Анастасия Гор

Самайнтаун

© Гор А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Королева фей Неблагого двора, несчастная в любви, потому что съедает своих возлюбленных.

Вампир, который боится крови и не может умереть, как бы ни пытался.

Основатель и хранитель города Самайнтаун, потерявший голову (буквально).

Бывшая русалка, прикованная к инвалидному креслу и заколовшая любимого ради ног.

Колесо года

Древние кельты жили согласно Колесу года – циклу сезонных праздников. Всего праздников, – спиц Колеса, – было восемь: Йоль, Имболк, Остара, Белтейн, Лита, Ламмас, Мабон…

Последний из них САМАЙН – праздник окончания сбора урожая, день мертвых и конец года по кельтскому календарю, когда мир окончательно погружается во тьму. Традиционно отмечался в ночь с 31 октября на 1 ноября. Сегодня этот праздник известен, как Хэллоуин.

Пролог

Когда Джек очнулся, он не помнил ничего ни о себе, ни о мире вокруг, но твердо знал: нельзя позволить голубой свече угаснуть.

«Заботься о свече, Джек», – предупредил и вязовый лес тоже.

Пальцы ныли, распухли от раскаленного воска, скатывающегося по завитому жемчужному стержню, сотканному из семи стержней потоньше, что переплетались между собой. Всю левую ладонь покрывали ожоги и волдыри, старые и свежие, сухие и мокрые. Джек не знал, сколько часов – дней? недель? лет? – держит эту свечу вот так, на весу, и кто зажег этот странный сапфировый огонь. Он глубоко вдохнул и выдохнул, но пламя не колыхнулось. Приблизил его к груди – и почувствовал мертвецкий холод. В потрескивании свечи Джеку мерещилась буря, а в танце бликов вокруг – ритуальная треба.

«Свеча должна гореть, Джек. Пусть всегда горит, как звезды».

Джек пристально всматривался в пламя, пока наконец‐то не разглядел страшный секрет, который оно хранило и умоляло охранять его. Воск продолжал таять, скатывался вниз жирным глянцем, но свеча не оплывала. Ей было суждено гореть вечно – только бы Джек смог присмотреть за ней и уберечь. А иначе… Иначе случится непоправимое. Он не знал, что именно, но решительно вознамерился никогда этого и не узнать.

А еще так же хорошо, как Джек чувствовал важность этой свечи, он чувствовал и то, что наступила осень.

Корневища вязов, причудливо изогнутые над покрывалом из пылающих листьев, ощущались столь же отчетливо, как его собственные руки и ноги. Каждый новый листок, что ложился на землю, словно вплетался в полотно шерстяного пледа и согревал озябшую кожу. Скрюченные заскорузлые ветви цеплялись за Джека, а он цеплялся за них. Вороны кричали ему с верхушек вязов, а Джек молчал. Те самые корни, тугие и мощные, напоминали спины древних китов, ныряющих в шелестящее красное море. Они взвивались и складывались, образуя мосты между минувшими днями, на которые Джек мог опереться, присесть, когда снова терялся. А терялся он постоянно: в лесу, в ветвях, в вороньем крике и в самом себе. Он сидел на одном месте подолгу, он вдыхал запах опада и прелой осоки, он думал о том, что этот запах и есть он. Джек – это кровоточащая осень, где все красиво, но обречено на смерть.

Однако Джеку жутко хотелось узнать, есть ли в нем что‐то, кроме него самого – кроме осени и смерти. И в конце концов Джек смог отделиться от леса и покинуть свою колыбель. Он пошел тропою из гниющих цикориев, оставляя следы босых человеческих ног, и вязовый лес зашептал ему вслед, чтобы он опять не заснул:

«Эй, Джек! Где твоя коса?»

Одна рука потянулась к спине, слишком свободной и легкой. Она искала древнюю ношу из тьмы, жидкой и подвижной, как чернила; из кожаных лент, шершавого древка и лезвия острого, какое может перерезать пополам и камень, и кости с одного взмаха. Но тень Джека гнездилась у ступней и больше не оживала. За спиной действительно было пусто. Так же пусто вдруг стало где‐то внутри – и голова закружилась.

Тогда Джек еще не знал, что кружиться на самом деле нечему – головы‐то у него нет. А свистящий глас леса будто смеялся над ним:

«Эй, Джек! Где твоя голова?»

«Да здесь же, здесь!» – хотелось ответить ему раздраженно, но пальцы снова дотронулись до пустоты, провалились в горловину рваной рубахи. Промозглый ветер обволакивал зябким шелком и терялся среди деревьев, и точно также от сознания Джека ускользало происходящее.

«Эй, Джек! А где ты сам?»

– Я здесь, – сказал он и оглянулся. – Я ведь… Джек? Меня зовут Джек?

Он спросил у леса, и лес ответил:

«Джек, Джек, Джек. Тебя зовут Джек».

Тогда лес знал о нем больше, чем он сам, и Джеку пришлось ему поверить. Он последовал его совету продолжать идти – лес не сообщил об этом прямо, но намекнул, что, стоя на одном месте, Джек рискует опять уснуть среди опавшей листвы и никогда больше не захотеть стать чем‐то другим – и они проговорили всю дорогу. Правда, почти все время лес повторял одно и то же, звал Джека по имени и задавал глупые вопросы, на которые у него не было ответа, поэтому Джек не узнал толком ничего нового. Поэтому он обрадовался, когда в их беседу вдруг ворвался осенний ветер. Ветер, в отличие от леса, ни о чем не спрашивал – он рассказывал сказки:

«Жил Самайн в краю жестоком – дух пира, что считался слишком добрым. Несмотря на то, у Самайна было все: семь братьев, кров, одно веселье. Не смолкали крики в час его явленья».

Вязовый лес был темным и страшным. Вязовый лес был тихим и родным. Сквозь трещины в стволах проклевывались грибы с коричнево-рыжими шляпками, по ним текла смола – кровь земного мира. Осень разгоралась вокруг, как пожар, и Джек горел вместе с ней. Он бродил с полуприкрытыми глазами, отвергая усталость, хотя тело болело. Он карабкался по ветвям, чтобы посмотреть на солнце, запутавшееся в дождевых облаках, но неизменно срывался вниз. Он наблюдал за диким зверьем, роющим норы к зиме и грызущим заиндевелую бузину, но на него не обращали внимания. Из-за этого Джеку приходилось слушать ветер даже тогда, когда он не хотел:

«Но добро в жестоком мире – бремя. У Самайна было все – и ничего. Спросили у него семь братьев, почему не радует его ничто? Ведь жатва кончилась давно».

От очередной сказки Джека спас дождь. Большая ледяная капля упала ему за шиворот, затем – на рукава льняной рубахи, расплываясь бесформенными пятнами на грязно-желтой ткани. Следующая капля приземлилась прямо на горящую свечу – и она зашипела, сморщилась недовольно. Джек попытался спрятаться под кроной рябиновой рощи – та неожиданно сменила вязовый лес, но поскользнулся на размытом склоне. Кости затрещали, как хворост, который он проломил собой, когда упал. Вверх взвился сноп оранжевых листьев. Падение смягчил домашний свет – вернее, та надежда, которую он вселял, пробиваясь сквозь густые заросли.

– Кто здесь?! Назовись! Слышишь меня? Стрелять буду!

Джек так и не понял, что лес и ветер говорили с ним его собственным голосом. Он прошел еще немного – по ощущениям, правда, раза в три больше, чем весь предыдущий путь, – и рухнул на ступени ветхой хижины, единственной на сотню миль вокруг, как выяснилось позже. Свет фонаря, пролившийся из приоткрытой двери, показался ему горячее солнечного, а щелчок оружейного затвора – отчетливее молнии, разрезавшей черное небо на две несимметричные части. Весь мир умолк – и то маломальское, что еще сохранялось от уцелевших воспоминаний, тоже.

Осталась только голубая свеча, потерянная голова, Джек и молодая женщина по имени Роза, которая нашла его точно так же, как он нашел ее.

* * *

– Эй, Джек! Ты там уснул? Ты, это, скажи если что, а то я ведь по твоей тыквенной башке не понимаю, когда у тебя глаза закрыты.

Джек повел плечом, стряхивая наваждение прошлого, которое неизбежно нагоняло настоящее. Старое кладбище Самайнтауна всегда действовало на него усыпляюще, будто пыталось вернуть должок и погрузить Джека обратно в долгий сон, однажды им уже отринутый. Даже спустя сотню лет здесь все еще пахло опадом и прелостью. Только полоса вязов заметно поредела: теперь деревья перемежались надгробиями из серого мрамора, поросшими мхом и красным плющом, а вместо грибов на стволах блестели медные указатели. Некоторые могилы были до того старыми, что крошились и скашивались, напоминая ряды гнилых зубов в разинутой звериной пасти. Земля в таких местах каменела, и уходило по нескольку часов кряду, только чтобы расковырять ее и пробиться к крышке заветного гроба. А если Джек начинал глазеть по сторонам, проваливаться в свои мысли и мечтать, то времени требовалось в два раза больше.

Франц откашлялся и постучал железным навершием по твердому грунту, призывно глядя на Джека со дна выкопанной ямы.

– Ну что? Ты живой?

– Ага. Прямо как ты.

– Ой, чего так грубо сразу? По больному!

Джек вздохнул и, перешагнув через длинный сверток в черном полиэтиленовом мешке, спрыгнул к Францу в яму. Вместе они налегли на лопаты, чтобы поскорее похоронить в заброшенной безымянной могиле свежий, еще даже не окоченевший труп.

Акт 1

Месяц до Великой Жатвы

1

Все начинается с убийства

Правила Самайнтауна для новоприбывших

1. Не пугайтесь странностей – наслаждайтесь ими.2. Ни в коем случае не тушите свечи с голубым пламенем.3. Уважайте живых, мертвых, котов и тыквы. По остальным вопросам обращайтесь к Джеку.

Октябрь 1998 года начался точно так же, как начинался каждый год – с убийства.

Правда, справедливости ради надо сказать, что октябрь в Самайнтауне не заканчивается никогда. Сменяются дни в календаре, смерть сменяет жизнь – но не меняются красно-желтые листья на деревьях, жухлая трава и мокрая земля, где растут лишь ядовитые цветы, а урожай всегда один и тот же. Рассветы здесь – непременно марево тумана, закаты – кровавые пожары. Но по какой‐то причине – не менее загадочной, чем природа, склонившая голову перед тыквой и косой, – число трупов всегда увеличивалось соразмерно тому, как сокращались солнечные сутки. А сокращались они везде одинаково, но еще быстрее – там, где Джек. Будто тьма, сгущающаяся во всем мире, целенаправленно сползалась в Самайнтаун.

Здесь билось ее сердце, защищенное фасадами пятиэтажных домов из клинкерного кирпича с черепичными крышами, и, не имея собственной крови, оно словно стремилось вобрать в себя чужую. Возможно, тьма любила джаз – он играл здесь на каждом углу. Или желтые дождевики, полупрозрачные зонты, резиновые сапоги и то, как на них растекается алый цвет, когда приходит время. По крайней мере, тьма имела хорошие манеры и никогда не покушалась на тех, кто согласился приютить ее в своих стенах. Да и зачем соседям убивать соседей? Нет, она всегда питалась туристами. А их с наступлением осени в городе становилось немерено, прямо как мясных мух, что начинали летать над некоторыми из них уже сутки спустя.

Эту взаимосвязь Джек проследил давно, лет девяносто тому назад, когда среди тогда еще кособоких деревянных хижин поселился один из первых жителей, кого он мог бы назвать «собратом по несчастью». Темное время года – темные порывы. Точно так же, как ночь начинала душить в утробе день, мало-помалу забирая свое, так и первозданное естество топило в себе все, что старательно выстраивалось, дабы его сдержать. Голод, жадность, страх откусывали от здравомыслия кусочек за кусочком, пока от него не оставалась лишь полая оболочка. Потому еще с начала сентября Джек выходил на дежурства раньше обычного: не в восемь утра, как сам же для себя постановил, а в шесть – и заканчивал позже, после полуночи. Однако как бы он ни старался, сколько бы ботинок ни истоптал, сколько бы кардиганов ни порвал о цепкие лапы шиповника, наматывая по Светлому и Темному районам круги, он все равно не мог защитить всех. Рано или поздно инциденты случались. Самые разные, необязательно смертельные. Но никогда – такие, как сегодня.

Этот день не заладился с самого начала, несмотря на чудную погоду – теплую, но влажную, какая всегда стояла в Самайнтауне добрую половину года до середины зимы. Улицы золотили листья молодых каштанов, змеившихся вдоль обочин, точно они стремились уползти туда, где хотя бы раз их иссушит зной, скует мороз или заставит цвести первая оттепель. На раскидистых ветвях раскачивались соломенные куклы – Джек не видел таких раньше, но нашел их очаровательными, с лоскутами пестрых тканей вместо юбок и нарисованными женскими лицами, – а чуть дальше, в начале Рябиновой улицы, уже спозаранку дымили фургоны закусочных, готовясь встречать туристов. На их грилях вовсю коптились знаменитые самайнтауновские сосиски с соусом карри и кукурузные початки в домашнем майонезе с тертым пармезаном. Джек всегда подходил к ним как можно ближе, чтобы насладиться дивным ароматом специй, который заставлял притормозить на обочине даже сонные рейсовые автобусы из пригорода.

Один из таких, только экскурсионный, остановился прямо на пешеходном переходе, где Джек как раз дожидался зеленого сигнала светофора – и где ему пришлось преступно побежать на красный, чтобы проскочить раньше, чем замигают вспышки фотоаппаратов. Джека вовсе не удручало лишний раз принять геройскую позу, взять на руки чьего‐нибудь сопливого ребенка или даже показать излюбленный туристами фокус с перекатыванием тыквы на плечах – его обескураживало, сколь много времени это отнимало даже у того, в чьем распоряжении было все время в мире. И конечно же, глупые пластиковые магнитики с его портретом в сувенирных лавках, которые потом продавали за бесценок (почему они всегда дешевле, чем магниты с котиками?!).

С козырьков коричневых крыш и пинаклей [1] Рябиновой улицы на Джека глазели горгульи и маскароны [2], слепленные на фасадах кирпичных домов вместо номерных табличек. Джек пересек сначала саму улицу, а затем и один из пешеходных мостов, соединяющих две половины Самайнтауна – Темную и Светлую. Над поверхностью Немой реки, шафрановой и мутной из-за выстилающих дно гнилых листьев, вились щупальца молочного тумана. Утро в Самайнтауне всегда укрывалось им, как фатой невеста, и Джек будто потянул за край покрывала, когда ступил с гладкой серой брусчатки на сырую землю, чтобы добраться до центра Светлого района в обход. Со спины ему кричали вороны, его старые друзья, что слетались на Старое кладбище, оставшееся на той стороне. Джек хорошо слышал их клик, как и зов бренных костей, забытых имен, пыльных руин. Кое‐какие из них взывали громче прочих.

«Я скоро навещу тебя, Роза, – ответил он им, глядя туда, где вдалеке виднелись макушки расколотых надвое вязов и серый купол заброшенной католической церкви. – Но сначала мне нужно позаботиться о нашем доме, ты помнишь?».

И Джек двинулся тем же самым маршрутом, с которого начинался каждый его день вот уже на протяжении ста лет, и покуда ему не хватало ни смелости, ни фантазии придумать новый.

– Доброе утро, Джек!

Наташа встретила его как обычно – с кофейником в руке и рядом чашек, которые второпях наполняла одну за другой, не забывая подкладывать на блюдце коричное печенье. Весь сервиз – фаянсовый с голубой глазурью и кремовой геральдической росписью. Где‐то уже проступали сколы и потертости, но посетители никогда не жаловались. Скорее всего, просто не замечали: когда ты оказывался внутри гигантской тыквы, последнее, что тебе хотелось рассматривать, так это посуду.

Джек по сей день гадал, что за краска покрывает внутренние стены кафе: приглушенно-рыжая, как натуральная овощная мякоть, и такая же мягкая, сахаристая на ощупь, да еще и с поблескивающими прожилками. Голландские печи из глазурованной керамики по углам заменяли колонны, а под абажурами торшеров теснились аккуратные полукруглые столики, похожие на семечки. Венки из сухоцветов настолько плотно заслоняли окна, что внутрь не пробивался ни один солнечный луч. Из-за этого, если в кафе вдруг выбивало электричество, – а подобное в разгар туристического сезона случалось повсеместно, – единственным источником света оставалась сама Наташа. Каждый день, в любую погоду и в любом настроении, она озаряла гостей своей улыбкой, напоминающей карамелизированную тыквенную дольку, какие всегда предлагала посетителям на подносе в качестве аперитива.

– Ты сегодня такой модник, Джек! – воскликнула Наташа, пока Джек примерялся к подготовленному специально для него бумажному стаканчику на краю стойки, проверяя, насколько тот горячий. Шел пятый год, как Наташа выкупила бывший продовольственный магазин и превратила его в кафе «Тыква», но Джек все еще удивлялся, когда она ставила перед ним свежезаваренный черный кофе. По традиции каждый день, всегда в одно и то же время – и всегда бесплатно.

– Ох, ты заметила? – Джек просиял, вытянулся во весь рост и раскинул руки, гордо демонстрируя Наташе свой новый тренч: блестящие аспидовые пуговицы, высокий ворот с наплечниками, строченные золотом манжеты. – Титания подарила! Сказала, в нем я буду казаться шире на фотографиях.

– Да-да, замечательный тренч, но… Я не совсем об этом. – И Наташа многозначительно обвела пальцем свое лицо.

Если бы у Джека тоже было лицо, то он бы покраснел до корней волос: стыд растекся воображаемым жаром в пустоте над шеей. Джек подорвался к вешалке, толкнул ее вместе с висящими на крючках куртками и прильнул к зеркалу. Оттуда на него воззрилась тыква – крупная и безупречно круглая, какие умели выращивать только на самайнтауновских фермах, вечных призерах всех национальных конкурсов. Треугольники глаз и кривой улыбающийся рот с зазубринами – оттуда сочилась лишь дегтярная темнота, сколько не вглядывайся, – Джек вырезал в ней собственной рукой. Но он определенно не обводил их женской помадой оттенка «порочная слива» (Джек знал название, потому что это была помада Лоры, которую она требовала дарить ей на все праздники) и не пудрил щеки толстым слоем красных румян.

– Франц! – вскричал Джек, как проклятие. – Когда только успел?!

Он действительно не помнил, когда упустил из виду свою тыкву в коридоре или на кухне, где Франц мог бы бессовестно ее атаковать, но это определенно произошло. А ведь Джек не расставался с ней даже во сне! Но вот когда требовалось принять ванну или надеть водолазку… Первое тыква не любила – влага быстро превращала корку в отсыревшее месиво, – а второе на нее не налезало. Именно в такие моменты тыква становилась уязвимой, а потому самой желанной вещью во всем доме. Франц покушался на нее постоянно, так что это был отнюдь не первый подобный случай. Но, пожалуй, самый вопиющий! Куда хуже прошлых маркерных усов и приклеенного сбоку бантика.

– Салфетку?

Джек с благодарностью принял из рук Наташи бумажный платок и принялся тереть лицо до жалобного скрипа, пока с тыквенной корки не слезла не только помада, но и верхний слой кожуры. Затем Джек повертелся на месте, осматривая себя с головы до пят, проверяя, не прицепились ли к нему где‐нибудь еще плоды вампирского коварства. Сложно было сказать, что хуже: то, что Джек разгуливал в столь постыдном виде по всему городу и даже заглянул в закусочные фургоны, чтобы поздороваться, или то, сколько туристов из автобуса наверняка успели его «щелкнуть». Хотя, может, благодаря этом он наконец‐то побьет рекорд магнитов с котиками…

– А я все думал, почему Лора улыбнулась мне с утра. Лора! Улыбнулась! – причитал Джек, возвращая тыкву на место: он так крутился из стороны в сторону, что она съехала вбок, и его резное лицо оказалось на затылке. – Я решил, что ей просто приснился хороший сон, ну, знаешь, вроде тех, в которых она душит нас всех подушкой… Уже тогда нужно было заподозрить неладное!

– Да ладно тебе! Ты всегда красавчик, Джек. Даже с макияжем! У нас тут прогрессивное общество, никто не осудит.

В такие моменты Джек начинал сомневаться, что Наташа и вправду обычный человек. Во-первых, она говорила, что спит по три часа в сутки, но выглядела при этом всегда с иголочки в своем накрахмаленном фартуке и милом платье с рюшами, благодаря которому (не иначе) была замужем уже трижды. А, во‐вторых, она всегда делала Джеку комплименты. Ну разве это не странно?

Он осмотрел себя в зеркале еще раз, более придирчиво. В те моменты, когда Наташа прилюдно называла его красавчиком, Лора обязательно добавляла, что он страшный и позорит весь Самайнтаун. Джек был достаточно умен, чтобы не верить ни тому, ни другому, но ему самому, по правде говоря, нравилось, как он выглядит. По крайней мере, настолько, насколько это возможно, когда у тебя нет головы и есть некоторые комплексы на этот счет.

«Эй, смотри, Тыквенный Король!» – визжали дети, едва его завидев. Так Джека именовали на туристических брошюрках, которые бесплатно раздавали на автовокзале вместе с булочками за пять центов. Взрослые называли его «парнем с отличным гримом», подростки – «тыквоголовым», а слишком суеверные старцы просто перекрещивались. Но всех их объединяло одно – они вечно пялились на Джека. Благодаря утомительному вниманию и выработавшемуся к нему стойкому иммунитету Джек в конце концов научился носить все, что пожелает. А желал он, назло миру, старомодные рубашки из секонд-хэнда с кружевными воротниками, вельветовые бриджи по щиколотку с подтяжками и классические черные дерби с отрезным носком. Все это, правда, только подчеркивало его болезненную худобу, узкие от рождения плечи и невысокий рост, но Джек и не пытался их спрятать. Он выучил давно, как имя каждого горожанина, мертвого и живого, умершего окончательно или восставшего: на него будут смотреть всегда и везде. Что бы он ни надел. Как бы ни вырядился. Как бы ни накрасился. Ибо пока у тебя нет головы – или тыква вместо нее, или бумажный пакет, или кочан капусты (да, Франц примерял ему и такие варианты), – ты всегда и будешь парнем без головы. Ни больше ни меньше.

– Слушай, Джек… Можно спросить у тебя совета? Кое-что на счет кафе.

Джек повернулся к Наташе со звуком «Хм?» и хорошо знакомым ему разочарованием от невозможности высказать выражением тыквы свое удивление. Джек – символ города Самайнтаун, воплощение вечной осени, что обрела здесь свое пристанище, теневого мира, который здесь надорвался, и очарования, каковое можно найти даже в жутчайших вещах. Но Джек точно не символ мудрости и смекалки – и того, и другого ему зачастую не хватало самому. А уж в бизнесе он не разбирался и подавно. Однажды Титания попросила его подсобить в цветочном и раздавать прохожим тюльпаны – по одному цветку в одни руки, чтоб горожане подивились, что тот стоит в вазе два месяца кряду и не вянет. Джек так увлекся, что к концу рабочего дня раздал даже те, которые предназначались для продажи. И дорогущие бурбонские розы, о которых не было и речи, – тоже.

– В последнее время выручка немного упала. Вот я и пытаюсь взять в толк, что не так с кафе. Оно будто захворало, понимаешь? – продолжила Наташа, и Джек вдруг обнаружил, что уже подпирает локтями стойку и участливо кивает, слушая ее со всем вниманием. – Может быть, качество продуктов испортилось… Я недавно сменила поставщиков, мне показалось, что из Светлого района тыквы приносят поспелее, но может, они даже слишком спелые… Слишком сладкие?..

Тыквы. Джек медленно осмотрелся по сторонам, подмечая, что у кого из посетителей лежит в тарелках. В такой час, когда небо только‐только превращалось из давящего монолита в жизнерадостный лимонный курд, народа было немного – человек десять от силы, в основном те самые туристы, которые привыкли сначала плотно поесть, прежде чем приступать к осмотру достопримечательностей. Местные в «Тыкву» захаживали редко, ибо сколько ни листай меню на пятнадцать страниц, сколько ни шерсти закуски с десертами, тебе всегда принесут плюс-минус одно и то же. Вот и сейчас блюда, которые мельком пересчитал Джек на столах, не отличались разнообразием: миска с тыквенной кашей, тыквенный слоенный пирог, тыквенное рагу и, кажется, отбивные из тертой тыквы (но с ломтиками оленины!). Судя по ядреному цвету и стружке, грустно висящей на ситце стеклянного кувшина, какой‐то бедняга даже пил тыквенный чай.

Джек поскреб пальцем выемку около импровизированного подбородка, улыбнулся – точнее, он думал, что улыбается, и надеялся, что это слышно по его голосу, исходящему откуда‐то из той же пустоты за изрезанной кожурой, – и неловко ответил:

– Ну… Знаешь… Я как‐то слышал пару раз, что клиенты жалуются… Нет, интересуются, почему в меню нет ничего, кроме блюд с тыквой. Мисо-суп и тот с ней, нарезанной кубиками в бульоне!

Рука Наташи, разливавшая только‐только закипевший на газовой горелке кофейник по чашкам, зависла в воздухе. Из-за кухонных створок, где скворчали маслом сковороды, один из поваров позвал ее по имени, жалуясь, что у них закончился кетчуп… Но Наташа даже не откликнулась, в упор уставившись на Джека. Эта коренастая женщина с мышиного цвета вьющимися волосами и маленькими карими глазами умела становиться поистине пугающей. Носогубные складки и морщины порезали ее лицо на дюжину злых частей, когда Наташа наконец‐то вернула со стуком кофейник обратно на горелку и взмахнула рукой, будто выметала Джека из кафе воображаемой метелкой:

– Что за глупости ты городишь? Нашим азиатским гостям нравится мисо-суп! Разве это не их традиционное блюдо? Я специально просила сына в библиотеке найти рецепт…

– Да нет же! Я не про сам суп, а про то, что в нем тыква…

– Тыква никакое блюдо не испортит! Нет, дело точно не в этом. Ох, если не разбираешься, Джек, то так бы сразу и сказал.

Джек со свистом вдохнул кофейный пар, а выдохнул его уже на улице, покинув кафе с остывшим бумажным стаканчиком в руках и абсолютным недоумением. «Все‐таки Лора права: я ужасный слюнтяй! Зато меня бесплатно угощают», – подумал он, мешая кофе деревянной палочкой, прихваченной по дороге. Аромат над ним вился терпкий, с приторно-ванильной сладостью сиропа. Наташа точно знала, какой кофе любит Джек – с целым букетом разношерстных нот, такой крепкий и густой, чтоб пронзал насквозь, как электричество. Оно, впрочем, неудивительно, ведь Джек и мог разве что нюхать кофе, но никак не пить.

– Ну что ж, а теперь за работу!

И Джек двинулся выверенным путем меж магазинов, где в нем обычно нуждались больше всего. На каждом углу он останавливался, чтобы кофе не расплескался, и подносил его к своей тыкве, позволяя дивному аромату окутать ее шарфом. Однажды Джек, поддавшись на уговоры друзей, все‐таки попробовал угоститься напитком так, как это предполагалось, и не придумал ничего лучше, чем залить его струйку прямо в вырезанный рот. Авось, сработает, как тот трюк с исчезновением и появлением кошек, который демонстрировали для зевак джинны на Призрачном базаре. Затея, однако, оказалась фатальной – и для его рубашки, что вмиг пошла пятнами, и для его кожи, сползавшей после пластами, как у нагов [3] по весне. Заливать жидкость или пропихивать внутрь еду через шею тоже не получалось – в той попросту не было никаких отверстий. Как, кстати говоря, и шрамов с отметинами.

