с черным ободком по краю.

– У тебя странные глаза. Раньше я думала – ледяные и…

– Безжизненные, – подсказал Кама.

– Скорее бесчувственные. Я всегда ежилась, когда ты смотрел.

– Что-то изменилось?

– Взгляд.

– Теперь он горячий?

– Ну нет! До этого еще далеко. Если вообще возможно. Но мне уже не хочется поежиться.

– Зато мне хочется.

– От чего?

«От того, что нам надо расстаться», – хотел сказать он. Но промолчал.

Она догадалась сама.

– Ты уезжаешь?

– Нет. Пока.

– Тогда что?

Он прижал к себе ее голову.

«Не хочет глядеть мне в глаза», – подумала Анна.

Он сказал как можно мягче:

– Твоя работа закончена. Моя – нет.

Она не сделала ни одного движения, но как будто отстранилась.

– Понимаю.

И вдруг снова подняла голову.

– Ты ищешь драгоценности Матильды или что-то конкретное?

Кама оценил ее ход и ответил на прямой вопрос прямо:

– Теперь и то, и другое.

– Гребень? – догадалась она.

– Иногда я сомневаюсь, что он вообще существует.

– Один мой друг считает, такой вещи трудно затеряться.

– Пока удается.

– Я сказала ему то же самое. Но сейчас…

По-прежнему избегая ее взгляда, он поинтересовался:

– Что сейчас?

– Румянцев был уверен – гребень существует и находится где-то рядом.

– Он был одержим. Нельзя верить бредням безумца.

Уходишь от разговора? Вот уж теперь – дудки!

– Румянцев отнюдь не безумен и действовал не спонтанно, – начала она. – Уверена, у него был четкий план поисков. Наверняка есть что-то вроде списка тех, кто мог знать, где спрятан гребень. По этому списку он и шел. Сначала ювелир на Крюковом, к которому Матильда заезжала перед бегством из Петрограда. Потом обходчик из Стрельны. Он хорошо знал территорию и был доверенным лицом хозяйки. Мог участвовать в оборудовании тайника. Столяр Найденов работал в особняке. Без него никакого тайника не соорудить.

– К Грачеву твой старый друг пришел после вас.

– Я раньше думала, что это мы его навели. А тут еще слежку заметила. Решила, раз это твоих рук дело, ты и есть преступник. Мне с самого начала казалась подозрительной случайность наших встреч.

– Слежку я установил, но Румянцеву Грачева не сдавал.

– Зачем тебе понадобилось следить за мной?

– Начальство настаивало. Ты могла привести нас к цели коротким путем.

Он врал, но, кажется, вполне искусно. Начальство о ней ничего не знало, иначе давно приказало бы взять в оборот. Слежка понадобилась, когда он выяснил, чего хочет от нее Румянцев. И что от Румянцева ждет Артемьев.

– Моего помощника Векшина следует отпустить.

– С какой стати?

– Он – человек полезный. Без него мне станет трудней действовать. К тому же…

Он уже было собрался сообщить, в каком ведомстве этот помощник служит, но передумал. Его освобождением займутся другие.

Она все ждала разъяснений, но вместо этого Кама поинтересовался, что она теперь думает о Румянцеве. Анна скривилась, как от боли.

– Бессмысленно ругать себя за то, что не подозревала его, хотя многие нюансы сразу бросались в глаза. В разговоре он много раз ошибался, говорил то одно, то другое. Приходил к моему начальнику специально, чтобы восстановить со мной отношения. Он знал, что я веду это дело.

– Румянцев был уверен, что на него вы не выйдете. А следовательно, и на клад Кшесинской тоже.

– Вот тут ты неправ. На тему клада я бы вышла все равно. Никита давно меня знает. К тому же это было немудрено. В Стрельне я поняла, что жертвы каким-то образом связаны. Рудницкий навел меня на Кшесинскую. А в чем может заключаться интерес к ней преступника? Все просто. Грачев, теперь я уверена, был в списке Румянцева изначально, а не после нашего набега.

– Мысль о том, что кто-то передавал Румянцеву информацию, ты отметаешь бесповоротно?

– Никита действовал в одиночку. Все указывало на это.

– А что, если напарник все же существует и теперь, после смерти Румянцева, продолжит поиски гребня?

– Другими словами, ничего не кончено и убийства будут продолжаться?

Разволновавшись, Анна села на постели, забыв, что голая.

– Если так, то мы должны опередить преступника.

– Есть идеи, как это сделать?

– Надо найти список Румянцева и пройти его путем.

Кама, собравший все мужество, чтобы смотреть ей в глаза, а не на другие части тела, хрипло поинтересовался, насколько она уверена, что список вообще существует.

– Я знаю Румянцева, – упрямо сжала губы она. – Он всегда любил порядок. Во всем. Постоянно записывал. У него такая маленькая тетрадочка была. Школьная.

– И что он в ней писал?

– Не знаю. Никому не давал читать. Один раз кто-то из наших решил полюбопытствовать, так Никита прямо с ходу заехал ему в челюсть. Разозлился страшно!

– Так он, может, стихи любовные писал? Потому и прятал?

– Нет. Не стихи. Однажды я что-то спросила, и он полез в нее уточнять.

Видя, что он не верит, добавила, для убедительности приложив руки к груди:

– Это были деловые записи. Я думаю…

Что там Анна думает, Кама слушать не стал. Для него и так уже было невыносимо глядеть, как она голая толкает серьезные речи.

Ни слова не говоря, он дернул ее за руку, а когда она свалилась на него, быстро перевернулся, подмяв под себя.

– Ты с ума сошел! – сердито крикнула Анна, пытаясь высвободиться.

– Молчи, – прошипел Егер и закрыл сердитый рот поцелуем.

В себя они пришли нескоро. Время было то ли позднее, то ли раннее. Не понять. За окном – серая петроградская муть.

Анна прислушалась к себе. В животе что-то тихонько булькнуло.

Позор позорный!

– Я голодный ужасно, – заявил вдруг Кама и, потянувшись, достал часы.

Мимоходом провел по ее груди, и, сразу видно, ему понравилось.

– Если поторопимся, успеем ухватить что-нибудь в ресторане, – вставая с кровати, заявил он. – Тут недалеко недавно открылся. Про него пока мало кто знает, так что поесть можно, не опасаясь.

Хорошенькое дело. И в чем, позвольте спросить, ей туда тащиться? В том, что и одеждой трудно назвать?

– Не возражаешь примерить пару нарядов? – повернулся он к ней.

– Чьих?

– Ничьих. Просто… наряды.

Врет и не краснеет. Поди от любовницы остались. Как будто было недостаточно халата с драконами!

Волна жгучей ревности накрыла ее неожиданно. Даже в глазах потемнело.

Это было ново и… странно. Никогда, ни одного раза она не ревновала Николая. Уверена была, что вообще неспособна испытывать это чувство. Не потому, что новая власть считала ревность пережитком прошлого, а просто по своей природе. Ну не ревнивая она, что ж поделаешь!

Оказалось – ничего подобного!

Раздумывая над этим открытием, Анна задумчиво поплелась за Камой.

В очередной – какой по счету? – комнате обнаружился шкаф, забитый самой разной одеждой, в том числе женской.

– Ты что, сам всем этим пользовался? Как Керенский? Наряжался в женское платье?

– Всякое бывало, – признался Егер и неожиданно пятерней почесался за ухом.

Анна улыбнулась: как пес шелудивый.

От души отлегло.

– Ну, раскидывай товар! Посмотрю, что предлагаешь даме на выход!

Шагая рядом с Камой, она не чувствовала ни волнения, ни тревоги. Странно, ведь опасность не миновала. Клад Кшесинской не найден. Гребень Матильды тоже. Егер прозрачно намекнул, что Румянцев – не единственный, кто заинтересован в поисках.

Почему же ей так хорошо?

В новом ресторане народу действительно было немного. Егер помог снять манто – настоящая норка – и поправил воротник модного платья. Анна успела даже взглянуть на себя в огромное – во всю стену – зеркало.

Темно-зеленое шелковое платье с широким свободным поясом смотрелось неплохо и, главное, – в груди не жало. К нему прилагалась также шляпка, но ее Анна надевать отказалась. В шляпке это будет уже не она.

Кама, не спрашивая, заказал жаркое с жареной картошкой и чай.

– Спиртного брать не будем. Нам еще разговоры разговаривать.

Отлично. Она и без вина не вполне adequat, как говорят французы.

Анна осторожно огляделась. Ресторация была не столь шикарна, как «Астория», да и публика выглядела победнее. Зато пестро. За годы военного коммунизма народ порядочно поистрепался. НЭП тоже пока не разгулялся в полную силу, поэтому, выходя в свет, люд рядился кто во что горазд.

За соседним столом сидел уж очень чудно одетый человек. Сюртук был обычным, коричневым, но остальное…. Оранжевый атласный жилет, невообразимо пышное жабо и зачем-то подведенные черным глаза. Все вместе вкупе с торчащими ушами просто не поддавалось описанию.

К ушам Анна присмотрелась специально, уж больно знакомыми показались.

Ну конечно! Это же Осип Мандельштам! Она помнила его стихи. «Все начинается с любви», – сказал он ей с эстрады «Привала комедиантов».

Не обманул. С нее все и началось.

Уши Мандельштама торчали воинственно и задорно, но сам он был грустен. Нелегко сейчас живется романтикам.

– А наш граф Алешка Толстой теперь в Берлине отсиживается, – услышала она голос кого-то из пестрой компании.

– По слухам, вернуться собирается.

– Этот не пропадет. Уживется с любой властью. Хоть с чертом!

– Помяните мое слово – знаменитым станет и орден получит! – произнесла худая черноволосая женщина в мужском костюме, сидевшая рядом с Мандельштамом.

– Ты права, Надя, – кивнула другая, с задорными светлыми кудряшками и огромным черным бантом на темени.

Анна раньше не встречала ни ту, ни другую.

«Наверное, из молодой поросли, – подумала она и удивилась себе. – Из молодой поросли? А она, стало быть, из старой?»

Неужели так себя воспринимает?

– Про Гумилева слышали? – негромко спросил молодой человек в аспидно-зеленом с золотой каймой – вроде той, которой обшивали гардины, – фраке.

Ему никто не ответил. А что отвечать? И так все понятно.

Она взглянула на Егера. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и казался погруженным в свои мысли.

Слышал или нет? Что думает обо всем этом?

Ну да ладно. Они здесь по другому поводу.

Как ни странно, через несколько минут она почувствовала, что атмосфера ресторана подействовала расслабляюще. Сразу начинать разговор о деле не хотелось.

Вспомнив недавний поход в «Асторию» и «отдыхающего» там Биндюжника, Анна, стараясь говорить тихо, рассказала Каме, как много лет назад ее похитил преступник, которого петроградские сыщики во главе с ее отцом разыскивали в связи с чередой убийств.

– В столицу он из Одессы приехал. Здесь тоже сколотил банду, а попутно убивал любовников своей сестры и оставлял рядом с трупами кукол, которые она мастерила.

– Как-то вычурно для обычного бандита.

– Он не был обычным. Настоящее имя – Павел Глебов. Его сестра – известная актриса и танцовщица Ольга Глебова-Судейкина. Выступала в «Бродячей собаке», а потом в «Привале комедиантов». Не слышал?

– Нет. Эпоху декаданса в русской литературе я пропустил, – кривя рот в иронической усмешке, сообщил Егер.

– Не декаданса, а символизма, – поправила, сама не зная зачем, Анна.

Егер равнодушно пожал плечами.

И в самом деле – какая разница?

Она отпила глоток воды из стакана.

– Недавно встретила на улице их с Анной Ахматовой. Они все еще в России.

– Ахматовой? У тебя, я смотрю, знакомства в богемной среде.

– А то! – усмехнулась Анна, вспомнив свою работу подавальщицы в «Привале комедиантов».

– Убийцу арестовали?

– Ну да. Только из тюрьмы он сбежал.

– А ты как смогла спастись?

– Меня вытащил один революционер. Правда, Биндюжник убивать меня не собирался…

– Как ты сказала? Биндюжник? – перебил Кама.

– У Глебова кличка такая была раньше. Я о нем вспомнила, когда мы с Румянцевым были в «Астории», я его там видела. Биндюжника то есть. Живого и невредимого.

– Поистине неисповедимы пути Господни, – медленно произнес Кама, глядя на нее странными светлыми глазами.

– Что ты имеешь в виду?

– Твоего Биндюжника я знаю как Петра Ивановича Артемьева, заместителя председателя Совнаркома города Одессы.

С минуту Анна молча жевала принесенное жаркое. Переваривала новость.

– Так ты с ним знаком?

– Поверхностно. В девятнадцатом я разыскивал одного человека, служившего во Французском легионе. Решил привлечь к делу зуавов. Меня вывели на них именно через Артемьева, вхожего в определенные круги.

– Зуавы?

– Жители Сенегала и Марокко – африканских колоний Франции. Их довольно много было. Ходили в красных шароварах и ездили на верблюдах.

– В Одессе?

– В Одессе.

– Представляю реакцию одесситов на такое зрелище.

– Зрелище было поистине феерическим и имело у одесситов огромный успех! Так вот. У Артемьева были связи не только среди легионеров, но и в ближайшем окружении Мишки Япончика, известного на всю округу главаря банды.

– Вот в это верю сразу. Бандит бандита видит издалека.

– Япончик, кстати, одно время сотрудничал с большевистским подпольем. Поставлял оружие, выкупал из тюрем политзаключенных, ликвидировал провокаторов. Но интересно другое. Позже я обнаружил, что Артемьев знаком не только с Япончиком, но и с Петлюрой, а потом и с атаманом Григорьевым.

– Комбригом Григорьевым – ты хотел сказать. Красным командиром, который освободил Одессу от войск Антанты!

– Французы ушли сами. Григорьев со своей бандой – пардон, с бригадой первой Заднепровской украинской советской дивизии – занял город практически бескровно, но продержался недолго. Уже в августе девятнадцатого в Одессу вошли части Добровольческой армии Деникина.

– А потом Котовский выгнал и его!

– И представь: Артемьев был среди котовцев.

– Шустрый малый!

– Вездесущий, я бы сказал. Меня тогда это несколько удивило и, не скрою, заинтересовало. До сих пор переполняла уверенность, что способностью стремительно перемещаться в пространстве обладаю только я.

– Ты хотел сказать – менять обличье, играть разные роли.

– Сейчас не об этом. Времени у меня не было, но Артемьева я запомнил.

– Хотел привлечь к сотрудничеству?

– Скорее наоборот. Подумал, что этого человека стоит опасаться.

– По нашим сведениям, бежать из тюрьмы в шестнадцатом Биндюжнику помогли большевики.

– Не сомневаюсь. Такие, как Артемьев, нужны любой власти.

– То есть бандиты и безжалостные убийцы?

– Я бы выразился иначе: умеющие решать проблемы и выживать в неблагоприятной среде.

Анна задумалась. Так и есть. Глебов выжил в жутком борделе Кейптауна, выбрался из русской тюрьмы, сумел втереться в доверие к новой власти. Поистине – дитя многих талантов!

Медленно разрезая мясо, Егер так же неторопливо рассказывал:

– В Одессе не было возможности собрать достаточно сведений об этом человеке, но кое-что я успел выяснить. В том числе и то, что до революции он был главарем банды в одесском порту, затем в Петрограде и носил кличку Биндюжник. После этого у меня в голове наконец начала складываться картинка. Дальше – больше. Потихоньку-помаленьку установил, что о существовании клада Кшесинской Биндюжник узнал от человека, который в шестнадцатом вытащил его из тюрьмы. Сейчас он – комиссар внешней торговли республики и мой работодатель.

Анна вытаращила глаза и потрясенно уставилась на него.

– Красин? Ух ты! Тесен, оказывается, мир.

Она помолчала, усваивая услышанное, и сообщила:

– Ты знаешь, ведь именно Красин вытащил меня из лап Биндюжника.

– Да ты что! – не смог сдержать удивления Кама. – Так вы давно знакомы!

– Через бандитов Красин добывал для революционеров оружие. Там, где меня держали, все было заставлено ящиками. До сих пор не понимаю – зачем ему понадобилось меня спасать? Риск был огромным.

– Леонид Борисович – личность противоречивая, хотя… мне кажется, дело вовсе не в гуманизме. Просто понял, что бандиты могут засветить склады с оружием. Ведь дочь полицейского будут искать с особым рвением. Так?

Анна пожала плечами. Втайне ей хотелось верить, что Красин тогда просто пожалел девчонку.