Будто вспомнив об этом, Джек забрался рукой под основание тыквы и поскреб шею пальцами. Поверхность гладкая, точно мрамор, и такая же холодная на ощупь… Быть может, потому что в теле Джека не было крови. А может, потому что у него никогда не было и головы? Словом, Джек даже не знал, пробовал ли когда‐либо пищу или кофе на вкус по-настоящему. Но он любил представлять, какие они – и каков мог быть он сам, если бы его голова однажды отыскалась. Интересно, кудрявые у него волосы или же прямые? А какого цвета глаза? Наташа как‐то обмолвилась, что представляет его зеленоглазым и рыжим, мол, это истинные цвета осени – зелень и огонь природы, в котором она сгорает. Тита же предположила, что Джек мог бы оказаться длинноволосым и русым, как пшеница, Франц сказал, что он однозначно лысый, как поля, когда приходит время жатвы. Сам Джек предпочитал думать, что волосы у него все‐таки есть, и даже неважно, какие именно. Гораздо важнее лицо. Необязательно красивое, с острым носом и с точеными скулами, как у того же Франца, но, может быть, с припухшими губами, круглое, симпатичное хотя бы… Такое лицо вполне подошло бы его худощавому телосложению, как и веснушки с крохотной щербинкой между верхними зубами.

Ах, если бы у Джека и впрямь были зубы…

Он снова остановился на полушаге, но на этот раз не ради кофе, а ради фетровых шляпок за витриной торгового центра – единственного во всем Самайнтауне. Иногда Джек цеплял их на скрюченный тыквенный хвостик, пока те не срывал и не уносил ветер. Джек никогда не пытался их поймать – просто провожал взглядом, наслаждаясь тем, что у него вообще есть взгляд. Джек видел, как видят все прочие люди (по крайней мере, был свято в этом убежден), а еще мог моргать, закатывать и закрывать глаза, которых у него не было; слышать звуки, хотя не имел ушей; и чувствовать те самые запахи, которые стали единственной его отдушиной. Когда‐то он решил, что все это уже дорогого стоит для парня, у которого, по логике, не должно быть даже мозгов, и решил радоваться тому, что имеет. Даже если сложно. Даже если иногда кажется, будто оно не имеет никакого смысла.

Джек прошел до бакалейной лавки, где обычно в октябре как раз ремонтировали крышу после затяжных дождей, и сунул первому встречному выдохшийся стаканчик с кофе, который уже отдал ему все свои запахи. Затем Джек завернул за угол…

И чуть не наступил на тыкву с голубой свечой.

– Ой, осторожно! Мы переставили их, чтобы починить лестницу. Прости!

Джек отшатнулся к дверному проему лавки, откуда вышел тучный пекарь с тестом, налипшим на пальцы, и белым кондитерским колпаком. Джек глянул на него мельком, а затем снова посмотрел на тыкву – совсем крохотную по сравнению с его, но один в один с такой же рожицей. Из нее, однако, текла вовсе не тьма, а холодный зернистый свет. Голубой, как и пламя жемчужной свечи, вставленной внутрь, горящей, да не сгорающей. Все свечи, подожженные от той самой – они с Розой прозвали ее Первой, – на нее походили. Благодаря им тыквы никогда не портились, не гнили и не порастали плесенью, будто сделанные из папье-маше. На пороге бакалейной лавки таких всегда было три, а чуть дальше, у входа в парикмахерскую, – еще четыре. У ворот музея кукол же и вовсе собралось целых восемь вместе с тюками сена и марионетками. Все они смотрели на Джека по-своему: кто‐то зловеще, кто‐то с насмешкой, а кто‐то с пониманием, словно разделял его ношу. В каком‐то смысле так оно и было, ведь каждая подобная тыква хранила в себе кусочек такой же несгорающей души.

– Все нормально. Даже если раздавить одну, ничего не случится, – отмахнулся Джек и перекатился с пятки дерби на носок, взирая на двухэтажную бакалею: одновременно и магазин, и жилище, где наверху обосновались хозяева. Ремонт здесь явно шел капитальный: вход завалило банками с краской, а с потолка осыпалась старая шпаклевка и свисали окислившиеся провода. – Нужна помощь?

Пекарь кивнул и счастливо улыбнулся.

«Я держу свое обещание, Роза. Я забочусь о нашем доме».

А домом для них был весь Самайнтаун. И точно так же, как каждая родная тебе комната заслуживала уюта и чистоты, так и каждый магазинчик, кафе и салон заслуживали помощи. Джек оказывал ее, посильную и нет, простую и тяжелую, но всегда безвозмездную. Разобрать стеллажи в букинистической лавке, чтобы продавцы могли спокойно обслуживать посетителей? Без проблем! Разносить весь день письма по домам, потому что почтальон подхватил ангину? Да, конечно. Погладить и повесить шторы бездетной старушке с радикулитом, снять с дерева кошку или сходить в магазин? Джек может и это. Его работа – город, и совсем неважно, о чем и каким голосом он просит.

Но, несмотря на то что Джек всегда отказывался от платы, его всегда же упрямо пытались вознаградить. Раз не деньгами, то свежеиспеченным хлебом, новыми книгами, только вышедшими видеокассетами, вязаными носками и даже картинами, благодаря которым его холл с годами стал напоминать домашнюю галерею. Больше всего Джек любил антиквариат – старые сломанные вещицы, предназначение которых никто уже не знал и не помнил, но которые выглядели интересно. Прямо как он сам. Надаренное Джек исправно тащил домой и вываливал на обеденный стол перед тремя соседями, чтобы они помогли пристроить ему каждую из «благодарностей», нужную и не очень. Порой на горожан нисходила такая щедрость, что руки у Джека начинали отваливаться уже к обеду. То же самое произошло сегодня, когда после бакалеи он решил заглянуть в хозяйственный магазин через дорогу, где у старой миссис Харрис вечно перегорали лампочки. Затем Джек наведался на стройку новой ветеринарной клиники на Триедином перекресте и обнаружил, что та уже почти готова к открытию, вот только некому вынести производственный мусор. После этого он побывал на рынке, где расфасовывал кабачки и свеклу по ящикам; на перекрестке возле пожарного отделения, где школьник пытался прикрутить велосипеду слетевшее колесо; и, наконец, в сквере у главного фонтана, где девушка плакала, потому что потеряла золотистого ретривера, сорвавшегося с поводка в погоне за симпатичной подружкой-чихуахуа.

Привыкший к самым разным поручениям от мелкого «принеси-почини» до «не мог бы ты найти мне нитки из конского ворса, Джек?», он любую работу выполнял за считанные минуты. Потому и обогнул весь Светлый район уже к полудню, а затем, не делая остановок, сразу же отправился в Темный. Тот располагался ближе к дому, но порой занимал куда больше времени. Возможно, потому что улицы здесь, в отличие от благоустроенных и спроектированных лично мэром кварталов Светлого, когда‐то появились сами собой, а потому по сей день плутали, как им вздумается. Хоть их и было тоже восемь, и они, как лучи, продолжали улицы на другом берегу, дороги Темного района все равно умели водить кругами, ловили приезжих в темные подворотни и тупики, словно играли в чехарду. Можно было идти по широкому тротуару и вдруг провалиться в болотные топи посреди дикой поросли леса, огибающей весь город кольцом. А можно было оказаться заложником слепящих неоновых вывесок, которые смотрелись почти противоестественно на готических домах из красного кирпича с лепниной. Словом, Темный район любил удивлять. Он появился первым – задолго до того, как Самайнтауну стало слишком тесно на одном берегу Немой реки и он переполз через нее на соседний, – и по-прежнему воплощал в себе то сокрытое и искомое, что однажды и заставило поселенцев со всего света отстроить его.

Кованые ворота щелкали, как пасти бездомных черных собак, шныряющих по мясным лавкам. Джек прошел по Шальному проспекту, вдоль и поперек усеянному клубами, кабаками и театрами. Там, где когда‐то давно Джек помнил ветхую конюшню, теперь подбоченился мигающий вывеской бар, приютивший вампиров и посредственных рок-музыкантов. Там же готовили легендарный коктейль «Ихор [4]», один бокал которого заставлял тебя видеть призраков, а три, по слухам, – уже стать одним из них. Учитывая, что туристы стекались в Темный район только по вечерам, когда заканчивались экскурсии и начиналось настоящее представление, именно в Темном районе нынче и предпочитало жить большинство тех, кто эти представление устраивал. Наверное, не стоит удивляться, что все дрянные события происходили именно здесь – между этими самыми переулками, куда не проникал свет болотных фонарей и где мусор хрустел под ногами, как кости на Старом кладбище.

Самайнтаун – сердце Джека, его улицы – руки и ноги, дома – глаза, которых нет. Джек всегда чувствовал – нет, знал, – когда что‐то где‐то происходит. Как невозможно не ощутить иглу, вонзившуюся в подушечку пальца, так и Джек не мог не почуять, когда в Самайнтауне происходило неладное. В такие моменты беспокойство в нем зрело, как гнойник, и он неизбежно откликался на зов. А город умел звать громко. Он дергал Джека за рукава, вертел им туда-сюда, тянул за ноги невидимой проволокой, пока тот, будто пастуший пес, не оказывался за спиной у отбившихся от стада овец. Это походило на игру в «холодно-горячо», только Джек всегда оказывался там, где нужно. И там, где ненужно, тоже.

– Титания?

Между кинотеатром «Плакальщица» с отклеивающейся афишей нового фильма «Городские легенды» и храмом, где по воскресеньям собирались жрицы вуду, по вторникам – виккане, а в среду и другие дни – невесть кто еще, переулок притаился особенно узкий и длинный, точно птичья жердь. Нехарактерно высокие для Самайнтауна здания с фигурными щипцами нависали сверху, словно тоже пытались рассмотреть происходящее, упорно скрывавшееся от прохожих мерцающим гламором. Пусть сплетен тот явно был второпях и, скорее всего, непроизвольно – уж больно зыбким выглядел и колыхался, – даже Джек не увидел бы сквозь него, проходи он мимо случайно, а не намеренно. Водостоки после прошедшего ночью дождя журчали, пахло прогорклым попкорном с газировкой. Джеку было бы некомфортно останавливаться здесь даже просто завязать шнурки, не говоря уже о том, чем занималась парочка возле мусорных контейнеров. Сначала Джек и вовсе принял два их силуэта за один – настолько тесно они переплелись друг с другом, но когда пригляделся…

Влажные звуки поцелуев. Ниточка слюны, тянущаяся между сомкнутыми губами. Джек понял, что звуки слишком хлюпающие, а «ниточка слюны» – багровая, слишком поздно.

– Тита? – повторил Джек, проходя вперед сквозь надорванную завесу в темноту, чтобы убедиться.

Да, это была она. По Темному району гулял ветер, но в переулок он не заходил, словно страшился, что выйти обратно уже не сможет. Вороная копна волос, тем не менее, все равно развевалась сама собой. Танцующие от желания, покорные воле локоны ползли и обвивались, держали крепко, как осьминожьи щупальца. Высокий мужчина в их тисках уже даже не брыкался. Стоя к оживленной улице спиной, он полностью закрывал собой Титанию, а потому Джек смог разглядеть лишь ее длинные острые уши, блеск черных ногтей по два дюйма каждый и то, как они проминают ткань серого пиджака на плечах, оставляя в ней дыры, а в коже – кровавые серпы.

За те сорок лет, что Титания прожила в Самайнтауне, Джек давно выучил, как именно это происходит. Плененные сначала кукольным личиком и женственными формами, а затем – фейскими чарами с убойной дозой феромонов, мужчины даже не замечали, как под страстью обнажался первобытный голод. Все, что оставалось Титании, – это набросить силки на вконец отупевшую дичь. Но Джек знал, что в том нет ее вины: охота Титании – такая же потребность, как пить или дышать. Зверь, неизбежно пробуждающийся от спячки по весне, или древо, которое падает от удара молнии. Титания подчиняет природу в той же мере, что подчиняется ей сама, поэтому выбор у нее невелик. Все, что она может в такие моменты, – это бежать.

Или поддаться, если рядом нет никого, кто мог бы ее образумить.

– Титания!

Подарки горожан посыпались у Джека из рук. Он рывком бросился вперед, нырнул в тени, которые вдруг окрасились в красный. Жаркие поцелуи стали укусами, нежные объятия любовницы – медвежьим капканом, ломающим кости. Мужчина не успел закричать, окованный чернильными волосами по рукам и ногам. В темноте блеснул длинный язык Титании, рисующий полоску на выгнутой мужской шее под кадыком, где уже спустя секунду та неожиданно преломилась и разошлась по швам. Пальцы Титании, зарывшись в каштановые волосы, случайно вошли мужчине прямо в затылок, пробив черепную коробку. А затем она рефлекторно потянула его на себя.

Страсть Титании всегда была смертельной.

– Ох, нет… Нет, нет, нет!

Оторванная голова покатилась к ногам Джека с глухим стуком, с каким шмякается на траву перезрелое яблоко. Кровь брызнула из порванной артерии, разлетаясь брызгами по асфальту и белому лицу Титании. Ее острые, как частокол, зубы можно было пересчитать все до последнего, настолько широко она открыла рот – сначала в хищном оскале, а затем в беззвучном крике. Даже в покое совиные глаза Титании казались непропорционально большими для ее мелких черт, но сейчас же и вовсе превратились в два лунных диска. Зрачки сузились, будто вообще исчезли.

– Нет! Что я наделала… Ох, Пресвятая Осень… Артур!

Между ботинками Джека змейкой поползла темно-бордовая кровь. Извивающиеся волосы Титании нехотя отпустили обезглавленный труп, отхлынули назад и прилипли к ее перепачканному лиловому платью. Только тогда тело мужчины накренилось и наконец‐то упало плашмя в лужу, которая образовалась под ним. Хлюп!

– Джек, Джек! Я не хотела, Джек…

Он видел это уже не в первый раз. Он не в первый раз пытался все исправить. Иногда получалось, а иногда, как сейчас, – нет. В такие моменты Джеку приходилось перешагивать багровые реки и радоваться, если они растекались где‐нибудь в подворотнях, подобных этой, а не в спальне Титы, где потом приходилось долго отстирывать постельное белье и вызывать химчистку. Но надо отдать Титании должное: она хорошо держалась. Кажется, в последний раз подобное случалось года четыре назад, когда Лора переехала… Тогда же Титания поклялась ему, что на сем с попытками наладить личную жизнь покончено. Мол, если не может бегать на свидания так, чтобы с них вернулась не она одна, то не будет ходить на них вовсе. Ну, разве что только на первые… Самые невинные и безобидные, где вас разделяет сервированный стол и где не бывает ни поцелуев, ни даже держаний за ручку. И то, и другое слишком бодрило инстинкты, не говоря уже о большем. Что пошло не так в этот раз и почему Титания вообще оказалась здесь, в Темном районе, когда ее рабочий день в Светлом был в самом разгаре, Джек не имел ни малейшего представления. И не то, что хотел бы выяснять это, но Титания в приступах истерики, неизбежно следующих после приступов голода, всегда тараторила без умолку:

– Артур уговорил меня пойти на дневной сеанс «Городских легенд», и я согласилась. Подумала, мол, это ведь куда безопаснее, чем ночные встречи после работы, верно?.. Мы купили попкорн и лимонад, а в зале было так темно и душно… Артур начал пародировать персонажей. Я так смеялась! Оказывается, он знает сотню фильмов наизусть, даже «Городские легенды» успел посмотреть трижды, хотя они только‐только вышли. Такой очаровательный! Мы поцеловались. Я собиралась просто попрощаться после титров и уйти, но… Каким‐то образом мы оказались здесь. Артур сам меня сюда привел. Я не ожидала, что мы так увлечемся. Я должна была сдержаться, отказать… Как думаешь, Джек, он ведь простит меня? Простит, правда?

Титания наконец‐то замолчала и оттолкнула от себя руки Джека, когда он переступил через труп и потянулся, чтобы обнять ее. Волосы Титы рассыпались по плечам, точно самые обычные, зрачки вернулись к прежнему размеру, но менее дикой выглядеть от этого она не стала – мешало алое пятно вокруг рта. Даже с прямой челки, заканчивающейся аккурат по линии тонких бровей, капало. Из-под нее на Джека смотрели два остекленевших серых глаза. Обычно они светились только в темноте – первое время Франц визжал, как девчонка, если Титания спускалась среди ночи попить воды, – но и сейчас их сияние слепило. Серебро в них приветствовало мужскую кровь, которую неустанно жаждало с тех пор, как Титания впервые вкусила ее еще на заре веков.

Она отодвинула Джека в сторону, присела на корточки возле тела и принялась безуспешно разглаживать складки на его измазанном костюме.

– Артур, милый Артур, мне так жаль! Ты серчаешь на меня? Серчаешь, понимаю… Но и ты пойми… Я не нарочно…

Джек неслышно застонал. Это было даже более утомительно, чем уборка, – выводить Титанию из транса, в который она каждый раз впадала, начиная лелеять труп в объятиях и причитать, словно не обезглавила его, а наступила на ногу в трамвае. Лора советовала Джеку не обращать внимание на это, но он не мог – сердце‐то разрывалось при виде бедняжки! Тем более, бредни Титании были всяко лучше, чем ее бесконтрольные рыдания. Второе обычно наступало после, уже дома.

– Тита, посмотри на меня. Ну же, подними голову… Нет-нет, свою голову, а не его! Просто смотри на меня, ладно?

Джек снова взял ее за плечи и повернул к себе все тем же неживым, кукольным лицом, белым и прекрасным. Смешиваясь с приторной газировкой и жженным сахаром попкорна в мусорных баках, железистый запах крови становился просто невыносимым. В такие моменты Джек жалел, что все же ощущает запахи, но радовался, что у него нет настоящего рта, иначе бы его стошнило. Покосившись на завесу гламора и убедившись, что тот по-прежнему держит переулок взаперти от всех прохожих и туристов, Джек снова посмотрел на Титанию серьезно. Настолько серьезно, насколько вообще могла смотреть тыква.

– Как у Артура фамилия?

– М – Мор, кажется…

– Что‐то не припоминаю. Значит, Артур не местный, да? Умоляю, скажи, что не местный…

– Нет, конечно же, нет! Я ведь обещала. Мы познакомились в цветочном, – проблеяла Титания невнятно. – Он пришел купить букет для тети… Приехал в город на юбилей.

– Хм, тогда за местного и впрямь не считается. Фух. Славно!

Джек – символ города Самайнтаун… И его хранитель. Но он не оберегает тех, кто приезжает сюда поглазеть на достопримечательности, отведать куриных сосисок или к родственникам на пару-тройку деньков. Даже при всем желании и доброте душевной – которую и Артур не поставил бы под сомнение, доведись им познакомиться при иных обстоятельствах, – Джек не смог бы защитить всех на свете. Поэтому он и выбрал защищать только жителей города – или от них, если только одно не начинает противоречить другому. А коль же такие инциденты случались… Ну, что ж. Они случались. Единственное, что он мог сделать – это навсегда стереть их из истории Самайнтауна, как и любых его врагов.

Джек всегда будет охранять свой дом – и тех, кого зовет семьей, пусть и не вслух, в первую очередь.

– Тита, – ласково позвал он, приподнимая пальцем ее подбородок с отпечатками кровавых поцелуев, которые оставил ей Артур на прощание. К тому моменту, как Джек все обмозговал и принял решение, она уже снова укачивала труп и бормотала ему в обрубок сердечные извинения. – Давай ты положишь господина… э… Мора на место, и я отвезу тебя домой? Что скажешь?

– Извини, Артур, мне надо идти. Друг говорит, что дома ждут дела. – После недолгих уговоров, Титания шмыгнула носом и медленно опустила безголовое тело мужчины обратно на землю, подперев им пару баков. Лужа под его спиной чавкнула. – Мы ведь сходим на еще на одно свидание, правда? Позвони мне на домашний, как поправишься…

Джек закивал часто-часто в знак поддержки, хотя очень сомневался, что Артур действительно ей позвонит. С некоторыми усилиями, но он оторвал Титанию от тела незадачливого ухажера и, укутав ее в свой теплый тренч, посадил в пойманное на углу такси вместе с подарками горожан, которые спешно собрал обратно в кучу.

– Барбара, – вздохнул Джек, стоя в одиночестве над телом и пытаясь разглядеть, куда же закатилась оторванная голова. – Не могла бы ты позвонить Лорелее, пожалуйста?

Тень отзывчиво задрожала у его ног, подчиняясь.

* * *

Мрачных и узких переулков в Темной половине Самайнтауна действительно было немерено. В том, где Лорелея ждала Франца, теряя терпение и драгоценное время, горела неоном вывеска в форме сердечка, будто бы насмехаясь над тем, чего не было ни у кого из них. Средь белого дня, когда большинство баров были еще закрыты, здесь либо ждали их открытия, либо мочились на забор. Тип, которого они вместе поймали сегодня, принадлежал одновременно к двум категориям. Очевидно, торговец проклятыми предметами, какие покупают ревнивые жены, чтобы устранять любовниц, или школьные изгои – из желания посмотреть, как у их обидчиков медленно выпадут зубы и глаза. Его пальто, увешанное цепями и маленькими мешочками, пришитыми к подкладке, бренчало, пока он шатался взад-вперед на одном месте. Он даже не успел обернуться, когда Лорелея запела, а теперь и вовсе не представлял для нее ни угрозы, ни интереса. Обычный торговый автомат с едой, которым они были вынуждены воспользоваться по пути.

– Фу! От него воняет, – пожаловался Франц, толкнув от себя мяклого торговца на расстояние вытянутой руки. – Ты что, не могла найти кого‐то поопрятнее?

– А ты случаем не охренел, а? Я вообще не обязана помогать! Ты настолько жалок как вампир, что в одиночку и такого бы поймать не смог. Жри, что дают.

Франц скорчил гримасу, полную отвращения, и Лора ухмыльнулась. Это было единственное, почему она каждый раз соглашалась помогать – дабы посмотреть, как он страдает. Не то чтобы она целенаправленно выбирала худшего из худших ему на ужин, просто ей везло на «легкую добычу»: пьянчуг, наркоманов, извращенцев, девственников, любителей азартных игр или оккультистов. Все они были одинаково хорошо восприимчивы к чарам, после которых у Лоры теперь стоял привкус желчи на языке и першило в горле.

– Давай же! Сколько мне еще здесь торчать? Проект уже завтра сдавать надо, потом репетиция, к концерту готовиться… У меня нет времени нянчиться с тобой!

– Да ладно, с каких пор ты стала так ответственно подходить к репетициям?

– Просто заткнись и приступай!

– Уф-ф, ладно.

Франц глубоко вздохнул, будто набирал в легкие побольше свежего воздуха, прежде чем задержать дыхание и приблизить мужчину к себе за шкирку. Тот почти повис в воздухе, царапая носками асфальт, и Франц аккуратно отклонил его голову в сторону, так, чтобы на жилистой шее проступила толстая пульсирующая артерия.

Неоновая вывеска осветила лицо Франца и два обнажившихся клыка.

Неоновая вывеска мигнула, когда он вонзил их в чужую плоть.

Лорелее не доставляло удовольствия смотреть на вампирские пирушки, поэтому она отъехала в сторону и предпочла развернуться к вывеске спиной. Сумка на поясе жужжала, посылая сигналы тревоги по той части ее тела, которая еще могла чувствовать. А это определенно была тревога – по другим поводам этот телефон никогда не звонил.

– Неужели она снова кого‐то убила? – Лора спросила в лоб, увидев высветившееся на экране имя, и мысленно ответила на свой вопрос сама: да, определенно убила. Иначе Джек не мычал бы в трубку так долго, что она успела раздробить зубами леденец от боли в горле и закинуть в рот еще один.

– Ну, не то чтобы убила… – раздалось в конце концов из динамиков. – Голову оторвала.

– О, ну да, это совсем другое. Полиции так и скажем?

– Никакой полиции, Лорелея! – Джек вскрикнул, и Лоре даже пришлось отнять телефон от уха, чтобы не оглохнуть. – Точнее, никакой, кроме Ральфа. Позвони ему.

– Да знаю я, знаю. Целлофановые пакеты и лопаты лежат в багажнике. Франца к тебе отправить?

– Ага. Буду очень признателен.

Джек сбросил вызов раньше, чем она успела спросить что‐то еще. Лора спрятала телефон – единственная в городе новомодная «раскладушка», кстати, но, к несчастью, одна на двоих вместе с Францем, – и нетерпеливо постучала костяшками пальцев по подлокотнику кресла. Под колесами инвалидной коляски захрустело битое стекло.

– Франц, ты там скоро? Ты нужен Джеку на Старом кладбище. Эй, Франц?..

Погруженная в мысли, Лора несколько раз крутанула резиновый обруч на колесах и проехалась по надколотой винной бутылке туда-сюда, давя ее в мелкую блестящую крошку, пока вдруг не обнаружила: кроме этого хруста, в переулке больше не раздается ни звука. Конечно, вампиры всегда пьют тихо – в позапрошлом году даже устроили конкурс, кто выпьет больше людей в доме, оставшись при этом незамеченным, – но не настолько. Лора содрогнулась, уже догадываясь, что увидит, когда обернется.

Неоновая вывеска снова мигнула – и потухла, будто и сама не захотела смотреть на подобное.

– Лора… Мне что‐то нехорошо…

Лорелея снова дернула колеса и сделала разворот. Франц держал мужчину цепко, за ворот куртки. Руки завороженной жертвы безвольно висели вдоль тела, как у тех обрядовых кукол из бисера, которые все уличные торговцы вроде него любили толкать туристам под видом сувениров. По выгнутой шее стекала кровь. Ее мелкие рубиновые бусины собрались под кадыком, где зиял свежий укус, и Франц внимательно следил взглядом за их скольжением, будто пытался замедлить. Он немного пошатывался, словно его тоже загипнотизировали русалочьим пением, а испачканный рот хлопал, открываясь и закрываясь, как у выброшенной на берег рыбы.

– Какого черта ты зенки свои вытаращил, придурок?! – заверещала Лорелея.

– Я… Я услышал, что звонит Джек и…

– Нет-нет! Не смей падать в обморок, Франц! Тебе еще домой меня везти, слышишь?

Но он, кажется, уже ничего не слышал. Если бы она не была прикована к инвалидному креслу, то вскочила бы и насильно опустила ему веки, пока еще не поздно, а затем отвесила пару пинков под задницу для профилактики. Они договаривались так: жмуришься, кусаешь, пьешь, глотаешь, бросаешь. Затем вслепую достаешь из кармана платок и вытираешься, стараясь не думать о том, что именно ты пил и делал. Для Франца с его идиотской фобией это был единственный способ питаться, когда в холодильнике не оказывалось донорских пакетов, а жажда скручивала ознобом и судорогой прямо в постели. Ведь иначе…

– Да твою мать, Франц!

Он с глухим стоном пошатнулся и рухнул на землю вместе с торговцем, которого по-прежнему держал в руках.

* * *

И вот так они оказались здесь.

– То есть ты так и не поел?

– Не-а, я даже глоток толком не успел сделать…

– Я ведь тебя целый час у ворот дожидался!

– Ну так я целый час в отрубе и валялся! Пока оклемался, пока Лору до дома довез, пока пакеты в багажнике нашел… Ради всего святого, ну не смотри на меня так своими тыквенными дольками! Я же не виноват, что крови боюсь. Ты просто не знаешь, как унизительно, когда твоя еда тебя нокаутирует. Вот представь, если бы все люди боялись сэндвичей…

Джек цокнул, но продолжать спор не стал. За этим всегда следовал долгий и нудный скулеж о том, какой Франц несчастный и как ему не повезло со столь неудобной для вампира фобией, из-за которой его то и дело все обижают. Джек не собирался проникаться к нему сочувствием – не заслужил после того, как разрисовал его тыкву, – но волей-неволей жалел. Особенно когда недовампир задрал узкие джинсы и продемонстрировал ему синюшные ноги в полоску, очень напоминающую следы от колес Лоры: похоже, она проезжалась по нему до тех пор, пока тот не очнулся. Ужаснувшись, Джек позволил Францу полчаса прохлаждаться на краю могилки, плакать и курить, а сам тем временем продолжил копать. Почва, сверху рыхлая и пропитанная дождем, с глубиной становилась суше и плотнее. Хорошо, что в этот раз они выбрали могилу старую и безымянную. Молодые гробы всегда баюкали жуки и белые черви – освободители души от плоти, а старые нянчила лишь сырая земля.

Выдохнув облако ментолового дыма, Франц затушил сигарету о черенок своей лопаты и, подхватив ту в руку, спрыгнул обратно к Джеку вниз. Поднявшиеся брызги грязи окропили неуместно белые кроссовки. Черная куртка из мягкой кожи, которой он дорожил больше всего на свете, висела на надгробии чуть дальше, предусмотрительно снятая, в то время как водолазку жалеть смысла уже не было – на воротнике расплывалось кровавое пятно после прерванной «трапезы». Длинные растянутые рукава цеплялись за плетеные фенечки и железные кольца, а замшевая кепка сползала на глаза. Франц чертыхался, поправляя и то и другое, но снять не мог: в любой момент из-за серых туч могло выглянуть солнце и обжечь нежную кожу. Благо, что не сжечь, как в случае с обычными вампирами, которых Франц искренне называл везунчиками: им было достаточно трех-четырех прямых лучей, чтобы рассыпаться в горстку пепла.

– Ну вот! Кажется, мы уже близко.

Джек взбодрился, а Франц заворчал, когда копать сделалось тяжко до одури. Им буквально приходилось вонзать лопаты, как копья, и по несколько секунд налегать на них, чтобы отковырнуть по куску застывшей земли и выкинуть ее наверх. Гроб будто намеренно прятался от них и то и дело проваливался куда‐то вниз, когда Джеку начинало казаться, что они вот-вот доберутся до цели. Ветер шелестел черным целлофановым пакетом, свисающим с края ямы, будто подгонял их. Перевязанный в несколько слоев бечевкой, чтобы ни одна конечность не торчала, труп покойного ухажера напоминал колбасу, перетянутую шпагатом, какой Джека как раз пытались отблагодарить сегодня в бакалейной лавке. Сквозь пакет проступали очертания скрещенных на груди рук и швейцарских часов на запястье. Франц разочарованно цокал языком, причитая, что Джек не додумался их снять.

– Наконец‐то!

Когда Джек уже и сам перестал чувствовать руки – вены и жилы вздулись от напряжения, под ногти забилась могильная земля, – лопата Франца наконец‐то натолкнулась на твердое дерево и издала характерный металлический звон. Он тут же заработал ей в несколько раз усерднее, перебрасывая через плечо комки разрыхленной грязи, чтобы выудить на свет красную, пошедшую плесенью и трещинами крышку с железным крестом. Франц тут же уронил лопату, сморщился, как изюм, и попятился назад, пока не натолкнулся спиной на земляную стену. Тогда Джек загородил гроб собой и принялся заканчивать сам. Лопата со скрипом вошла в расщелину, а затем Джек надавил, сорвал крышку и сбросил ее крестом вниз.

– В тесноте да не в обиде! – захихикал Франц, когда они вместе затаскивали целлофановый сверток в обитый бархатом гроб, откуда развалившийся на части скелет удивленно таращил на них пустые глазницы. – А этот приятель явно был богачом в прошлом. Аристократ какой?

– Священник, – ответил Джек, только чтобы не тратить время на пустую болтовню, и принялся утрамбовывать труп так, чтобы он поместился. Скелету и впрямь пришлось немного потесниться. – А где… – Джек завертелся на месте. – Где его башка?

– Что? – переспросил Франц, уже закуривая новую сигарету, словно поощрял себя за проделанную работу. – А она разве отдельно была?

– Ты издеваешься? Это же Титания! Конечно, отдельно. Я рядом ее положил! – Джек ухватился руками за край ямы и подтянулся вверх, выглядывая на поверхность.

– Ну, значит там и лежит. Не гномы же ее укатили! Хотя, может, гули [5], – насмешливый тон Франца стал серьезнее. – Ты же не видел здесь гулей сегодня, я надеюсь?

– Их Ральф уже давно неопознанными телами кормит. Да и гули больше не крадут, они нынче хорошо воспитаны, так что не надо наговаривать.

– Посмотри за клумбой. Той, что справа.

– О, нашел!

Джек разгреб сухие листья, под которыми затесалась замотанная в целлофан, как леденец, голова, вернулся в яму и забросил ее к другим останкам. Крышка гроба закрылась с жалобным скрипом, и Францу снова пришлось отвернуться, чтобы не смотреть на крест, пока Джек не присыплет его землей. Грязь уже забилась ему не только под ногти, но и в обувь, в носки и даже, кажется, в прорези на тыкве. Зато тело несчастного наконец‐то обрело покой, и Джек чувствовал себя крайне довольным, когда вылезал из ямы следом за Францем, держась за его протянутую руку и кряхтя.

– А теперь домой, – обрадовался Франц.

– Нет, а теперь закапывать.

– Бли-ин!

И они потратили еще около двух часов, чтобы не только завалить вырытый гроб землей, но и выровнять ее как следует, а еще забросать опавшими листьями так, будто могилу никто никогда и не трогал.

«Я, ты, он, мы, вы, они…»

Гравированная табличка из бронзы отражала затухающий горизонт. В ее поцарапанной поверхности отражались и стволы могучих вязов, по-прежнему нагоняющих на Джека ностальгический сон, и ряды мраморных надгробий со статуями, перемолотых временем и безвозвратно забытых. Старое кладбище на то и старое, чтобы его посещали все реже и реже и чтобы тропы зарастали осокой и дикой гвоздикой, путались и извивались, необузданные, звериные. Иногда в кустах шиповника мелькала рыжая шкурка лисицы, а иногда – пятнистая барсучья. Вязовый лес уже давно стал кладбищем, а кладбище стало лесом – еще с той поры, как Джек впервые очнулся среди деревьев, не помня ничего ни о себе, ни о мире вокруг. Возможно, поэтому все здесь казалось ему настолько уютным и родным, что это место даже не хотелось покидать. Он шел к выходу медленно, прогулочным шагом, в отличие от Франца, нетерпеливо несущегося впереди.

Тот нес на плече сразу обе их лопаты и все‐таки снял кепку, пока поднявшийся ветер не сбил ее сам. Взъерошенные локоны рассыпались по плечам – неравномерно длинные снизу и короткие сверху, как шапка. Хотя Лора говорила, что с этой прической он похож на медузу, и рьяно доказывала, что она женская, Франц ни разу не сменил ее за те полвека, что жил на свете в качестве вампира. Только перекрашивался иногда, пока не остановился на пепельно-черном, который якобы был сейчас в моде. Нижние прядки, на несколько тонов светлее, будто на них не хватило краски, цеплялись за две симметричные круглые серьги в его ушах, длинные пушистые ресницы и пластыри, рассредоточенные по лицу. Один – на переносице и телесного цвета, два – на щеке, яркие, словно детские. Джек без удивления отметил, что пластыри покрывали даже его костяшки пальцев. Франц знал, что заживает паршиво, ведь так же паршиво он пьет людскую кровь. Поэтому пластыри оставались даже тогда, когда заживали раны – он просто переклеивал их с места на место, чтобы не разоряться на новые.

Вот и сейчас Франц снял один, дабы залепить им свежую рану на указательном пальце: по пути через кладбище они с Джеком наткнулись на белку, и вместо ореха Франц попытался подсунуть ей свой окурок. Радуясь, что, возможно, скоро он умрет от бешенства, Франц весело щурил глаза, что стали на десять тонов бледнее крови. Почти оранжевые и настолько тусклые, что на его месте любой другой вампир давно бы сошел с ума от жажды и позора.

– Слушай, а почему ухажеров Титании каждый раз закапываем именно мы? – в какой‐то момент спросил Франц, пиная мелкие камни гравия, подворачивающиеся им на тропе. По правую от них сторону редели могилы, по левую – поросли красного плюща. Как две границы, отделяющие мир живых от мира мертвых. Правда, в Самайнтауне то и другое давно сосуществовало вместе – настоящих границ не было нигде.

– А кому еще это делать? Лоре? – отозвался Джек насмешливо, повернувшись к другу в пол-оборота.

– Хм, если прикрутить к ее колесам ковши, то могло бы получаться быстрее, чем у нас. – Франц засмеялся так громко, что разбуженные вороны всколыхнули ветви вязов. – Ну, а если серьезно… Никто, кроме Титании, не убивает, но никто же, кроме нас, не разбирается потом с последствиями. Отчего такая несправедливость, а? Почему ей хотя бы раз самой своего мужика не закопать? Уверен, рытье могил поможет ей научиться сдержанности. Давай просто попробует как‐нибудь?

– Ох, Франц, ты такой грубиян! Женщины не должны копать могилы, чтобы хоронить своих любовников, понимаешь? – ответил Джек ему снисходительным тоном. – Это сугубо мужская работа.

Франц загремел лопатами, выражая несогласие. Они прошли еще немного, переговариваясь и обсуждая, какую сумму из фонда Джека Самайна им придется вывалить Ральфу в этот раз, чтобы он замял дело с родственниками Мора, и в конце концов достигли распахнутых настежь чугунных ворот с высокими пиками. Рядом пустовала будка сторожа, который должен был закрывать их на закате, чтобы открывать на рассвете, если бы Джек однажды не понял, что смотритель на самайнтауновском кладбище – что рыба с зонтом: оно прекрасно присматривает за собой само. Точнее, гули. Некоторых из них они с Францем встретили по дороге, когда миновали болото. Зубастый старик даже снял перед ними шляпу, прежде чем поинтересоваться, «не тащат ли господа случайно что‐нибудь мертвое и мясистое». «Уже нет!» – ответил Франц весело, и Джек отвесил ему подзатыльник, пусть тот и был на голову выше ростом.

На Старом кладбище бронзовыми табличками щеголяло каждое пятое дерево, но наизусть Джек знал лишь две – ту, которую они прошли, и ту, которая встречала всех на входе. Потому что обе Роза однажды выгравировала собственной рукой, когда хоронить уже было кого, а кому хоронить – нет.

«Здесь все равны, господин и его слуга, великий и ничтожный, благородный и плохой. На небесах и внизу – все одинаково».

– Я, ты, он, мы, вы, они… – повторил Джек шепотом, сунув руки в карманы вельветовых штанов. – Здесь все равны. Кроме тебя, Роза. Ты, как всегда, прекраснее всех.

Там, где кончалось Старое кладбище и начинался город, пролегала еще одна формальная граница между мертвыми и живыми. Ее венчала заброшенная католическая церковь из серого мрамора с куполом, до того разрушенным, что даже Франц мог безбоязненно смотреть на нее и не морщиться. Ведь как в Самайнтаун прибывали новые люди, которые не-люди, так вместе с ними прибывали вера, культы, традиции и практики колдовства. Даже здесь, у кладбища, если пойти на юг, в сторону реки, можно было наткнуться на останки ритуальных костров, языческие алтари и несколько башенок из нефрита неизвестной природы и происхождения. Боги, которых поселенцы привозили с собой, так отчаянно вытесняли друг друга, что случайно вытеснили и Бога, с которого все началось. Роза была той, кто повелела отстроить католическую церковь, и той, после чьей смерти она стала никому не нужна.

Могила самой Розы, как истинного основателя Самайнтауна, возвышалась на холме над ними всеми.

То была статуя из черненой бронзы в натуральную величину, возведенная в окружении целомудренного вязового леса, где, по мнению Джека, ей было самое место, чтобы обрести вечный покой. Чернь шла узорами на манжетах платья с кринолином, образовывая драпировку на подоле и ажур на корсете. Гладким пучком на макушке Роза была повернута к кладбищу, а курносым лицом – к городу, что она отстроила еще в те времена, когда женщины зачастую не могли строить даже собственную жизнь. Ее волевой характер читался в самом металле – в выправленной осанке, гордом стане, изгибе лебединой шеи. Казалось, закрой глаза на миг – и статуя изменит позу. Несмотря на оковы из бронзы, Роза шла, а не стояла, готовясь взмахнуть молотком в правой руке и поднимая к небу свечу, которую выставляла перед собой в левой. Недаром этот памятник, хоть и надгробный, был лучшим среди тех, что удалось возвести в разных точках Светлого и Темного районов, как часть культурного наследия. Сколь бы талантливых мастеров Джек не привозил, сколько бы денег не заплатил им и сколько бы времени не дал на работу, лишь этому удалось изобразить Розу такой, какой Джек знал ее и помнил. Поэтому он и приходил сюда так часто – хотел увидеться с ней хотя бы так.

– Пообещай, что, когда я все‐таки умру, ты не будешь так же приходить на мою могилу и пялиться на нее, ладно? Это чертовски жутко!

Голос Франца выдернул Джека со дна воспоминаний на поверхность, где те пошли тоскливой рябью. К тому моменту Джек уже обогнул церковь, взошел на холм и замер в двух шагах от статуи, где останавливался всегда, – за эти годы земля там стала вытоптанной, похожей на залысину, – а затем застыл почти на десять минут. Растормошенный Францем, Джек встряхнул тыквенной головой, наклонился и протер рукавом гранитный пьедестал, смахнув с него сухие лепестки и мертвые соцветия безвременников, которыми он укрывал бронзовые ступни Розы каждую неделю.

Пристыженный тем, что в этот раз он пришел без подношений, Джек сорвал с кромки вязового леса поросль зверобоя и уложил ее рядом с парочкой лиловых цветов, которые принес последними и которые выглядели более-менее свежими, не успев завянуть. Свечи в прозрачных грушевидных лампадах, расставленные вокруг статуи, мигнули, будто поприветствовали его. Как и тыквы в городе, эти свечи горели вечно, и их бирюзовый свет укрывал Розу плащом, чтобы она не замерзла здесь одна.

– «Роза Белл, основатель Самайнтауна. От верного друга Джека и семьи». Эх, такой красоткой была, а прожила так мало! Повезло же, – снова послышался голос Франца за спиной. – «Любовь, ты знала, как она прекрасна. Ты знаешь, Век, что лучшей не найти» [6]…

Франц принялся читать эпитафию в основании скульптуры, пытаясь тем самым поторопить Джека. Он всегда так делал, когда хотел уйти, – отпускал нелепые шутки и комментарии, чтобы действовать ему на нервы. Джек тоже бросил невольный взгляд на стелу, задержал его на цифрах – 1871 год и 1925 год – и горестно вздохнул. Когда же Франц начал повторять строку «от дру-у-уга Дже-е-ека», нарочито растягивая гласные и ухмыляясь, Джек не выдержал. Молча развернулся, схватил того под локоть и потащил в сторону парковки, мысленно пообещав Розе, что обязательно вернется сюда чуть позже один. И обязательно с букетом ее любимых безвременников.

– Барбара, зонт, пожалуйста.

Пламенный горизонт угас, затушенный дождем, как очередная сигарета, которую достал Франц из пачки с логотипом «Maverick». Джека мигом накрыла плотная тень. Стоило только произнести первую букву ее имени, как земля под ногами уже вибрировала, исторгая из себя темноту такую же древнюю, как страх, и такую же неотступную, как смерть. Словно ногой наступили на губку, выжимая деготь. Тень отделилась от Джека, а Джек – от тени, и они соприкоснулись, как две части одного целого. Он по привычке поскреб тень пальцем, будто бы почесал, когда та, задрожав, стала осязаемой и начала обретать угодную ему форму. Уже спустя секунду она легла в его ладонь длинной тростью-зонтом с серебряными спицами и черепаховой рукоятью, полностью заслонив потемневшее небо над головой Джека такой же темной и непроницаемой тканью.

– Эй, Франц! Под Барбарой места для двоих хватит, – сказал он ему, прекрасно помня, что тот ненавидит, когда его волосы начинают виться от влаги.

Франц выбросил промокшую сигарету на землю, нахлобучил поглубже кепку и зыркнул исподлобья на поистине необъятный зонт. Джек весело потряс им, как бы демонстрируя, какое здоровенное пространство остается между его плечом и краем с острыми торчащими спицами, но Франц только сморщил нос и отошел подальше.

– Давно хотел спросить, – сказал он вдруг. – Почему ты, черт побери, называешь эту штуку Барбарой?!

– Не знаю, – ответил Джек растерянно. – А почему нет? По-моему, ей подходит.

– Таинственному черному существу, которое неизвестно откуда приползло к тебе среди ночи, напугав меня – к-хм, то есть нас всех – до икоты? И которое неизвестно чем является, но может становиться при этом и телефоном, и бритвой, и мопедом? – переспросил Франц таким тоном, что на секунду Джек и впрямь почувствовал себя идиотом. – Ну да, ну да. Барбара – самое то, ты прав.

И Франц сделал еще один красноречивый шаг в сторону, несмотря на то что теперь ему приходилось вышагивать по размытой части дороги, где лужи доставали почти до щиколоток. Джек недоуменно склонил голову в бок, а затем, немного подумав, понимающе улыбнулся.

– Ой, да брось! Ты до сих пор не доверяешь ей? Это было всего раз! И ты не можешь отрицать, что заслужил…

– Тц-ц!

Судя по тому, как скривился Франц, они оба вспомнили одно и то же – острую спицу размером с палец, вонзившуюся ему прямо в зад после того, как Франц обозвал Джека «тыквенной башкой» и плюхнулся смотреть телевизор вместо того, чтобы выполнять данное ему поручение. Тогда Джек даже не успел понять, что именно произошло, но результатом остался весьма доволен. Пришлось следить вид, что он не заметил юркого чернильного червячка, уползшего обратно хозяину в ноги быстрее, чем Франц перестал визжать. Так они, кстати, оба узнали, что у Барбары есть какое-никакое самосознание и мстить она умеет славно.

Да, Барбара определенно была умной – уж точно поумнее Франца, и иногда Джеку даже казалось, что она знает его лучше, чем он знает сам себя. Барбара всегда была рядом, послушная любому его слову, поэтому Джек старался, чтобы все просьбы, адресованные ей, были добрыми. И только хихикал от щекотки, когда она переползала через его шею и терлась о тыквенное лицо, прежде чем изменить форму и стать чем‐то новым.

– Зря ты под зонт не идешь. Мокнуть долго придется, знаешь. Мы ведь в машину только лопаты закинем, а дальше пешком. Завтра утром ее заберешь, не волнуйся, – сказал Джек и не без удовольствия заметил, как вытянулось лицо Франца под козырьком кепки и растрепавшейся челкой. Та все‐таки завилась в крупную спираль. – Я ведь так и не закончил обход Темного района, а я лучше ориентируюсь, когда хожу на своих двоих.

– Но…

– Тебе тоже стоит присоединиться разнообразия ради. И не то чтобы это была просьба, Франц.

Последнее Джек добавил спешно, когда заметил поджавшуюся верхнюю губу и выступающие клыки под ней. Зонт в руке тоже дернулся: не то в ответ на реакцию Франца, не то потому, что Барбара тоже не любила промокать. Она сложилась сразу же, как только Франц открыл багажник старенького «Чероки», образовав над ними навес, после чего встряхнулась, разбрызгивая капли дождя, а затем раскрылась снова, когда багажник захлопнулся. От кладбища до кинотеатра «Плакальщица», где Джек и прервал свой обход, было максимум минут двадцать ходьбы, но Франц шел за ним с таким несчастным видом, будто им предстояло пробежать целый марафон. По брусчатке, ознаменовавшей начало пешеходных улиц, за ними волочилась одна тень на двоих и танцевали бронзовые листья.

Снова показались люди. Снова сменился запах влажной могильной земли на приторный аромат попкорна и шоколадного сорбета. Чем ближе к полуночи подбиралась стрелка на башенных часах Самайнтауна, которые было видно из окон каждого дома, тем сонливее выглядел Светлый район и тем оживленнее начинал выглядеть Темный. Неоновые вывески вспыхивали, будто раскрывались светящиеся глаза города, и мимо с ревом проносились вампирские банды на мотоциклах, на что Франц плевался им вслед. Посреди перекрестка на подходе к реке сидела келпи [7], играя на деревянной флейте, и пепельные волосы ее извивались, плавая по воздуху, а возле ног образовывали гнездо, куда прохожие бросали звонкие монеты. Если пройти рядом, то можно было почувствовать, что пахнет уже не сорбетом, а сыростью и прелым сеном, поэтому Джек с Францем обошли перекресток по дуге, из-за чего едва не столкнулись с мамбо, жрицами культа вуду, торгующими любовными амулетами гри-гри. Нимфы-лампады [8] с голубой, как у мертвецов, кожей раздавали купоны на один бесплатный «Ихор», который готовили из собственной крови. А болотницы тем временем угощали всех желающих ликером, настоянном на полыни и осенних травах, чтобы туристов переполняла энергия и они не могли успокоиться до тех пор, пока не перепробуют все развлечения в городе и не опустошат свои кошельки.

Возле палатки с рогаликами из соленого теста, у которой уже выстроилась длинная очередь, Джек поприветствовал нескольких мужчин и женщин в полицейской форме, следящих за порядком точно так же, как и он, но не упускающих возможности повеселиться. Между этим ларьком и кинотеатром оставалось всего несколько метров, когда Джек, обернувшись, вдруг обнаружил, что Франц отстал: прилип к витрине с армейскими ножами так, будто до сих пор не перепробовал каждый из них. Оттаскивая его от стекла за шлейки джинсов, Джек быстро вспомнил, почему давно отказался от затеи брать Франца с собой на дежурства. А затем вспомнил еще раз, когда по дороге тот «подцепил» двух белокурых туристок, спросивших у него дорогу.

– Здесь как‐то… чисто, не находишь? – спросил Франц, когда они наконец‐то добрались до заветного переулка получасом спустя. – Ты точно ничего не перепутал?

«А действительно, не перепутал же?» – озадачился Джек впервые в жизни, ведь там, где фейский гламор прежде скрывал кровавое месиво, не было больше ни того, ни другого. Гламор, очевидно, иссяк сам, как любые чары, лишенные подпитки, а вот что до следов вышедшей из-под контроля страсти… Поднявшийся к вечеру ветер разгонял по асфальту лужи, но то была обычная дождевая вода, не кровь. Джек даже отодвинул контейнеры, чтобы заглянуть за них и убедиться: всюду чисто так, будто по переулку прошлись волшебным ластиком. Чистота была безупречной – и неестественной.

– Наверное, Лора уже позвонила Ральфу. Он и его парни всегда работают быстро, – предположил Джек, и облегчение в конце концов вытеснило сомнения. Отсутствие улик всяко лучше, чем их наличие, особенно когда прямо сейчас в Темный район медленно сползались люди. Низкорослого Джека несколько раз задели плечом, пока они с Францем топтались посреди улицы между ней и ее аппендиксом, поглядывая то друг на дружку, то по сторонам.

В конце концов они решили сделать вид, что ничего особенного сегодня не произошло, – ради этого ведь все и затевалось – и пошли своей дорогой, к мигающему разноцветными огнями парку аттракционов вдоль линии жилых домов из красного камня. Франц был рад, когда увидел впереди Лавандовый Дом, знак того, что они на верном пути к дому собственному, – и ускорил шаг. Малахитовые полосы на небе до сих пор переплетались с клубничными, как шелковые ленты в кучерявой прическе облаков, и Джек шел, задрав голову кверху, чтобы любоваться тем, как красиво на Самайнтаун нисходит ночь. Наконец‐то все опять стало спокойно – и в кварталах, и у него на душе. Дождь глухо моросил по раскрытому зонту, пока сладость веселья, царящего в Темном районе, не сдалась под напором лесной свежести его окраин. Джек любил эту часть города больше прочих – еще шумную, но уже не оглушительную и самую старую, стоящую ныне особняком, куда постепенно и незаметно поднимался ландшафт.

Даже слушая звуки Самайнтауна, как музыку, и следя за тем, как его город провожает очередной день, Джек не забывал здороваться с прохожими. Он шоркал по асфальту ботинками в такт голосам и нагибался к раскормленным черным котам, выходящим ему навстречу из домов местного ковена, чтобы почесать их, мурлыкающих, за ушком.

– Джек, погляди! Это там не машина мэра припаркована?

Джек остановился рядом с Францем на краю тротуара возле журчащего водостока и проследил за его взглядом. Они оба уставились на крыльцо Лавандового Дома, окутанного благовонным дымом, как туманом. Тот струился из приоткрытых окон, витражи на которых образовывали картины – скелеты и черепа, утопающие в красных маках. Именно они мешали принять этот дом за жилой, хоть он и стремился сойти за него всем своим видом. На деревянных балках под навесом раскачивались ловцы ветра из кварцевых бусин и вороньих перьев, а на мраморных завитых подоконниках цвела ядовитая кальмия, в горшках которой иссыхали насекомые. Из дымохода над черепичной крышей – она тоже была лиловой, как все четыре этажа и башенная пристройка, – валил перламутровый дым. Очаг в Лавандовом Доме горел круглосуточно: те, кто населял его, говорили, что огонь привлекает духов. Они сами якобы и поддерживают его, как поддерживают Дом во всех начинаниях, и потому в камине даже нет поленьев, а в комнатах – зеркал, дабы мертвые не испугались и не стали их заложниками. Достаточно было стоять там, где сейчас замерли Джек и Франц, чтобы почувствовать на себе их взгляды. За симпатичными занавесками в горошек мелькали призрачные силуэты, а где‐то за ними притаились хрустальные шары и разложенные доски Уиджи, которые и помогали жильцам Лавандового Дома выполнять свою работу – проводить спиритические сеансы.

Иногда можно было увидеть, как один из медиумов спускается с крыльца, ведя очередного клиента под руку, потому что сам идти тот уже не в силах. Все, кто хотя бы раз заходил в Лавандовый Дом, – неважно, из любопытства или ради встречи с усопшими, – выходили оттуда другими. Что‐то неизбежно менялось в их лицах, будто стачивался слой с блестящего стекла: лица становились такими же матовыми и пустыми. Джек ни в коем случае не стал бы называть всех медиумов, работающих в Лавандовом Доме, злодеями, как это делала Лора, но что‐то отталкивающее в них определенно чувствовалось. Что‐то помимо их «фирменного» вида бледной моли. Тот, кто играл со смертью и призывал играть с ней других, вряд ли мог остаться хорошим человеком.

Джек помнил историю Самайнтауна с первого дня, минуты и возложенного камня, но, что удивительно, он совсем не помнил, как появился Лавандовый Дом. Казалось, кто‐то из переехавших сюда медиумов привез его в сумке и просто разместил здесь, на возвышенности, среди диких вишен и голых колючих кустарников. Несмотря на свой отличительный цвет – среди красного клинкерного кирпича лавандовый выделялся, как винное пятно на белой рубашке, – Дом, однако, отлично вписывался в городской антураж. Спиритические сеансы его были расписаны на месяц вперед, а вызов покойной бабушки заслуженно занимал третье место среди любимых приключений туристов после куриных сосисок и фотографий с Джеком. Неудивительно, что все медиумы носили сплошь золотые и увесистые перстни – Лавандовый Дом процветал, как всегда процветает смерть.

– И давно наш мэр спиритизмом увлекся? – озвучил Франц тот же самый вопрос, которым задался и Джек. – Это после смерти сына, героинового торчка, с ним началось, да? Все проститься с ним не может?

Местные тоже посещали Лавандовый Дом, как и туристы, но гораздо реже. Они по опыту знали, чем чревато злоупотребление спиритизмом. Некоторые, слишком увлекшись им, отдавали все свои сбережения, лишь бы еще раз повидаться с покойными, а некоторые просто спивались. Тоска, может, и была мучительной, но она, по крайней мере, не была такой губительной, как если этой тоске потакать. Поэтому, встревоженный, Джек сделал несколько шагов к зданию, приглядываясь к длинному черному похожему на лимузин автомобилю с низкой крышей. Такую машину себе мог позволить лишь один человек в городе, и прямо сейчас он действительно выходил из дверей Лавандового Дома, сопровождаемый беловолосой девушкой в белом балахоне.

– Надо поздороваться, – решил Джек и, услышав скептическое «Э-э» Франца, который предпочел бы контактировать с мэром и его семьей примерно никогда, двинулся по пешеходному переходу через улицу. Не то чтобы Джек сам горел желанием вести светские беседы, просто знал: мэр уже заметил их. «Гордец, – подумал Джек, – сам здороваться первым никогда не станет, но оскорбится и заточит зуб, если не поздороваешься ты». Мэру повезло, что у Джека зубов нет.

– Здравствуй, Винсент.

– Ох, Джек Самайн! Франц Эф! Давно не виделись, парни.