– Значит, Красин все это время поддерживал с Биндюжником связь?

– Не просто связь. Артемьев – доверенное лицо руководства РКП(б).

– То есть в Одессе он действовал по заданию партии?

– Мне кажется, Биндюжник всегда и всюду действует исключительно в своих интересах.

Кама произнес это так, что она вскинула на него удивленные глаза.

– Ты сейчас о чем?

– Все о том же. О кладе.

Анна растерянно поморгала.

– Красин поручил Биндюжнику найти клад, так я поняла?

– Красину было прекрасно известно, что у Артемьева в Петрограде остались связи. Бандиты не просто никуда не делись. Они стали сильнее и сплоченнее, я бы сказал. Биндюжник – не последний человек в их среде. Выбор Красина очевиден. Он организовал Артемьеву длительную командировку в Петроград.

– Почему не перевод?

– Это опасно. С любой точки зрения. Биндюжника помнили слишком многие.

Так вот что ты имел в виду, когда сказал, что клад Матильды будут искать и после смерти Румянцева. О Биндюжнике говорил.

– Ценного помощника Артемьев лишился, значит, будет действовать сам.

Анна отложила вилку. Поистине сегодня день открытий!

– Румянцев был подручным Биндюжника?

– Он упоминал в разговоре Одессу, верно?

– Говорил, что работал в девятнадцатом году. Воевал сначала с Антантой, а потом с бандитами. И нашел там хороших друзей.

– Даже так? Неосторожно с его стороны.

– Он говорил о Биндюжнике?

– Наверняка. Котовский вошел в Одессу в феврале двадцатого. В девятнадцатом власть в городе переходила из рук в руки. Если Румянцев находился там все это время, то миновать знакомства с Артемьевым не мог. Кстати, то, что Румянцев чекист, чуть не сбило меня с толку. Не мог понять, чей он человек. Пришлось уточнять. Оказалось, мой непосредственный начальник насчет него был не в курсе. Постепенно размотал клубок.

– Мне всегда казалось, что Никита себе на уме. Способен и на подвиг, и на подлость.

– Согласившись пойти с ним в ресторан, ты рисковала.

– Поняла, когда увидела там Биндюжника.

– Ты хорошо держалась. Создала впечатление, что получаешь удовольствие от общения. Товарищу чекисту это было на руку.

Ее изумлению не было предела. Так растопырила глаза, что он испугался – выскочат из орбит!

– Ты там был?!

– Ну, а где мне еще быть? – делано удивился Кама. – И, кстати, котлета по-киевски действительно выше всяких похвал.

Анна взглянула так, что он поежился. Крылья ее веснушчатого – даже осенью не исчезли! – носа раздулись.

– Ты что, Егер, издеваешься?

– Как можно, мадмуазель!

– Я в ужасе. А еще мнила себя опытным сыщиком! Оказывается, я вообще никуда не гожусь в профессиональном плане. Не только поймать тебя не могла – умудрялась даже не видеть!

– Не переживай так сильно, – милостиво разрешил Кама.

Он-то как раз был доволен собой. Весьма.

– Меня не заметили ни Румянцев, ни Биндюжник. А ты вообще в тот вечер была сама не своя. Нервничала ужасно.

– Что, так очевидно было?

– У тебя всегда все написано на лице, – подтвердил Кама, чем расстроил ее окончательно.

Ну и как после этого служить в уголовном розыске? Любой преступник прочтет на ее лице все тайны. Как научиться сооружать бесстрастную физиономию, как у Егера?

Анна взглянула искоса. Даже сейчас у него на лице не написано ровным счетом ничего. Как будто никаких чувств не существует и в помине.

И тут же вспомнила, каким было это лицо, когда он смотрел на нее, стискивая в объятиях. А глаза!

Чтобы он не заметил ее смущения, Анна принялась резать соленый огурчик.

И в этот момент ее словно током ударило!

– Подожди, Кама! Недавно ты сказал, что кто-то поставлял Румянцеву информацию. В ресторане Биндюжник был с дамой. Я только сейчас поняла, где ее видела! Это дочь Ирины Родионовны, женщины, которая приходит к Рудницкому помогать по хозяйству. В ресторане Биндюжник звал ее Лялькой! Ну конечно! Ляля или Оля! Это она!

Кама, собиравшийся положить в рот кусок мяса, вздохнул:

– Час от часу не легче.

– Что ты хочешь сказать?

– Нам пора домой. Пей чай. Я расплачусь и покурю пока на улице.

– Мы торопимся?

Кама поднялся и бросил на стол салфетку.

– Чувствую, для продолжения разговора местный антураж не годится. И ты все время забываешь, что мы не на митинге.

Карты на столе

Разговор они продолжили, едва переступив порог ресторана. Говорили на ходу, торопливо, перебивая друг друга, словно стремясь наконец сложить из разрозненных кусочков целое.

– Никита даже головы в сторону Биндюжника не повернул, представляешь? Я подумала: неужели не узнал? Но, конечно, дальше думать не стала. Не могла даже представить! Никита – враг!

– Румянцев участвовал в задержании Глебова лично?

– Нет. Его не нашли той ночью. Думаешь, они уже…

– Вряд ли. Но раз Румянцев не участвовал в поимке, то Биндюжник мог его и не знать. Или он допросы вел?

– Нет. Допрашивал его начальник, а потом – из-за оружия – жандармы. Я тогда все время в больнице у тятеньки торчала. Чем занимался Никита, не вникала. Но что это меняет? Нетрудно выяснить: Румянцев при царе в сыскной служил.

– Наверняка Артемьев это выяснил и учел в раскладе. Сыщик – значит, искать умеет. Приехав в Петроград, Артемьев нашел старого друга и рассказал о задании, не называя имен. То, что Румянцев стал работать в ЧК, добавило ему очков. Чекисты любую дверь сапогом открывают. А вот о том, что Румянцев уже знал о существовании гребня, Артемьеву известно не было. Иначе не стал бы доверять твоему бывшему сослуживцу.

– Представляю, как Никита удивился, узнав, что Биндюжнику нужен клад Кшесинской.

– Удивился вряд ли, но наверняка обрадовался. Артемьев, по сути, развязал ему руки.

– Румянцев действовал осторожно. Следов не оставлял, свидетелей тоже. Даже оружие выбрал такое, чтобы кровь не брызнула на одежду.

– Не слышал, чтобы чекисты запачкаться боялись! – недобро усмехнулся Кама.

– Так он убивать не в чекистской одежде ходил, – ответила Анна с усмешкой. – Я, кстати, когда тебя подозревала, тоже об этом думала. Вот, мол, какой чистюля! Белые рубашки и английский костюмчик запачкать боится!

– Кстати, я выяснил, откуда исключительная меткость. В четырнадцатом на фронте он попал в разведывательный батальон, который формировался почти целиком из пластунов. Слышала о них?

– Много удивительного слышала. Почти нереальные способности.

– Война превратила пластунов в профессиональных убийц. Румянцев многому у них научился. В том числе владению холодным оружием. Пластуны пользовались только им.

– Выходит, Никита, выполняя поручение, на самом деле решал свою задачу. Как и Биндюжник.

– Занятная из них получилась пара, не правда ли?

Ночной ветер бросил им в лицо пригоршню брызг. Анна юркнула Каме за спину и оттуда спросила:

– Неужели Биндюжник собирался обмануть Красина и присвоить клад?

– Почти уверен. И Красин, кстати, тоже.

– Откуда уверенность?

– Иначе не привлек бы к работе меня. Биндюжник знает город, у него связи, а вкупе с Румянцевым они были вполне способны решить и не такую задачу. У меня подобных возможностей нет.

– Тогда почему он послал сюда именно тебя?

– Красин – человек исключительной прозорливости и изощренного ума. Он, я думаю, решил убить двух зайцев. Вот представь: люди наркома внешней торговли начинают разыскивать драгоценности Матильды, которые ищут многие. Нельзя исключать возможность того, что об этом узнает другой, не менее влиятельный нарком, отвечающий, например, за порядок в стране. А такой человек должен знать все по определению.

Анна вынырнула из-под мышки и уставилась на него круглыми глазищами.

– Это ты про кого сейчас говоришь?

– Про него.

– Так, – выдавила она. – Ну и что сделал нарком внешней торговли?

– Позвонил тому самому наркому и попросил прислать человека, который найдет клад Кшесинской первым. Не понимаешь?

Она помотала головой. Кудри разлетелись. Кама залюбовался.

Милые какие эти кудряшки. И коса. Женщина должна носить косу, и никто не убедит его в обратном.

– Ты чего? – спросила Анна.

– Ничего, – ответил он.

Они двинулись дальше.

– Он предложил старому товарищу сделку.

– Долю богатств Матильды?

– И с этого момента поиски стали их совместным предприятием. С каждой стороны – равное количество игроков.

– То есть с одной стороны Румянцев, Биндюжник и куча бандитов, а с другой ты?

– И ты.

– Я? Но уголовный розыск не ищет кладов.

– Верно, но так уж вышло, что ты ввязалась в игру. Только не делай возмущенную моську! Тебя никто не использовал втемную!

– Неужели? А я уж было подумала…

– Что бы ты ни думала, все вышло случайно.

Он снова врал, не решаясь открыть ей всю правду. Как бы не начала посуду бить.

– Ольга, которую Артемьев называет Лялькой…

– Я так поняла, они знакомы давно.

– Ольга лечила Артемьева, когда тот сбежал из тюрьмы в шестнадцатом. С тех пор он всегда возил ее с собой. Знаешь, удобно иметь под рукой медичку.

– Как я сразу не заподозрила, что Ирина Родионовна появилась в доме Рудницкого не случайно!

– Ее Артемьев прислал.

– Странно, что Аркадий Нестерович ни в чем ее не подозревает.

– Ничего удивительного. Одинокий старый человек, а тут – внимание, забота, компания, в конце концов.

– Ты не понимаешь. Рудницкий – профессиональный сыщик.

– Однако в шпионах разбирается плохо.

– Она появилась в его доме из-за меня?

– Из-за клада Кшесинской. На следующий день после твоего первого появления у Рудницкого.

– Аркадию Нестеровичу грозит опасность?

– Пока он ни о чем не догадывается – нет.

– А как Биндюжник узнал? Впрочем, понятно. Румянцев?

– У него Артемьев выяснил, что расследованием убийств занимается девчонка из УГРО и, ничтоже сумняшеся, приказал тебя убрать. Румянцев воспротивился. Рассказал, кто такой Рудницкий, и подсказал идею использовать вас обоих в поисках клада. Так, собственно, и получилось. Рудницкий с ходу выдал тебе немало информации и вывел на гребень.

Они вошли в квартиру. Кама, прислушавшись к тишине на лестнице, запер дверь.

Ей не терпелось договорить.

– Биндюжнику известно о гребне?

– Как ни странно, нет. Эту часть разговора Ирине подслушать не удалось. Джокер помешал.

– Джокер? Каким образом?

– Смешной случай, честное слово. Подошел сзади и решил понюхать. Он обожает запах сырой земли, а Ирина как раз с огорода пришла. Ну она оглянулась и чуть в обморок не упала.

Закинув голову, Анна громко рассмеялась. Так вот что она слышала тогда, на веранде! Испуганный хрюк Ирины.

Она уже было собралась веселиться дальше, но вдруг посерьезнела и наморщила лоб.

– Погоди-ка. Так ты следил за мной уже тогда?

– Не за тобой, а за Лялей. Честно говоря, когда она привела меня к Рудницкому и к тебе, я несколько растерялся.

– Ты? Не представляю тебя растерянным.

– Строю из себя профессионала. Перед тобой. А на самом деле…

Он почесал за ухом. Этот жест и слова так не шли ему, что Анна вдруг насторожилась. В простачка играет? Зачем?

Глупо и не вовремя.

Но Кама продолжал сыпать на голову пепел.

– Не ожидал, что тут такой клубок. Артемьев, Румянцев, ты… И все вы как-то связаны в прошлом. А теперь и в настоящем. Черт ногу сломит.

Ладно. Сделаем вид, что правила игры приняты.

– Я кофе сварю. Будешь? – спросил он, направляясь куда-то в глубь своего жилья.

– Тот самый? Колумбийский? – с едкой улыбкой поинтересовалась она.

– Да, жаль, что в чайной не удалось попробовать, – невозмутимо парировал Кама.

– Ты – мерзавец. Ремезов вместо тебя мне под дых сунул!

– Тогда я не был готов к разговору. Вы бы меня в камеру запихали, и драгоценное время было бы упущено.

Все это он объяснял ей на ходу. Она двинулась за ним и обнаружила, что в квартире имеется кухня. Странное жилье, как будто специально приготовленное для того, чтобы существовать, как говорят французы, autonome. Туалет, ванная, горячая вода, кухня, полный шкаф вещей и белья. Одному человеку хватит надолго. Закрылся на все замки и сиди. Если запастись едой, можно торчать тут хоть год.

Между тем Кама сварил кофе и разлил по крошечным чашечкам.

Она сделала глоток.

– Почему Румянцев был против моего устранения? Решил, пусть лучше я буду вести следствие, чем кто-то более опытный?

– Думаю, ты сама понимаешь: дело в другом.

– В его якобы неземной любви? Глупости! В конце концов, он же решился на убийство?

Кама глядел на нее, наклонив голову. Она не понимает и не верит. Наверное, это правильно. Где ей понять отчаяние отвергнутого! Несчастный Румянцев искал средство пробудить в ней любовь и привязать к себе навсегда. Для этого гребень Матильды и был ему нужен. Мистическая вещь, исполняющая желания владельца. Он верил в ее чудесную силу. Можно сколько угодно считать парня идиотом, но кто знает… Разыщи он гребень…

Анна все смотрела. Сердито, требовательно.

– Не знаю, чем руководствовался твой бывший коллега, – стараясь, чтобы голос звучал сухо и деловито, произнес Кама, – но Артемьеву он представил тебя как свою любовницу…

На пол со звоном упала чайная ложечка. Джокер, неслышно появившийся на кухне и пристроившийся у ног хозяина, приподнялся, фыркнул и снова лег.

– Любовницу?

Вот горячка! Аж кудри дыбом встали!

– Не кипятись. Он пытался тебя защитись, вот и придумал, что ты – его осведомитель в уголовном розыске, через тебя он контролирует ход следствия и сможет пустить его по ложному следу. Чтобы окончательно убедить Артемьева в вашей связи, он привел тебя в тот самый ресторан.

– И Биндюжник согласился? Думал, я его не узнаю?

– Уверен, что Артемьев об этой инициативе не знал. Румянцев импровизировал.

– Не стоило соглашаться.

– Это было глупо.

Она понуро кивнула, и он сразу поправился:

– Я не о тебе. Это был опрометчивый поступок со стороны твоего незадачливого ухажера. Ему было нужно, чтобы Артемьев поверил: вы с ним заодно. Не учел, что ты можешь узнать давнего врага, и в итоге засветил его. В бешенстве Биндюжник приказал его ликвидировать, и тогда Румянцев решился на последний отчаянный шаг: решил украсть тебя и увезти насильно. Все-таки спасти.

– Я не верю в его благородные порывы. Он собирался убить меня.

– С какой стати? Ты ведь не подозревала его, пока не оказалась в том подвале.

– Да, но подобралась довольно близко. Еще немного и вышла бы на схрон с драгоценностями.

– Ну так и отлично! Ты искала бы тайник, он следовал за тобой. Взял бы драгоценности Матильды и тебя тепленькую. А уж если там оказался бы гребень, его счастью не было бы предела.

Анна задумалась. Скорей всего, Кама прав. Глупый, глупый Никита! Неужели не понимал, что она никуда с ним не поедет? Скорее умрет.

– Знаешь, вся эта история напоминает детскую сказку про Питера Пэна.

– Никогда не слышала.

– Это английская сказка. Герои охотятся друг за другом и ходят по кругу. Пиратский капитан Крюк следует за Питером Пэном, за Крюком ползет крокодил, индейцы выслеживают крокодила, а индейцев – тигр. И при этом все они живут на маленьком острове Неверленд. С английского переводится примерно, как «Никогдания». У нас то же самое. Сокровища ищут Биндюжник и Румянцев, ты идешь по их следу, а я за ними и, соответственно, за тобой.

– Кстати, удобный способ ты выбрал. Тебе же ничего делать не приходится!

– Я не нарочно.

– Рассказывай. Ты никогда и ничего не делаешь ненарочно.

– Я в самом деле не сразу связал два и два.

Опять за свое!

Анна тонко улыбнулась.

– Не такой уж ты и умный, оказывается.

– Совершенно не умный. Румянцев убит, ты вышла из игры. Остался только Артемьев. Честно говоря, я в растерянности.

Ну конечно! В растерянности он!

– Вся надежда на Лялю.

Анна подавилась горячим кофе, закашляла, замахала руками.

– На Лялю? Почему?

– Она у меня в заложницах, – с постным видом сообщил Кама.

Анна закрыла глаза.

Это не остров Никогдания.

Это пещера короля демонов, а ее хозяин сейчас стоит перед ней и спокойно попивает колумбийский кофе.

Список Румянцева

– Ты меня доконаешь, Егер! Немедленно скажи, что с Лялей!

– Что ты так волнуешься? Она же с ними!

– Кама!

– Да жива твоя Ляля. Сидит на полном обеспечении в… надежном месте.

Анна невольно оглянулась.

– Не здесь, что ты.

– Зачем она тебе? Чтобы сдала Биндюжника?

– Рассчитываю на это. Пока молчит. Она все еще надеется, что он придет за ней и освободит.

Он не стал сообщать, что именно благодаря Ольге она сейчас жива. Узнает, что лазутчица помогла ее спасти, захочет спасти Лялю в ответ. А делать этого сейчас нельзя.

– Где ты ее держишь?

– Там, где Артемьев не сможет найти.

– Но она надеется.

– Надеется. В каком-то смысле они с твоим Румянцевым похожи. Верят в несбыточное.

Анна, которая дернулась при слове «твой», внимательно взглянула на него.

Откуда эта сентиментальная интонация?

Неужели он говорит о себе?

Что не сбылось в его жизни?

– Ну и каков твой план?

Кама, помешивая в чашке тоненькой серебряной ложечкой, медлил с ответом.

Ясно, что она собирается заняться поисками Биндюжника. Тот, кто продолжает искать клад Матильды, становится для нее законной целью. Она хочет предотвратить новые убийства и не привыкла отступать.

Ему не нужен Биндюжник. Ему нужен клад.

Разные цели, как ни крути, определяют различия в способах достижения.

Если Анна найдет Артемьева до того, как тот разыщет тайник, отпадет самый очевидный путь к достижению ЕГО цели. А этот путь в самом деле самый простой. Простой и чрезвычайно результативный.

Кажется, предложенную ее вниманию роль простака, который сомневается в себе и не знает, куда двигаться дальше, он сыграл отвратительно. И с чего он решил, что обладает актерскими способностями?

– Да нет у меня никакого плана.

Кама посмотрел на нее и понял, что сейчас получит прямо в лоб. Чайная ложка упала. Значит, это наверняка будет блюдце.

Он поднял руки, защищаясь.

– Только не дерись!

– Драться не буду. Сразу пристрелю.

И показательно сунула руку в карман.

Вот прыткая!

Когда только успела положить туда оружие? В ресторане его там точно не было.

Или было?

– Сдаюсь.

– Врешь.

Кама собирался каяться дальше, но вдруг понял: сейчас как раз тот случай, когда действовать надо радикально.

Он переместился так стремительно, что она не успела среагировать.

Зато смогла сопротивляться.

Целых полминуты.

Пока он нес ее в спальню.

– Мы не можем работать вместе, понимаешь? Ты – сотрудник уголовного розыска. Любое мое появление рядом с тобой вызовет подозрение.

– Собираешься действовать прежним методом: следить за мной, оставаясь в стороне?

– Я собираюсь следить за Артемьевым.

– В этом случае рискуешь случайно оказаться за решеткой вместе с ним.

– Это вряд ли.

– Надеешься на свою способность перемещаться в пространстве?

– До сих пор получалось.

– Но теперь я в курсе твоих методов.

– Отлично! Всегда сможешь меня прикрыть, – по-детски весело ответил он.

– Ты – наглый.

– А ты красивая. Очень.

Анна взглянула с раздражением. Снова зубы заговаривает, мерзавец.

Кама наклонился и поцеловал родинку над ее бровью. Она закрыла глаза.

– Когда я увидел тебя впервые…

– На Крюковом?

– Да. Не поверил, что ты из уголовки. Хрупкая, нежная девушка. Почти ребенок.

– Справки навел, конечно.

– Конечно.

Он коснулся губами мочки уха, прошептав:

– Таким послужным списком можно гордиться.

Анна открыла глаза. Взгляд вовсе не был затуманен страстью, как он рассчитывал. Она смотрела насмешливо и даже глумливо.

– Не пойму, к чему ты тут соловьем заливаешься. Говори прямо: чего хочешь?

– Ты невозможно бесчувственная.

– Не крути.

– Обнаружив пропажу любовницы, Артемьев занервничает. Поймет, что кто-то наступает ему на пятки, и будет вынужден действовать решительнее. Я собираюсь следить за ним, и нужно, чтобы мне никто не мешал. Пусть выведет меня на тайник.

– Почему ты так уверен, что он знает, где искать?

– Румянцев сделал часть работы. Теперь Артемьев будет действовать методом исключения. Он решил убрать Румянцева не только потому, что тот, по сути, сдал его тебе.

– Никита стал ему не нужен?

– Уверен. Биндюжник догадывается, где находится тайник.

– Или один из тайников.

– Поверь: любой из них настолько большой куш, что…

– На первый взгляд план неплох. Ты находишь клад, я арестовываю Биндюжника.

Кама покачал головой.

– Арест Артемьева ничего не даст. Он выйдет на волю через час, а тебя уволят.

Она повернула голову и взглянула пристально.

– Я правильно тебя поняла?

Кама ответил таким же прямым взглядом.

– Артемьев – мое дело.

Каким властным, оказывается, может быть его голос.

По спине пробежала холодная волна. Странно, она же в теплой постели лежит. Или это не от холода, а от предчувствия чего-то плохого? Так уже было однажды. Когда провожала на фронт Колю.

Боже! Между той девочкой и женщиной, которая сейчас в объятиях непонятного и опасного человека, – пропасть.

Анна почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы, и призвала себя к порядку. Не теперь. Плакать и каяться будет после.

Очень медленно и очень твердо она сказала:

– Я пойду своим путем.

И тут Кама испугался.

Каким таким своим? Он не собирался вообще допускать ее к этому делу! Убийца изобличен. Уже завтра она сможет доложить об этом начальству. Труп Румянцева обнаружат, начнут расследование, потом схватят какого-нибудь врага народа. Аминь.

Зачем ей лезть в кроличью нору? Ведь чем дальше, тем глубже она становится.

И, в конце концов, поиск тайников и кладов, спрятанных в них, – не дело уголовного розыска. Ему нравится ее настойчивость, но не в этот раз.

Кама взглянул на ее бледное в слабом свете наступающего осеннего утра лицо.

Оно ничего не выражало. Непроницаемое, вот какое это было лицо.

– Ну и что ты собираешься делать? План есть?

Не открывая глаз, она ответила:

– Не скажу.

План

Ушла она, не прощаясь. Специально дождалась, когда Кама отправился в ванную, быстро натянула свои грязные одежды и выскользнула из дома.

И так слишком много времени потеряно. Надо приниматься за дела.

План был простой и одновременно замысловатый. Анна вовсе не собиралась сообщать о гибели Румянцева. Расскажет другое: Румянцев ее похитил, в убийствах признался, а потом связал и ушел. Она смогла освободиться и убежать. На поиски преступника, уверена, кинутся все подчистую. Уж Кишкин постарается. А у нее появится время, чтобы обнаружить, где Румянцев хранил свои записи.

Да, трудная предстоит работенка!

Но ничто не может сравниться с тем, что ей предстоит сейчас.

Встретиться с Фефой. Она уже видела ее грозное лицо и кулаки, воткнутые в крутые бока.

Брррр! Жуть берет!

Дома она задержалась от силы минут десять, не больше. Успела надеть чистое, прорваться сквозь Фефу и рванула в отдел.

Честно говоря, Анна думала, что будет хуже. Надо было знать Фефу! Но то ли воительница слишком перенервничала, то ли убедилась, что с ребенком и в самом деле ничего не случилось, но справиться с ней удалось без серьезных потерь.

Поэтому летела она как на крыльях, на ходу повторяя версию, приготовленную для начальства. В коридор вбежала, готовая ко всему, и еле успела затормозить.

Встретил ее сам Кишкин, и это не сулило ничего хорошего, ибо стоял он, вперив в нее демонический глаз и уперев кулаки в бока.

«Дежавю», – подумала она.

– Чебнева, мать твою растак! А ну быстро ко мне в кабинет!

Раскаты грома гремели над ее головой так долго, что за дверью начальственного кабинета успели сгрудиться почти все сотрудники отдела.

Версий было две: убьет или наградит.

Большинство склонялись ко второй и уже начали спорить, какую награду та собирается затребовать. За что именно Чебневой полагалась награда, никто не знал, но если уж Кишкин так разорался, то ясно: совершила Чебнева нечто знаменательное.

В разгар прений распахнулась дверь, и показалась сама виновница.

– Вы чего, ребята? – спросила она, оглядывая публику ясными голубыми очами.

– Чего там у вас, Анют? – спросил Шишов.

– Товарищи! Прошу всех вернуться на рабочие места. Все узнаете потом.

И пошла в свой закуток.

Бездельный, выждав, двинулся следом.

– Анна, слышь…

– Макар, все хорошо. Не волнуйся, – повернулась к нему Анна, и он увидел, что она улыбается.

– А-а-а… Это хорошо, что хорошо.

– Макарушка, давай после поговорим. Мне подумать надо.

– А где ты была-то?

– Бездельный! Рыклин! На выезд! – крикнул выбежавший из кабинета начальника Маркелов. – Шишов, Ремезов – тоже!

Макар, бросив на нее недоумевающий взгляд, сорвался с места.

Анна вздохнула с облегчением и потопала к себе. Надо переждать немного.

Она прислушалась к голосам в коридоре. Кишкин велел никуда не ходить, сидеть сиднем в кабинете и ждать, когда они словят и привезут Румянцева. Значит, времени достаточно, чтобы найти записи.

Из управления она выскользнула тенью. В ту первую прогулку он сказал, что снимает комнату в доме Мурузи.

Место известное.

На улице шел дождь, но трамвай подкатил почти сразу, как она добежала до остановки. Вымокла, конечно, но не до основания.

Вскочив на площадку, она отряхнулась и встала у окна.

Не мог Никита все держать в голове. Не слишком светлая она у него была, голова. Он всегда записывал самое нужное. Где мог держать записи? Не в ЧК же? Наверняка дома.

Консьержа в холле не было, и, судя по всему, давно. Анна огляделась. Обычно консьержи проживают в том же доме, в какой-нибудь каморке под лестницей. Наверняка и этот, коли жив, никуда не делся.

Обитаемое жилье обнаружилось довольно скоро. За одной из дверей раздался звон разбитой посуды, и визгливый женский голос прокричал, что дурак, которого выгнали с места за ненадобностью, ей в мужья не годится.

– Что я сделаю! – отчаянно завопил тот, на чью голову сыпались проклятья. – Нынче все пролетарии, господ нет!

– Так иди, другое место поищи! – не унималась сторона обвинения. – Устройся в пивную двери открывать или еще куда! Теперича много всякого!

Радуясь своей удаче, Анна постучала в дверь шумной квартиры. Голоса мгновенно стихли, а затем послышался испуганный шепот:

– Дооралась, дура, пришли за тобой.

– Или за тобой, козел старый.

– Ни за кем не пришли, успокойтесь, – громко произнесла Анна. – Подскажите, в какой квартире проживает товарищ Румянцев?

За дверью с облегчением выдохнули, но отворять не стали, крикнули просто:

– В сорок третьей!

– Спасибо, добрые люди.

В квартиру она попала, изрядно помучившись. Все-таки вскрывать чужие замки приходилось нечасто, всего пару раз, так что специалистом она не считалась. Был бы рядом Бездельный, махом вскрыл бы замочек, чихнуть не успеешь.

В квартире было тихо и душно. Пахло табаком и почему-то жженой паклей.

Она огляделась. В углу стоял старый диван, у стены – шкаф, у окна – стол.

С него и начнем. Никита гостей не ждал, поэтому вряд ли устроил серьезный тайник. А впрочем, проверим.

Длительные поиски не потребовались. Тетрадка с записями была всего одна и лежала в ящике стола под кипами старых газет.

Анна быстро пролистала. Данные на Савицкого, Грачева, столяра и обходчика нашла сразу и порадовалась своей интуиции. Верно угадала. Кроме сведений были рисунки. Она пригляделась. Да это чертежи!

Где-то на лестнице послышались голоса. Женский звенел колокольчиком, ему вторил гортанный мужской.

Надо убираться отсюда. Она кинула взгляд на газеты, лежащие в открытом ящике. В глаза бросился заголовок: «Обед в честь выпускного экзамена в Театральном училище прошел при собрании именитых гостей. Почетными гостями была императорская семья». Она схватила газету. Двадцать третье марта тысяча восемьсот девяностого года.

Ух ты, древность какая!

Разворот газеты украшало фото. Пышнобородый Александр Третий, смущенный наследник, а между ними – хрупкая девушка с гордо поднятой головой. Надпись под фотографией гласила: «Государь пожелал юной Матильде Кшесинской быть украшением и славой нашего балета».

Анна достала все газеты до одной и поспешила выйти из квартиры. Голоса звучали уже этажом выше.

Она выдохнула и, стараясь не стучать сапогами, потопала прочь.

В управление Анна не вернулась. Ее вид с кипой газет под мышкой сразу привлечет ненужное внимание. И за побег влетит. Поэтому, купив по пути свежую булку, она поспешила домой.

Фефа, кажется, с утра собиралась на рынок. Если так, то это надолго.

Дома в самом деле никого не было. Анна разложила на кухонном столе свои трофеи и склонилась над ними.

Сначала газеты. Что искал там Никита?

И нашел ли?

С ответом на эти вопросы Румянцев помог ей сам. Важное оказалось подчеркнуто или обведено. Информация, почерпнутая из газет, была связана с Матильдой и событиями ее жизни. Разумеется, ничего, выходящего за рамки приличия, в публикациях не нашлось, но многое читалось между строк. И, конечно, мельком упоминались имена из ее окружения.

О найденном Николаем Гумилевым гребне ни в одной из заметок речь не шла. Зато встретились уже знакомые фамилии – Грачев, Савицкий, Фридман и, разумеется, Фаберже, великий и неповторимый.

Матильда не делала тайны из своих достижений. Ее фото в немыслимой красоты драгоценностях украшали развороты почти всех изданий. Одновременно они, надо полагать, служили рекомендацией для ювелиров. Теперь они сослужили некоторым из них плохую службу.

Выписав на листок фамилии, выделенные Румянцевым, и составив перечень упоминавшихся драгоценностей, Анна сделала первые выводы.

Никита, судя по всему, был уверен, что гребень находится там же, где и остальные драгоценности.

Егер так не считает. Кто же из них прав?

Анна немного посидела, закрыв глаза.

Все-таки бурные события последних суток порядком ее измотали. Или просто голова забита мыслями, в которых она неспособна навести порядок?

О существовании столяра Фомы Найденова и путевого обходчика Тихона Васильева Никита узнал из других источников.

Вскоре выяснилось, из каких именно.

Среди газетных страниц обнаружились материалы дела Петроградской судебной палаты по поводу заявления Кшесинской с требованием принять меры к освобождению ее дома от посторонних лиц и предоставлению возможности спокойно вернуться в него, а также начать расследование по факту разграбления имущества.

Анна усмехнулась. Так вот кто украл документы из архива!

Прокурор понимал всю безнадежность ситуации, но все же запросил управление запасного автобронедивизиона о «возможности освободить от постоя дом Кшесинской ввиду ее ходатайства» и затребовал от комиссариата милиции Петроградского района «дознание о расхищенном имуществе». Вдохновившись, адвокат Матильды присяжный поверенный Владимир Хесин возбудил в суде иск о выселении. В качестве одного из ответчиков истицей был указан кандидат прав Ульянов.

Анна покачала головой. Глупая какая эта Матильда!

Пятого мая семнадцатого года мировой судья Чистосердов постановил: «Выселить из дома № 2–1 по Б. Дворянской ул. в течение двадцати дней» все революционные организации «со всеми проживающими лицами и очистить помещение от их имущества». Иск в отношении Ульянова был оставлен без рассмотрения в связи с «непроживанием» оного в особняке. Центральный и Петербургский комитеты РСДРП(б) наконец официально заявили о выезде из особняка Кшесинской, но очень скоро фактически вернулись.