Хоть у мэра и было имя – Винсент Белл, но Джек не мог отделаться от привычки звать его просто «мэром». Как, впрочем, и все вокруг. Тот поприветствовал их бодро, широким жестом обеих рук и радушной улыбкой, но Джека, чувствующего город, было не обмануть – не хуже он ощущал и его обитателей. Ломанная линия губ и сжатые челюсти выдавали мэра с потрохами, как и густые брови, заползшие гораздо дальше уголков глаз. Он и раньше постоянно хмурился, но сегодня даже сильнее, чем обычно. Джек заметил даже то, что за эти недели в его каштановых волосах пролегли три новые седые пряди, но все равно небрежно спросил по привычке:

– Как идут дела? Как поживает До? Ей что‐нибудь нужно?

Мэр не ответил. Только попрощался с беловолосой девушкой-медиумом, отпустив ее, прошел до своего автомобиля под цокот лакированных остроносых ботинок и дождался, когда шофер откроет перед ним дверь. Затем мэр обернулся к Джеку и сделал еще один жест рукой, на этот раз пригласительный.

– Я вас подвезу, что скажете? Заодно и поболтаем.

Джек сложил Барбару и залез в машину без промедлений, а Франц – минутой позже, как только отплевался от обиды, что, значит, ездить на их поддержанном «Чероке» Джек не хочет, а как с мэром покататься – так везите хоть в сам ад! Франц и не подозревал, что этот ад действительно вот-вот разверзнется там, где в темноте кожаного салона подсвечивались четыре сиденья – по два друг напротив друга. Джек безропотно занял то, на котором приходилось ехать спиной вперед, и принюхался к кожаной обивке. Дорогие сигары, амбровый парфюм, еловый освежитель… Они будто только подчеркивали ту тревогу, что уже электризовала воздух, точно первые раскаты грома. Джек, однако, виду не подал – лишь прислонился плечом к оконному стеклу, наблюдая, как снаружи замелькали рыжие и красные просторы, когда шофер завел мотор и тронулся с места.

– Что‐то не так, Винсент? – спросил Джек, поставив локти на колени и приняв позу нарочито расслабленную, ленивую. Будто бы Джеку не хотелось сцепить пальцы замком и сгорбить спину, как он делал это обычно, когда волновался, и за что Лора вечно его ругала. – Что‐то с подготовкой к Самайну? Ко Дню города, то есть. Или с Призрачным базаром? Если дело в том, что в этом году его перенесут со Старого кладбища на площадь, то, уверяю, так будет лучше. Там гораздо больше места, чтобы выдержать поток туристов, а он ведь, знаешь, в этом году вырос. Я доверяю чутью Душицы и…

– Все хорошо и с Днем города, и с базаром, – перебил его мэр. – До первого еще целый месяц, а Призрачный базар меня и вовсе не интересует. Пусть Душица сама решает, куда теперь туристы ходить будут, чтобы расстаться с деньгами или душой.

– Тогда… – Джек непонимающе потер пальцами ложбинку между тыквенным подбородком и вырезанным ртом. – Что ты хотел обсудить?

– Тело, которое обнаружили в Самайнтауне сегодня. Не хочешь рассказать, кто так здорово его потрепал?

Сквозь щель в приоткрывшемся окне, куда мэр просунул зажженную сигару, вытащенную из отсека в автомобильной дверце, потянуло влагой и подступающей ночью. Франц, молча развалившийся в кресле рядом с Джеком, заерзал. Однако даже когда он стал откровенно тыкать ему под ребра, дуть щеки и бормотать «Я же говорил, чтоб Титания сама закапывала!», Джек остался недвижим. Он знал, что прямо сейчас его взвешенная и спокойная реакция куда важнее того, что преступление всплыло на поверхность.

«Как он узнал? – Это был первый вопрос, которым задался Джек. – Нет, как он узнал настолько быстро? – Это был второй, более верный. – Неужели кто‐то видел нас на Старом кладбище? Гули все же раскопали тело? Или Артур что, сам из могилы вылез? Да нет, не мог же, головы‐то нет… Хотя, черт, кто бы говорил!»

– Ты помнишь наш уговор, Джек? – продолжил мэр, и каждое его слово сопровождалось змеиной струйкой сигарного дыма. Он заволакивал тыкву Джека и салон автомобиля, несмотря на оконную щель, и даже Франц закашлялся, не привыкший к чему‐то крепче своего ментола. – Неважно, люди или не-люди… Все, кто живет в Самайнтауне, равны. В таких случаях ты должен сразу идти ко мне с именем и адресом. В прошлый раз ты не медлил… Поэтому мне непонятно, что случилось в этот.

– В этом инциденте не было ничего особенного, – ответил Джек. Ни его голос, ни пальцы, которые он все‐таки не выдержал и сцепил на коленях, не дрогнули. Джек дрожал лишь внутри, и, благо, никто не смог бы этого увидеть, даже если бы просунул голову в его подскакивающую на кочках тыкву. Точно так же, как Джек научился держать ее на обрубке шеи и не ронять, он научился держать контроль над ситуацией. Даже если не владел ей на самом деле. – Не хотелось тревожить тебя по таким пустякам. Мы с Ральфом и Францем уже все уладили…

– «Уладили»? Как такое можно уладить?! Ты что, тухлую тыкву на башку надел? – Мэр повысил голос, раскрошив недокуренную сигару в пальцах. Пепел посыпался прямо на его кашемировое пальто, оставляя прорехи.

– Эй, слышь! – воскликнул Франц. Его нервозность, как по щелчку пальцев, сменила обжигающая мальчишеская ярость. Он подорвался с сиденья, из-за чего едва не пробил головой потолок авто. – Ты, может быть, и мэр Самайнтауна, но не забывай, кто здесь настоящий Тыквенный Король! Следи за своим языком, старикашка. Он и его Барбара тебя в порошок сотрут, если пожелают.

Джек привычным движением ухватил Франца за шлейки джинсов и посадил его на место раньше, чем машина наехала на кочку и того бы припечатало к стеклу или завалило бы прямо на мэра. Судя по хрусту под шинами и подпрыгивающей на плечах Джека тыкве, водитель съехал на проселочную дорогу – объезжал вязовый лес, чтобы затем вернуться по главному шоссе обратно в центр города. Словом, никто не вез Джека домой – они собрались здесь, чтобы обсудить недоразумение, и, очевидно, будут кататься до тех пор, пока не прояснят его.

– Винсент, я понимаю твое негодование, ни одному мэру не хочется, чтобы за год до выборов подскочила статистика преступности… Но ты сам‐то точно помнишь условия нашего договора? Артур Мор не был жителем Самайнтауна, а значит, уговор на него не распространяется, – снова заговорил Джек, когда все, включая его самого, отряхнули мятую одежду, откинулись на сиденья и немного успокоились. – Туристы – неизбежная дань за те самые равенство и благополучие, которую мы оба с тобой согласились платить. Такое случается время от времени, я стараюсь предотвращать это, но не всегда успешно. Смерть Артура не доставит хлопот, я клянусь. Он всего лишь навещал тетю в честь юбилея, так что будем считать его за…

– Что еще за Артур? Какая тетя? Ты прав, плевать мне на туристов! – воскликнул мэр в запале, и в тот самый миг за окнами машины разлилась мелодия джаза: они снова въехали в город. – Пусть хоть каждую неделю дохнут, лишь бы на общем потоке не сказалось!

Франц крякнул. Так звучало удивление, которое заставило весь автомобиль увязнуть в тишине, пока Джек судорожно собирался с мыслями.

– Подождите минутку… – Франц вышел из ступора раньше всех. – А о чем мы сейчас говорим, а?

«О совершенно разных вещах», – понял Джек, и лицо мэра, поросшее щетиной, искривилось. Джеку не понравилась та улыбка, в которую вдруг сложился его пухлый обветренный рот. Все это время Винсент говорил об одном убийстве, а Джек – о другом. А значит…

– Как интересно получается, – протянул мэр, одергивая золотые запонки на рукавах его сатиновой рубашки, выглядывающей из-под пальто. Такое же золото плескалось в его глазах, приглушенное, словно залитое дорогим скотчем, бутылка с которым стояла в машине между сидений. Джеку было больно видеть, что глаза Розы могут смотреть на него с такой колючей насмешкой. – Неужели настал тот день, когда Джек Самайн чего‐то не знает о собственном городе? Разве такое вообще бывает? Ну и ну! Какой же ты после этого Тыквенный Король?

Джек услышал скрип, с которым пальцы Франца вонзились в кожаную обивку, и мягко повел рукой, незаметно его осаживая.

– Если речь идет не о мужчине по имени Артур Мор, которого убили сегодня в Темном районе возле кинотеатра «Плакальщица», – произнес он. – Тогда о ком?

– О пекаре из бакалейной лавки Самайнтауна, уроженце города во втором поколении, – ответил мэр без промедлений, и Джеку померещился треск, с каким разбивается снежный шар, встретившись с бетонной стеной. С таким же звуком Джек нарушал обещание, данное Розе на смертном одре. – Жена обнаружила его на их заднем дворе. Точнее, только его голову… А убийство горожан – страшное преступление! Оно должно караться соответствующе и быть немедленно предано огласке. Поэтому, если мы не хотим проблем…

Винсент сказал что‐то еще, но Джек перестал его слышать. Они с Францем переглянулись без слов, но красноречиво. Джек прочитал по его глазам то же самое, что отражалось сейчас в глазах его – тыквенных треугольных прорезях, где всколыхнулась тьма:

«Кто‐то еще убил сегодня, и это не мы».

2

Джимпи-джимпи ядовит, прямо как ее язык

И чудо-красавица дева

Сидит там в сияньи зари,

И чешет златым она гребнем

Златистые кудри свои.

И вся-то блестит и сияет,

И чудную песню поет:

Могучая, страстная песня

Несется по зеркалу вод…

Вот едет челнок… И внезапно,

Охваченный песнью ее,

Пловец о руле забывает

И только глядит на нее…

А быстрые воды несутся…

Погибнет пловец средь зыбей!

Погубит его Лорелея

Чудесною песнью своей!..[9]

Генрих Гейне «Лорелея»

Утром, когда Лора проснулась, Джек уже успел испечь вишневый клафути, Титания – выплакать все слезы по бывшему, а Франц – снова порезать вены в ванной.

Все это она узнала, только открыв глаза. Несмотря на то что «Крепость Джека» – так прозвал их дом Франц – насчитывала целых три этажа и имела толстые стены из коричневого камня, в ночной тиши дом будто превращался в картонную коробку. Лора не знала, что именно тому виной – ее чувствительные уши, привыкшие к толще воды, но не к воздуху, или же обыкновенное отсутствие хорошей звукоизоляции. Джек рассказывал, что этот дом для него построила чета Белл в благодарность за его заслуги, когда он согласился съехать из дома Розы, чтоб отдать его под снос для более плотной городской застройки. Судя по тому, что Беллы построили для него заместо, оценивали они заслуги Джека так себе. Несмотря на внушительный фасад с парапетами, башнями и эркерами, крыша давала течь от малейшего дождя, а в подвале каждую среду рвало канализацию и плавали отходы. Хотя, надо признать, Лоре ее комната очень даже нравилась: просторная, со слуховым окном, выходящим на задний дворик с ивами, которые загораживали его от солнца… По крайней мере, здесь она могла спрятаться от мира, провернув с дюжину щеколд и золотых цепочек, которые ей разрешил повесить Джек, и забыться если не в покое, то в работе или музыке. Выкинуть из головы то, кто она такая, – и то, что она сделала, тоже.

Ватное одеяло, в которое врач советовал закутывать ноги из-за плохого кровообращения, к утру всегда сползало на пол. Лора перевернулась на живот, вминая лицо в перину, на которой ее, привыкшую спать на утесах и прибрежных скалах, до сих пор частенько мучила бессонница. Волосы лезли в рот, как бы коротко Лора их ни стригла, и это тоже волей-неволей заставляло ее тосковать по морю, где такой проблемы не существовало в принципе. Где вода всегда держала на плаву, унося все ее проблемы. А еще там не было так шумно, как здесь.

На первом этаже гремели тарелки и хлопали скрипучие дверцы серванта, где стоял перламутровый кофейный сервиз. Джек доставал его или по праздникам, когда они устраивали чаепития с водкой, или… Если случалось что‐то настолько дурное, что праздника ждать было невтерпеж и требовалось отвлечься. Может быть, у него проблемы из-за Титании? Удалось ли уладить тот инцидент? Лора уснула рано – новый проект буквально выел ей все мозги чайной ложкой. Так что она пропустила все веселье и даже не застала, как Джек с Францем вернулись домой, но догадывалась, что ждет ее внизу, стоит ей спуститься.

Проблемы. Лишь новые проблемы.

И знакомый звон, который вдруг раздался из ванны, только укрепил ее опасения.

«Ну вот, сейчас…» – подумала Лора и принялась считать. Один, два, три, четыре, пять… «Бум!» Франц всегда падал именно на счет пять, когда уже сделал продольный разрез на венах, и кровь начинала бежать по запястьям на дно белоснежной раковины. А падая в обморок, он всегда утягивал за собой полку с банными принадлежностями и стопку полотенец, сложенных на стиральной машине. Поэтому грохот стоял такой, что даже если Лора еще спала к этому моменту, то неизбежно просыпалась. Почему, Пресвятая Осень, он никак не угомонится и не попробует что‐нибудь другое?! Не такое заведомо провальное и… грязное. Или лег бы хотя бы в ванну! Каждый раз отбеливать испачканные полотенца и выволакивать Франца в коридор было той еще морокой. Даже с учетом того, что крови в его теле всегда было немного, – ровно столько, чтобы не дать мышцам окаменеть, а коже – покрыться трупными пятнами, – он все равно умудрялся замарать весь пол и даже несчастные полупрозрачные шторки.

– Идиот! Все они идиоты!

Лора несчастно застонала и спрятала голову под подушкой.

Почему, почему она вообще до сих пор здесь?

Словно отвечая на ее стенания, сквозняк зашелестел листовками на пробковой доске с булавками. Тошнотворно оранжевая, сложенная гармошкой и в пятнах дешевой горчицы, которую Лора пролила на нее в закусочной, брошюра Самайнтауна шелестела громче прочих.

Правила Самайнтауна для новоприбывших

1. Не пугайтесь странностей – наслаждайтесь ими.

2. Ни в коем случае не тушите свечи с голубым пламенем.

3. Уважайте живых, мертвых, котов и тыквы.

По остальным вопросам обращайтесь к Джеку.

Когда Лора впервые получила эту брошюру на руки, то подумала, что ее составлял какой‐то слабоумный. Потому что вопросы у Лоры определенно были, а вот понимания того, кто такой, к черту, Джек, – нет. На обратной стороне не значилось ни фамилии, ни контактного телефона, ни адреса. Словом, никаких подсказок, что конкретно делать и куда идти. Словно, желая стать новым жителем Самайнтауна, ты невольно должен был сыграть с ним в игру. Проверка на упорство и терпение. «Или на внимательность», – поняла Лора уже спустя час, когда, сидя в безвкусном кафе, похожем и снаружи, и внутри на тыкву, заметила изображение чудака с такой же тыквой на башке. Оно, размытое и крупнопиксельное, скрывалось за черным текстом внутри брошюры, нарочито бледное-бледное, будто непропечатанное. А еще спустя час Лора увидела точно такого же чудака на улице, удирающего от стаи черных собак и расплескивающего на ходу свой кофейный стаканчик. Более очевидного ответа, кто такой Джек, Лорелея даже представить себе не могла. Действительно, не нужны были ни адрес, ни фамилия, ни номер – нужно было лишь один раз его увидеть.

Всего‐то один раз Лоре пришлось с ним и поговорить, чтобы, как она тогда считала, приблизиться к своей заветной цели.

Четыре года назад

– Инфраструктура в вашем городишке – просто дерьмо собачье!

Джек, монотонно размешивающий кофе без сахара серебряной ложкой, взялся за нее и замер. Должно быть, не такого ответа он ждал от гостьи, когда задал дежурный вопрос: «Ну, как тебе у нас?» Однако Лору спросили – Лора ответила. Не отягощенная чувством такта, как и неуверенностью в себе, она всегда позволяла своему языку жить собственной жизнью, потому что знала: ее в любом случае простят. И вовсе не потому, что она въехала сюда на инвалидной коляске, а потому, что ее слова всегда подкрепляются делом. По крайней мере, Лоре нравилось так думать. Посылаешь на хер – объясни, за что. Ругаешь – предложи исправить. Стоило ей оказаться в лазурной гостиной Крепости, больше напоминающей больную фантазию таксидермиста, – на каждой стене красовалось минимум по десять звериных голов – как она вытащила из дорожной сумки коричневый кожаный тубус и сжала его под мышкой, готовая блистать.

– Ты… м-м… про отсутствие пандусов? – уточнил Джек осторожно и наклонил тыквенную голову, как бы оглядывая Лору снизу вверх от колес ее кресла до подлокотников, по которым она нервно барабанила пальцами, выжидая подходящего момента.

– Нет, я про общественные туалеты. Пока добралась от автовокзала до ратуши, чуть не обоссалась.

Джек поперхнулся.

Когда Наташа – владелица того самого кафе, в котором Лора провела добрую половину дня, разгадывая ребусы брошюры, – милосердно подбросила ее до дома Джека и познакомила их, Лора услышала, как та добавила шепотом, перегнувшись к нему через порог: «Приехала к нам из мегаполиса!» Джек, встретивший их в домашних тапочках и пижаме, тут же расправил плечи и попросил Лору располагаться. Она прождала его в этой пугающей гостиной, где на нее со всех углов таращились пластиковые глаза, почти полчаса, пока Джек переодевался наверху. Спустился он к ней вылощенный до блеска, в причудливого кроя рубахе с черным бантом и бриджах на подтяжках, в каких, думала Лора до этого момента, ходят только дошкольники. Спустя еще пять минут он принес ей сервированный поднос с овсяным печеньем, дымящейся туркой и кружками. Очевидно, титул «жителя мегаполиса» оказывал на местных какой‐то особый эффект, потому что после этого Джек щелкнул пальцами и снова убежал на кухню, а вернулся уже с рюмкой виски. Лора как раз размешивала ложкой предыдущую порцию, осевшую на дне кофе. После замечания о туалетах Джек влил ей в чашку еще одну. Видимо, надеялся, что так их разговор наконец‐то пойдет попроще.

«Обалдеть, а ведь у него действительно нет башки! Всего лишь тыква!»

Несмотря на этот самый виски, подготовленность Лоры и ее эмоциональную несостоятельность, кою она принимала за самодостаточность, отсутствие у Джека головы было единственным, о чем она могла думать, когда смотрела на него. Его тыква смешно кренилась с боку на бок, но не падала, даже когда он наклонился, чтобы прибрать разбросанные по тахте листовки какого‐то цветочного магазина. Вырубленная в кожуре физиономия должна была выглядеть грозно с этими ее острыми, будто сердитыми треугольниками глаз и зазубренным ртом, но стоило Джеку заговорить, как Лора надувала щеки от смеха. Голос Джека – запинающийся и высокий, как у мальчишки лет двадцати, не старше, – резал всю его стать на части. Почти как если напялить строгий деловой костюм и клоунский парик. Каков контраст! Удивительно, что вслух Лора так ни разу и не засмеялась. Быть может, потому что знала, что стои́т на кону ее пребывание в Самайнтауне. А быть может, просто нечто такое виделось в темноте его тыквенных прорезей, что заставляло ее замолкать и вжиматься спиной в кресло, когда он оборачивался и смотрел на нее в упор. Прямо как сейчас.

– Ты была в ратуше? Зачем? – поинтересовался Джек, приподнимая одно плечо – так, успела понять Лора, он выражал любопытство.

– Спрашивала насчет работы. – Лора хрустнула вишневым леденцом, который лежал у нее на языке. Смешиваясь с кофе, глоток которого она сделала перед этим, леденец приобрел вкус точь-в‐точь как у ее любимого коктейля из города. – Там мне только сунули вашу галимую брошюрку и тут же выставили за дверь. Спасибо Наташе, – так, кажется, ее зовут? – что рассказала о тебе и о том, что сначала надо пройти у тебя собеседование.

– И вот ты оказалась здесь, – закончил за нее Джек, закинув ногу на ногу и поставив на колено блюдце с печеньем, к которому не стал (не мог?) притрагиваться.

– И вот я оказалась здесь, – кивнула Лора и, решив, что выждала достаточно, выверенным движением дернула крышку тубуса.

– Ты… архитектор? – предположил Джек растерянно, когда она расстелила перед ним бумажный лист размером метр на метр. Тонкое и полупрозрачное, как калька, оно было исчерчено строгими черными линиями, цветными штрихами, геометрическими фигурами и аббревиатурами, в значении которых вместе с круговоротом маркерных стрелок, прыгающих туда-сюда, обычный человек не смог бы разобраться даже со справочником.

– Почти. Это называется «направление урбанистики и городского хозяйства». Проще говоря, я градостроитель, – объяснила Лора снисходительно и ткнула пальцем в одну из красных пометок. – Вот это видишь? Цифры. С цифрами ты ведь знаком, надеюсь? Это расчет, насколько в потенциале можно увеличить туристический поток, если проложить автобусный маршрут напрямую от ближайших миллионников до Самайнтауна. Ты вообще в курсе, что сейчас добираться до вас приходится с пересадками, а? Представляешь, как неудобно! Особенно если сначала предполагается долгий перелет. Это здорово срезает вам туризм, при том, что именно он, как мне известно, приносит вашему городишке шестьдесят процентов от общего дохода. Не говоря уже о том, что у вас не предусмотрено абсолютно никакой системы для быстрого передвижения между объектами исторического наследия, а ближайшая закусочная, если вдруг захочется в туалет, как мне сегодня, находится в самой ж… Эй, смотри не на меня, а на мой палец, тыква.

Последнее вырвалось у Лоры нечаянно. Она объехала столик и подкатилась поближе, так, что теперь они с Джеком сидели плечом к плечу. В тот момент Лора впервые прониклась к нему симпатией: он слушал внимательно, не перебивая, как ее слушал разве что ректор университета, где она защищала диссертацию. Целый час Лора рассказывала Джеку об автобусных остановках, расположенных слишком далеко друг от друга и вдали от достопримечательностей, а потому удобных лишь для местных, но никак не для приезжих; о том, где лучше установить стенды с картами и указатели; как смотровые площадки приносят дополнительную прибыль и популярность; и даже где нужно проложить дороги, чтобы предотвратить пробки, которые, несомненно, образуются в Самайнтауне, когда увеличится количество туристов благодаря всему, что она предложила ранее.

К тому моменту, когда Лора закончила, их с Джеком кофе уже остыл, а кукушка в напольных часах, которые Лора позже возненавидит всей душой, прокричала семь раз. Все это время Джек молчал, и даже когда Лора дернула колеса, отъезжая немного назад, чтобы незаметно отдышаться, он так и не пошевелился. Сидел в кресле, сгорбившись над чертежами, и подпирал тыквенный подбородок рукой. Самым мучительным для Лоры в общении с ним оказалось то, что она не могла понять, о чем он думает.

Еще бы! Как можно понять хоть что‐то по парню с тыквой вместо головы?!

– Я впечатлен, – сказал Джек наконец, и Лора просияла. К тому моменту она успела так известись, что начинала всерьез подумывать, не махнуть ли ей на все рукой и не запеть ли в полный голос, обратившись вместо ума к другим своим не менее выдающимся «способностям». – Знаешь, еще никто так не готовился к собеседованию со мной, как ты. Вообще‐то приносить пользу нашему городу, чтобы остаться, это лишь формальность… Достаточно не быть безработным и не доставлять хлопот. Хм, может, именно эти формальности и отпугивают от нашего города хороших специалистов… Или же дело в том, что мэр не хочет раскошеливаться на них? Понимаешь, такие проекты ведь должны спонсироваться из казны, как и твоя работа. А судя по тому, что я видел, твоя работа стоит очень дорого…

– Так и есть. Такому захолустью, как Самайнтаун, я не по карману. Но я приехала сюда не ради денег, – отчеканила Лора. – И проекты мои тоже можно удешевить. Мне будет достаточно, если оплатят жилье и питание. На остальное у меня припасены сбережения.

– Хм.

Его тыква снова съехала немного вбок, будто он смотрел на нее снизу вверх. От этого даже Лоре, которую когда‐то не смогли пронять и матерые копы во время допроса по подозрению в мошенничестве, вдруг сделалось не по себе. Несмотря на то что их с Джеком разделял круглый дубовый столик, заставленный посудой и подсвечниками, ей вдруг показалось, что никто и никогда не подбирался к ней настолько близко. Будто Джек сидел не рядом, а внутри нее. Глаз нет, куда смотрит, вроде непонятно, но откуда‐то Лора знала, что прямо ей в лицо. И взгляд тяжелый, как свинец, цепкий, как рыбацкий крюк. Но если от крюка оставалась зияющая рана (однажды Лора и вправду напоролась на него, когда впервые заплыла за рифы), то Джек был деликатен. Тогда она еще не понимала, что именно он делает, но чувствовала – ее душу обнажили, словно распахнули старый темный шкаф. Костяная пыль оттуда засвербела у нее в носу. Джек не осуждал. Он просто перебирал вешалки, скелеты, платья – ее мысли, прошлое, надежды. Лора не сомневалась, что он нашел и то самое. Иначе бы она не почувствовала то же, что всегда чувствовала лишь после ночных кошмаров: тошнота у горла, давление в висках, учащенное сердцебиение и горечь морской соли во рту вместо леденца.

Лора сжала пальцы на подлокотниках кресла, но снова сдержалась. Даже не стала задавать вопросы, что именно – и, черт побери, как?! – делает с ней Джек. Ей нужно было это место. Ей нужно было проверить, правда ли, что Самайнтаун – город кошмаров и чудес. Правда ли, что здесь живые встречают мертвых, вместо газовых фонарей – болотные огни, а джинны на кладбищенском базаре исполняют самые грязные желания и даже учат менять внешность. И правда ли, что уже почти сто лет – даже на тридцать лет дольше, чем она, – где‐то тут живет человек без головы, которому все под силу. Ведь если есть хоть малейший шанс, что в Самайнтауне наконец‐то найдется нечто, способное ей помочь, – или некто, чью помощь она сможет купить, выклянчить, да хоть украсть, – Лора сделает что угодно. Она будет старательной, экономной и полезной, какой нужно быть, чтобы получить разрешение на работу и снять жилье.

Лора сделает все, чтобы выпотрошить из этого города его секрет. Даже если для этого ей придется потрошить самих жителей.

– Хорошо! Ты принята, Лорелея Андерсен, – вынес свой вердикт Джек. Он хлопнул в ладоши, и Лора вздрогнула всей верхней половиной тела. – Вот только у нас в городе на данный момент нет квартир, которые сдавались бы в аренду. И да, это тоже проблема нашей инфраструктуры, я знаю. Ты можешь остановиться в отеле, пока мы не придумаем что‐нибудь получше, или… – Джек обвел рукой стены, обклеенные лазурными обоями, а затем выбеленный потолок с лепниной. Он указал вверх – на те два этажа, которые Лора, перед тем как войти в дом, долго рассматривала снаружи, пока кто‐то из стрельчатых окон рассматривал в ответ ее: оранжевые глаза светились на втором, а серые, как лунные диски, на третьем. – Комната тебе подойдет? Дом, как видишь, огромный. Правда, у меня уже есть два соседа, но если тебя не смущает стать четвертой…

– Комната подойдет, – перебила Лора.

Ей не хотелось встречаться ни с обладателем оранжевых глаз, ни с обладателем серых, но зато очень хотелось встретиться с собственной мечтой. Ответ, как обернуть содеянное вспять и починить свое бракованное тело, был почти у нее в кармане.

Так она думала.