Утром шестого июля того же года в ходе вооруженного конфликта с большевиками правительственные войска заняли здание. Были арестованы семь большевиков, а особняк занят самокатным батальоном, прибывшим в Петроград. Солдаты хозяйничали в особняке, разрушая, растаскивая и кроша все, что еще осталось.

Бедный адвокат Хесин продолжал подавать новые иски, теперь добиваясь не только возвращения здания прежней владелице, но и возмещения нанесенного ущерба, который он оценил в треть миллиона рублей. К иску был приложен перечень утерянного имущества и даже список построек: прачечная, сарай для экипажей, гараж и хлев.

Иски остались без удовлетворения.

Сама Кшесинская, не дожидаясь окончания этой канители, укатила в Кисловодск, а потом во Францию. С другой стороны, может, и не такая она глупая. Поняла, что проиграла.

В материалах дела среди прочих значилась фамилия Фомы Фомича Найденова, работавшего в особняке балерины с закладки фундамента, а следовательно, знавшего здание как свои пять пальцев. Именно он давал показания по поводу порчи имущества. С этим ясно.

Перешерстив печатные издания, Анна наконец открыла тетрадку и обнаружила не только новые фамилии, но и чертежи.

В Стрельне она была всего раз, но сразу узнала очертания дачного дома, абрис сада и множества построек на территории имения. Все они были подписаны рукой Никиты. Конюшня, хлев, погреб, ледник, гараж, электростанция с домиком для электрика, мол с пристанью и эллингом для моторного катера, парк с фонтаном.

Перечень внушал уважение.

Оказывается, балерина была хозяйственной особой!

Значилась на плане и сторожка обходчика.

Изучая чертеж, Анна натолкнулась на нечто странное.

Возле фонтана были нарисованы два кружочка с цифрами – один и два.

Она не сразу поняла, а потом увидела внизу листа: лягушка один и лягушка два.

И жирные точки, поставленные красным карандашом возле каждой.

Что за лягушки такие?

И почему они отмечены красным?

Список фамилий был небольшим. Некто Мельцер, который значился как фабрикант мебели, садовник Цизмер и его жена Катерина, сначала прачка, потом коровница, четверо их детей, обходчик Васильев и электрик Парсунов.

Возле каждой фамилии стоял значок.

Рядом с Мельцером был нарисован плюс, а у Парсунова, наоборот, минус.

Цизмер вместе с семейством помечен буквами «нн».

Возле фамилии убитого Васильева значка не было.

Почему?

Разбор реквизированного из квартиры Румянцева закончился тем, что ей вдруг страшно захотелось есть. На этот раз без еды Фефа ее не оставила. На плите стояла кастрюля со щами, в буфете – завернутый в чистую тряпицу хлеб.

Торопливо поедая щи, Анна соображала, как бы побыстрее выяснить, что означают знаки возле фамилий, и решила, что самый быстрый путь – попросить помощи у Егора Маркелова. Тот всегда славился умением быстро добывать сведения, необходимые для следствия. Конечно, ему придется объяснить, по поводу чего она суетится, но Егор ее поддержит.

Свой человек.

Маркелов руки в боки втыкать не стал, а просто выматерился от души, увидев ее на пороге.

– Ты, Чебнева, вообще что-нибудь о дисциплине слыхала?

– Прости, товарищ Маркелов, не утерпела, сбегала домой, чуть с голодухи не сдохла у Румянцева в плену. Ну что, нашли его?

– Нашли. Труп.

– Да ты что? Это как же? Где?

– Судя по всему, там, где он держал тебя.

Он взглянул исподлобья.

– Это не ты, часом, его укокошила?

– С ума сошел? Стала бы я посылать всех на поиски!

– Да кто тебя знает.

В его глазах плескалось подозрение.

– В спину вообще-то стреляли. И не из браунинга, как у тебя, а из кольта.

Опасаясь, что разговор уведет не туда, Анна торопливо сказала:

– Егор, мне помощь нужна. Помоги найти трех человек. Нужно быстро.

Маркелов сделал свирепую рожу.

– Чебнева, ты откуда такая наглая?

– Егорушка, я тебе все подробно расскажу, но чуть позже. Расследование буксует. А тут ниточки кой-какие появились. Умоляю, помоги!

– И откуда же они появились?

– Это еще раньше, до того, как Румянцев взбесился.

– Кстати, Кишкина очень интересует эта тема. С чего вдруг у опытного чекиста голова поехала? Так что готовься к аутодафе у начальника. В версию о несчастной любви он не верит. Они с Румянцевым, оказывается, знакомы были. Говорит, что тот не психопат.

– Я и сама не поверила бы, случись это не со мной, – изобразив сожаление, вздохнула Анна.

Егор, конечно, друг, но в некоторые перипетии ее отношений с Румянцевым его лучше не посвящать. Кишкину, видимо, придется признаться, но только ему.

Иначе можно ненароком проболтаться и о том, о чем пока следует помалкивать.

– К разговору с Кишкиным я готова. Скрывать мне нечего. Так ты поможешь, Егор?

Тот еще с минуту разглядывал ее честную физиономию и невинные глаза, а потом махнул рукой:

– Говори, кого надо найти.

Анна едва успела продиктовать данные на Мельцера, Цизмера и Парсунова, как, запыхавшись, прибежал Шишов и объявил, что ее вызывает начальник.

Маркелов развел руками. Ничем, мол, помочь не могу. И вышел проводить.

Пока Анна шла по коридору, он задумчиво смотрел ей вслед.

Она почувствовала и, обернувшись, улыбнулась. Где наша не пропадала!

В кабинете Владимира Александровича она пробыла не меньше часа, а потом вернулась к Маркелову, оставив начальника переваривать услышанное.

– Ну Егор? Порадуешь чем-нибудь?

– Что-то ты долго. Я уж волноваться начал, – встретил ее Маркелов и, сунув в руку листок бумаги, похвастался:

– Кое-что выяснить удалось. Не лаптем щи хлебаем.

Анна стала читать.

Мельцер Федор Федорович, из купеческого сословия, проживал на Большой Конюшенной, владелец мебельной фабрики и магазинов, поставщик императорского двора, умер в девятнадцатом году своей смертью.

Парсунов Андрей Иванович, из мещан, инженер-электрик, служил в Стрельне в доме балерины Кшесинской, воевал на стороне большевиков, был ранен, в двадцатом году переехал в Псков, дальнейшая судьба неизвестна.

Цизмер Юлиан, подданный Германии, служил садовником в доме Кшесинской, пропал вместе с семьей в восемнадцатом году.

– Сведений немного, но, сама понимаешь, многие полицейские архивы были сожжены.

– Спасибо, Егор. Скажи, а у тебя есть знакомые в милиции Пскова?

– Найдем. Что тебе нужно?

– Узнать, не проходил ли у них по какому-нибудь делу Парсунов.

– Электрик который? Попробую узнать. Только неофициально, иначе долго. А ты пока… знаешь что? Иди-ка ты спать, матушка! А то рожу у тебя всю перекосило от таких-то приключений.

Анна благодарно улыбнулась.

Есть же такие люди, как Егор. Чуткие, надежные, верные.

Но почему-то ей нравится другой. Странный, опасный и непонятный.

Кто же он такой, этот Егер?

Фонтан с лягушками

Никита был уверен, что клад может находиться лишь в двух местах: в особняке или на даче. Действовать вслепую было глупо и опасно, поэтому Румянцев, собрав все возможные сведения – от газетных статей до чертежей зданий, – стал искать тех, кто мог дать более точную информацию.

Ему не везло. Даже пытки не помогли. Люди, которых он убил, скорей всего, ничего не знали.

Мельцер, Парсунов и семья Цизмера – в том же ряду.

Плюс – это не математический знак, а крест, ведь Мельцер умер, «нн» означает «не найден». Осталось выяснить, что означает минус.

А пока надо разобраться с дачей в Стрельне. Что стоит за жирными красными точками возле лягушек?

Анна уже свернула на родную Кирочную, как вдруг резко развернулась и двинулась в сторону трамвайной остановки.

Надо торопиться. Хоть и рожа у нее перекошенная.

Повезло, что на половине пути ей встретился дядька, восседавший на почти пустой телеге, и согласился подвезти «ядреную молодуху» – так он ее назвал – до самой Стрельны.

Анна, которую в жизни «ядреной» никто не называл, сильно удивилась и стала поглядывать на ездока с любопытством.

Ей всегда нравились люди, не теряющие вкус к жизни, несмотря ни на что. Больной ли, старый ли, такие всюду ищут – и, главное, находят – то, что поддерживает желание радоваться подаренному судьбой, пусть даже малому. Про них Фефа как-то сказала, что эти люди Господу подпорка.

Мужичок был как раз из таких. Не успела она усесться, как он тут же сообщил, что погодка нынче куда лучше, чем давеча, телега у него справная, а лошадь – так вообще краше не бывало.

– Смирней да работящей только жинка моя Настасья. Вот уж точно не похаю. А хата моя, даром что два раза жгли, стоит крепче некуда. Поживем! Видишь плащ военный на мне? Немецкий, с мировой еще! Думаешь, где взял? На базаре купил. Часы с кукушкой и козу продал. Да куда их, солить, что ли! И без часов по солнышку встаем! А коза старая, от нее проку никакого! Зато теперь я гоголем ходить стану! В любую погоду ездить и не болеть. А? Каков я! Два года ничего из одежи купить не мог. А теперь опять прибарахлиться можно. И Настасье моей теплое пальто выторговал у бабы одной. Везу вот и думаю: нальет рюмочку за обновку или нет?

И запел во все горло:

Ой, студеная водица,

Ах, как хочется напиться!

Слушая, Анна невольно улыбалась. Голодно и холодно живут, поди, а он радуется. Позавидовать можно Настасье. С таким мужем любые трудности по плечу.

Подождав, когда мужичок допоет свою оду радости, она поинтересовалась, давно ли он живет в Стрельне.

– Да с самого рождения, голубка!

– А про дачу балерины известной знаете?

– Про Матильдину, что ли? Тю! Так я там сколько работал! На грибной ферме! По триста штук белых за раз собирали в лучшие годы!

И пошел интересный разговор, только успевай вопросы подкидывать. Пока ехали, она успела узнать много полезного. Главное – на территории дачи существовало множество всяческих механизмов и сооружений, придуманных «любовником ейным Сергеем Батьковичем» – так ездок называл великого князя Сергея Михайловича Романова.

Мужичок сам явно тяготел ко всяким мудреным инженерным «штукам» – рассказывал о них с восхищением и даже с подробностями. Особенно хвалил попутчик «електричество», какого не было ни у кого в округе.

– Оно не только дом и сад освещало. У нас на грибной ферме на електрической тяге механизмы работали. Фонтан, слышь, и тот свой мотор имел. А кроме того, причуды всякие.

– Это какие же?

– Ну как тебе объяснить, – задумался мужичонка. – То внутрь уйдет, то крутиться начнет. И вокруг все тоже крутится. Поняла?

– Нет.

– Не просто фонтан да и кончено дело! Внутри несколько механизмов, чтобы публику веселить. Сам Сергей Батькович им занимался. Хотел, значит, Малю свою порадовать. Звал он ее так – Маля. На праздники, бывало, усядется в саду оркестр играть, так фонтан струи под музыку выкидывает. Подробнее не расскажу. Я хоть и любопытствую насчет механики всякой и даже не раз видел, как електрические штуки устанавливают, но про фонтан многого сам не понимаю. Батькович, он к фонтану лишних не допускал. А зевак так и вовсе гнать велел. Оно и понятно: работа тонкая, инженерная, какой неумеха сунется, все дело разом погубить может. Феликсовна очень фонтан любила. Часто видел ее на скамеечке рядом, когда работал. Сидела, любовалась.

– А Феликсовна – это Матильда Кшесинская?

– Она самая.

Анна посмотрела лукаво:

– Признавайтесь, небось влюблены в нее были?

Мужичонка так и покатился со смеху.

– Ну скажешь тоже! Влюблен! Где она и где мы! Нет, не был. Настасью свою ни с кем не сравню. Она мне Богом данная. А любоваться – любовался. Не скрою. Батьковича только жалко. Он ее любил больше жизни, а она другого выбрала. Молодого. С ним жила. Но и Батьковича привечала по-прежнему. С ним и последний раз приезжала.

Анна насторожилась.

– А когда ж это было?

– Так в семнадцатом. Наш с Настасьей сынок старший тогда в охране служил. Тут, в имении. Я еду ему носил. Вот он и рассказал, что они с Батьковичем приезжали хоронить Джиби.

– Джиби?

– Ну да, фоксик любимый у Феликсовны был.

– Она не жила на даче?

– Не жила. Тут уже новая власть обосновалась.

– Так зачем собаку тут хоронить?

– Ну как… Не знаю. Сын рассказывал: плакала, говорила, что тут у Джиби самое любимое место было.

– И что охрана? Разрешила?

– Ну а чего ж нет. Не люди, что ли? Феликсовна никого из местных не обижала, а в охране почти все тутошние были.

– А где могила?

– Вот этого не знаю. Не спрашивал, да и что толку? Сколь годов прошло! Людские могилы все стерлись, чего уж про собачью говорить.

Мужичок пригорюнился, но лишь на минуту, а потом вдруг сказал:

– Бог прибрал нашего сыночка в том же году. Погиб на фронте. Мы с Настасьей так думаем, что умер он не задаром. Новую жизнь защищать нужно, так кому ж, как не молодым и здоровым. Мы с Настасьей так решили – на судьбу не сетовать, потому как нет в том никакого смысла. Как думаешь?

– Думаю, что так и есть. Нет смысла сетовать, – согласилась она, вглядываясь в побитое жизнью лицо попутчика.

В сетке глубоких морщин ярко голубели глаза, а улыбка была такой простодушной, что у нее защемило сердце. Чем-то этот незнакомый человек напоминал тятеньку Афанасия Силыча. Тот тоже никогда на судьбу не сетовал. Просто честно делал свое дело.

Теперь и она должна сделать свое.

– Скажите, а про клад вы ничего не слышали? Который будто бы Матильда зарыла.

– Слышал, как же. И видел.

– Что? – затаив дыхание, спросила она.

– Как искали его. Два года назад чуть ли не целая рота солдат приезжала. И в доме искали, и везде. В прошлом году тоже комиссия была. Мандат имела. Потом стихло все.

– Значит, не нашли клада?

– Нет. Иначе не стали бы опять ездить.

– Опять? И давно?

– Как раз недавно. Сам не видел, только слышал, что появился какой-то пришлый. Один был и мандата не показывал.

Соврали, значит, бабы. Видели Румянцева в селе. Испугались рассказывать, потому что сразу догадались: это и был убийца.

– А с чего решили, будто он тоже клад искал?

– Спрашивал потому что, кто остался из работавших у Феликсовны. Меня как раз не было, возил Настасью в город к врачам. Ему и показали на обходчика, который Матильду хорошо знал.

Сами, выходит, на Васильева указали.

– А потом Тихона нашего убили, – закончил попутчик.

– Да кто ж? Этот пришлый?

– Всякое говорят. Только никого рядом с убитым не видели.

Осторожничает. Не хочет лишнего брякнуть. Да ей уже и так все известно.

– А ты, смотрю, не зря расспрашиваешь, – сообразил вдруг мужичонка и взглянул, нахмурившись.

Врать она не стала.

– Не зря. Я из уголовного розыска. Расследую дело об убийстве Васильева.

– Выходит, не словили еще убийцу?

– Не словили, но словим обязательно.

Мужичок помолчал, а потом, видимо, что-то скумекав, спросил:

– А ты, значит, думаешь, что убийца может снова к нам заявиться?

– Нет. Теперь он сюда вряд ли сунется. Я выясняю, за что он Тихона убил.

– Думал через него клад найти?

– Скорей всего.

– Ясно. Повел его Тихон к заброшенной будке. Так, может, там и в самом деле клад хранится?

Ну вот. Сейчас она собственными руками запустит новую волну поисков. Только теперь в кладоискатели ринется местное население!

– Не знаю, – как можно равнодушнее произнесла Анна. – Только думаю, что лучше всем про это клад забыть. Его, может, и нет вовсе, а люди кинутся искать. Глядишь, еще кого-нибудь прирежут. Да не одного.

Мужичок перекрестился.

– Я уж точно не полезу. От кладов добра не жди.

– Это точно. И про наш с вами разговор лучше не рассказывайте никому.

– Само собой. Только и ты мою откровенность во зло не используй.

– Обещаю.

Мужичок высадил ее у самого дачного дома. Она поблагодарила, передала привет Настасье и доброго здоровья на долгие годы.

И, наклонившись, шепнула:

– Надеюсь на вас обоих.

Мужичок серьезно кивнул и крикнул своей трудолюбивой кобыле:

– Поспешай, Синичка, дома ждут!

Ишь ты, Синичка.

В дом Анна не пошла. Сделала круг и начала осмотр с сада. Старалась держаться, не привлекая внимания. Все равно заметят, к ответу привлекут, а потом, скорей всего, выдворят. Не поможет и бумажка из УГРО. Объект почти что режимный.

К тому же не стоит подогревать слухи. Народ и так от любопытства изнывает после убийства Васильева.

Пока никто не видит, надо попробовать обследовать как можно больше территории. Хотя, судя по размерам, тут их всех до одного мало будет.

До фонтана добралась через час. Странно, но пока ее никто не окликнул. Чем они там занимаются, если не видят постороннего на вверенной территории?

Фонтан давно зарос сорной травой, металлические части порядочно заржавели. Вряд ли он вообще когда-нибудь заработает.

Вокруг все было усыпано прелыми и недавно упавшими листьями, поэтому больших бронзовых лягушек пришлось поискать. Они были установлены по разные стороны фонтана и смотрели одна на север, другая на юг.

Ей показалось странным, что головы лягушек повернуты от воды. Присмотревшись, она увидела, что одна из фигур накренилась вправо.

Анна присела на корточки и попыталась приподнять завалившуюся лягушку. Тяжелое земноводное не поддавалось, но показалось, что внутри раздался скрежет.

Поглядев по сторонам, она легла на землю и, раскопав ямку, подсунула под панцирь руку. Встретила сначала пустоту, а затем – толстый металлический стержень. По крайней мере, так она определила на ощупь.

Значит, внутри лягушки что-то есть.

Распластавшись, Анна продолжала исследовать внутренности лягушки. Рука все время во что-то упиралась, и это никак не удавалось осмыслить.

Если лягушка механическая, то вряд ли управлялась таким образом, каким она действует сейчас. Анна встала и принялась осматривать внимательнее.

На это ушло целых пятнадцать безрезультатных минут. Чертыхнувшись, она перешла на другую сторону фонтана и проделала те же манипуляции с лягушкой номер два.

Обе к ее пыхтению остались безучастны.

Уморившись, Анна присела на кромку фонтана. Ничего тут нет и быть не может.

Но зачем-то же Румянцев отметил фигуры?

Повернувшись, она наклонилась и стала рассматривать фонтанную чашу. Возможно, лягушки управляются отсюда?

Но и тут ее ждала неудача. То же самое случилось, и когда она приступила к изучению внешней стороны конструкции. Только измазалась вся с ног до головы.

Наконец она отошла от злополучного фонтана и присела на изящную скамеечку. Она тоже оказалась донельзя грязной, но Анне уже было все равно.

Вяло пошевелив ногой, она почувствовала, что в сапоге мокро. Кажется, снова прохудились. Наклонившись рассмотреть обувку получше, Анна уцепилась за неровный край скамьи…

И в этот миг что-то случилось.

Скамейка под ней крякнула дурным голосом, а лягушки начали с лязганьем поворачиваться к фонтану. Та, что была кривая, застряла на полпути и жалобно повизгивала.

Но был и еще один звук. Доносился он из фонтана. Подбежав, Анна заглянула и увидела на дне чаши полуоткрытый люк, крышка которого не поднялась, а отъехала в сторону. Ветер с воем нес в глубину листья и грязь.

– Пещера Али Бабы, – прошептала Анна и полезла через край чаши.

Из открывшегося лаза тянуло сыростью и холодом.

Не поднимаясь с колен, она огляделась еще раз. Ветер всколыхнул растрепавшиеся волосы.

Никого. Ну, тогда с Богом.

Вперед ногами она просунулась внутрь. Отверстия хватило, только с тужурки соскочили две пуговицы и остались лежать на дне фонтанной чаши.

Не забыть подобрать на обратном пути, а то Фефа сокрушаться будет.

Она опустилась еще немного и наконец почувствовала под ногой ступеньку.

Шаг, другой, десять. Выпрямившись в полный рост, Анна коснулась стены и удивилась. Под рукой была не сырая земля, а кирпич. Опираясь на него, она сделала еще полных три шага и ощутила под ладонью что-то похожее на… выключатель.

Не веря, что подобное возможно, повернула ручку и зажмурилась, настолько ярко вспыхнул свет.

Привыкнув, она увидела тянущиеся вдоль стен провода и ярко горевшую лампочку примерно в середине довольно длинного коридора. Стены были мокрыми, пол на несколько вершков залит водой, и где-то в не видимой глазу глубине со звоном капала вода.

Анна двинулась вперед, поскальзываясь и хватаясь рукой за стены. Горящая лампочка осталась за спиной. Теперь ее свет она заслоняла собой. Коридор меж тем постепенно уходил под наклон, и вода поднималась все выше.

Сапоги скрылись в глинистой жиже по щиколотку.

Куда ведет ход, она так и не успела понять.

Позади в лаз как будто что-то свалилось.

Анна резко обернулась, но ничего не увидела. Только лампочка моталась из стороны в сторону.

– Ну привет, что ли, – услышала она вдруг хриплый голос.

Рот открылся и закрылся снова, а ноги словно вросли в землю.

Не ответив на приветствие, Анна прислонилась к стене, нащупав дрожащей рукой пистолет и вглядываясь в сторону, откуда прозвучал голос.

– Я тебя вижу, а ты меня – нет. За лампой спрятался, – сообщил ей невидимый собеседник и, кажется, хихикнул.

Раздалось чавканье глины под слоем воды. Он шел прямо на нее и не боялся.

Она выхватила оружие и выстрелила.

– Тише ты, дура! Похоронишь обоих!

Она сделала несколько шагов вперед, и это было ошибкой. Если бы он обогнул горящую лампу, его силуэт стал бы отличной мишенью.

Но лишние шаги сделала именно она. И даже не успела увернуться. Сильная лапа припечатала ее к стене, и совсем близко возникло до боли знакомое страшное лицо.

– Чего не здороваешься? Чай не чужие, – просипел Биндюжник, давя ей на горло.

Она помотала головой и уперлась в него руками.

– Не дури, – тихо и угрожающе произнес он и несильно приложил ее головой об стену.

Сознание померкло.

На грани

Что в ней? Ни шику, ни лоску, а он всегда выбирал не просто самых красивых – шикарных. Они подходили ему. Властные, раскованные. Охотницы. Эта не подходит ему сразу и вообще. То есть мозги тут ни при чем, – Анну выбрала та часть его личности, которую он считал малоизученной и отвергал ее влияние на свой выбор в принципе.

И что в итоге?

Душу бы вынул для нее.

Вот до чего дошло.

Злясь на себя все сильней, Кама поднялся по лестнице и остановился перед квартирой под номером сорок три. Прислушался, легонько толкнул дверь, прошел на середину комнаты и встал, оглядываясь.

Судя по всему, ему здесь делать нечего. Она уже была тут и взяла все, что ей было нужно.

Он все же прошелся по жилищу, постоял над столом, заглянул в шкаф. Из кармана солдатской шинели, висевшей на крючке у входа, достал фотографию – нет, скорее открытку – и сунул в карман.

А теперь надо уходить, пока не нагрянули бравые сыщики во главе со своим одноглазым главарем.

Он выскользнул из парадного прямо перед носом подъехавшего автомобиля, набитого, как он предполагал, ее соратниками. Или как там – сподвижниками?

Уже в машине он вдруг перестал злиться. Просто остановил себя.

И на холодную голову вдруг понял, куда надо ехать.

Анна очнулась от того, что стукнулась лбом обо что-то холодное. Открыв глаза, она увидела, что упирается в металлическую трубу. Связанные руки обвились вокруг нее и удержали от падения.

В ушах гудело, и этот противный звук не исчез даже после того, как она потрясла головой и подергалась всем телом.

Значит, гудит не внутри, а снаружи.

Прислушавшись, она догадалась: в той части подземного коридора, который не виден из-за ярко горевшей лампы под потолком, кто-то ритмично ударяет молотком по железу.

Биндюжник! Она вспомнила и дернулась изо всех сил. Неожиданно труба немного подалась в сторону. Что такое?

Анна присела и стала вглядываться в мутную воду. По счастью, она находилась почти у самого лаза, где воды было чуть, поэтому очень быстро обнаружила: труба не упирается в пол, а отходит от него на полвершка, не больше. Видимо, почва осела, размылась, и труба повисла, закрепленная теперь лишь вверху.

Присев враскоряку, она стала просовывать веревку в крошечный проем, стараясь не пыхтеть от натуги. Через минуту поднялась и перевела дыхание, прислушиваясь.

Биндюжника видно не было, но то и дело слышалось покряхтывание. Он что-то нашел и теперь пытался достать.

Распутав веревку, Анна встала так, чтобы он сразу не заметил – пленница освободилась из оков.

И тут она вспомнила, что, двигаясь по коридору, заметила узкую нишу в стене и почти дошла до нее, когда ее остановил голос Биндюжника. В ту минуту разглядеть – хоть и мельком – нишу она смогла потому, что в том месте горела лампочка. Совсем маленькая. В потолке. Видимо, для удобства того, кто придет доставать драгоценности Матильды.

Ай да Сергей Батькович! Предусмотрел абсолютно все. Недаром имел инженерное образование!

Стоя в нише, Биндюжник не сможет ее увидеть, даже если обернется.

Что предпринять? Как обезвредить преступника голыми руками? Пистолета в кармане уже не было, а другого оружия здесь не найти.

Или…

Анна огляделась. Рядом с металлической трубой, к которой ее привязали, ближе к выходу стояло несколько дубовых пеньков. Наверное, рабочие для себя поставили, чтоб отдыхать в перерывах, не поднимаясь наружу.

Она ощупала их. Снизу подмокли, но верх сухой. Видно, затапливать подвал стало совсем недавно.

С потолка все время где лилась, а где пока просто капала вода, и Артемьев основательно вымок. По лицу ручьем текло, но уже от усилий, с которыми он пытался выковырять из кирпичной кладки вмурованный в нее ящик. Цемент местами облупился, поэтому железный край сундука он заметил сразу.

И стал разбивать стену принесенным с собой кайлом.

Вода все прибывала. И снизу тоже, но он был уверен, что успеет.

Оставалось совсем немного, когда за углом раздался дикий визг.

Он был наполнен таким ужасом, что, оторвавшись от дела, Артемьев, не размышляя, выскочил в коридор.

И даже не успел толком понять, что случилось. Не переставая кричать, пленница, стоявшая у самого выхода, вдруг резко взмахнула рукой.

Навстречу ему пронесся сверкающий шар и, разбившись о стену, упал. По воде пробежала молния и взорвалась прямо у его ног.

Он все же успел сделать вдох.

Но вдох оказался последним.

Сидеть на пне, забравшись на него с ногами, было неудобно, но еще несколько минут она решала, как поступить: спуститься на пол или прыгать прямо на ступеньку. Из гимназического курса Анна знала, что вода – отличный проводник тока, а сухое дерево – наоборот, хотя на уроках Дмитрия Ивановича всегда или зевала, или перекидывалась записками с Зиной.

Как же пригодились теперь эти скучные занятия!

– Ученье – свет, а неученье – тьма, – стуча зубами, прошептала Анна.

В сторону лежащего в воде лицом вниз Биндюжника она старалась не смотреть.

Через некоторое время решила, что лучше все-таки прыгать отсюда. «Отлично» на уроках Дмитрия Ивановича она не получала ни разу, а посему не была уверена, что ее саму не ударит током.

Все же чуток не долетела. Упала, стукнулась о ступни – голова взорвалась болью – и свалилась бы, но Бог миловал: ухватилась за верхнюю ступеньку.

Наконец вытащила себя наружу и вдохнула свежий осенний воздух.

Наступили сумерки, и Анна успела обрадоваться – в темноте ее точно не заметит охрана.

Отдышавшись, она подняла голову… и остолбенела.

Прямо перед ней, наставив наган, стоял верный друг и товарищ Егор Маркелов.

– Стой, где стоишь, – негромко приказал он и взвел курок.

«Ты что?» – хотела она спросить.

Но не стала. Сжала зубы и смотрела молча.

– Отойди от лаза, – скомандовал Егор. – Еще шаг. А теперь оружие брось сюда.

– У меня его нет, – процедила она.

– Кто там, внизу?

– Биндюжник.

И сразу поняла, что он удивлен.

– А ты разве не с ним? – спросила она наудачу.

Маркелов мотнул головой.

– Жив?

– Мертв.

– Тайник там?

– Не знаю.

– Не дури, Чебнева. Я же догадался обо всем. Понял, что ты ищешь вовсе не преступника, а драгоценности Кшесинской. Разве не так?

Она помотала головой.

– Да полно, Анюта. Не такая уж ты бессребреница. Впрочем, я не осуждаю. Там богатств на миллионы. Любой умом тронется.

– А ты? Тоже тронулся? Или ты арестовать меня решил, а потом сдать Кишкину?

– Да бог с тобой, Чебнева, – недобро усмехнулся Маркелов. – Зачем мне делиться с государством такой добычей, повышение по службе добывать для одноглазого?

Анна, у которой на мгновение мелькнула надежда, опустила глаза, чтобы он не заметил плескавшийся в них страх.

– А если там нет клада?

– Есть. Я слышал стук. Видимо, сундук или ящик в стене замурован, так?

– Я не видела. Он привязал меня к трубе.

– Понятно, как ты без оружия осталась. А как же выбралась?

Она не станет рассказывать. Если провод в воде все еще под напряжением, то пусть лезет вниз. Она мешать не станет.

Перед глазами встал дергающийся от удара током Биндюжник. Он был мокрым с головы до ног, поэтому разряд стал смертельным.

В чем измеряется сила тока? В амперах, кажется. Не такая уж она тупица. Помнит кое-что.

– Ты чему радуешься, мать? Если надеешься, что с тобой поделюсь, то зря. Не верю я тебе. И не поверю никогда.

– Я не надеюсь, Егор.

– Так что там, внизу?

– Я тоже слышала стук. Наверное, ты прав. Клад находится там.

Маркелов взглянул подозрительно.

– А чего ж ты не поглядела? Или Биндюжник жив еще?

– Разве он отпустил бы меня? Следом полез бы.

Маркелов помедлил, прикидывая степень опасности, и она решила воспользоваться этим.

– Егор, я не хочу знать почему. Скажи только, как ты все узнал?

– Ты никак зубы мне заговариваешь? Не поможет. Впрочем…

Свободной рукой он почесал бровь.

– Кроме нас тут все равно никого. Охрана вообще мышей не ловит. Я проверил. Поэтому почему бы не похвалиться. Хотя я не честолюбив.

– Меня всегда это удивляло.

– Многих. Один раз мне Кишкин натуральный допрос устроил. Почему слава не нужна, почему к карьере не стремишься, и прочее. Ты же знаешь, я из бывших.

– Я тоже. Мой отец…

– Да знаю я все про отца твоего! Только если тебе наплевать, что на тебя всю жизнь будут смотреть как на второсортную и с подозрением, то меня от этого всегда корежило. Когда ты стала за советами ко мне прибегать, я сразу почуял: дельце это с двойным дном. Долго, правда, не складывалось. Прозревать начал, когда тебя Румянцев похитил. В то, что ты наплела, ни секунды не поверил. Понял одно: это ты его шлепнула. И куда помчалась – тоже скумекал. Сразу поехать к Румянцеву домой я не смог. Не знал, где его хата, а за тобой проследить не успел. Ты тогда быстренько смоталась. Ну а когда добрался, там уже ничего не было. Догадался: или ты, или тот белоглазый все захапал.

Сердце прыгнуло прямо в горло и заколотилось там. Егер был в доме Румянцева?

Она сглотнула и, не утерпев, спросила:

– Белоглазый?

Егор пожал плечами.

– Я думаю, подельник румянцевский. Правда, поначалу я на Рудницкого грешил. Слишком часто ты к нему наведывалась.

– Рудницкий ни при чем! – не сумев скрыть испуг, крикнула она. – Не трогай его! Он старый и не сможет помешать тебе!

– Не ори. Все равно никто не услышит. А насчет Рудницкого… Он еще в силе. По крайней мере, мозги у него работают. Так что извини, подруга, но рисковать я не могу.