И так прошло четыре года – впустую, брошенные на ветер, как те слова, что она однажды бросила морской ведьме. «Я согласна». Ни к первому, ни ко второму, впрочем, ее никто не принуждал, так что Лора не имела права жаловаться. Даже более того, она должна быть благодарна Джеку за то, что он принял ее, несмотря на содержимое «внутреннего шкафа». Лора до сих пор задавалась вопросом, почему. За эти четыре года к Джеку приходили десятки – нет, сотни – добровольцев ничуть не хуже, чем она, и половине он ответил «нет». Врачи, строители, библиотекари, учителя, предприниматели – все они были одинаково полезны. Вот только некоторые, объясняла Титания, представляли опасность. «Джек всегда смотрит, кто несет в себе хаос диких степей. Да, степи есть в каждом, но не в каждом они плутают, жертв невинных мáнят и зверей хищных таят. Таким, со звериной сутью, в городе не прижиться. Таких Джек не пускает». Не сказать, чтобы Лора хорошо поняла это объяснение – она в принципе не понимала Титанию, когда была трезвой, – но сейчас, лежа в постели, вдруг снова задумалась об этом.

Значит, в Лоре нет никаких «диких степей», и зло учинить она не может? Или он способен видеть степи, но не океаны? Хищных зверей, но не акул? Ха. Может, тогда Джек просто слепой?

Лора потянулась, сбросила с лица подушку, в которую зарылась носом, тщетно пытаясь опять уснуть, и свесилась с кровати, чтобы подкатить к себе инвалидную коляску. Колеса запутались в разбросанной по полу одежде, и где‐то там же хрустнули барабанные палочки. Лора встрепенулась, наклонилась еще ниже и, подобрав их с пола, проверила, не пошли ли трещины. Выдохнув с облегчением (это были уже восьмые по счету палочки за последние полгода), Лора кинула их в тот же угол, где стояла барабанная установка без ножных педалей, покрытая пылью.

«Репетиция… – подумала она, вспоминая вчерашний разговор с Францем. – Ага, как же! Да пошли они вместе со своей музыкой. И Джек, который заставил меня во все это ввязаться, тоже».

– Музыка – это танец души, – передразнила его высокий голос Лора, пока вслепую забирала волосы на затылке в короткий и маленький хвостик. Синие гирлянды, обрамляющие черновики и плакаты на стенах, перемигивались, скрадывая тот ужас, который нагонял царящий в комнате бардак при дневном свете. – То же самое, что пение или сами танцы. Все они дополняют друг друга, ведь так? Значит, ты можешь танцевать, не танцуя… Ну нет, совсем тупой, что ли? Как можно было сморозить такое?

«Почему?» – снова спросила себя Лора, но уже не вслух. Боялась, что кто‐то ее услышит. Боялась, что кто‐то ответит на этот вопрос, на который до сих пор отказывалась отвечать она сама.

«Почему я до сих пор здесь?»

Лора вытянула шею, чтобы посмотреться в маленькое круглое зеркало на подоконнике и цокнуть языком. Красная краска снова вымылась и остался клубничный блонд – еще чуть-чуть и вернется блонд обычный, ее родная платина. Ни один цвет категорически не держался на волосах Лоры, будто ее тело упорно продолжало отторгать все человеческое. Единственное, чего она смогла добиться за все годы, чтобы меньше походить на себя – на наивную и глупую морскую деву Лорелею, – так это состричь длинную копну до самого подбородка. Правда, на суше ее волосы почему‐то пушились, как сахарная вата. Снова посетовав на это, Лора приколола шпильками не влезшие в хвост пряди у висков, надела пять ушных сережек с пластмассовыми кольцами, а на шею – широкий бархатный чокер и задвинула прикроватный ящик. С заставленного видеокассетами подоконника на нее смотрели разбитые часы в форме русалочьего хвоста, подаренные Францем в качестве совершенно несмешной шутки, но Лоре не нужно было смотреть на циферблат, чтобы понять: нужно торопиться. Душица плохо умеет ждать и еще хуже – подолгу оставаться на одном месте.

Лора потянулась с кровати и, крепко держась за подлокотники кресла, быстро перетащила себя на сиденье – сначала верхнюю часть туловища, затем нижнюю. Удивительно, какими сильными и натренированными со временем стали ее руки и какими легкими – ноги. Натягивая джинсы, она по привычке ощупала лодыжки. Пальцы на них легко смыкались кольцом, а браслеты из жемчужных чешуек кололись, как пайетки на вечернем платье. Лора поддела их ногтем, будто собиралась содрать в очередной раз, но затем отпустила. Вместо этого она смахнула с рабочего стола липкие комки бумаги, в которые обычно прятала изжеванную и потерявшую вкус жвачку, сгребла оттуда второпях законченный чертеж и быстро запихнула его в кожаный тубус, чтобы не возвращаться. Мизинцы и ребро ладони, которым Лора обычно расправляла кальку, до сих пор серебрились в пыли карандашного грифеля: от усталости она рухнула спать, даже не отмыв их.

Спрятав следы ночной работы под длинными рукавами свитера, она заправила его в джинсы и, выехала из спальни в коридор, толкнув колесом дверь. Такая же, только в ванную, располагавшуюся прямо напротив, открылась ей навстречу.

– Доброе утро! – воскликнул Франц с неуместным для них обоих весельем, ненавязчиво прикрыв за собой дверь и загородив проход.

Лора впервые видела, как он покидает эту ванну на своих двоих, а не на спине Джека или ползком. С его челки и нижних прядей, напоминающих Лоре щупальца медузы, капала вода. Очевидно, он держал голову под краном, чтобы побыстрее оклематься. За те пятнадцать минут, что Лора собиралась, Франц даже успел забинтовать запястье: плотный белый бинт покрывал жилистую руку до самого локтя. Выше, где начиналась футболка, шли лейкопластыри в несколько рядов, как и на шее. Франц улыбнулся, демонстрируя ей выступающие клыки – по два сверху и снизу, – затем продемонстрировал ей зажатое между пальцами лезвие. Свет от абажурных торшеров мерцал на его гранях, как на драгоценном камне.

– Обсидиановое. Узнал тут из местной газетенки недавно, что обсидиан, оказывается, ядовит для оборотней. Решил попробовать, вдруг и для вампиров тоже? – поделился Франц так, будто Лоре было интересно, как и чем он пытается убить себя на этот раз.

Впрочем, иногда это и вправду было если не любопытно, то, по крайней мере, увлекательно. Например, когда Франц попросил Джека четвертовать его с помощью Барбары и разнести все нарезанные кусочки по городу (ну, чтоб наверняка). Даже здесь абсолютное бессмертие сыграло с Францем злую шутку: он не только не умер от этого, но и чувствовал все, что происходило с каждой его отдельной частью. Кусочки визжали так громко со всех концов Самайнтауна, что Джеку пришлось целую ночь собирать их обратно и сращивать вместе при помощи клея и шитья. В новостях этот загадочный феномен получил название «Кричащий вторник». Никто из горожан так и не понял, что именно тогда произошло, – к их собственному счастью.

Пока Лора пила чай, Франц мог сидеть напротив и ложками поедать цианистый калий, а пока смотрела телевизор – вешаться на люстре за ее спиной. Торчащий из груди кол, с которым он иногда спускался завтракать, тоже давно не пугал ее, как и запах угарного газа из подвала, выстрелы ружья, забытые на крыльце удавки с капканами. Сколько раз Франц резал себя и сколько раз падал в обморок после этого, Лора и вовсе предпочитала не вспоминать – давно сбилась со счета. Сложно было сказать, что восхищает ее больше – это его маниакальное упорство или же безграничная и извращенная фантазия. Она до сих пор гадала, какое же таинственное темное прошлое заставило его так отчаянно гнаться за смертью и как ему до сих пор это не надоело.

А главное, как он находит силы улыбаться ей каждый раз так, будто вовсе не страдает в глубине души?

Наехав Францу на ногу, чтобы он отодвинулся с прохода, Лора молча открыла дверь в ванную комнату.

– Я случайно задел артерию, так что там сейчас все в кровище, – предупредил Франц, виновато почесывая затылок. – Лучше пока, э-э, туда не заходить. Я сейчас приберусь, честно!

Лора закрыла дверь обратно.

Смирившись с тем, что сегодня придется не почистить зубы и обойтись без черной подводки вдоль нижних век, Лора так же молча развернула кресло и покатилась к двуязычной лестнице. Пандус, приделанный к правому ее ответвлению, жалобно затарахтел, когда Лора съехала по нему – быстрее, чем Франц вспомнил о своих обязательствах и успел ее нагнать. Она прекрасно справлялась со всем сама – и с тем, чтобы первое время летать с этих пандусов кубарем, тоже. Однако теперь ей были хорошо знакомы скользкие покрытия дома и то, как с ними справиться: Лора ловко затормозила в метре от стены и, гордо вскинув подбородок на шумный вздох Франца, покатилась дальше.

В гостиной все выглядело ровно так, как Лора себе представляла: со вчерашнего дня на кофейном столике прибавилось журналов и газет, а ворс обюссонского ковра встал пиками в тех местах, где по нему потоптался Франц в грязной обуви, вернувшись с кладбища (она знала отпечатки его ног наизусть). Тахта с каретной стяжкой была погребена под зарослями терна и плюща, проросшими за ночь там, где ее окропили слезы Титы. Шипы пульсировали у деревянных ножек, а на подлокотниках набухали темно-синие плоды, похожие на маленькие сливы. Лорелея никогда не пробовала их – и не стала бы пробовать даже под дулом пистолета, но знала, что терновые ягоды из Волшебной страны имеют ореховый привкус, карамельную сладость и действие, как у дурмана. Было достаточно трех таких ягод, чтобы усыпить женщину, и всего одной, чтобы усыпить мужчину. Хоть потребность в том и осталась в далеком прошлом, земля все еще одинаково откликалась что на зов Титании, что на ее печаль. И печаль эта, очевидно, намеревалась захватить их дом: ветви уже ползли по лазурным стенам, закрывая картины в деревянных рамах и чучела зверей.

– Надо купить Тите новый цветочный горшок и антидепрессанты, а то у нас снова диван зарос, – сказала Лора вместо приветствия, въехав на кухню.

В ней, отделенной от гостиной полукруглой аркой, мельтешил Джек. Он двигался до того быстро, что над плитой раскачивались связки душистых трав, как от ветра. Джек выдергивал из них по стебельку – лаврушка, базилик, укроп – и бросал в кипящую кастрюлю, источающую благоухающий аромат сырной похлебки. От приоткрытой духовки веяло жаром, жженым сахаром и вишней, а от заварочного чайника на тумбе – свежестью мятных листьев и чабрецом. В воздухе, пронзенном сквозь белые занавески солнечными лучами, мерцала пыль и золоченые чары: очевидно, Джеку все же удалось ненадолго расшевелить Титанию и привлечь ее к готовке в перерывах между высиживанием плюща и рыданиями по мертвому бывшему.

– Попробуй. – Джек подскочил к Лоре, едва она оказалась в арочном проеме, и подставил черпак к ее губам. – Как по соли?

Она высунула язык и лизнула край. Во рту тут же растекся слегка солоноватый жирный вкус голландского сыра, сливок и куркумы.

– Ты снова готовишь, – констатировала факт Лора вместо ответа и оттолкнула от себя черпак. – Что стряслось?

– Ничего, – ответил Джек, и это звучало почти убедительно. – Просто решил побаловать нас вкусной стряпней.

– «Нас»?

– Ну, сам я есть не могу, но эти запахи… М-м! – Джек потряс свободной рукой, будто загребал к тыкве воздух. – Божественно! Да и приятно смотреть, как едите вы. Эй, я разве так редко готовлю?

– Ты готовишь, только когда нервничаешь, – заметила Лора веско и проследила взглядом за Джеком, невозмутимо вернувшимся к захлебывающейся газовым пламенем плите.

– А вот и неправда.

– В прошлый раз ты готовил перед тем, как пойти на свидание, помнишь? Ну, то самое, провальное, когда девушка сняла твою тыкву и ударилась в истерику оттого, что под ней и вправду ничего нет. А до этого ты готовил перед судом, когда тебя обвинили в сексуальных домогательствах, потому что твоя тыква упала и закатилась какой‐то бабушке под юбку. А еще тот случай, когда Франца избили сосунки из «Жажды» за то, что у него вампира-родителя нет, и ты пошел разбираться с ними, но…

– Да понял я, понял! – Джек всплеснул руками и едва не выронил поварешку. – В этот раз я правда готовлю ради удовольствия, клянусь!

– Ради удовольствия, значит? Хм… Может, в самом деле… Тогда понятно, чего ты так пересолил.

– Что?! Так я все‐таки пересолил?

Лора победно ухмыльнулась.

На конфорках тем временем скворчали сразу четыре сковородки, разбрызгивая масло на керамическую плитку с изразцами и прованским узором. В железной миске дожидался своей очереди сливочный крем, в форме для запекания остывала завернутая в фольгу индейка, а из окошка двухъярусной духовки на Лору смотрело еще несколько забитых доверху посудин. Да, Джек определенно был не в порядке, и Франц, на цыпочках спустившийся по лестнице и не присоединившийся к расспросам, только подкрепил ее подозрения.

– Дай-ка угадаю. Это из-за того пекаря, которого кто‐то тоже порубил на суп, да? – предположила она без всяких прелюдий. В конце концов, обо всем, что случалось в Самайнтауне, обязательно докладывали по радио, а то стояло включенным на подоконнике кухни круглые сутки. Вот и сейчас оно шипело, перемежаясь то джазом, то очередными новостями – в том числе новостью об останках, найденных на заднем дворе того, кому они принадлежали. Франц, как бы невзначай проходящий мимо, наступил ногой на шнур, потянул его и невинно ойкнул, когда тот выдернулся. Радио затихло, а Лора, наоборот, оживилась. – Остальные части тела до сих пор не нашли? Слышала, там была только его голова, и все… Где же остальное?

– Это не лучшая тема для разговора за завтраком, – вздохнул Джек, возвращаясь к своим кастрюлям.

– Вполне обычная для Самайнтауна, – возразила Лора. – Именно поэтому я и не понимаю, чего ты завелся. Сам пекаря, что ли, грохнул? – И Лора хохотнула над собственной шуткой, несмотря на тишину, которая повисла.

– Ты живешь здесь четыре года, верно? – спросил вдруг Франц, сунув руки в карманы, пока ждал, когда забурлит его турка с кофе. Франц протиснулся к плите и поставил ее на освободившуюся конфорку, когда Джек снял с той похлебку, видимо, окончательно в ней разочаровавшись. – Сколько раз за это время ты слышала о трупах жителей, умерших насильственной смертью? То‐то же. Нисколько! Все потому, что так умирают только туристы. Последний же раз, когда кто‐то убил жителя Самайнтауна, был лет шесть или семь назад. Так что подобное уже само по себе сенсация, не говоря уже о других… сложностях.

Франц бросил опасливый взгляд на Джека, когда тот, чрезмерно увлеченный своими кулинарными шедеврами, запричитал над подгоревшим пирогом, вытащив его из духовки с помощью цветастых плюшевых прихваток. На худых руках Джека, превосходя размер его реальных ладоней раза в четыре, они походили на крабьи клешни.

Слушая вполуха, Лора объехала его и подобралась к круглому столу посреди кухни, где уже стоял графин с апельсиновым соком и сохли после мытья приборы, разложенные на махровом полотенце. Она дотянулась до фруктовой корзины за ними, выбрала себе спелое желтое яблоко и перебросила его из одной руки в другую. Только такие, желтые, почти золотые, росли в Самайнтауне. Сладкие до одури. Укусишь раз – и будто выпил стакан липового меда! Приехать сюда стоило хотя бы ради них, с этим даже Лора не могла поспорить. А еще сок этих яблок обволакивал и успокаивал раздраженное горло лучше подогретого молока. Лора всегда грызла их, чтобы унять першение, если у нее заканчивались леденцы или жвачка. После вчерашнего, когда ей пришлось вылавливать «добычу» для Франца, горло саднило особенно.

– Сложностях? Какие могут быть сложности, когда Джек знает все и обо всем, что творится в Самайнтауне? Буквально, – хмыкнула Лора. – Как вы там это называете… Ах, да. Чувство. Разве он в таком случае не должен знать, кто грохнул пекаря?

– К этому я и вел, – вздохнул Франц. – В этот раз Чувство не сработало. Джек ничего не знает. Пожалуй, впервые в жизни.

И они с Лорой (тоже впервые) сделали что‐то вместе – одновременно посмотрели на Джека. Тот упорно продолжал делать вид, что сковородки с жарким интересуют его больше, да и разговаривают вообще не о нем и не здесь. Отчего‐то – может быть, от витающего под потолком пара, делающего духоту в кухне невыносимой? – Лоре стало не по себе. Она оттянула пальцем чокер, словно он душил ее.

– Ну, бывает. – Ее тон тем не менее не изменился: остался таким же колючим, как булавка или взгляд. – Это его Чувство ведь просто интуиция, типа экстрасенсорного дара, а не военно-морской радар с точностью до миллисекунды…

– Вообще‐то как раз радар, – шепнул Франц. – С точностью до миллисекунды, да.

– Неважно. Пусть просто оставит это дело Ральфу. Полиция в Самайнтауне что, зря существует?

– Полиция? Ха! Она нужна воришек ловить и разбуянившихся туристов с напоившими их нимфами приструнивать, а не всемогущих убийц. Ведь если кто‐то может оставаться невидимым для самого Джека, то, как думаешь, какой толк может быть от обычной полиции? – пробормотал Франц и крепко задумался возле окна, потирая перевязанное запястье. Лимонно-рыжий свет, приглушенный занавесками, подчеркивал нездоровую белизну его кожи.

– Ну, тогда, видимо, мы обречены, – весело сказала Лора.

Она отгрызла от яблока еще кусок и снова посмотрела на Джека. Точнее, на его узкую спину, облаченную в старомодную рубашку с выцветшей полоской, под которой прорезались острые лопатки. Подтяжки висели, спущенные, а вместо бридж на тощих ногах красовались самые настоящие твидовые шорты. Он выглядел таким неуклюжим, когда попытался не завалиться в охапку с огромной кастрюлей, не зная, куда ее ставить, что Лоре было проще поверить, будто Франц говорит о каком‐то другом Джеке, а не о нем. Сколько бы он на пару с Титанией ни твердил ей, до чего Джек на самом деле могущественен, за четыре года своей жизни в Самайнтауне она не увидела ни одного доказательства в пользу этого самого «могущества», сколько бы ни искала (а она искала, это точно). Джек лишь помогал всем без разбора, чем эти «все» безбожно пользовались, готовил сносную стряпню и фотографировался с глупыми туристами. Так что Лора по сей день не понимала, как такой неудачник смог отстроить целый город вместе с какой‐то там девицей да вдобавок прослыть его защитником. Талант находить неприятности и разрешать их был единственным талантом Джека. Ну, и Барбара, которая умела превращаться в сотовый или иглы, впивающиеся в зад.

Будто прочитав ее мысли, Франц вдруг отошел от окна и наклонился к обеденному столу. На миг Лора решила, что он тоже тянется за яблоком, но потом она вспомнила, что, во‐первых, вампиры не едят яблок, а, во‐вторых, Франц всегда подставляет ко рту ладонь, только если хочет посплетничать.

– Как думаешь, почему в городе не было убийств жителей целых семь лет? – спросил он заговорщицким шепотом. – Потому что Джека боятся…

– Ой, опять ты за свое!

– Я тебе факты говорю. Тогда во всем оказался виноват вампир. Не то чтобы мы были корешами, но по именам друг друга знали… В общем, этот полоумный порешил целую семью вместе с малолетними детьми из-за того, что ее глава оказался бывшим охотником и когда‐то там пришил его возлюбленную. Джек проснулся от Чувства посреди ночи, и мы сразу отправились на казнь…

– «Казнь»?

– Ну, наказание. Если кто‐то нарушает правила Самайнтауна, Джек может изрезать д…

– У тебя кофе убегает, – неожиданно прервал его Джек.

– Ой!

Он так и не договорил. Лора пожала плечами и принялась догрызать яблоко, пока Франц суетился вокруг турки, из которой медленно уползала темно-коричневая пена. Джек же наконец‐то освободил духовку, забросил в корзину все перепачканные в соусе полотенца и потер шею. По тому, как он приподнимал при этом правое плечо, Лора поняла: их с Францем разговор он не слушал, но явно слышал и не остался доволен. Удивительно, как за четыре года она научилась читать все его эмоции если не по лицу, то по телу.

– Так ты правда не знаешь, кто убийца? – спросила у него Лора, удивив тем самым их обоих. – Как думаешь, почему? Может, потому что это кто‐то из самих туристов? История знает немало серийных маньяков, которые переезжали с места на место, чтобы оставаться непойманными…

– Может быть. Но странно, что я не только убийцу не почувствовал, но и самого убийства. Будто бы ничего не случилось, понимаешь? А это невозможно… – Джек повернулся к ней и вдруг наклонил голову движением, от которого Лору бросило в пот: он всегда наклонялся так, когда утешал на улице упавших или потерявшихся детей. – У того пекаря в бакалее были самые сочные и свежие розаны, какие я только нюхал! Так что я определенно возьмусь за это дело всерьез. Не волнуйся, Лора, просто будь осторожнее, пока я не…

– Я? Волнуюсь? – Это было все, что она услышала, и яд в ее крови резко подскочил, выпрыскиваясь на язык. Она швырнула яблочный огрызок с коричневыми косточками обратно во фруктовую корзину вместо мусорки. – Нет, я определенно не волнуюсь. Мне, если честно, вообще плевать что на этого пекаря, что на убийцу, что на твою бесполезность с этим твоим не менее бесполезным «Чувством». Хоть сами в розаны все свернитесь. А теперь достань мне молоко из холодильника. Вы так меня заболтали, что я уже опаздываю.

– Молоко? – Джек выпрямился, отступил от нее на два шага, как она того хотела, махая рукой, и поник. – Ты собираешься есть хлопья? Но я столько всего приготовил! Ты ведь любишь клафути, разве нет? Может, я отрежу тебе кусочек…

– Не может, – отрезала Лора. – Супы не люблю, выпечку не ем, индейку не перевариваю.

– Но…

– Молоко дай.

Когда в ее руках наконец‐то оказалась заветная бутылка ледяного молока и пачка разноцветных кукурузных колечек, Лора успокоилась. Что‐то заставило ее разнервничаться, и она сама до конца не понимала, что именно, но предпочла сразу утопить это в своем любимом завтраке, которому не изменяла вот уже на протяжении семидесяти лет, как впервые ступила на сушу. Прислушиваясь к кукушке, отстукивающей время в напольных часах в гостиной, Лора принялась быстро-быстро набивать рот. Тубус давил ей на поясницу, будто поторапливал.

– Так ты пойдешь прямо на место?

– Да, хочу посмотреть лично. Ральф пишет отчеты, как курица лапой. Да и всегда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Мне пойти с тобой?

– Чтобы ты там в обморок грохнулся, и мне потом тебя до дома на руках нести пришлось? Ну уж нет!

– Эй, я не такой болван, как ты думаешь! Я могу закрыть глаза.

– Нет, ты остаешься присматривать за Лорелеей. Это твоя основная работа, не забывай.

Лора подавилась последней ложкой. Хлопья быстро размякали в молоке, и, сосредоточенная на том, чтобы съесть их до того, как это случится, она слушала разговор Франца с Джеком на фоне точно так же, как радио, провод от которого все еще валялся под столом. Витражная роспись на кухонном окне сливалась с янтарными листьями плакучих ив, обступающих Крепость. Сквозь рельефные стекла они и вправду напоминали стекающие слезы, словно дом плакал солнечным светом. Когда Лора оторвалась от любования ими и своей тарелки, то оказалось, что Франц уже допил свой кофе, натянул джинсы вместо спортивных штанов вместе с кожаной курткой и вооружился ключами от «Чероки», который пригнал утром с кладбища.

– Чего-чего? – переспросила Лора. – Мне надо на площадь в Светлом районе, сегодня сдача проекта! Титания возьмет машину и отвезет меня. Ей все равно ведь ехать в цветочную лавку…

– Она уже в лавке, – сообщил Джек. – Ушла еще утром, пока ты спала.

Лора оглянулась через арку на тахту. Плоды терна скукожились, плющ поредел – осталась лишь пара особо настырных веток, обвивающих четыре диванные ножки. Значит, Титания и впрямь давно к ним не подходила – те росли лишь вокруг нее или из нее самой. Что ж, значит, Лоре, по крайней мере, не придется слушать ничье нытье и снова вытирать ей сопли, как прошлым вечером, когда ее привезло такси, окровавленную и зареванную. Меньше драмы – больше кислорода.

Именно так Лора приободряла себя, пока судорожно обдумывала другие варианты.

– Тогда ты меня подбросишь, – заявила Лора, глядя на Джека, но тот повертел тыквой из стороны в сторону, и она с недовольством вспомнила сама: – Ах, да, точно. Ты же не умеешь водить. Боже, какой же ты все‐таки никчемный!

– Ничего страшного, зато Франц умеет. – Джек произнес это таким воодушевленным тоном, словно и вправду верил, что Лора обрадуется. – У меня куча дел сегодня. И раз уж Франц все равно твоя сиделка…

– Не нужна мне никакая с-сиделка! – взвилась Лора так же, как взвивалась каждый раз, когда кто‐то произносил это самое слово, которое без запинки не могла произнести даже она сама. Во рту сразу становилось кисло, будто оно было отравой. – У меня всего раз колесо в канализационном люке застряло, подумаешь! Все потому, что какой‐то урод забыл его закрыть. Не считая этого, я полностью самостоятельна! И к тому же, от меня даже в коляске больше проку, чем от этого плаксы.

– Эй, я вообще‐то еще здесь! – воскликнул Франц оскорбленно из гостиной арки, куда ушел за солнцезащитным кремом и кепкой. – Давайте избавляться от привычки говорить о ком‐то в его присутствии, ага?

Лора махнула рукой.

– Он кровь целый месяц уже нормально не пил! – продолжила наседать она, надеясь убедить Джека. – А если вырубится прямо за рулем и мы попадем в аварию? Или набросится на кого‐нибудь, потому что оголодал? Или…

– Все будет нормально, – оборвал ее на полуслове Джек. Несмотря на то, что он всегда заявлял, будто никогда не устает, голос его звучал не так бодро, как вчера. Он снова повернулся к Лоре спиной, принявшись перебирать и складывать грязные посудины. Большинство из них занимала пища, которую некому было есть, кроме ушедшей Титании, и Лоре показалось, что тьма в треугольных глазницах Джека колышется, словно вытекает наружу. В тот момент она почти пожалела, что так категорично охаяла его еду, но тут Джек сказал то, что заставило ее захотеть сделать это еще раз: – Вчера я уговорил Франца выпить половину донорского пакета через трубочку, вполне удачно, надо сказать. Так что сейчас он работоспособен не меньше, чем обычно. Франц – твоя сиделка, Лора. – Джек повторил это чуть ли не по буквам, будто хотел, чтобы у нее начал дергаться глаз. – И дело вовсе не в тебе и не в том, что ты недостаточно самостоятельна. Просто сейчас в городе одной слишком опасно, а Францу нужна работа. Все в городе должны работать, помнишь?

– Так пусть устроится официантом! – рыкнула Лора.

– Он не может, – ответил Джек снова, и Франц издал неловкое «хе-хе», показывая из-за арки козырек кепки. – После того, как он пытался задушиться воздушным шаром посреди детского банкета, ни одно кафе его не берет. Даже Наташа.

В такие моменты Лоре хотелось выбежать из комнаты и громко хлопнуть дверью, но она не могла даже выехать из-за стола с первого раза, ни во что не врезавшись. От того, как резко Лора дергала колеса в бешенстве, коляску заносило. Бормоча ругательства, она выкатилась в коридор, подхватила с пола обувь и принялась яростно натягивать ее на недвижимые ступни. Лора знала: дело вовсе не в том, что Франц не может подыскать себе другую работу – просто все прочие сиделки, которые были у Лоры до него, сбегали от нее уже через несколько недель. А сиделки, как ни крути – и как бы она это ни отрицала, – все‐таки были ей нужны. Франц оказался единственным, кто продержался так долго – и единственный, кому было плевать на капризы Лоры, ее перепады настроения и колкие шутки, вонзающиеся то под ребра, то ниже пояса. Все потому, что Франц, как и Лора, был слишком зациклен на самом себе: один замкнулся в жизни без смерти, другая – в жизни без самой жизни. Возможно, противоположности и впрямь притягивались, потому что Лора и Франц, наоборот, отскакивали друг от друга так, что каждый раз бились стекла.