– Егор, прошу тебя…

– Зря стараешься. Девка ты красивая, конечно, но не настолько. Так что глазки не топырь и слезу не дави.

– И не собиралась.

– Правильно. А знаешь, когда я понял все до конца? Когда наведался к тебе домой на Кирочную.

Ей показалось, что она забыла, как дышать. Хватала ртом воздух, но только сильней задыхалась.

Фефа!

Маркелов глядел на нее, чуть наклонив голову. Наслаждался ее ужасом.

Почему она так слепо доверяла ему? Не замечала этой звериной жестокости?

– Ты, кстати, заслуживаешь наказания, – заявил Маркелов. – Знаешь за что? Документы по делу домой носила, а должна в кабинете в сейфе хранить. Жаль, не смогу доложить начальству.

– В сейфе ты нашел бы их еще быстрее.

– Зато не пришлось бы к тебе домой тащиться.

– Скажи, что с Фефой?

– С Фефой?

Он помедлил.

Измывается, сволочь.

– Ничего. Твоя нянька в это время с какой-то бабой на улице болтала. Я зашел. Бумаги, которые в квартире Румянцева взяла, ты, конечно, спрятала. Не ожидала только, что кто-то надоумится их искать.

Это правда. Не ожидала. И подставила под удар единственного родного человека.

От мысли, что Фефа могла вернуться в неподходящий момент, она чуть не застонала.

– Нашел я и газеты, и чертежи, – продолжал меж тем Маркелов. – Было даже время разглядеть план усадьбы и заметить то же, что и ты.

Лягушки. Он говорит о помеченных красным бронзовых фигурках.

– Ну а дальше, как говорит наш начальник, делу – время, потехе – хрен без масла. Я поехал в Стрельну и успел как раз к кульминации пьесы.

Егор был в отличном настроении и в самом деле не спешил.

Торопиться и вправду некуда. Больше некуда.

– Хочешь посмешу? Мне по этому делу Рыклин кое-что рассказывал. Делился, так сказать, переживаниями. Стервой тебя считает. Думаю, из-за того, что ты ему не дала. Пакостный мужичонка этот Рыклин. Скоро только такие и останутся новой власти служить.

– Хорошие сыщики нужны любой власти.

– Да меня от этой власти с души воротит! – крикнул вдруг Маркелов. – Подонки! Мрази! Раскурочили страну!

И добавил уже спокойнее, после паузы:

– Помяни мое слово, всех перемелют. Прожуют и выплюнут! Или по тюрьмам сгноят. И знаешь почему? Преступникам не нужны свидетели. Не сомневаюсь: наш бравый Кишкин тоже под нож пойдет.

– То есть ты решил не дожидаться? – стараясь, чтобы голос звучал ровно, поинтересовалась Анна.

– Все верно. И ты со своим дельцем мне очень поспособствовала. Так что спасибо за дружескую помощь, Чебнева.

Он слегка поклонился, оскалившись.

Как же она могла этого не видеть? Как не почувствовала под шкурой верного товарища волка? Даже не волка! Шакала! Который через мгновение набросится на нее, беззащитную, и будет рвать в кровь.

Глаза невольно заволокло слезами. Хорошо, что в сумерках он вряд ли это заметит.

Наверное, она дернулась, потому что Маркелов тут же вытянул руку с пистолетом.

– Ну, поговорили, и хватит. Исповедь закончена. И да… Ты зла на меня не держи, Анюта.

И выстрелил.

От удара она дернулась, но боли не почувствовала. Просто стала валиться на спину.

Падая, заметила, что Маркелов стал падать вместе с ней.

И успела удивиться этому.

Три вопроса

Ей снился голос. Голос никому не принадлежал, звучал как будто ниоткуда, но слышался явственно. Слов было не разобрать, но они очень напоминали молитву. Раз или два прозвучало ее имя.

Анна удивилась во сне. Откуда голос? И почему она не видит того, кому он принадлежит?

Голос исчез внезапно, как и возник.

А вместо него в ушах забилось громкое, прямо-таки мерзопакостное чавканье.

«Свинья жрет свой обед», – подумала она и открыла глаза.

Она лежала на кровати в чем-то белом, белым было и все вокруг, а рядом на стульчике, скромно поджав под себя ноги, сидел Бездельный и с беспардонным чавканьем ел большое яблоко.

– Макарка, скотина, прекрати чавкать, – сказала она и поразилась, услышав свой голос, тоненький и жалкий.

Бездельный аж со стула свалился. Настолько не ожидал ее пробуждения?

– Мать твою! Ты очнулась, что ли?

Она удивилась. Очнулась? От чего? Летаргического сна?

– Ты целых три дня в отключке была. Не помню, как называется.

Макар наморщил лоб, вспоминая.

– В коме?

– Точно! В ней! Мы уж думали: каюк тебе!

И, спохватившись, залопотал виновато:

– То есть не каюк, конечно, но уж больно долго ты в себя не приходила. Доктор сказал, что пуля Маркелова на миллиметр от сердца прошла.

– Маркелова? – переспросила она.

И все вспомнила.

Стрельня. Дача. Фонтан. Лаз. Подвал. Биндюжник. Егор Маркелов.

И что-то еще. Она забыла. Ах, да. Лягушки.

– Какие еще лягушки? – выпучил глаза Макар.

Непрожеванный кусок яблока топырил щеку. При виде его простодушной физиономии сердце вдруг затопила такая нежность, что слезы ручьем хлынули из глаз.

– Ты чего? – испугался Бездельный и, подхватившись, помчался за доктором.

Пришла сестра, сделала успокаивающий укол.

Бездельный стоял возле больничной кровати, не решаясь присесть.

– Садись, – милостиво разрешила она и, покосившись на кулек с яблоками, предложила:

– Угощайся.

Макар воровато отвел глаза.

– Спасибо, не буду. Это тебе. Феофания Елисеевна принесла.

Анна приподняла брови. Не похоже на Фефу. Та корзину провизии притащила бы!

По ее лицу Бездельный о чем-то догадался.

– Вообще-то она утром приходила…

– Так…

– Ты все не просыпалась…

– Так…

– А тут наши зашли тебя проведать…

– Вкусно было? – поинтересовалась она.

Макар, явный зачинщик пожирания приготовленных Фефой яств, увидел, что она смеется, и вдохновился.

– А то! Феофания твоя мастерица готовить. И, главное, где только сало раздобыла?

– И сало было?

– Ага!

Он поглядел с делано виноватым видом.

– Ну и на здоровье! – объявила Анна. – Мне все равно ничего в горло не лезет. А Фефа, если честно, для вас еду приносила. Умаслить хотела, чтобы лучше за мной приглядывали. Так что все правильно.

Макар просиял, быстренько уселся на стул и к чему-то приготовился.

«Рассказывать собрался», – догадалась Анна и легла поудобнее.

Слушать.

Рассказ Бездельного ее поразил.

Некто неизвестный позвонил в управление и сообщил, что Чебнева ранена, а в Стрельне на бывшей даче балерины Кшесинской два трупа. Выехавшая туда группа нашла сначала Маркелова.

– В спину стреляли, – морщась, сообщил Макар.

Стали смотреть дальше и обнаружили открытый люк, а рядом с крышкой нашли две пуговицы.

Анна промолчала. Пусть сначала расскажет, что думают в отделе.

Труп гражданина Артемьева нашли не сразу. В темноте непонятно было. Утром полезли и увидели, что оный товарищ лежит в воде, а рядом провод с разбитой лампой. Огнестрельных ранений на теле не обнаружили.

– Током его ударило. Лампа мощная была. Разбилась и бултыхнулась. Он, видно, не заметил.

Анна с нетерпением ожидала сообщения о найденном кладе, но Макар сказал о другом:

– Маркелов шел к лазу, не иначе. За ним убийца. Он Егора и застрелил.

– А что в подвале было? – не вытерпела она.

– Ничего. Стена в глубине разворочена, кайло рядом лежало. Нашел там что-то Артемьев. А потом тот, кто Егора убил, забрал и унес.

– А что Кишкин сказал?

– Приказал расследование начать. Наши сейчас землю роют.

– Версии есть?

– Есть, наверное, только мне ничего не известно. Кишкин к тебе приставил и стеречь велел.

– А кто меня в больницу привез?

– Тот, кто нам звонил, наверное.

– Кто это был?

Макар пожал плечами, достал из кулька яблоко и принялся задумчиво чавкать.

Анна молча смотрела и пыталась связать концы с концами.

Получалось плохо.

На три главных вопроса ответ не находился.

Кто убил Маркелова? Кто спас ее? Куда исчез клад Матильды?

Она посмотрела на озабоченную физиономию Бездельного и вдруг спросила, вспомнив:

– Из какого оружия убили Егора?

– Маузер, говорят, у убийцы был.

Маузер? Значит, не Егер.

– А зачем тебя поставили меня охранять?

– А… Так тот, кто звонил, сказал еще, что тебе грозит опасность.

– От кого?

– Не знаю. Только Кишкин велел со стула не вставать и, если что, мочиться в штаны.

– Добрый у нас начальник.

– Ага. Людоед и то добрее.

Откуда ей может угрожать опасность? Румянцев, Биндюжник и Маркелов убиты.

Кто остался?

Она подумала о Каме, и сразу похолодело на сердце.

Где он сейчас?

С тех пор, как она направилась в Стрельну, прошло три дня.

– Макар, а кроме наших ребят и Фефы никто ко мне не приходил? – Анна спросила и тут же поняла, что вопрос глупый до чрезвычайности. Уж кто-то, а она знала: Кама сюда не заявится.

Однако ответ ее удивил.

– Поп приходил.

– Кто? – опешила она.

– Обыкновенный. Сказал, что Фефа просила тебя соборовать. Требник держал и все крестился. Посмотрел на тебя и шептать начал. Молился, поди. Я ему: «Батюшка, не время сейчас. Не пришла, мол, в себя». А он мне: «Слово Божье и во сне человек услышит, а как услышит, так и очнется». Идейный, в общем, поп. Обещался зайти еще. Ты что, веришь в эту галиматью?

В вопросе было столько наигранного возмущения, что она взглянула на парня с интересом.

– Судя по всему, ты тоже.

– Да ты чего? Не! Я воинствующий атеист! Религия – опиум для народа, как сказал товарищ Ленин!

– Это Маркс сказал, но ты не больно-то старайся, Макар. Попа этого ты на порог бы не пустил, если бы не верил.

– Да я от веры отрекся еще в девятнадцатом!

– Врешь ты все. Не отрекся ты. И я не отреклась. Потому что без веры нам с тобой, Макар, не выжить.

Бездельный долго молчал, переваривая ее слова, а потом спросил:

– Надо, значит, верить?

– Надо, Макар.

Тут как нарочно в дверь палаты постучали, и на пороге возник священник. Черная ряса, на голове скуфья, борода распласталась по груди, в руках – молитвенник.

– Мир вам, миряне, – пробасил он. – Позвольте войти.

И, встав рядом с кроватью, оглядел раненую.

– С утра почувствовал, что очнулась. Дай, думаю, проверю: верно или нет. Феофания Елисеевна прийти просила. Причастить, исповедать и чин елеосвящения провести. Согласна ли?

– Согласна, батюшка.

– А мне можно?

Батюшка повернулся к Макару.

– Тебе, сын мой, придется нас оставить. Исповедь не для чужих ушей. Токмо для Господа нашего Иисуса Христа. Подожди в коридоре, только далеко не уходи. Я тебя призову потом.

Бездельный послушно скрылся за дверью.

Батюшка подошел к самому изголовью и склонился над ней. Из-под кустистых густых бровей вдруг глянули до невозможности светлые глаза.

– Анна.

Ничего ответить она не смогла.

– Ты жива. Я чуть с ума не сошел. Самые жуткие три дня в моей жизни. Доктор не был уверен, что ты выживешь. В больнице медикаментов не хватает, оперировали наудачу.

Последнюю фразу он произнес, касаясь ее губ, а потом прижался к ним так жадно, будто они не виделись год.

Даже застонал тихонько, а потом решительно отстранился.

– Тебя сейчас опасно волновать.

– Это точно, – прошептала она, пытаясь выровнять дыхание.

Взглянула на него сквозь слезу и вдруг поняла:

– Так это все-таки ты спас меня! Макар сказал, что в Егора стреляли из маузера, а у тебя кольт.

– Я был не один, – помедлив, признался Кама.

Эту фразу она пропустила мимо ушей.

– Как ты оказался в Стрельне?

– Это неважно.

– Нет. Это важно.

– Ты еще слаба. Поговорим потом.

Слабыми холодными пальцами она вцепилась в его руку.

– Скажи.

– В одежде Румянцева я нашел фотографию дачи Кшесинской в Стрельне. Представляешь, были такие открытки. Ну и догадался, куда ты отправилась.

– Одежду я не проверяла.

– И это позволило мне тебя найти.

Он не собирался больше ничего рассказывать, но Анна смотрела требовательно.

– Точное место, где ты можешь быть, я не знал. Почти стемнело, разглядеть человека среди деревьев в сумерках нелегко. Спасло то, что я сразу пошел в сад. Решил, что вряд ли ты можешь быть в помещении.

– И как ты меня нашел?

– Самым прозаическим образом. Услышал голоса. А потом и увидел.

– Ты застрелил Маркелова?

– Да, – просто ответил он.

– Ты привез меня и позвонил в милицию, да?

– Не в милицию, а прямо в отдел, – поправил Кама. – Милиция бы еще три дня раскачивалась. Кишкин, тот быстро отреагировал.

– Он вообще сообразительный, – серьезно сказала она.

– Охрану организовал…. Этому Бездельному доверять можно?

Анна кивнула и посмотрела прямо в погибельные светлые глаза, заключенные в черный круг.

– Ты забрал то, что там лежало?

Помолчав, он ответил:

– Выполнил задание.

– И где сейчас клад?

– Тебе в самом деле важно это знать?

Анна так и сверлила взглядом.

– Он в пути. Тот, кто поручил мне это дело, уже ждет.

– Красин?

– И не только. Мы говорили об этом.

– Ты молодец. Сделал то, зачем приехал.

В ее голосе ему послышался сарказм.

– Ты хотела, чтобы клад нашли твои товарищи, а потом сдали в Гохран?

– Я о другом. Ты сделал то, что обещал, значит, теперь вернешься в Москву.

Он качнул головой.

– Я не нашел самого главного.

Она удивленно вскинула брови. Кама наклонился и шепнул в самое ухо:

– Мне нужен гребень Матильды.

Их глаза встретились. В одних плескалось недоумение, в других – решимость и еще что-то, непонятное и опасное.

– Ничего не кончилось, Анна.

– Я не понимаю, Кама. Все, кто знал о гребне, мертвы.

– Это не так. Охота продолжается.

– Ты поэтому попросил охранять меня?

– Да.

– Тогда скажи, кого опасаться. Кто продолжает искать гребень? Для кого я могу быть опасной? Ведь я даже не предполагаю, где он может находиться.

Он посмотрел на ее взволнованное лицо, красные пятна на щеках, капли пота на лбу.

Он ничего не скажет ей. Ни сегодня, ни завтра.

Больше не может рисковать ее жизнью. Она нашла клад Кшесинской. Гребень он должен найти сам.

Егер нагнулся и поцеловал ее.

– Хочу, чтобы к тебе вернулись силы.

– Кама.

– Анна.

Когда в палату зашел Бездельный, то увидел благостную картину.

Анна прижалась губами к руке священника, а тот, благословляя, возложил длань ей на голову. Губы обоих шевелились.

«Святой человек», – подумал Макар и размашисто перекрестился.

Животный магнетизм

Лежа в темноте и невольно прислушиваясь к звукам из больничного коридора, она думала над тем, что сказал Кама.

Ничего не кончилось. Охота продолжается.

Уверенность, с которой он произнес эти слова, впечатляла, но у нее самой не было ни единой версии насчет того, кто разыскивает гребень Матильды.

Кама не сомневается, что ей грозит опасность. От кого? От неведомого охотника? Почему? Как они могут быть связаны?

Ах, Егер, вечно ты недоговариваешь!

За дверью заворочался Макар. Она предлагала ему устроиться в палате. Обещала похлопотать, чтобы принесли вторую кровать. Отказался. Теперь корчится на узком диванчике и тоже, поди, не спит.

В ответ из коридора донесся заливистый храп.

Она хихикнула в одеяло.

Ну спи, Макарка. Хороших снов.