Поставив обутые ноги на опору, Лора просунула плечо в ремень тубуса и, слыша грохот за спиной и просьбы Франца подождать его, протаранила входную дверь. Молоток на ней – львиная пасть с кольцом вместо ручки – жалобно звякнул. Прохладный октябрьский воздух царапнул воспаленное от пения и воплей горло, и Лора натянула на голову капюшон джинсовой куртки, подбитой овчиной, чтобы укрыться от ветра. Желтые листья, срываясь с верхушек деревьев, уже похоронили под собой темно-синий джип, как под золотым саваном. Лора осмотрела его и пустынную дорогу, по которой с легкостью могла бы скатиться до ближайшего перекрестка, где начинались первые жилые дома, отделенные от Крепости голыми пустырями. Дальше, правда, будет сложнее: скорее всего, она сотрет в кровь пальцы, пока доберется до Светлого района в одиночку. Если Франц не вернет ее обратно раньше.

Смирившись со своей участью, Лора осталась на месте и принялась нетерпеливо прищелкивать языком. Когда же она собиралась потрясти тубусом и напомнить Францу, запутавшемуся в шнурках на пороге, о таком понятии, как время, что‐то вдруг зашелестело у нее под ногой. Лора свесилась с коляски и подцепила пальцем листок, приставший к левому колесу ее коляски.

– Джимпи-джимпи? – решила она сначала, прежде чем выпутала его, застрявший между спицами, и поднесла к глазам.

Нет, это был никакой не джимпи-джимпи. Недаром его прозвали «жалящим кустарником»: чуть коснись ворсинок, и пальцы зажгутся, как от прикосновения к открытому огню. Пальцы Лоры же остались абсолютно невредимы: ни жжения, ни волдырей, ни красноты. Словом, никаких последствий, как в прошлый раз, когда она еще не знала, что джимпи-джимпи – одно из немногих зеленых растений, которые почему‐то прорастают в Самайнтауне наравне со множеством других ядовитых трав. В этот раз в ее руке было нечто другое. Тоже ядрено-зеленое, однако, и с рифлеными краями. Если листок и походил на что‐то, кроме джимпи-джимпи, то только на вяз. Однако все вязы в Самайнтауне сплошь бронзовые или золотые, как монеты в городском фонтане – листья сразу распускаются такими, минуя предыдущие стадии. Зеленых растений в дикой природе Самайнтауна никогда не было априори и быть не может. По крайней мере, Лора ни разу таких не видела за те несколько лет, что жила здесь.

«Надо бы Джеку показать, – подумала она, но, вспомнив их разговор и увидев Франца, выходящего из дверей с гаденькой улыбкой, тут же осеклась. – Нет, пожалуй, обойдется. Не мои проблемы».

И она смяла листок в пальцах. Ветер унес его с раскрытой ладони быстрее, чем Франц дошел до «Чероки» и разблокировал пассажирскую дверь.

– Залезай, – бросил он не без издевки, и Лора наградила его таким убийственным взглядом, что еще бы немного, и мечта Франца о смерти исполнилась. – А, ой, точно, ты же не можешь. Тогда ручки вверх!

Франц ухмыльнулся, когда Лора, сжав челюсти, послушалась. Это была самая унизительная процедура из всех возможных, потому что непростительно напоминала объятия: Франц наклонялся, подхватывал Лору под мышки и, перенося ее вес на свой, пересаживал в автомобильное кресло. Каждый раз Лорелея болталась на его шее по целой минуте, а иногда и по две, ибо обезвоженный вампир – не вампир вовсе. Лишенный и выносливости, и физической силы, Франц опять кряхтел, пока затаскивал ее, и Лоре пришлось цепляться за его плечи, чтобы не упасть. Только в такие моменты она и прикасалась к другому человеку – только в такие моменты она затихала, запирая язык за зубами.

В груди Франца, к которой она невольно прижалась, Лора чувствовала покой. Его сердце не билось, и тишина, различимая там вместо ритмичного стука, почему‐то успокаивала куда больше барабанов и музыки.

Эта тишина вызывала у нее зависть.

– Кстати… А что ты там хотел про Джека и вампира рассказать? – вспомнила Лора, но Франц только зашипел недовольно, путаясь в ее тряпичных ногах, пока запихивал их внутрь «Чероки».

– Ничего, забудь. Ты не могла бы лучше подобрать свою лапшу? Хоть немного, Пресвятая Осень!

– Ты про мои ноги? Они у меня парализованные, идиот! Если бы я могла ими двигать, то уже давно бы отпинала тебя как следует.

– Что-что ты бы сделала, толстушка?

Лора вспыхнула.

– Как ты меня назвал?! Я вешу всего сорок кило!

– Не верю. В тебе на сорок кило разве что дерьма.

– Это просто ты дрыщ несчастный! Жрать больше надо. Сажай меня давай, я спешу.

В конце концов дверца благополучно закрылась, а коляска, сложенная, перекочевала в багажник к пакетам для трупов и грязным лопатам. Лора расплылась на сиденье, переводя дыхание и потирая затылок: Франц случайно приложил ее головой об угол крыши «Чероки», когда сажал. Затем она принялась растирать свои ребра и плечи. Чужое тепло всегда липло к коже и пробирало до костей. Лора убеждала себя, что так ощущается отвращение, а не тоска, и что она растирает эти места лишь для того, чтобы поскорее прогнать тепло прочь, а не чтобы задержать его на себе подольше и вобрать поглубже внутрь.

В подстаканниках блестели фантики от жвачек, а на зеркале заднего вида раскачивалась колба с освежителем, запах которого, мята и лимон, все равно не справлялся с вонью дешевых сигарет, въевшейся в обивку. Лора облокотилась об окно, глядя через его отражение на Франца, забравшегося следом. Ей на ум вдруг пришли леденцы от кашля, только не вишневые, какие она любила, а апельсиновые. Если долго-долго рассасывать их, но не ломать, они станут тонкими и прозрачными, как стеклышки, – такими же были и глаза Франца после утреннего самоубийства. Бледнее, чем когда‐либо. Их разбавленный оранжевый цвет не насытил даже литр крепкого эспрессо – то была единственная вещь на всей земле, которая хоть и не заменяла вампирам кровь, но все же заставляла ее остатки циркулировать по телу. Франц рассказывал, что кофе усмиряет и сосание под ложечкой с чрезмерной работой слюнных желез – то есть проявления вампирского голода, – а еще не напоминает ему по вкусу грязь, как любая другая пища.

По этой причине он на всякий случай сунул почти литровый термос в дверной карман автомобиля, прежде чем положить бледные забинтованные руки на руль. Лора заметила, что вены на тех вздулись, извиваясь под кожей, как провода.

«Я что, правда такая тяжелая? – ужаснулась она невольно, но тут же тряхнула головой, звенящей от металлических заколок и бестолковых мыслей. – Нет, конечно, нет. Просто его вены пытаются качать кровь, которая уже закончилась. Неужели это так сложно – просто есть людей? Вот я бы съела, не задумываясь».

Пока они ехали по извилистым улочкам Темного района, чтобы переехать через мостовую и оказаться в Светлом, Франц успел несколько раз включить радио, а Лора – несколько раз его выключить. Он приоткрывал окно, Лора – закрывала. Она вытащила из кармана жвачку и принялась лопать пузыри – хлоп, хлоп, хлоп, а Франц начал напевать дурацкую мелодию, чтобы заглушить их. Несмотря на то что весь Самайнтаун можно было объехать за полчаса, каждая их поездка длилась мучительную вечность. Когда Франц перешел к тому, чтобы ехать с открытым ртом, выставляя напоказ клыки, а Лора в ответ продемонстрировала ему баллончик со слезоточивым газом, который всегда носила в тубусе, в лобовом стекле наконец‐то показались праздничные шатры. Оба вздохнули с облегчением.

«Если кто‐то где‐то считает вас чокнутым, то в Самайнтауне вы будете самой что ни на есть заурядностью!»

Эту фразу Лора случайно подслушала на автовокзале, когда еще не знала, насколько это правда. Четыре года назад ей казалось, что в мире не существует места, где никто не будет пялиться на нее, как на пришельца, когда она тарахтит своими колесами по мостовой или пытается заехать в магазин, но скатывается назад из-за слишком высоких ступенек и сносит рекламные стенды.

«Калеки и инвалиды – пугала общества», – считала Лора… Пока не приехала в Самайнтаун и не увидела, как одно из этих пугал – настоящее, набитое соломой в холщовых мешках, на деревянной трости и в дедушкиных обносках с дырявой шляпой, – прыгает от магазина к магазину, и никто даже не смотрит ему вслед. Прошла всего неделя, и Лора перестала оборачиваться тоже. Прошла еще одна – и Лора больше не удивлялась, что может проехать через огромную толпу и остаться незамеченной. Местные выучили на опыте, туристам – рассказали на том самом автовокзале: здесь живут люди, которые не-люди. И, парадокс, этого всем было вполне достаточно.

Вот и сейчас никто не стал оглядываться на какую‐то девчонку в инвалидной коляске и вампира, который ее сопровождал. Перед тем как вылезти из машины, Франц нахлобучил на голову кепку с капюшоном, на нос – непроницаемые черные очки, а руки сунул в карманы, чтобы на пальцах не серебрилась и не шипела кожа, источая запах, как от горелой клеевой бумаги. Они оба оглядывались и, пускай не разговаривали, но думали явно об одном: подготовка к Призрачному базару была в самом разгаре, и этот базар явно обещал стать одним из самых грандиозных за последние сто лет.

За неделю до праздника обычный городской рынок всегда начинал расползаться вдоль и вширь, но на сей раз шатров было даже в два раза больше обычного. Новые один за другим вырастали из-под земли как грибы после дождя, самых причудливых форм и расцветок – полосатые, острые, горбатые или звездные, вышитыми красным на золотой ткани или полупрозрачные, как глаза и волосы тех, кто их устанавливал. К овощным прилавкам прирастали столы, нагроможденные сушеными травами, собранными на медовом рассвете, когда их будит дыхание древних богов, что делает каждый чай, заваренный с ними, особенным. К небу устремлялись шесты с атласными лентами – старинные игрища для детей, а рядом складывались высокие кострища, прокладывались дорожки из пурпурных тканей, расходящиеся в стороны, куда указывали медные таблички, дабы каждый мог найти и забрать вещь, зов которой привел его на праздник. Словом, вся городская площадь – безупречно круглая, как монета, и разделенная Немой рекой на две половины, но соединенная с помощью самого большого пешеходного моста, – выглядела как отдельный мир, самобытный и гулкий. Точно таким же был и весь Самайнтаун. Словно мозаика, которую кто‐то раскрошил сапогом, а затем сложил обратно, он, кривой и неровный, все равно умудрялся сверкать на свету и привлекать к себе мотыльков.

Но как бы этот город ни старался расцвести, он все еще был обычным сорняком, упрямо одергивала себя Лора. Пускай прямо сейчас она везла в тубусе очередной способ сделать его лучше – кажется, семнадцатый по счету, ей было абсолютно плевать на Самайнтаун и всех, кто его населял.

«Что?! Снова перенесли автобусную остановку?! – взбесилась Лора, когда вдруг мельком заметила в проходе меж шатров пластиковую коробку с кучкующимися туристами, которая находилась в абсолютно неподходящем для того месте – на несколько метров дальше, чем она отмечала на прошлогоднем чертеже. – Там же с крыши капает, еще и закусочная рядом, из-за чего больше толкотни. Тупицы!»

Да, ей определенно плевать.

Больше, чем Самайнтаун, Лора не любила разве что то́лпы. В них ей было душно, тревожно. Она чувствовала себя так же, как когда впервые запуталась в рыболовной сети, прежде чем научилась щетинить чешую и перерезать ее хвостом. Чтобы не оглохнуть от гвалта спорящих торговцев, она сосредоточилась на чавканье луж у себя за спиной; на том звуке, который издавала поступь Франца, вальяжно плетущегося позади.

– Безвкусица, – брякнула Лора, когда катилась мимо статуй в человеческий рост, сложенных из жухлых ветвей. Лоси, кабаны, медведи, зайцы – животные, которым, как тотемам, поклонялись все те, кто мог становиться одним из них. Оборотни или, как они называли себя сами, versipellis. – Наставят какого‐то мусора и думают, что это красиво… Эй, проехать дайте! – крикнула она каким‐то грузчикам, заставившим тротуар коробками. – Ох, где же Душица… Сказала, что будет здесь. Но «здесь» – это где именно, а? Где мне ее искать, дурную? О! А это что такое? – Лора на секунду перестала ворчать и притормозила у прилавка с пестрой тканью и подписью «платки». – Кто‐то распродает свои старые трусы? Ах, да, это теперь называется хендмейд!

– Это вообще‐то дети из сиротского приюта шили, – заметил Франц не без укора, прочитав табличку с подписью чуть внимательнее, чем она.

– Хм, правда? Тогда понятно, почему они до сих пор сироты. Кому нужны криворукие дети?

Волочась следом, Франц сильно отставал, пока пялился на все подряд и трогал. Даже какую‐то старинную лампу, к которой, судя по печатям Бафомет, означающим «проклинаю всех неверных», не стоило прикасаться голыми руками. Он намеренно всю ее облапал, пока бормотал:

– У тебя совсем нет сердца. Хотя чего еще ожидать от женщины, убившей своего возлюбленного ради ног.

Лора резко затормозила.

Каждый раз, когда Франц шутил об этом, он даже не представлял, насколько Лоре больно. Но нет, не потому, что она правда убила возлюбленного, – а потому, что она так и не получила желаемое. «На кой черт я вообще трепалась?!» – отругала она себя, но тут же вспомнила, кто был «треплом» на самом деле: не она, а водка. Кто‐то особо щедрый отблагодарил Джека целой бутылкой в прошлом году, и поскольку сам Джек не пил, а у Франца как раз закончился кофе, они разделили ее на троих. Лора плохо помнила события того вечера, но зато она хорошо помнила их круглые глаза, когда вывалила им почти всю свою подноготную вплоть до самых интимных подробностей, прежде чем вытошнить в миску с попкорном и завалиться с коляски под стол.

– Я тебя предупреждала, Франц. Еще хоть слово об этом, – произнесла Лора серьезно, обернувшись к нему. – И твоя задница поменяется местами с головой. Будешь как Джек.

Франц вернул лампу на лавку, за которой храпела беззубая старушка вместо того, чтобы пытаться ее продать, и скривил лицо.

– Тебе бы рот с мылом помыть, – сказал он.

– А тебе рожу, – ответила Лора. – Сделай одолжение, помоги найти Душицу. Или, по крайней мере, иди молча. Забыл свое место?

Она развернула коляску, чтобы продолжить путь…

И едва успела убрать пальцы, когда на подлокотник ее кресла неожиданно приземлился кроссовок Франца.

– Слушай сюда, рыбья икра. – Он наклонился к ней низко-низко, отчего кепка съехала ему на глаза, а нижние пряди его волос, в разы длиннее верхних, защекотали ей лоб. Лора дернула колеса, пытаясь отъехать назад, но задранная нога Франца крепко вдавливала кресло в землю. Тот налегал на него всем своим весом, и Лора заскрежетала зубами, послушно убрав руки, но только чтобы он перестал так давить – подлокотник уже скрипел, готовый проломиться. – Думаешь, раз ты калека, то все обязаны тебя терпеть? Хватит меня терроризировать! Я тебе не шавка, которую шпынять можно, усекла?

– Ого, как своевременно. – Лора приложила все усилия для того, чтобы голос ее сочился сарказмом, а не страхом, который она испытывала на самом деле. Ее непослушное, парализованное и бесполезное тело было абсолютно несовместимым с ее характером, и в подобные моменты она вспоминала об этом. – Четыре года с духом собирался, чтобы это сказать?

– Четыре года ждал, когда же у тебя проснется совесть! Джек все твердит, что рано или поздно это произойдет, но, по-моему, он просто тебя жалеет. Потому что знает: никто больше не станет тебя терпеть так, как мы.

– Нет, это потому, что твой Джек доверчивый идиот, вот и все. А теперь убери свои грабли с моего кресла и дай проехать! На нас люди смотрят…

И они правда смотрели. Лора чувствовала их взгляды, забирающиеся ей под кожу, зудящие, как черви. Она уже отвыкла от того, каково это – быть посмешищем.

– Ух ты! Тебе что, есть дело до других людей? – удивился Франц притворно. – Я думал, тебя волнуешь только ты сама, бедная и несчастная.

– Ой, да кто бы говорил! Ты сам только и делаешь, что ноешь. «Ой, хочу умереть». «Ой, дайте мне порезать вены». «Ой, злая Лора снова обижает меня, ой».

– Я, по крайней мере, не только хочу умереть, но и реально пытаюсь. У меня, в отличие от тебя, кишка не тонка, – произнес Франц, и его оранжевые глаза, горящие поверх приспущенных солнечных очков, напомнили Лоре солнце над заливом, которым она любовалась, вися в воде по пояс, когда у нее еще не было ног. Когда у нее вообще ничего не было.

Горло Лоры дернулось, сердце – тоже. Ее штанины висели достаточно низко, чтобы скрывать бледные полосы на лодыжках – такие же, как у Франца, но на запястьях. Лора быстро заживала в морской воде, но даже эта вода уже не могла полностью стереть с ее кожи следы того, как Лора пыталась вручную избавиться от своей первородной сути. Она была уверена, что никто не знает об этом, но она ошибалась. Потому что прямо сейчас Франц смотрел вниз, на ее кроссовки. Будто он был там, в ванной комнате, когда она заживо сдирала с себя остатки жемчужной чешуи снова и снова, надеясь, что без нее она наконец‐то сможет ходить.

Или, по крайней мере, отвлечется от душевной боли на физическую.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – прошептала Лора.

– Я знаю, что ты не ценишь того, что делает для тебя Самайнтаун, – ответил Франц. – Начни быть хоть немного благодарной, Лорелея, пока не стало слишком поздно. И не смей больше так говорить ни о Джеке, ни с ним самим, поняла меня?

– Ты о том разговоре на кухне? Так ты не себя, а его защищаешь, что ли? – поняла Лора вдруг, и все прояснилось. Может, она и впрямь была не слишком благодарной, зато Франц вот благодарил Джека чрезмерно. Не считал себя шавкой, но при этом бегал за ним, точь-в‐точь как щенок, и лаял на всех, кто лаял на него. Преданность – третье качество Франца, которому Лора завидовала… И которое ненавидела всей душой. – А ты помнишь, что сказал тебе твой ненаглядный Джек? Ты – моя сиделка. Это твоя работа – терпеть меня. Так что к ноге, песик, а то хозяин не отсыплет косточек. Гав-гав!

Лора с удовлетворением отметила, как лицо Франца побагровело, словно вся кровь, что еще оставалась в нем, разом прилила к щекам. Когда вампир злится, рот у него всегда немного приоткрывается, а верхняя губа поджимается, как у настоящих гончих перед прыжком. Зрачки же расширяются, и глаза становятся совсем черными. Несмотря на то что Франц был вампиром с такой же натяжкой, как Лора – по-прежнему русалкой, его реакция тоже была такой. Пей он людскую кровь и не будь таким слюнтяем, то уже давно схватил бы ее за горло, встряхнул хорошенько, как она того заслуживает, и кинул на землю, откуда бы она уже никогда не поднялась. Но Лоре повезло: Франц – это Франц. Поэтому она ударила его кулаком в колено и, наконец‐то сбросив со своей коляски, покатилась прочь, как всегда оставшись безнаказанной.

Больше Лора не оборачивалась и не тормозила, чтобы дождаться его, но к чавканью луж и шелестящим шагам позади, тем не менее, по-прежнему прислушивалась. Убедившись по звуку, что Франц все еще следует за ней, размеренно и неохотно, она ухмыльнулась.

«Действительно как собака».

Так Лорелея проехала еще немного вглубь строящегося рынка и наконец‐то увидела ее – Душицу. Она ждала на сцене, разбитой в самом конце Светлой половины площади, и командовала остальной группой, устанавливающей декорации по краям подиума. Лора цокнула языком при виде этого зрелища. Ей сразу следовало догадаться, что она будет именно здесь, ведь не существовало для Душицы стихии роднее, чем свет софитов и платформа высотой с этаж жилого дома, с которой она могла смотреть на весь мир как на свою преданную публику.

– Твой план готов!

Как только Душица подошла к краю платформы и свесилась вниз, Лора сразу вручила ей тубус. Фарфоровые глаза без зрачков возбужденно заблестели, синие губы сложились в улыбку, обнажая зубы странной величины и формы, кажущиеся слишком большими для ее маленького курносого лица в обрамлении сиреневых кудрей. Даже кожа, напоминающая о нежности лавандовых лепестков, казалось, засияла от радости. Лорелея не единожды спорила с Титанией, кем же является Душица на самом деле: слишком жизнерадостная для зыбких, полумертвых лампад, но слишком бойкая и своенравная для кротких изнеженных вейл [10]. Может, в Самайнтаун занесло еще одну морскую деву? Явно не русалку, но, быть может, мелюзину [11] или мерроу [12]… Душица тоже любила сырые стейки, плести венки из умерших цветов и петь. А пела она так, как никто другой, – голосисто, звонко, погружая в транс не чарами, как Лора, а истинным талантом. С таким было невозможно тягаться.

А еще она совмещала со своей любовью к эстраде любовь всем и всеми заправлять, почему и подмяла под себя добрую половину инвесторов, став в этом году единоличным организатором знаменитого Призрачного базара. В кафе «Тыква» поговаривали, будто остальных организаторов Душица попросту съела… И Лора бы ничуть не удивилась, окажись оно и вправду так.

– Ты прелесть, моя маленькая рыбка! – замурлыкала Душица, стуча матовым белым ноготком по разложенному на коленях чертежу так остервенело, что Лора забеспокоилась, как бы она его не порвала. – Это ведь последний, да? Ох, ты и линии электропередач обозначила! И расположение колонок, чтобы подключить к сцене обе половины площади!

– Да-да, в этой версии я все учла, как мы и договаривались. Я подготовила копии для исполнителей работ, можно приступать к монтажу.

– Умничка, Лорочка, просто умничка! – продолжала нахваливать Душица, и Лора волей-неволей раздулась от гордости, ухмыляясь. – С нами этот Призрачный базар войдет в историю! Туристы ведь вечно жалуются, что на кладбище им тесно, да и добираться туда неудобно, а торгуют там всяким сувенирным барахлом. Пусть в этот раз только попробуют что‐то вякнуть! Такого масштабного базара за все сто лет в Самайнтауне не проводили!

Лора кивнула, хотя в самой затее не было ее заслуги. Это сумасбродной Душице пришло в голову изменить традициям и провести Призрачный базар не на Старом кладбище, как полагается, а прямо в центре города, пригласив и торговцев из близлежащих городов, и музыкантов, и акробатов, и всех тех, кто превратит обычный рынок выходного дня, каким он был раньше, в настоящее празднество. Переданный Лорой чертеж просто доводил эту идею до идеала: она не только схематично наметила расположение шатров, прокладывая ими «улицы на улицах», чтобы между ними было удобно перемещаться, но и определила лучшие места для генераторов и колонок, дабы музыка доставала до всех концов площади одинаково, невзирая на мост между двумя ее половинами. Словом, Лора проделала нехилую такую работу, а значит…

– Что насчет оплаты? – спросила в лоб она, нервно тарабаня пальцами по подлокотникам кресла, когда Душица свернула карту и принялась запихивать ее обратно в тубус. Еще и так неаккуратно, что Лора, просидевшая над ней несколько недель, почувствовала, как у нее начинает дергаться правое веко.

– Я помню, рыбка, помню, – ощерилась Душица и забралась рукой под свою меховую жилетку с леопардовым принтом. – Держи свою реликвию! Только Джеку ни слова, помнишь?

Прозрачный пакетик с тяжелым золотым содержимым перекочевал из когтистых пальцев Душицы прямо к Лоре во внутренний карман. Она старалась не радоваться преждевременно, чтобы потом горько не разочароваться, но сердце ее уже пропустило удар, будто от спуска на американских горках. От счастья она даже забыла о Франце, стоящем позади, которому Душица вовсю кокетливо улыбалась, болтая ногами на краю сцены. Лоре было плевать на них обоих. Мысленно она уже бежала из города прочь, причем буквально.

– Эй, но ты же придешь на репетицию, так ведь? – Душица безжалостно выдернула Лору из ее фантазий. – Пожалуйста, не пытайся использовать это до ноября, у нас еще два концерта запланировано! На базар и на День города. Вдруг эта штука обратный эффект даст и с тобой случится что? А группа без барабанщика не группа. Кстати, ты уже и так две репетиции припустила! Обязательно приходи завтра, иначе Джек опять присядет мне на уши, что я тебя никуда не вытаскиваю из твоего кокона…

– Да приду я, приду, – оборвала ее Лора раздраженно. Конечно же, она врала. – Завтра буду.

Душица довольно улыбнулась, поднялась с края платформы и помахала ей рукой, прежде чем обернуться на установленные декорации и схватиться за фиолетовую голову от ужаса, потому что гигантский мухомор повесили вверх‐тормашками. Пока она верещала на рабочих, Лора лелеяла в кармане свою мечту. Затем она впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему и развернула коляску обратно к рынку.

– Эй, сосунок, я закончила! Можешь везти меня домой. Франц?..

Лора замолчала. Франца за ее спиной не было – и где‐либо еще на рынке, как она позже выяснила, тоже.

Зато была рука в велюровой перчатке, вскоре опустившаяся ей на плечо, чарующий запах цветов и широкая улыбка, которую Лорелея уже никогда не сможет забыть.

3

В небе видели Дикую Охоту

Там – жимолости купол ароматный;

Сплелся шиповник с розою мускатной:

Там спит Титания ночной порой,

Утомлена круженьем и игрой;

Из кожи змейка там скользнет узорной,

И эльфу в ней уютно и просторно[13].

Уильям Шекспир «Сон в летнюю ночь»

Когда Титания закончила отмываться от крови, уже наступил вечер.

Удивительно, как легко было привыкнуть к покою, который она подарила и себе, и окружающим, когда наконец‐то отринула грезы о любви. Целых четыре года она не плакала в такси, не швыряла в мусор замызганные кашемировые платья и не стояла напротив зеркала, разинув рот, пока выбирала из зубов остатки чужой плоти. Целых четыре года она была верна себе и обещанию, что отныне никаких мужчин – и потому никаких убийств. Целых четыре года… И всего один никчемный день, который их перечеркнул. Нельзя было встречаться с ним в октябре, нельзя! Ибо чем больше ночь превосходит день, тем больше ее первородная суть превосходит человеческую, приобретенную и с таким усердием воспитанную. Тьма рвется на свободу – что на небо, что из кожи. Кто виноват, что Титания сглупила?

Четыре года покоя завершились криком в ванной. Она снова стояла возле раковины, опиралась на нее локтями и раздирала пальцами язык, пытаясь соскрести с него вкус несправедливо сладкий, опьяняюще людской. Плоды терна зрели под ее дрожащими ногами, а глас звал Титанию домой. Звон колокольчиков и лезвий:

«Вернись, вернись, вернись к нам. Мы скучаем по тебе!»

Раньше, услыхав его, она визжала. Била зеркала, из-за чего Джек сменил дюжину таких, и клялась всем своим презрением к не знавшему забот Благому двору, что никогда больше ее нога не ступит в Неблагой. Однако с годами стало легче. Теперь она просто зажимала уши и мылась дочиста ледяной водой, пока глас не замолкал, утомившись звать ее впустую. Ей больше не нужно их кормить! А значит, не нужно никого вести в глубокие леса, соблазнять угодой тела и опаивать дурманом – бордовым соком, тягучим, как нектар, – чтобы затем безропотно разделывать на части. Она давно сняла с себя венец – паутину из лунного серебряного света – и отреклась от того, что сама же породила. Она больше им не Королева.

Она больше им не Мать.

«Но почему же, почему я тогда продолжаю следовать Охоте?» Она ведь, несмотря на отречение, снова это сделала. Снова сорвалась.

«Все мы, женщины, мечтаем о большой любви. Те, кто отрицает это, просто любви страшатся», – так Титании сказала бабушка того мужчины, которого она убила в Самайнтауне первым. Позже, когда эта пожилая женщина, прежде трепавшая ее за щеки и звавшая «невесткой», плакала навзрыд над закрытым гробом единственного внука – открой его кто‐нибудь, упал бы в обморок от состояния содержимого, – то, скорее всего, уже не помнила своих слов. А вот Титания думала о них постоянно.

«Я не страшусь любви. Это любовь меня страшится».

И каждый раз погибает, как цветок, не выдержавший ее объятий.

Возможно, именно поэтому Титания так дорожила своей новой семьей. Любовь к ним была иной, и хотя бы от нее никто не умирал. Поэтому же ей так нравился и мир земной – он отличался от Волшебного, как сон отличается от смерти. Если там магия требовала взамен смирения, покорности, чужих потрохов, то в земном мире магия заключалась в невинных и примитивных мелочах.

В пище, которую Джек готовил, несмотря на то что не мог попробовать ее на вкус. В посвистывании, с которым Франц всасывал в себя пакетик крови через трубочку, прежде чем упасть на пол. В нарушающем покой всей Крепости беспардонно громком шуме, который Лорелея называла «музыкой» и который заставлял ее глаза сиять. В Волшебном мире ритуалами были жертвоприношения, а здесь – чаепития по вечерам и долгие приготовления ко сну. Таинство уборки, смех, глупые ссоры по поводу и без. Здесь, в Самайнтауне, Титания впервые засмеялась. Именно поэтому, если бы кто спросил ее, она предпочла бы остаться в нем до самого конца.

И все‐таки даже в Самайнтауне Тита иногда испытывала потребность бежать без оглядки, как в ту самую ночь, когда очередное такое бегство ее сюда и привело. Проворочавшись без сна в неразобранной постели, на рассвете она обрядилась в чистое и старое – то, что не жалко отдать труду и земле, вроде рубашки с бисером, длинной вельветовой юбки по щиколотку, твидового пиджака, – и направилась вниз. Олеандры с кротонами, которым очень быстро становилось тесно в горшках, цеплялись за одежду, пока она шагала по двуязычной лестнице. Вместе с ними Титания сомневалась, не остаться ли ей сегодня среди родных соцветий, таких же ядовитых, как она. Третий этаж Крепости был полностью ее управой – островок родного края. Каждый раз, стоило Тите его покинуть, хищник внутри нее начинал вопить, будто дикую кошку волокли из пещеры за хвост на ясный свет. Все, где нет растений, среди которых можно затеряться, подсознательно казалось ей опасным местом. Даже родной дом, где обои с шелкографией дополняли панели из светло-коричневого шпона и хрустальные светильники, а каждый коридор расходился на множество комнат.

Титания миновала их быстро и так же быстро миновала разговоры с Джеком. Пристыженная, несмотря на все его утешения, она извинилась в сотый раз, помогла ему на кухне с вишневым клафути в знак искупления, чтоб тот не вышел клеклым, и под шумок ушла из дома.

Цветочный магазин «Волшебная страна» работал со среды по воскресенье, а открывался всегда около полудня – в те самые часы, когда непутевым мужьям требовался букет, чтоб попасть домой, и когда начиналась подготовка к званным ужинам с обедами. Титания никому не разрешала прикасаться к ее букетам, даже своей трудолюбивой ассистентке Линде, но, по крайней мере, доверяла ей ключи, замок и кассу. Благодаря чему в такие дни, как этот, Титания могла позволить себе немного опоздать.

– Здравствуй. Извини, что опять без записи. У тебя сейчас свободно?

Ближайший тату-салон, где по соседству теснился только ларек с сомнительного качества хот-догами, встретил ее тяжелым мотивом бас-гитары и абсолютно пустым холлом, обклеенным авангардными плакатами и карикатурами XIX века. О расписании и наличии мест Титания поинтересовалась исключительно из вежливости – так ее учил делать Джек.

Бородатый мужчина с желтыми, как янтарь, глазами оторвался от журнала с полуголыми моделями, приглушил проигрыватель и опустил ноги, прежде заброшенные прямиком на ящик с краской. За все время она так и не поинтересовалась, как его зовут, но зато догадывалась, что он один из versipellis – «сменяющих кожу». Правда, Титания не знала, из какого рода именно: может, медведь, стая которых уже несколько лет являлась в Самайнтауне самой многочисленной; а может, волк или лис – их кожа тоже всегда оттенка кофе с бронзой, поскольку большинство происходит от индейцев. Титания знавала даже лебедей, способных превращаться в грациозных дев и не менее изящных юношей, и соколов, чьи лики в человеческом обличье имели прямые волосы и такие же острые черты, чем‐то напоминающие их птичью ипостась. Поэтому Титания допускала разные варианты, но узнать, какой же из них верный, желанием не горела. Это был залог спокойной жизни в Самайнтауне: не задавай никому вопросов, чтоб их не задали тебе.

Главное, что татуировщик умело выполнял свою работу, вдобавок быстро и в абсолютной тишине. Титания только устроилась в кожаном кресле, обтянутом пищевой пленкой во избежание пятен, откинулась на спинку и осмотрела новые эскизы на стенах, появившиеся здесь с прошлого ее визита, как он сразу же спросил:

– Итак. Чем он увлекался?

Тита задумалась на целую минуту. Вспоминать того, ради кого она пришла сюда, было мучительно. Но это – лишь первый шаг на пути к принятию. А путь сей напоминал Тите розовую чащу в ее родных краях, притаившуюся в южной части замка и питавшуюся кровью, что стекала туда по особым желобам в полу. Только через эту чащу ступать Титании приходилось абсолютно нагишом. Колючие заросли вины и угрызений совести сдирали кожу, но боль была справедливой платой за те красные бутоны, что она посмела срезать. С каждым разом Титания преодолевала сию тропу все быстрее и быстрее: уже не кралась на цыпочках, боясь пораниться, а бежала напролом, в объятья терний. Она не знала, хорошо это или плохо – то, как легко она страдает и заслуживает у самой себя прощения, – но противиться не собиралась. Будь как будет. Таков жизненный принцип всех цветов.

– У него был раскатистый смех и карие глаза, – прошептала Титания, гипнотизируя взглядом фосфорную люстру над креслом. – Он обожал фильмы на французском. Говорил, что сам мечтал в юности быть актером, но вместо этого стал профессором в университете, потому что мама так хотела. Его жизнь была весьма посредственной, он сам сказал так, но… – Тита запнулась, перебирая в голове варианты, пока не остановилась на том, на который откликнулось ее нутро. – «Мое сожаление будет следовать за тобой до могилы». Асфодель.

– Уверена?

– Да.

– Базара нет.

Тита молча расстегнула блузку и стянула левый рукав с плеча, подставляясь под пучок игл. Щелкнула педаль машинки, заработали катушки, зажужжали иглы, вгоняя под кожу краску. От мужчин, которые влюблялись в Титанию, зачастую не оставалось даже костей. Почти все они встречали свой конец в безымянных могилах, чужих гробах, сырых ямах и стоках, обреченные на одиночество душой, а именем – на забвение. Тита даже не знала, где похоронена добрая часть из них, и не представляла, как бы ей хватило времени навещать каждого.

Поэтому она превратила в кладбище свое собственное тело, чтобы всегда носить их с собой.

– Готово! С пополнением. Ах, да. И соболезную.

Все заняло не больше часа, и вот новый цветок, похожий на звезду, распустился на ее плече. Белоснежные остроконечные лепестки, рассеченные красным, будто воротнички со швами, теснили анемонию и амариллис, что цвели на локте и его внутреннем сгибе. Из бледной сердцевины тянулись тычинки, похожие на паучьи лапки, а темно-зеленую ножку обрамляли ссохшиеся лепестки. Маленький и аккуратный, асфодель выглядел так натурально, что хотелось подцепить его с кожи ногтем и вернуть обратно на каменистый склон, откуда он сорван. Так сад Титании разросся дальше – и так Артур Мор стал его нетленной частью. Титания увековечила на себе портрет его души, как увековечивала на себе каждого, кого ее любовь лишала жизни.

Заклеив омывающийся сукровицей асфодель такой же пищевой пленкой, на какой она сидела, Тита расплатилась, застегнула пальто и, улыбнувшись на просьбу мастера не возвращаться к нему еще хотя бы год, покинула салон.

От ветра все цветы на ее коже будто колыхались, как живые, посылая дрожь к кончикам пальцев. Позвоночник Титании щекотал дикий жасмин, как пальцы того, кто когда‐то шутил, что обязательно женится на ней. Тот, кто когда‐то читал Титании шекспировского «Гамлета», поедая с ней сорбет на колесе обозрения, превратился в фиалковый букет под ребрами, там, где сердце. Лодыжку обвил плющ, а левое запястье – горец. Чертополох, полынь, гвоздика. Остролист. Лаванда. У всех них были имена – и все благоухали кровью.

– Доброе утро, мадам Фэйр!

Дорога до цветочной лавки на другом конце Светлого района заняла куда меньше времени, чем Титания надеялась. Она шла пешком, неторопливо, но к тому моменту, как впереди показалась кованная вывеска, едва успела причесать собственные мысли. Плечо еще горело и пульсировало под пленкой – асфодель набирал свой цвет, когда Титания скинула пальто на вешалку и осмотрелась. В цветочном магазине пахло домом – цветочной пыльцой, холодной зеленью, гниющими лепестками в застоявшейся воде. Свежий аромат жизни и сладкий – ее гниения. Любимый парфюм всех фей.

Само здание, арендованное неподалеку от мостовой, между местным университетом и обзорной площадкой, а потому расположенное в крайне злачном месте, не могло похвастаться своими размерами. Однако при этом здесь умудрялось вмещаться все, что нужно было ей и ее новым «детям»: холодильник для особо капризных и невыносливых растений, стеклянная витрина с упаковочной бумагой, блестящей и ажурной; маленький стенд с открытками для красоты и огромный-преогромный стеллаж, под завязку забитый сосудами, вазами, графинами. Жаркие тропики и дикий север, засушливая пустыня и горный восток – на одной полке прекрасно уживались виды из самых разных уголков земного шара, от хищных мухоловок до хрупких полевых ромашек, которые в другом цветочном магазине Самайнтауна не прожили бы и дня.

Немудрено, что, когда Титания принялась считать взглядом посетителей, то сходу насчитала целых десять. Очередь тянулась до самой двери, выкрашенной в зеленый, как и весь магазин. Все посетители разом повернулись к Тите, и весь магазин точно вздохнул. Выскочившая из-за кассы Линда тут же воскликнула снова, будто Титания не расслышала ее, звонкую и срывающуюся в писк на каждой гласной, с первого раза:

– Мадам Фэйр! Наконец‐то вы пришли!

Под потолком туманом висела матовая влага, словно они очутились в настоящем дождевом лесу. От этого светлые волосы Линды завивались по всей длине, как у овечки. Толстые стекла очков в роговой оправе постоянно запотевали, и она снова протерла их манжетом беленькой рубашки, прежде чем подскочить к Титании и услужливо забрать у нее из рук пальто. Очередь тем временем бурлила, как сырная похлебка, которую Джек ставил на огонь перед ее уходом. Люди перешептывались, переступали с ноги на ногу, подталкивали друг друга к стойке.

– Они все отказались покупать готовые букеты. Решили дождаться вас, мадам, – сообщила Линда ей на ухо. – Видно, особых поводов сегодня пруд пруди!

– Тогда работаем как обычно, – сказала Тита.

Она встала за стол с маленькими резными полочками и окошками для выставочных экземпляров в них, а Линду поставила обратно за кассу, чтобы рассчитывала цену и подавала оберточную бумагу с украшениями. Затем Титания разложила перед собой инструменты – складной ножик, шиподер, кусачки, полибаст, готовая любой «особый повод» сплетать и воплощать. В конце концов, на вывеске у входа так и значилось: «Особый повод – особый букет».

Закатав рукава, смахнув со лба прямую челку и отбросив за спину черную копну, Тита принялась трудиться. Первым оказался мужчина лет сорока – совсем еще юнец по меркам Титании, видевшей, как из праха восстает Первый Человек, а затем снова становится прахом. В его сердце, как всеядный червь, сверлила дыры щемящая печаль. Та текла густой смолой, и если бы Титания подставила к его груди руку, то наверняка смогла бы набрать целую ладонь.

– Он стоял под дверью с семи утра, – прошептала Линда, дотянувшись от кассы до ее уха. – Сказал, что жена подала на развод, но ваш букет, мол, может все исправить.

И ее букет действительно мог это исправить.

– Букет сердечных извинений, – прошептала Титания, вытягивая пальцами первый стебель из узкого глиняного горшка, стоящего на стеллаже за ее спиной вместе с остальными. – Голубой гиацинт – «цветок дождя». Раскаяние и слезы. Колокольчик – скромное признание, бессмертная любовь, «я повиноваться тебе буду до конца». Морозник черный – «избавь меня от беспокойства». Травы – ветвь оливы, символ мира во все века, и синяя фиалка, что шепчет громче остальных, наперебой, все сразу: «я верен буду», «думай обо мне», «думать о тебе я буду вечно».

Там, где Титания разглаживала лепестки, шепча нужные слова, чтобы в нужном месте в нужный час они шептали то же в унисон, искрились золотые чары. Под самыми кончиками пальцев, от сердца к коже, от кожи – к отзывчивым цветам. Они вбирали чары так же жадно, как и воду. Бутоны набухали, зеленые листья становились глянцевыми, будто Тита покрывала их воском, а не любовью и сокровенным знанием.

Цветы, побывавшие в ее руках, всегда говорили громче слов и пели соловьиной трелью. Когда Титании впервые довелось побывать в человеческом мире, она сначала даже не поверила, что здешние цветы молчат и их никто не слышит. Люди не общались с ними так, как те, в чьей крови текла пыльца. А ведь они могли так много рассказать! Например, признаться в чувствах, влюбить, свести с ума от страсти. Или пронзить тоской насквозь, заставить разделить печаль и боль, измучить ревностью. А может, попросить прощения и убедить принять обратно, как тот букет, что Титания в конце концов перевязала синей лентой и укрыла фетром, прежде чем вручить мужчине в руки.

– Это точно поможет? – спросил он исступленно, прижав букет к груди.

– Обещать не могу. Но если жива еще ее любовь, хоть чуточку – непременно захочет вернуться, а коль нет, то хотя бы не будет держать зла.

– Спасибо, спасибо большое!

Следующей была старшеклассница в красном берете, и печаль тоже лилась из нее рекой. Только вот уже не своя, чужая – плач по плачу лучшей подруги, упокоившей накануне любимую бабушку. Она коротко рассказала Титании, что ей нужно было знать и не нужно, и та, не моргая, снова взялась за вазы и необработанные стебли. Некоторые цветы отзывались сами, просились к ней в руку, как послушные щенки, тычущиеся мокрыми носами, а некоторые ей приходилось убеждать. Как бы там ни было, мерцающая пыльца из-под кончиков пальцев скрепляла и те и другие вместе. Заставляла бутоны раскрываться, как под солнцем, и теплеть. Титания разбиралась с просьбами и нуждами так же быстро, как выдергивала шипы из роз, и уже спустя минуту собрала еще один букет.

– Скорбь как страх – чувство, с которым мы рождаемся, ибо скорбим по безликой тьме, от которой нас отняла жизнь, дабы однажды вернуть назад. Бархатцы – горе, «я пройду с тобой через него». Хризантема – соболезнования, погребальный дар самих богов. Несколько ветвей омелы по бокам – «ты поднимешься над трудностями, я знаю это, потому что помогу тебя поднять». Мята – утешение, ее можно заварить в чай после, для крепкого сна, чтоб раны поскорее зажили. Перевяжем все черной лентой, бархатной, как кожа мертвеца. Подруге скоро станет легче. Завтра она снова улыбнется, обещаю.

Лепестки лоснились, запомнив ее завет. Чары действовали.

После этого было еще сорок семь букетов – сорок семь особых поводов, которые заставляли жителей Самайнтауна стекаться в маленькую лавку, чтобы умные и хитрые цветы, заговоренные хозяйкой, подсобили в их делах. Кто‐то просил букет для неверного мужа, чтобы разбудить в том былые чувства, а кто‐то хотел наладить отношения с детьми – и те букеты, и другие нужно было ставить посреди обеденного стола, чтобы как можно больше пыльцы попало в рот и прилипло к коже. Кто‐то просил прозрачно намекнуть букетом, что его стоит опасаться – и тогда красота цветов превращалась в разящий меч. Кому‐то нужны были цветы для именин, с пожеланием крепкого здоровья – и с самим здоровьем на поверхности бутонов, а кому‐то для повышения по службе и прибавки с премией.

– Ваши букеты самые лучшие, Тита! – похвалила ее давно знакомая старушка, забирая очередной заказ. – Еще ни один кредитор после ваших цветов не отказал мне в отсрочке выплат, хе-хе.

О чем бы Титанию ни просили, она безропотно следовала примеру Джека – помогала, чем могла. Ее чары плелись, как кружево, изящные тонкие пальцы порхали над стеблями. Ножницы щелкали, щелкали, срезая старые лепестки и придавая форму. Шелковые ленты затягивались, и влажный воздух в лавке начинал светиться, как северное сияние, уже к обеду. В перерывах Титания проходилась вдоль холодильников и благословляла свои цветы, чтобы те не увядали и жили месяцами.

– Мадам Фэйр, вам звонят из оранжереи, просят подъехать, как будет время. Но лучше, если немедля, – крикнула ей Линда из другого конца магазина, держа возле уха проводную трубку, пока Титания плела очередной букет – в этот раз на первое свидание, из яблоневого цвета, как юношеский пыл, и васильков, как надежда на взаимность. – У них там что‐то с деревом не так. Странно ведет себя какой‐то… эм-м… куеркус велутус… вулутинус… вул… Ох, можно я не буду это повторять? Звучит, как проклятие.

Титания туго обвязала букет красной нитью, расправила несколько жимолостей, расставленных яркими крапинами между бутонов, и, отдав его румяному юноше, принялась одеваться. Она провела среди людей сорок лет – и сорок лет училась быть одной из них. Однако что такое эти годы по сравнению с тысячами одиноких, голодных, жадных столетий? Язык растений по-прежнему давался Тите проще, чем человеческий, поэтому она предпочитала молчать даже тогда, когда стоило бы сказать хоть что‐нибудь. Вот и сейчас она лишь кивнула нескончаемой очереди своих посетителей, как учил ее Джек, и вышла прочь, забыв о том, что он же учил ее и объяснять, почему она оставляет их всех на Линду и дарит взамен своего отсутствия жалкий скидочный купон.

Оранжерея Самайнтауна, куда ее вызвали, располагалась неподалеку от фермы, где выращивали самые круглые и оранжевые тыквы в мире, но принадлежала не городу, а одному-единственному человеку – меценату и известному профессору ботаники. Достаточно богатому, чтобы возвести под небом гигантский купол, где умещался целый лес, и столь же щедрому, чтобы открыть его для всех желающих. Дабы добраться туда, Тите пришлось запрыгнуть в трамвай, идущий вдоль набережной Немой реки. Уже там, держась за поручень, она почувствовала сладкий аромат желаний и кислый запах тревоги. Люди всегда источали их там, где она появлялась: первое – мужчины, второе – женщины, у которых этих мужчин Титания могла отнять.

Может, кто‐то из недавно приезжих вроде Лоры и верил, что в Самайнтауне никому ни до кого нет дела и что никто не обратит внимания, если мимо проскочит пугало на деревянной ножке, но это убеждение часто не совпадало с действительностью. Или же просто Титания была пострашнее всяких пугал и чудовищ. Там, где она проходила, неизбежно распускался холод темных чащоб и открывал глаза древний первобытный страх. Поэтому даже в трамвае тишина протянулась за Титанией, как шаль из паутины, которую она носила давным-давно, и все люди увязли в ней, как бабочки со сломанными крыльями.

Если Титания оборачивалась, то остальные всегда отворачивались. Если она решалась улыбнуться, то другие поджимали губы. Их пугали не ее зубы, подобные ножам и гвоздям, а красота ее лица, невероятная до уродства. Притягательная настолько, что отталкивала, ибо противоестественность читалась в каждой ее идеальной черте. Особенно в глазах, что больше человеческих почти в два раза, серебристо-серых, как две монеты, коими от нее, точно от злого духа, пытались когда‐то откупиться плененные мужчины. Где‐то на дне зрачков Титании отпечатались мученические лики, и именно там внешняя красота сдавалась под натиском первородной сути. Смотреть на нее в упор было сродни тому, чтобы заглядывать в раскрытую волчью пасть.

Пусть она на самом деле не была волком, но все еще оставалась зверем, диким и голодным. Потому и зубы нее как у хищника – чтоб разделывать добычу. Потому и взгляд зоркий, чтоб ее не упустить. Потому и стройна она фигурой, пышна грудью, округла бедрами, чтобы добычу приманивать. Мужчины должны смотреть на нее не отрываясь и послушно следовать, а женщины – бежать без оглядки, чтобы не мешать. Все в Титании было создано пугать и завораживать одновременно – все ее тело предназначалось для охоты.

Прекрасно зная об этом и о том, какое впечатление она производит на людей, Титания заняла кресло в самом конце вагона, где от нее тут же отсели, и смотрела строго перед собой всю дорогу, не моргая, пока водитель не объявил конечную остановку. Там, где ровный ландшафт Самайнтауна начинал капризничать, оборачиваясь ухабистыми волнами, возвышался стеклянный купол оранжереи.

Стоило Титании выйти из трамвая, как все ее чувства обострились.

– Профессор Цингер звонил мне. Сказал, у вас заболел черный дуб, – сказала Титания встретившей ее на входе женщине с бейджем на белом воротничке, а затем, опомнившись, добавила: – Здравствуйте.

Прямо за изящной арочной дверью в оранжерею раскинулась широкая, сплошь в малахитово-соломенных зарослях тропа, вымощенная изумрудным булыжником под стать. Преломляясь сквозь продолговатые узкие окна и рассыпаясь бликами от металлических балок, солнце вытанцовывало на верхушках деревьев, до того разросшихся, что они прижимались к стеклам вплотную – еще немного, и вытолкнут его. Поэтому снаружи оранжерея напоминала драгоценную шкатулку, выстеленную бархатом, и казалось, что там, за ее непроглядными оплетенными стенами, может поджидать что угодно – даже другой мир.

Или беда, трагедия. Что‐то тревожное витало в воздухе, как электричество в преддверии грозы. Что‐то неправильное, что читалось и в лице той женщины, которая тут же выпрямила сгорбленную спину и затопталась на месте, почему‐то не решаясь ее пропустить.

– Клара, отойди. Это мадам Фэйр. Мы вас очень ждали!

На подмогу, протиснувшись мимо веерообразного папоротника и недовольно скуксившийся садовницы, поспешил седовласый мужчина с круглым, как бочонок эля, животом. Титания пожала ему руку, крепкую и морщинистую. Когда она пожимала ее в первый раз, то еще была рука мальчишки. Однако что старец, что юнец, профессор Яков Цингер оставался единственным мужчиной на памяти Титании, который никогда не сходил по ней с ума, сколько бы феромонов не испустило рефлекторно ее тело. Возможно, потому что ботаника свела его с ума гораздо раньше. Женатый на ней, науке, и своей оранжерее, профессор смотрел на Титу не иначе как на апостола растений, чьи способности бескрайне уважал. А хищнику уважение было чуждо – и это хищника в ней помогло однажды усмирить.

– Вы уверены? – запричитала женщина на ухо профессору, когда он отодвинул ее с прохода. – Мне кажется, вы поторопились, позвав ее. У меня пятнадцатилетний стаж за плечами, я могу справиться даже с…

– Клара, не мешай. Нам обоим до мадам Фэйр как верблюжьей колючке до орхидеи!

Титания смутилась, но промолчала. В такие моменты она начинала жалеть, что однажды позволила ему увидеть то, что прежде не видел никто из смертных. Теперь профессор считал ее всесильной. И пускай в большинстве случаев он не ошибался, Титания знала: и на Королеву фей может найтись семя, которое не взойдет.

Она последовала за ним, когда тот сделал пригласительный жест рукой, чтобы проводить ее до нужной секции. Только здесь, в оранжерее, торжествовало нечто, отдаленно похожее на теплую весну – уголок для тех, кто, родившись в Самайнтауне, никогда вживую ничего, кроме вечной осени, не видел. Стеклянный купол, увлажнители, ультрафиолетовые лампы и периодические визиты Титы с ее пыльцой защищали от этой осени растения, пусть и с большим трудом. Многие виды, вроде пальм, здесь так и не прижились. Обычно все, что попадало в почву Самайнтауна, либо гибло, либо багровело, золотилось и приспосабливалось. Оранжерея же стала скромным исключением – действительно музей. Прямоугольная, с несколькими туннелями, расходящимися от центральной теплицы, и впечатляюще громадная для провинции, но при этом почти заброшенная: горожане не хотели тратить на нее свои деньги, а туристы – время. Зато Титания оранжерею обожала – будучи и дендрарием, она заменяла ей лес, в который больше не могла ступать ее нога, поэтому помогать Тита всегда соглашалась охотно.

Грядки в залах, местами многоуровневые, располагались по обе стороны от широкой главной тропы, что венчалась прудом с гигантскими кувшинками и черно-белыми карпами и дальше разделялась на десяток дорожек поменьше. Лишь одна из них, правда, вела к деревьям высотой почти как те, что росли в лесах. Титания прислушивалась к ним всю дорогу, но не слышала. Поэтому и спросила сама, нарушив заведенный порядок говорить с растениями, а не с людьми, отчего профессор даже вздрогнул и удивленно покосился на нее из-под седых бровей:

– Давно это началось? Болезнь черного дуба.

– Два дня назад. Работники не сразу заметили, а когда обратили внимание, она уже перекинулась на соседние деревья. Сначала я обрадовался – подумал, получилось наконец‐то! – но затем понял, что ничего этакого, собственно, не делал. С чего бы тогда? У меня даже семян таких нет! Попробовал состричь, а оно вырастает заново. Уже все деревья оплело, сосет из них воду, как вампиры кровь. Стволы начинают сыпаться…

– Вы сообщили Джеку?

Профессор запнулся на полушаге и взглянул на нее неуверенно.

– А надо было?

– Нет, – ответила Титания, почувствовав облегчение. – Не надо.

«Тыква большая, сила огромная, но плечи узкие, как у птички. Несет так непомерно много, не просит ничего взамен. Надо забрать часть ноши. Надо позаботиться в ответ. Так делают люди. Так делает семья».

Однако то, что Титания увидела еще спустя десяток метров, когда они наконец‐то достигли Quercus velutina – бархатистого черного дуба, – заставило ее усомниться, что эта часть ноши ей по силам. Тита даже допустила страшную мысль: а справится ли с ней сам Джек?

– Вам что‐нибудь нужно? – спросил профессор, и Титания вздохнула, надеясь, что он не заметил ужаса на ее лице.

– Только полчаса абсолютной тишины.

Профессор тут же понял намек и оставил ее одну, скрывшись за поворотом тропы. Когда он ушел, Титании померещилось лязганье замка, будто кто‐то запер за ней клетку. Крона черного дуба сомкнулась над ее головой, лобзая крышу, а мощеный булыжник схлестнулся с сырой землей. Тропа заканчивалась маленькой рощей, упирающейся в стеклянные ограждения. Именно здесь Титания обычно сходила с нее и продиралась вглубь, когда скучала по лесу. Там она слышала ненавистный детский плач, а здесь – лишь благодатный шелест. Это была облагороженная, заключенная в стекло, но все еще природа.

По крайней мере, раньше.

Липкий холодный пот потек по спине под платьем. Впервые за много лет Титания вспомнила, каково это – бояться. Хищник почуял хищника.

Титания оказалась в цветочном плену.