Анна поворочалась, пытаясь лечь поудобнее. Рана отозвалась болью. Охая, она все же повернулась на бок. На спине все время – пролежни начнутся!

Егер сейчас сидит в своей огромной квартире и, покуривая, придумывает план поисков гребня. Потом пойдет варить колумбийский кофе, примет горячую ванну и ляжет спать.

Кама встал перед внутренним взором так явственно, что она застонала неслышно и в который раз подумала, что совсем не знает этого человека.

Его мысли – загадочны, поступки – непредсказуемы. От него исходит то, что Рудницкий однажды назвал «животным магнетизмом». Якобы немецкий астролог и врач эпохи Просвещения Франц Месмер выдвинул гипотезу, что некоторые люди обладают прямо-таки магическим магнетизмом и способны излучать особую энергию – флюиды. Месмер считал, что магнетизм может действовать на любых расстояниях. Позже, правда, месмеризм стали считать лженаукой и постепенно забыли.

Если бы ученым попался Кама Егер, они бы убедились – животный магнетизм существует!

Иначе как объяснить, что она оказалась с ним в постели именно тогда, когда была совершенно убеждена – он преступник. Не какой-нибудь карманник – убийца! Он спас ее от Румянцева, да! Но разве это все объясняет? Она вовсе не из благодарности отдавалась ему. Себе самой можно не врать. Она просто с ума сошла тогда, и, кажется, ее безумие только нарастает.

Один его взгляд, одно прикосновение, и она будто лишается воли. Верит всему, что он говорит, и начинает думать!

Раньше и допустить такого не могла! Она, всегда такая самостоятельная!

С Колей все было иначе. Нежно, романтично и очень… правильно, что ли.

С Камой неправильно все! От начала и до конца!

Но именно это так завораживает ее.

– Точно. Магнетизм животный, твою мать, – проворчала она, закрывая глаза.

И через секунду уснула.

Кама потушил сигару – их он курил, только когда оставался один, – и отправился варить кофе. Надо как следует взбодриться. Хорошо бы еще ванну горячую принять. Он щелкнул крышкой часов весьма уважаемого им Павла Буре. Жаль, времени нет.

Ему показалось, что шинель стала чуть великовата. Похудел, как видно.

Не выходя из-под козырька парадного, он проверил, нет ли слежки.

Автомобиль брать не стал, поехал на трамвае. Остальной путь прошел пешком, отлично ориентируясь в темноте.

Джокер привычно бежал рядом, лишь иногда поднимая морду – убедиться, что делает все правильно.

Калитка была заперта, но это Каму не смутило. Следуя за хозяином, Джокер пролез через дырку в заборе и сел рядом, когда Егер замер у старого клена.

Лялина мать больше тут не бывает. Исчезновение дочери натолкнуло Ирину Родионовну на определенные мысли, и ее посещения дома Рудницкого сразу прекратились. Когда Ляля вернется, женщины сразу уедут и вряд ли вернутся в ближайшем будущем.

Старик не спит. На веранде и в кухне темно, однако в глубине дома теплится слабый огонек.

– Жди, – приказал он Джокеру и поднялся на крыльцо. Замочек хилый. И правильно. Кому надо, все равно зайдет, так чего напрягаться.

Замок щелкнул, и дверь без скрипа отворилась.

Кама прошел туда, где горел свет.

Рудницкий сидел в кресле и смотрел, не мигая, держа руки под пледом.

– Добрый вечер, Аркадий Нестерович, – чуть поклонился Егер. – Извините, что без приглашения. Стрелять нужды нет. Я – друг Анны.

– Что с ней? – спросил Рудницкий, не меняя позы.

– Ранена, но худшее позади. Просила передать привет.

Тот усмехнулся.

– Подробности услышать можно?

– Можно, но не сейчас. Сегодня я по другому делу. Разрешите присесть?

Рудницкий достал одну руку – левую – и указал на стул.

– Благодарю вас. Прошу прощения, но представиться по всей форме, к моему великому сожалению, не имею возможности. Поэтому позвольте без обиняков перейти к цели моего визита.

Было видно, что стиль общения старик оценил – он молча кивнул и вынул из-под пледа вторую руку.

– Прошу рассказать все, что вам известно о гребне, купленном Матильдой Кшесинской у Николая Гумилева.

Рудницкий поднял бровь. Егер поднял руку.

– Не торопитесь с отказом. Просто поверьте. Сведения нужны, чтобы защитить Анну.

Хозяин помолчал и снова сунул руки под плед.

– Гребень не найден, правильно я понял?

– Правильно. Тот, кто его разыскивает, пойдет на все, чтобы достичь цели. Анна может стать серьезным препятствием, поэтому я намереваюсь найти его раньше.

Он не уточнил, что именно собирается найти – гребень или того, кто за ним охотится, но старик, кажется, понял.

– Ну что ж. Готов поведать все, что мне известно, но учтите – мои сведения носят общий характер и зачастую весьма приблизительны.

– Учту.

Возвращаясь от Рудницкого, он уже знал, как будет действовать дальше.

Обратно пришлось несколько километров идти пешком, пока, сжалившись, его не подсадил пьяный мужичонка, возвращавшийся в город из гостей. Кама уселся на раздолбанную телегу, поплотнее закутался в шинель и закрыл глаза.

Поезд из Москвы прибыл точно по расписанию. Человек в неприметной одежде вышел из вагона и с удовольствием вдохнул пропитанный соленой водой воздух.

Все-таки Петербург вдохновляет! По крайней мере его. Здесь хочется творить! И пусть поэм он не пишет, творческая жилка ему не чужда.

Он поправил кепку, сдвинув на лоб, и двинулся к выходу, не забывая цепким взглядом выхватывать всех, кто кажется подозрительным.

На улице к нему пристроился небольшой остромордый пес. Человек взглянул на собаку равнодушно и прибавил хода.

Он всей кожей ощущал, что должен торопиться.

Егер проводил приезжего взглядом и неторопливо отправился в другую сторону.

Когда придет время, Джокер приведет его туда, где тот будет находиться.

А пока нужно завершить начатое.

Дверь крошечной угловой квартирки недалеко от театра открыла женщина.

– Это я оставлял вам записку.

– Проходите.

Квартира была тесно заставлена разномастной, но, сразу видно, дорогой мебелью. Вернее, тем, что от нее осталось после многочисленных набегов новых хозяев жизни.

– Теперь мне принадлежит только одна комната, так что… – извиняющимся тоном произнесла хозяйка, видя, что он с трудом протискивается между буфетом и шкафом.

– Не беспокойтесь, мадам.

– Не желаете ли ромашкового чаю? – сделав приглашающий жест, спросила женщина.

– С удовольствием, – ответил Егер и вежливо улыбнулся.

Они уселись за маленький кофейный столик, приткнувшийся между софой и канапе.

Женщине было за сорок, но воспоминания о былой красоте все еще заставляли ее румянить щеки и подводить углем выцветшие брови. Стать и плавные отточенные жесты выдавали суровое балетное прошлое и придавали хозяйке квартиры некий лоск.

Именно такой он ее и представлял.

Кама пригубил чай из чашки мейсенского фарфора и посмотрел женщине прямо в глаза.

– Зоя Марковна, я…

– Можно без церемоний. Нынче они не в чести.

– Хорошо, – поправился Егер. – Зоя, времени мало, поэтому позвольте начать с главного.

Женщина склонила голову.

– У вас в доме хранятся вещи, принадлежавшие вашей подруге Матильде Кшесинской. Вы должны отдать их мне.

Зоя побледнела так, что он уже приготовился ловить ее бездыханное тело. Однако в обморок Ицкина падать не стала. Сжала у горла шаль и блеющим голоском начала отпираться.

– Послушайте, Зоя, – жестко прервал ее Егер. – Я же сказал: времени мало. Еще несколько минут пререканий с объяснениями, и его не станет совсем. Объяснять, откуда мне известно о гребне, не стану. Но уточню: совсем скоро в вашем доме появится человек, который не любит ромашковый чай и убивает людей, не давая им раскрыть рот. В мои планы встреча с ним тоже не входит, поэтому отвечайте быстро: где вы храните гребень?

Ицкина несколько мгновений смотрела на него остекленевшими от страха глазами, а потом, справившись с собой, встала и отправилась в дальний угол комнаты.

– Помогите. Надо отодвинуть шкаф и оторвать доску.

Несмотря на солидные размеры, шкаф оказался не слишком тяжелым. Видимо, вследствие произведенной экспроприации. Под одной из половых досок был устроен небольшой тайник.

– И как это солдаты его не нашли?

– Я постоянно перепрятывала. Когда они видели, что уже вскрывали в этом месте, второй раз не заглядывали.

Святая простота.

Из тайника он извлек пачку перевязанных атласной лентой писем.

– А гребень?

– Глубже. Просуньте руку.

Он просунул и, почувствовав твердое, потащил наружу.

Невольно забилось сердце. Сейчас увидит то, что так долго искали многие.

Кама размотал холстину и осторожно – помнил, что золото, из которого он сделан, мягкое – достал гребень.

Почему-то ему казалось, что гребень поразит своей красотой, но был разочарован. Золото выглядело грязным и тусклым, работа казалась грубой, да и сам сюжет – невнятным. Девушка была вылеплена довольно тщательно, однако дельфины больше смахивали на акул, а море вообще распознавалось с трудом – не волны, а скорее бугристый глинистый берег.

– Что? Не впечатляет? – поинтересовалась, заглядывая ему в лицо, Ицкина.

– Честно говоря, ожидал большего, – признался Егер.

– Вы не понимаете: гребень уникален.

– Я знаю, что ему тысячи лет, он принадлежал гиперборейской королеве и выполнен из золота, которого не существует в природе.

– Вы ошибаетесь. Ценность гребня вовсе не в этом. Он обладает магической силой.

– Исполняет желания владельца. Это я тоже слышал.

– Но так и есть!

– Неужели? – спросил Кама, рассматривая гребень. – Кшесинской он не слишком помог. Да и вам, судя по всему, тоже.

– Несчастья Мали начались как раз после того, как она спрятала гребень у меня. Это было до переворота и всего, что случилось потом.

– Зачем она это сделала?

– Ей угрожали мормоны. Они во что бы то ни стало хотели заполучить эту вещь, и Маля начала опасаться за свою жизнь.

– То есть на силу гребня не рассчитывала?

– Гребень – не окоп, в котором можно отсидеться, – сурово ответила Ицкина. – Не стоит ерничать. Если бы гребень не имел силы, за ним не охотились бы с таким остервенением.

– Согласен. Моя реплика была неуместной. Прошу прощения.

Несколько смягчившись, Зоя поинтересовалась, что он собирается делать с гребнем.

– Пока я намерен спасти его от тех, кто способен воспользоваться его магической силой во зло людям. Но вы не ответили: столько лет владели волшебным – если можно так выразиться – предметом. Почему он не оказал воздействия на вашу судьбу?

– Я никогда не была владелицей гребня! Ни дня! Маля доверила мне хранить драгоценность. Хозяйкой по-прежнему оставалась она. И зря вы сказали, что он не помог ей. Она осталась жива, смогла выехать из России и продолжает счастливо жить с любимым мужем и сыном. Вряд ли сейчас кто-то мечтает о большем.

– Вы правы. Однако я полагал, хозяином гребня становится тот, у кого он находится. Это не так?

Ицкина покачала головой.

– Николай Гумилев был уверен: эта вещь сама выбирает хозяина. Кому-то служит, кому-то – нет. Он предупредил об этом Малю, но как только она стала носить гребень, ее жизнь изменилась. Вы сказали «волшебный»? Так и есть.

– Вот, значит, как. Ну что ж. Буду учитывать.

Кама завернул гребень и осторожно убрал в карман шинели.

– Подождите. А что делать с письмами?

– Пусть лежат.

Ицкина вцепилась в его рукав.

– Вы не понимаете! Это… это… Нет, постойте!

– Да что за письма? – не понимая, чего она так всполошилась, спросил он.

– Это письма императора Николая Второго к ней. К Мале.

– Да вы с ума сошли! – не сдержавшись, почти крикнул Кама. – Зачем их у себя держите? Да если их обнаружат…

– Боже! Не кричите только. Я и так чуть жива от страха. Но Маля – моя подруга. Она просила сберечь письма. Это единственное свидетельство их любви.

«Да какой к черту любви», – чуть не завопил Кама.

– Я не могу нарушить слово, данное ей.

Кама взглянул в искаженное страхом лицо Ицкиной.

– Послушайте меня, Зоя. В вашей преданности уже нет никакого смысла, хотя она и вызывает уважение. Если хотите жить, немедленно бросьте письма в печь.

Ицкина опустила голову.

– Это единственный выход?

– Без сомнения.

– Тогда пойдемте вместе. Хочу, чтобы у меня был свидетель.

В чем смысл, Кама так и не понял, но спорить не стал.

На счастье, в кухне никого из жильцов не было. Зоя присела перед голландкой и, отворив дверцу, бросила пачку в огонь. Письма сразу занялись. Только ленточка мелькнула прощально.

– Ну вот и все, – печально возвестила она и перекрестилась.

– Пойдемте.

Они вернулись в комнату. Зоя едва сдерживала слезы.

– Ну что ж, прощайте. Больше мне нечего вам предложить, молодой человек.

Фраза звучала двусмысленно, но Егер даже не улыбнулся, понимая: она попрощалась не с вещами, а с прошлым, которое, наверное, было гораздо счастливее настоящего.

Он взял женщину за руки.

– А теперь, Зоя, вы соберете самое необходимое, и я отвезу вас в безопасное место.

Она вскинула на него глаза и закрыла рот ладонью. Ожидавший восклицаний и всплескиваний руками Егер оценил ее понятливость.

– Я поняла вас. Но куда мы поедем? У меня никого нет в этом городе. Вернее, не осталось.

– В Петрограде оставаться нельзя. Тот, кто ищет гребень, не поверит, что у вас его больше нет.

Зоя взглянула проницательно.

– Для вас это тоже опасно. Если он узнает, кому я отдала гребень, будет охотиться за вами.

– Вы очень умны, мадам.

Она беспомощно оглянулась.

– Даже не знаю, что взять.

– Только самое необходимое и документы. У нас с вами несколько минут.

В Зоиных глазах заметалась паника.

– Что? Он уже близко?

Он в самом деле был близко, но сообщать об этом испуганной женщине Кама не стал.

– Мы с вами справимся, если будем действовать быстро.

Через три минуты они вышли из дома через соседний подъезд. За углом его ждал автомобиль. Сидевший за рулем хмурый человек помог Ицкиной сесть.

Помощника, выделенного ему Красиным, Кама не вызывал второй день, и глупый Северьянов был только рад этому. Жена просила капусту на зиму порубить и засолить. Северьянов несколько раз публично кручинился по этому поводу. Теперь наверняка его жена довольна.

Болтать о том, что оставил Егера одного, Северьянов точно не будет.

Сидя рядом с ним на заднем сиденье, Зоя вытирала платочком слезы, но в целом вела себя достойно.

Через несколько дней ей выправят разрешение на выезд за границу. Этим займется человек, сидящий за рулем. Яков предан не службе, а лично ему. Было бы странно, отправляясь на задание, не иметь в рукаве кролика, о существовании которого никто не догадывается.

Что касается остальных, то один якобы помощник удачно попал в кутузку, а у Северьянова только Настасья и ее жирные щи на уме. С этой стороны все сложилось как нельзя лучше.

Замечательно, что его действия в эти дни остались тайной не только для врагов, но и для тех, кто приставлен ему помогать. Впрочем, возможно, разницы нет.

Трясясь по камням петроградских мостовых, Егер не ведал, что через семь лет Зоя Ицкина и Матильда Кшесинская – в то время уже графиня Красинская – встретятся в Париже, и Маля будет горько рыдать на плече подруги, узнав, что письма ее царственного возлюбленного утрачены навсегда.

– Вы знаете, с первой минуты я почувствовала доверие к вам, – неожиданно произнесла Ицкина и посмотрела на него красными от слез глазами. – Со мной такое нечасто случается. От вас исходит какая-то магическая энергия.

Краска со щек и бровей стерлась, и лицо женщины стало старым и беззащитным.

– Я хотела бы поминать вас в своих молитвах. Вы мне жизнь спасли. Не отдали в лапы жадным, бесчеловечным людям. Скажите мне хотя бы свое имя.

– В целях вашей и моей безопасности имя называть не стоит. Но спасибо. Я тронут.

Они помолчали.

– Помолитесь за рабу Божью Анну, – неожиданно для себя самого сказал он и вдруг ощутил, что на душе полегчало.

С чего бы это?

Последние ноты

Человек, приехавший утром, вошел в парадную дома, где жила Ицкина, через час после того, как Егер и Зоя сели в автомобиль. На стук никто не ответил, и человек, выждав некоторое время, вскрыл замок.

В квартире было тепло и пахло съестным. «Это хорошо», – подумал мужчина, шагая по коридору и дотрагиваясь до дверных ручек.

Все комнаты оказались запертыми, кроме одной. Войдя, мужчина остановился посредине и огляделся. Это здесь.

Присмотревшись внимательнее, он заметил, что шкаф сдвинут в сторону. Кольнуло нехорошее предчувствие. Он заглянул и увидел криво уложенную половую доску. Отбросив ее в сторону и уже понимая бессмысленность своих действий, он сунул внутрь руку, а потом поднялся и выругался.

Тайник пуст. Вместе с ним опустело жилище. Птичка улетела, унося в клювике бесценную вещь.

Мужчина постоял, пытаясь справиться с настигшим его разочарованием, а затем негромко произнес:

– Еще не вечер.

В нужное время Егер, как обычно, позвонил в Москву с докладом.

– Наркома сегодня не было, – сухо сообщила вышколенная секретарша. – Срочная командировка.

– Товарищ Красин говорил, когда вернется?

– Позвоните завтра.

– Спасибо.

Не вернулся. Значит, предпринимает ответные шаги.

Кама повесил трубку и, собравшись, вышел из квартиры. Больше он сюда не вернется.

В маленьком домике на окраине его, похоже, не ждали.

Кама отворил дверь ключом, вошел и прислушался.

Ни звука.

Разувшись, он на цыпочках подошел к двери в комнату и приоткрыл ее.

Анна с Фефой, обнявшись, спали на кровати.

С минуту он любовался их безмятежными лицами, а потом прошел в кухню и поставил на огонь турку. Без кофе ему не думалось.

А хорошенько подумать просто необходимо. Грамотно замести следы – целое искусство.

Ему всегда виртуозно удавалась эта часть операции. Но раньше речь шла только о нем. Сейчас он обязан защитить доверившихся ему людей. Не только Анну с Фефой, но и Рудницкого. Их имена не раз упоминались в донесениях, и умница Красин давно оценил роль и значение каждого.

С Рудницким все проще. Одинокий старик, решивший отправиться для поправки здоровья на Кавказ, не вызовет подозрений. В данный момент Аркадий Нестерович уже сидит в поезде. Ничего. Немного погреется, а там увидим. В конце концов, ему следует заняться своим артритом. По слухам, его неплохо лечат в Германии.

Кама вылил кофе в кружку и обхватил ее обеими руками. Анну вывести из-под удара так просто не выйдет. Тут нужна более вычурная комбинация. Попробуем ее соорудить. Что известно наркому?

Расследуя серию убийств, Анна Чебнева обнаружила клад с драгоценностями Кшесинской. Артемьев, явившийся в подвал с целью завладеть сокровищами, был убит. Во время задержания погиб еще один сотрудник уголовного розыска Егор Маркелов. Сама Чебнева была ранена и доставлена в больницу без сознания. О своей роли Кама в донесениях не упоминал, а Кишкин – единственный, кто знал о предательстве Маркелова, – позаботился о том, чтобы все показали одно и то же: Чебневу обнаружили в саду дачи Кшесинской и сами отвезли в больницу.

Сильно усердствовать в этой части Красин не станет. Ясно: Чебнева вывезти сундук с сокровищами не могла.

Однако он может предположить, что Чебнева была не одна, следовательно, драгоценности мог вывезти ее сообщник. Но это как раз тот случай, когда предположение писано вилами на воде. Никто этого сообщника в глаза не видел.

И все равно надо прикрыть Анну с этой стороны.

Особая роль отводится одноглазому циклопу Кишкину. Кама уже успел оценить степень его надежности и был уверен: тот скажет то, что необходимо, и сделает то, что нужно.

Балтийские матросы страху не имут!

Еще немного усилий, и со стороны УГРО проблем не будет. Но этого недостаточно. Нужно позаботиться о том, чтобы связь между Анной и им ни в коем случае не всплыла. Поэтому здесь женщины только на одну ночь. Завтра их отвезут на Кирочную, где Кишкин установил круглосуточное наблюдение и грамотно организовал охрану.

Хорошо, что Анну разрешили забрать домой. В больнице она все равно не была в безопасности. Пусть даже Бездельный – самый дельный человек во всем Петроградском УГРО.

Однако у наркома внешней торговли длинные руки, и в Петрограде он практически на своей территории, так что надо постараться предугадать его шаги.

Пойдет он в погоне за мистическим гребнем до конца или удовлетворится тем, что в его руках оказались столь желанные драгоценности Кшесинской? Гребень важен для Красина. Он нужен ему лично. Для себя.

Возможно, – хотя это всего лишь допущение – все предприятие затевалось именно для того, чтобы найти гребень. Как Красину стало о нем известно, остается загадкой, но, скорей всего, нарком внешней торговли узнал о существовании мистической вещи раньше всех. Голова Леонида Красина устроена причудливо.

Куда он шагнет сейчас? Назад или вперед? Можно быть точно уверенным в одном – Красин не любит вытягивать пустой номер.

А что, если аккуратно подкинуть наркому внешней торговли мысль: тайник в Стрельне отнюдь не единственный? Матильда не из тех, кто хранит все яйца в одной корзине. Скорей всего, Красин не откажется наложить лапу и на остальное. Конечно, если ему позволит сделать это старый друг Феликс, или Юзеф, как тот называл наркома внутренних дел. Следовательно, начать надо именно с этой стороны.

По сложившейся привычке Егер достал лист бумаги и стал рисовать. Только не стрелочки и кружочки, а цифры, квадратики и знаки, то вопросительные, то восклицательные.

Закончив, он поглядел на свои художества и вслух произнес:

– Ну это мы еще посмотрим.

Кофе закончился. Кама оглянулся в поисках чего-нибудь съестного, хотя знал, что еды в доме нет, и увидел тарелку, накрытую чистым полотенцем. Он не поленился встать и заглянуть.

Аккуратная горка нарезанного хлеба и большое красное яблоко.

Кама усмехнулся. Он и забыл, с кем имеет дело.

Анна рассказывала, что Фефа нянчила ее с рождения, заменив рано умершую мать.

– Фефа с голоду умереть не даст. Захочешь – не умрешь, – смеясь, сказала она тогда.

Спасибо тебе, Фефа!

Он с аппетитом сжевал яблоко, а потом, вдохновившись, поставил на плиту новую порцию кофе.

Кофе и хлеб. Нет ничего вкуснее.

Он вдруг удивился. Себе. Привык подавлять чувство голода, холода и жажды. С годами стал есть не потому, что хотелось, а когда было необходимо.

Откуда вдруг зверский аппетит?

Он с подозрением посмотрел в сторону шинели, в кармане которой лежал завернутый в тряпицу гребень Матильды.

Неужели все из-за него? Настроение, силы, аппетит.

Он вернулся в прихожую и достал гребень из кармана. Как она удивится, увидев его!

– Кама, – услышал он тихое и обернулся.

В проеме стояла Анна.

– Не слышала, как ты пришел, – улыбнулась она и вдруг застыла.

Увидела.

– Это он?

Кама кивнул и подошел.

– На, держи.

Она осторожно взяла.

– Ты хотел сказать: подержи.

– Я сказал то, что хотел. Теперь гребень принадлежит тебе.

– Что за чушь? Ты шутишь? Это же гребень гиперборейской королевы!

– Ну и чем ты хуже?

Анна хихикнула. Ей все казалось: он шутит.

– Ну и что мне с ним делать? Втыкать в прическу а-ля принцесса Помпадур?

– Достаточно того, что он будет у тебя.

Она наконец поняла, что он говорит серьезно, и испугалась.

– Это невозможно.

– Возможно, потому что уже случилось. Я искал гребень для тебя. И я его нашел.

– Для меня? – повторила она.

– Бери и никогда с ним не расставайся. Тогда я буду спокоен.

– Ты веришь в его силу?

– Неважно, верю ли я. Ты верь.

Анна погладила гребень тонкими пальцами:

– Жаль, что Гумилев не оставил себе, возможно, его судьба не была бы столь трагичной.

Не касаясь друг друга, они долго стояли у окна и смотрели на стремительно бегущие по стеклу струи осеннего дождя.

На подоконнике перед ними лежал гребень.

Два дельфина, несущие по бурным волнам гиперборейскую королеву, и острые, как пики, зубья.

– Почему-то я не чувствую себя счастливее, – прошептала Анна.

– По легенде, гребень сам выбирает хозяина.

– Значит, меня он еще не выбрал. Ты его добыл, ты и владелец.

Возможно, она права. Но скоро все изменится.

– Мне нужно отлучиться. Ложись спать.

Она не стала спрашивать, куда он пойдет. Молча кивнула и повернулась, чтобы уйти. Он поймал ее за руку и притянул к себе. Заглянул в печальные глазищи.

– Я сделаю все, чтобы ты была в безопасности.

– Хорошо.

Она ждала от него совсем других слов.

Но ничего другого он сейчас сказать ей не мог.

Поцелуй был долгим. Они оба почувствовали возбуждение и едва справились с нахлынувшими эмоциями. Понимали, что нельзя.

– Иди.

– Спокойной ночи.

Оставшись один, Кама достал из кармана фонарик и, направив луч в сторону окна, несколько раз нажал. Через мгновение с улицы ответили таким же миганием.

Он быстро оделся и вышел.

У черного входа ждал человек.

– Яков.

Человек молча кивнул.

– Нужно организовать разговор с наркомом.

– Поехали.

Ехали молча и остановились у неприметного здания, на фасаде которого висело не меньше десяти вывесок.

– Ноев ковчег, – сказал Кама себе под нос, поднимаясь по лестнице вслед за Яковом.

Привычно вскрыв кабинет, Яков прошел внутрь и, не включая свет, указал на телефон.

– Тот, что слева.

Егер набрал номер.

После первого гудка нарком поднял рубку.

– Слушаю.

Разговор длился ровно минуту. Выслушав просьбу, Дзержинский помолчал, обдумывая, и ровным голосом произнес:

– Позвони завтра в то же время.

Опустив трубку на рычаг, Егер повернулся к молчаливому товарищу.

– За доставкой груза проследил?

Яков кивнул.

– Что нарком?

Тот пожал плечами в черном пальто.

– Сомнений в целостности груза не было. Запаян, щели воском залиты. Нигде ни царапины.

– Вопросы были?

– Нет.

– Это хорошо.

Уже в автомобиле, глядя на мелькающие мимо дома, Кама сказал:

– Квартиры удачно подобрал.

Яков даже головы не повернул, но лицо его целых две секунды было довольным.

День Кама провел, заканчивая дела, а ночь – в старом доме, уже опустевшем.

Ему безумно хотелось увидеть ее. Просто увидеть. Чувство, которое он испытывал к этой женщине, отличалось от того, что было раньше.

– Это смешно, – сказал он сам себе вполголоса.

Но смешно ему не было.

В оговоренное время он набрал знакомый номер.

Здороваться нарком не стал.

– Вот что для тебя раскопали. Кроме Сергея Михайловича у Цецилии Баденской было еще пятеро детей. Сергей особо сблизился с Александром, который на три года старше. Служил тот генерал-инспектором при Верховном главнокомандующем военно-воздушного флота. Уволен со службы в семнадцатом и с разрешения Временного правительства поселился в Крыму в своем имении «Ай-Тодор». Революцию встретил там же, потом – германскую оккупацию. Когда территория временно перешла под контроль лояльных к белым союзников, Александр, не дожидаясь отъезда из Крыма семьи, убрался в Париж.

– Когда это было?

– В конце восемнадцатого. Все это время Романов имел достаточно свободы, чтобы поехать куда угодно.

– Он виделся с братом?

– Да. Уговаривал уехать. Тот не согласился.

– Сергей не согласился и-за Матильды. Взял на себя труд спрятать подальше от новой власти ее драгоценности. Сохранить до ее возвращения.

– И использовал для этого любые возможности, – подхватил нарком. – Клад искали в Петрограде, верно?

– Потому что Сергей Романов его не покидал.

– Зато его брат покинул. Смотри, что выяснилось: в Петроград Алексей Михайлович прибыл на поезде, а вот обратно ехал на автомобиле. Причем сразу на двух. С ним был племянник и еще трое неизвестных.

– Алексей увез часть ценностей Кшесинской.

– В сопровождении профессиональных военных. Исходя из этого, можно предположить: поскольку долго с таким грузом находиться в безопасности он не мог, то, никого не дожидаясь, отбыл в Париж. Как тебе эта история?

– Годится. Спасибо.

– Никитич скушает, уверяю. Грамотно подсунешь, и тем, кто работал с тобой в Петрограде, можно будет не волноваться. Зная старого друга, уверен: все закрутится немедленно. К Петрограду он сразу потеряет интерес, и скоро меры предосторожности не понадобятся.

«Хорошо бы, – подумал Кама.

– Это все?

– Нет. Не все.

Голос у наркома стал вкрадчивым.

– Ты, кстати, давно в Париже не был?

Понятно. Ну что ж. Долги надо отрабатывать.

– Давно, товарищ нарком. Успел соскучиться.

– Ничего, скоро свидитесь. Леонид, не сомневаюсь, захочет продолжить сотрудничество с тобой в этом деле.

– Буду искать клад Матильды со всем рвением.

– Добро. У меня там тоже есть интерес. Как раз для тебя дельце. И, кстати, скажи Кишкину, чтобы в Москву собирался. Он мне тут нужен. А заодно пусть прихватит Векшина. Не уморили его еще в кутузке?

– Живехонек, товарищ нарком.

– Ну, тогда до встречи.

В трубке раздались короткие гудки.

Яков привез Анну поздно ночью.

Они обнялись и долго стояли, замерев.

– Не жалеешь, что отдал мне гребень? – неожиданно спросила она.

– Это именно то, чего я хотел.

– У меня с самого утра чувство, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо.

– Это гребень?

– Какая разница.

Она отстранилась и посмотрела прямо в глаза.

– Кама, кто ты?

– Я тот, кто тебе нужен.

– И это все?

– Пока все…

– Пока, – эхом повторила она.

Он поцеловал теплые губы.

– Тебе пора.

– Проводи меня до машины.

Они вышли.

– Сегодня я получила записку от Николая, моего жениха. Подсунули под дверь.

Кама смотрел без удивления и ничего не спрашивал.

Значит, ему известно и об этом.

Грустно улыбнувшись, она достала из кармана скатанный трубочкой крошечный листок.

– Взгляни.

Кама взглянул. Несколько нотных знаков на криво прочерченных линиях.

Он прищурился, вглядываясь.

– Мне кажется, это ария Мими из «Богемы», последние строки…

– Не надо. Я знаю.

«Прощай и не держи обид». Так пела бедная Мими, уходя от возлюбленного, чтобы дать ему свободу. Ведь она знала, что он полюбил другую…

– Я знаю, – повторила она и отпустила листок.

Ветер взметнул его, покружил немного и умчал вдаль, к чужим, неведомым берегам.

– Яков.

– Поезд через час.

– Джокер с тобой?

– Радуется. Любит ездить.

– Не забыл еще французский?

Яков пожал плечами и неожиданно заявил:

– Мне больше нравится английский.

Егер усмехнулся.

С порога она унюхала: пахнет пирогом с капустой.

– Ты, что ли, Анюта? – крикнула Фефа из кухни.

– А то кто же.

– Чего долго не шла?

– Да так. Дело одно было.

– Какое дело? – спросила Фефа, появляясь в прихожей.

Анна открыла перед ней коробку.

– Это тебе.

Фефа заглянула и ахнула.

В коробке лежали новенькие теплые боты. С меховой оторочкой поверху и рядом блестящих пуговок по бокам.

Сноски

1

Подробнее об этом в романе Елены Дорош «Кукла Коломбины».

Content

Елена Дорош
Гребень Матильды

Издалека

Звонок старому другу

На крюковом

Старый друг

В стрельне

На большой посадской

Рудницкий

Из архивной пыли

Морковный чай с Марьей Николавной

На веранде

Драгоценности Матильды

На расстанной

Лучшая ресторация

Слежка

Злой гений

Исповедь убийцы

Общие знакомые

Карты на столе

Список Румянцева

План

Фонтан с лягушками

На грани

Три вопроса

Животный магнетизм

Последние ноты

Сноски