Quercus velutina и соседние деревья – дуб белый, дуб вигинский, красный клен, сосну Бунге – окучивали пышный мох и густой вьюнок с махровыми цветами, похожими на аметисты. Клематисы. Они любили тепло, засушливый климат и солнце – словом, все то, чего в Самайнтауне и даже в оранжерее, за пределами горшков и ваз Титании, не было и не могло быть. Однако вот они, прямо здесь, распускаются на дубе, как лианы, и уже карабкаются на соседние деревья. Яркие, кричащие, источающие странный аромат, от которого нос у Титы и кончики острых ушей по-кроличьи задергались. Ей хотелось бежать. Шепот клематисов вдруг заглушил все прочие звуки, но язык, на котором те говорили, был неведом даже Королеве фей.

Она сделала осторожный шаг вперед. Ступила с мощеного камня на землю, а затем – на неестественно лоснящуюся хризолитовую траву, мимо ломящихся от плодов гранатовых кустов, к тому самому quercus velutina, с которого все это, очевидно, началось. Самое высокое и старое дерево в оранжерее, оно пригибалось под крышей. И клематисы забрались аж до его верхушки, покрыв ствол равномерным и тугим фиолетовым слоем, как стяжка из ткани.

Титания подобрала вельветовую юбку и присела перед дубом на корточки, топчась в замшевых сапожках на хворостяной подстилке – даже на давно осыпавшихся сучьях проклевывались зеленые почки. Тогда она коснулась корней дерева, выступающего над ними, рукой провела вперед-назад, вправо-влево, собирая грязь и землицу. Шершавые на ощупь, заскорузлые… Чешуйки темной коры цеплялись за кончики пальцев, и даже золотые чары не могли пробиться сквозь нее. Зелень, которой все поросло здесь, служила дереву доспехом.

– Это не болезнь, – поняла Титания и брезгливо отдернула руки от корней. – Все гораздо хуже. Это лето.

Не искусственное и вымученное, а самое настоящее, чистое, какое она в последний раз видела лишь в Волшебной стране. Неудивительно, что профессор Цингер так разволновался: когда‐то он прибыл в Самайнтаун именно ради изучения вечной осени и ради того, чтобы бросить ей вызов. И прямо сейчас нечто действительно победило ее, вот только без его участия и помощи. Ничего и никогда раньше не цвело в оранжерее столь ярким цветом и, что куда важнее, не могло так цвести априори. Любой, кто жил в Самайнтауне, знал: другим временам года здесь не место. И то, что осень почему‐то уступила, подняла голову из-под косы, было предзнаменованием дурным, как разбившееся зеркало.

А затем между зеленых деревьев, сбоку от Титании, словно бы в доказательство этого промелькнула тень.

– Кто здесь?

Титания резко выпрямилась, повернулась. Хворост хрустнул под ее сапогом. Вокруг вдруг стало столько цветов, что зарябило в глазах. Она сощурилась, чувствуя тревогу, какую испытывают люди, оказавшись в полной темноте. Титания темноты сроду не боялась – она в ней родилась, видела, жила, дышала. Но тень, скользнувшая в другую сторону, была чернее, чем та ночь, из которой Титания однажды вышла. Зрачки сузились, и взгляд, как когти, ухватил бегущий силуэт за край.

То была не птица – в оранжерею пробирались лишь самые мелкие из них, синицы или воробьи. То был не зверь – профессорские кошки крепко спали в это время суток. Да и тень была чересчур крупна для них, а затем, когда показалась снова, и вовсе приобрела очертания мужчины. Высокого, с широкими плечами и в сером пиджаке. Пуговицы на нем углились, грязные, пепельная кожа напоминала залежалую газету, а из поредевших каштановых волос торчали листья. Из провалившихся же глазниц на Титанию смотрели бельма, но она все равно узнала цвет, который они подернули, – карий.

– Артур?

Титания никогда не думала, что снова услышит это имя, тем более из своих же уст. Она прижала ко рту ладонь, будто пыталась проглотить его назад, но черный дуб ее услышал. Тень, очевидно, тоже. Нет, не тень… Мертвец. Он застыл, обернулся, объятый зеленью кустов, как изумрудным пламенем, и безжизненные глаза уставились на Титанию в упор. Асфоделий, высеченный на ее плече, забился в такт испуганному сердцу.

После Осеннего Равноденствия в середине сентября, когда начиналась темная половина года, Тита всегда начинала понемногу сходить с ума. Своего апогея ее сумасшествие достигало в конце октября – тридцать первого его числа, в Самайн, что здесь носил название Дня города. Именно в этот день Неблагой двор вступал в свои права в Волшебной стране, смещая двор Благой, и грань между мирами истончалась настолько, что позволяла надорвать и вспороть ее когтем. Именно в такой день Титания однажды и сбежала в мир людей. Именно в такой день она могла бы понять и принять, что увидела духа, пришедшего за ней, или галлюцинации, миражи.

Вот только сегодня день был самый обычный, до Самайна оставался еще целый месяц, а значит, то был никакой не дух и даже не безумие.

Все было по-настоящему.

Хищник внутри Титании оскалил зубы, а она оскалила свои. Все случилось за секунду. Истинная суть прошептала в ухо «Защищайся!», и ее ногти вошли в ствол дерева, как в масло. Уже спустя мгновение Титания скрылась в его кроне. В этот раз, кажется, впервые за сорок лет, она даже не сопротивлялась охотничьим инстинктам. Они среагировали быстрее разума и, по крайней мере, знали, как спастись. А от того, что притаилось в чаще, следя за ней, спасаться надо было однозначно. В воздухе запахло разложением и гнилью.

Титания схватилась за очередную ветку, подтянулась и забралась повыше. Она была способна подбрасывать в воздух мужчин одной рукой – подбросить же вверх свой вес труда не составляло вовсе. Правда, юбка задралась почти до бедер, а в рукавах рубашки образовались дыры – ветви тянули ее вниз. Титания продолжала карабкаться, пока не добралась до крепкой ветви, оказавшись настолько высоко, что, протянув руку, могла бы приложить ладонь к стеклянной крыше. Балансируя на пятках и пытаясь не сорваться – человеческая обувь скользила, чертовски неудобная для ее внутреннего зверя, – Титания убрала за острые уши всклоченные волосы, образовавшие защитный ореол, и, медленно опустившись животом на ветвь, осторожно свесила голову.

Артура Мора, восставшего из мертвых вопреки даже законам Самайнтауна, видно нигде не было. Зато был трупный запах, протянувшийся за ним, как шлейф, чувство непредвиденной угрозы и пульсация крови в ушах… А еще незнакомый мужчина – другой, не Артур Мор и даже не мертвец, – который вдруг воскликнул:

– Ого, вот это женщина!

Титания не шелохнулась. Замерла на несколько минут, продолжая прислушиваться и к звукам вокруг, и к инстинктам, а затем все‐таки свесилась еще раз, ниже, чем до этого. Мужчина приставлял ладонь козырьком ко лбу, выглядывая ее снизу, хотя Тита была уверена, что притаилась надежно – когда она того не желает, даже Джек не может ее найти.

– У вас там все в порядке? – спросил мужчина. Достаточно громко, чтобы эхо донесло его голос до верхушки черного дуба. – Вам нужна помощь?

Титания растерялась. Во-первых, не каждый мужчина подумает предложить помощь женщине, которая висит практически вниз головой и смотрит на него, как летучая мышь. Во-вторых, кто он и откуда взялся? И почему выглядит так, будто его здесь быть не должно? Двубортное до колен пальто, под ним – клетчатый жилет из темно-зеленого кашемира с карминовым галстуком. Черные лакированные ботинки так блестели, что даже солнце в оранжерее не казалось настолько ярким. Но больше всего Титанию удивили волосы – кудрявые и такие рыжие, словно его младенцем лизнул погребальный костер.

– С вами еще кто‐то есть? – спросила она низко, утробно. То все еще был голос зверя, не человека.

Мужчина огляделся внимательно, повертелся на месте, а затем покачал головой и снова посмотрел снизу вверх.

– Нет, я здесь один.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Я бывший лесник, и, поверьте мне на слово, глаз у меня наметан. Так вам помочь спуститься? Мне попросить у профессора Цингера лестницу?

Титания не ответила, но показала: никакая помощь, тем более мужская, ей ни к чему. Она снова повела носом по воздуху, учуяла дорогой амбровый парфюм, и подозрения немного поутихли. По крайней мере, он пах как человек. Вновь доверившись инстинктам – те уснули, Тита толкнула себя к краю ветки и камнем упала вниз, но приземлилась точно на ноги, полусогнутая в коленях и спине. Первым делом она оглянулась по сторонам, настороженно ища следы Артура Мора, а затем, убедившись, что тот и вправду исчез, посмотрела на мужчину перед собой.

– Как вы туда забрались? – спросил он, пока она приглаживала беспокойные волосы и поправляла юбку, задранную и перекрутившуюся на бок.

– По стволу, – ответила Титания. – Это же очевидно.

Незнакомец усмехнулся. Она посмотрела ему в глаза, чтобы найти там ответы на свои вопросы, но нашла лишь благоговение, словно Титания спустилась к нему с небес, а не с дерева. То было, однако, не желание, которое она привыкла видеть, – то была покорность. Сами же глаза у него оказались зелеными, точно заросли вокруг, и под нижними ресницами расходились лапки морщин, как и над приподнятыми уголками тонких губ. Точный возраст скрывала короткая щетина, которой оставалось несколько дней до бороды. Явно не молодой, но и не старый. Все, что Титания могла сказать наверняка, так это то, что он не источал опасность. Потому, когда незнакомец протянул руку, она спокойно протянула свою в ответ. Под ее ногти забились кора и грязь.

– Вы… – начала Титания.

– Меня зовут Херн Хантер, – представился он, вдруг склонился перед ней в низком поклоне и поцеловал тыльную сторону ее ладони, несмотря на темные разводы от земли. На секунду в его кудрях, около макушки, Титании померещились основания рогов. – Рад наконец‐то воочию узреть Королеву фей.

* * *

Если бы Франц знал, что ему придется стать нянькой самого невыносимого существа в мире, он бы никогда не приехал в Самайнтаун и не стал прыгать с той проклятой часовой башни, возле которой, как его уверяли экскурсоводы, сбываются желания. Тогда бы Франц не расшибся в лепешку на глазах у визжащей толпы, а Ральф, будучи бессменным шерифом полиции вот уже полвека, не вызвал бы на место происшествия некоего «хозяина Джека», чтобы тот со всем разобрался. Пообещать следовать правилам города в обмен на возможность жить здесь и убивать себя, как и чем вздумается, – главное, чтоб больше не на глазах у других, – было самой идиотской затеей, на какую Франц только соглашался.

– Ты – моя сиделка, – сказала ему Лора. Один ее взгляд скреб его по венам, словно то самое обсидиановое лезвие, которое до сих пор лежало у него в кармане куртки. – Это твоя работа – терпеть меня. Так что к ноге, песик, а то хозяин не отсыплет косточек. Гав-гав!

Он не вцепился ей в горло в тот момент лишь потому, что задумался, какая ее кровь на вкус, и испугался, что она, скорее всего, невкусная – кислая или горькая. Как уксус или белизна, которыми он отмывает после себя раковину от въевшихся бордовых пятен. Лорелея, несомненно, тоже разъедала насквозь. Ее язык хорошо снимал кожу с костей.

«Присматривай за ней, ладно? – попросил его Джек еще несколько лет назад, когда Франц отходил на диване в гостиной от первой встречи с Лорой, ощущая себя так, будто на него вывернули ушат помоев. – Она не такая, какой хочет казаться. Она хрупкая. Любое грубое слово ее ломает, поэтому она так мечет их сама – чтобы сломать первой».

«Да уж, прямо нежный ландыш после заморозков», – подумал Франц и тогда, и после; думал каждый раз, когда Лора снова открывала рот. Как назло, прелестный, пухлый, с маленькими розовыми губками, когда она не красила их помадой в темно-сливовый цвет. Единственное, что утешало Франца, так это то, что Джек его никогда не обманывал. Так зачем ему обманывать теперь? Тем более Джек все знает. Джек все видит… Гораздо больше, чем видят те, у кого есть голова с глазами. Сколько Франц его знал – а уже скоро они могли бы отметить второй юбилей их дружбы, Джек никогда не ошибался в людях. Если говорил не поворачиваться к кому‐то спиной, то так и надо было делать. Один раз Франц его ослушался и проснулся с тесаком между лопатками – буквально.

Вот и сейчас, в сотый раз с тех пор, как в Самайнтауне поселилась Лора, Франц напомнил себе об этом. Повторил про себя все напутствия Джека слово в слово: «Она не со зла. Она боится. Человек, которому правда плевать, не станет помогать застраивать город и заботиться о рынках, когда ей даже не платят», – но действовало плохо. Все еще чесались десны, умоляя вонзить зубы в мягкую персиковую плоть, и урчал желудок. Кажется, даже в детстве, когда им с сестрами нечего было есть, Франц не был таким голодным, как когда смотрел на Лорелею.

«Дыши, Франц. Просто дыши».

Ему не нужен был кислород на самом деле – грудная клетка вздымалась исключительно по привычке, но это и вправду успокаивало. Воздух с пряничными нотками, терпкость яблочного пунша, который разливали из термосов за сценой, и осенний хлад. Франц потеребил край своей кожаной куртки, огляделся, прислушался, принялся пересчитывать взглядом машины, проезжающие по дороге, и следить за ползущим между ними трамваем. Словом, он делал все то, что обычно делают вампиры, чтобы отвлечься от приступа жажды, не сорваться и не убить кого‐нибудь. Только ему требовалось не убить одного конкретного человека, но от этого задача почему‐то становилась лишь труднее.

Каждый раз Франц задавался вопросом, как кто‐то столь очаровательный на вид может быть таким гнилым внутри? Ведь если бы Лора просто научилась вовремя замолкать, то могла бы вить из мужчин веревки. Ну, и если бы перестала краситься, как бульварные девицы, только‐только вернувшиеся со смены, с этими ее голубыми тенями и черной подводкой. Бирюзовые глаза Лоры сами по себе выглядели невинно, а вкупе с пушистыми светлыми волосами она и вовсе могла бы сойти на ангела. Наверное, до того как она стала кромсать их до каре и красить в цвет клубничного коктейля, Лора была еще красивее. Франц фантазировал о ней время от времени и, честно говоря, не особо этого стыдился. В конце концов, хорошенькие девушки – бич каждого уважающего себя вампира, даже если язык их грязнее его ботинок после кладбища и острее обсидианового лезвия в кармане.

Франц вновь принялся перебирать его в пальцах, пока смотрел, как Лора судорожно толкает свою коляску прочь, укатываясь от него.

«Все‐таки боится», – усмехнулся он, когда она рассекла лужу, подняв себе на джинсы брызги вместо того, чтоб немного притормозить и объехать ее. Сколько бы Франц ни злился, Джек, похоже, все‐таки был прав: Лора как хищный тропический цветок. Словно… джимпи-джимпи. Плюется ядом, потому что это все, что она может. Жалкая девчонка.

– Гав-гав, – буркнул Франц, насмехаясь уже над самим собой, ведь, сдвинув на лоб кепку, он смиренно двинулся за ней по пятам.

Шел он за Лорой на расстоянии двух метров – достаточно близко, чтобы подоспеть, если та снова застрянет где‐нибудь между прилавками, но достаточно далеко, чтобы лишний раз не искушать судьбу и свои инстинкты. От рук Лоры к его шее будто тянулся невидимый поводок. Она даже не подозревала, как туго Франц обвязан им; как он сверлит ее спину взглядом, принюхивается к ветру и проверяет каждую минуту, не стерла ли она пальцы в кровь о свои колеса, как в прошлый раз, не нужно ли предложить ей свой пластырь… В глубине души Францу хотелось, чтобы Лора хоть раз заметила все это. Чтобы хоть раз поняла, как о ней, черт побери, пекутся.

Когда шатры вокруг наконец‐то поредели, знаменуя конец базара, – по крайней мере, на данный момент, – показалась сцена с декорациями и девушкой сплошь сиреневой, как лавандовый росток. Душица – певичка из местной (и единственной в Самайнтауне) рок-группы, считающая себя звездой, и новая хозяйка Призрачного базара – давно положила на Франца глаз. Вот только оба ее глаза были белыми, как снег, а Франц не любил буран – он любил ясное небо. Поэтому остановился поодаль, достал последнюю сигарету из пачки и, щелкнув бензиновой зажигалкой, закурил. Рот наполнился ментоловой горечью, а улица между цветастыми шатрами – струйкой дыма.

Стряхивая пепел, Франц смотрел, как Лора решает совершенно неинтересные ему дела, а затем перевел взгляд на осенний урожай на прилавках и тех, кто возле них слонялся. Все туристы выглядели, как один, восхищенно, особенно когда мимо них проскальзывал кто‐то вроде Душицы.

«Еще бы, – подумал Франц, снова выдыхая дым. – Они ведь не живут с ними в одном городе и не знают, сколько хлопот те приносят Джеку!»

Самайнтаун был для туристов чем‐то вроде комнаты кривых зеркал или туннеля с ужасами: пугает и захватывает дух, но ты точно знаешь, что уйдешь отсюда невредимым (в большинстве своем, но не все). Кто‐то до последнего считал, что в Самайнтауне не более, чем маскарад с крайне убедительными и талантливыми актерами, которые проживают свою роль как вторую жизнь. А кто‐то верил в сверхъестественное и кланялся всем встречным – ну, мало ли, вдруг сожрут, если не проявишь уважение. Франца одинаково раздражали что первые, что вторые, но наблюдать за ними все‐таки было порой забавно.

– Дорогой, – шепталась супружеская пара возле книжных магазинчиков с навесами, скамейками для чтения и бесплатным кофе. Несмотря на то что с теми Франца разделяла двухполосная дорога на краю площади, он слышал их так же хорошо, как все прочее на целую милю. – Мне кажется, или там сидит грим?

– По-моему, это обычный черный пес.

– Он размером с лошадь!

– Ну, большой обычный пес…

– Уверена, что нет. Присмотрись внимательнее! Точно грим! Это такие демонические звери, помнишь? Вроде адских гончих. Говорят, предвещают смерть…

Франц понятия не имел, кто такой грим, и оттого лишний раз подивился, кого в Самайнтаун только не заносит с попутным ветром. Здесь не существовало религий, мифологий и культур – существовало лишь то, во что верили сами люди. Именно поэтому Франц бы не стал смеяться, скажи ему кто‐нибудь, что новый мороженщик – снежный человек, или если бы он собственными глазами увидел гигантскую змею с человеческим лицом, скользящую по тротуару к люку канализации.

Единственные, кого и вправду можно было встретить в Самайнтауне редко, а уж днем практически невозможно, так это вампиров. Вопреки слухам и тому, что большинство туристов по непонятной Францу причине искали здесь именно их, вампиров, живущих в Самайнтауне, можно было пересчитать по пальцам обеих рук. После того самого случая семилетней давности почти все они покинули город, напуганные участью, постигнувшей их сородича. Остались только совсем бесстрашные – или, как выражался Франц, отбитые. Но даже они не высовывали на улицу нос, пока не зайдет солнце, потому что когда вампирская плоть начинала гореть, то горела она вместе с душой – больно до животного крика. Даже Франц, к солнцу более-менее привыкший, и в пасмурную погоду все равно вооружался перчатками, кепкой и очками, не говоря уже о таком безоблачном деньке, какой выдался сегодня. Все эти годы он, бессмертный абсолютно и абсолютно же не страшащийся с этим бессмертием расстаться, считался единственным безумцем среди вампиров, осмеливающимся разгуливать по городу в полдень.

По крайней мере, так было до сегодняшнего дня, пока мимо не проехал графитовый внедорожник.

– Женщина, что ты делаешь?! Закрой немедленно окно!

Он остановился на том же перекрестке, где глазела по сторонам супружеская парочка, спорящая о гриме, и одно из непроницаемых черных окон сползло вниз. Чем ниже оно опускалось, тем ярче и плотнее становился серебристый дым, поднимающийся от женских рук, что просунулись наружу. Франц разглядел сквозь его клочья улыбающееся лицо в обрамлении золотых кудрей, похожих на те листья, которые молодая женщина пыталась поймать пальцами, медленно плавящимися под солнцем. Ей уже давно должно было стать больно, но между бровей не пролегло ни одной морщинки, словно она не замечала, что горит. Темно-красные глаза и бледные, меловые губы с четырьмя острыми клыками за ними – контраст между жизнью и смертью. Прямо как тот звонкий смех, в котором она рассыпалась, и могильный холод, которым этот смех Франца чуть не задушил. Ветер принес ему сладость жасминовых духов вперемешку с гарью от сожженной кожи и воспоминания столь темные да глубокие, что челюсти щелкнули сами собой, смыкаясь.

«Нет, этого просто не может быть!»

Недокуренная сигарета выпала у него из рук, и он рванул с места быстрее, чем понял, почему не должен позволить этой машине скрыться. Нервы натянулись серебряными нитями, полосы от которых заживали у него на шее под воротником куртки больше полугода после того, как он в очередной раз попробовал себя повесить.

Франц услышал ругательства туристов, сбитых им с ног, а затем визг тормозов фургона, который, в свою очередь, чуть не переехал его. Что‐то загрохотало у него за спиной – кажется, один из опрокинутых рекламных стендов, – и ноги у него предательски заплелись. Не прошло и минуты, как в груди вспыхнуло жжение, будто малейший вздох грозил вывернуть его легкие наизнанку. Мышцы Франца вопили точно так же, как прохожие, которых он расталкивал локтями, несясь по тротуару следом за графитовым джипом. Он был готов поклясться, что чувствует, как бег сжигает остатки крови в его венах. Все, что делал вампир, расходовало ее, словно топливо, а Франц пил ровно столько, чтобы не каменеть по утрам в постели – ни каплей больше. Словом, он никогда не слушал собственное тело, поэтому теперь тело не слушалось его.

«Ну же! Скорее! Не смей упускать ее!»

Превозмогая боль, Франц стиснул зубы так крепко, что случайно вонзил клыки в собственную нижнюю губу. Машина притормозила на красный, а затем свернула на автомобильный мост в сторону Темного района. Быстро-быстро передвигая тяжелеющими ногами, он продолжал бежать. Там, где Франца не жгла усталость, его жгло дневное солнце: кепка слетела с макушки, очки – с носа, а пластыри оторвались со лба и щек. Даже перчатки с бинтами вокруг запястий улетели – до того сильно он размахивал руками. Ресницы, волосы и губы слиплись в ледяном поту. Глаза почернели. Франц не знал, сколько еще ему предстоит бежать вот так и остановится ли проклятый джип хоть когда‐нибудь, но сдаться сейчас означало бросить свою мечту о блаженной смерти.

К тому моменту когда это все‐таки случилось – автомобиль замедлил ход, включил поворотники и припарковался у жилых домов, Францу начало казаться, что он еще ни разу так близко к смерти и не подбирался. Голова гудела, желудок подпрыгивал к горлу, а взгляд, отчаянно цепляющийся за блестящий бампер, разбивал окружающие образы на осколки, будто Франц смотрел в калейдоскоп. Он даже не осознавал, что пробежал добрую половину города, пока не рухнул на колени где‐то в кустах на другой стороне дороги, чтобы остаться незамеченным. Оттуда, задрав голову, он увидел, как к машине поспешила группа облаченных в белое мужчин. Багажник отворился, и они вытащили оттуда…

Гроб.

Из красного лакированного дерева с резной трапециевидной крышкой – дорогое удовольствие! – но без крестов и любой другой религиозной атрибутики, которая причиняла вампирам боль одним своим видом, если при жизни те разделяли веру в них. Франц знал не понаслышке, что такие гробы всегда оббивают пышным бархатом и докладывают внутрь маленькие ажурные подушки. В нем так удобно, уютно и тепло, что и целый день проспать не грех! Хоть Франц, в отличие от сородичей, в гробах никогда не нуждался, но и практичность их отрицать не мог. В них вампиры не только спали, но и путешествовали, а тот, который прямо сейчас вынимали из машины, как раз для путешествий идеально подходил. Небольшой, компактный, без увесистых украшений, но в то же время достаточно просторный, чтобы вместить в себя ребенка… Или очень худую женщину.

Прямо на глазах Франца, остекленевших от изумления, этот гроб внесли в двери Лавандового Дома.

Прошлое, нагнавшее его спустя сорок с лишним лет, столкнулось лоб в лоб с одной из главных достопримечательностей Самайнтауна, которую он сначала даже не узнал в своей горячке. Но нет, то и вправду был Лавандовый Дом! Под его сиреневой черепицей с готическим фасадом взывали к мертвецам, но лишь к тем из них, что не имели плоти и растворялись вместе с первым нужным словом. Вампиры под это описание однозначно не подходили, так что приезжали сюда, только если сами хотели кого‐нибудь призвать. Но зачем так рисковать и ехать посреди белого дня? Почему бы не записаться на сеанс ночью? Лавандовый Дом ведь оказывал услуги круглосуточно не просто так.

Франц не знал, что смущает его больше – это или же вышедшая из дома медиум, придерживающая носильщикам тяжелые двери. То была девушка с короткими белыми волосами в белом же балахоне, вся бледная, точно призрак, что тенями вились за ее спиной. Францу даже померещилось, что один из них – клякса размером с крупную собаку – вдруг взмыл над землей, подплыл к лицу медиума и что‐то прошептал ей на ухо, обретя человеческие очертания.

Франц прислушался, но не услышал: слишком истощенный после бега, он будто полностью оглох. То, что случилось дальше с гробом, он тоже не увидел… Потому что кто‐то резко поднял его за шкирку.

– Что за…

И швырнул так далеко, что он пролетел несколько метров в заросли лесополосы, пока не встретил спиной один из вязов. Ребра затрещали, как тот хворост, на который Франц приземлился ничком. Как только он пришел в себя после удара, сразу перевернулся на бок, схватился за живот рукой, ощупал раздробленные кости и ругнулся. Вот же! Все‐таки придется выпить сегодня кровь, да и не один стакан, а хотя бы три. При одной мысли об этом рот Франца наполнился привкусом железа, но уже спустя мгновение его сменил вкус цветов, овса и меда. А еще тот самый запах…

«Лето», – понял Франц. Так пахло на пастбищах, куда отец возил их каждый июнь до того, как началась война. Пряный мускус на шкуре жеребцов, клематисы, обвившие колодец, и родниковая вода. Прохладная тень, вдруг накрывшая Франца, напомнила ему детское покрывальце, в которое он укутывался, когда слушал материнские сказки. Она была такой же маленькой и узкой.

Тряхнув головой, Франц подскочил на ноги, но вместо боевой стойки принял защитную: вскинул руки, демонстрируя незнакомцу раскрытые ладони, и закашлялся.

– Подожди, подожди!

Напротив, между двух высоченных вязов, за которыми едва виднелись проезжая дорога и Лавандовый Дом, стоял ребенок, как Франц решил сначала – низкорослый мальчик с бронзово-красными лохматыми волосами и желто-карими глазами, курносый, весь в веснушках и… морщинах? Лишь когда у Франца перестало плыть перед глазами, он понял: нет, никакой то не ребенок! Просто тот типаж, по которому возраст черт определишь. Не карлик, но и не обычный человек. Со взглядом тяжелым, умудренным жизнью, но при этом со шкодливым видом, как у лиса, и мускулистыми руками, очевидно, и отправившими Франца в полет. И как он только его поднял, будучи ниже минимум на три головы?!

– Мамка с папкой не предупреждали, что бывает, когда суешь свой нос в чужие дела? – спросил этот странный, явно недобрый человек.

Голос… Франц узнал его немедля. Именно он доносился из машины, когда упрашивал закрыть окно и спрятаться от солнца. Такой голос – неопределенный, как и все остальное в этом незнакомце, – было легко запомнить. На секунду Франц даже испытал облегчение, но оно быстро сменилось тем же отчаянием, которое заставило Франца бежать в погоне за автомобилем через весь Самайнтаун.

Ведь в том автомобиле, а теперь в Лавандовом Доме, должны были скрываться ответы на все его вопросы.

– Послушай, просто послушай! – Франц, попятившись, уперся спиной в дерево, когда человек сделал к нему опасно быстрый шаг. Мысли спутались, как его развязавшиеся от бега шнурки, и он затараторил невпопад: – Ты ее шофер, да? Или… Или друг? Я не причиню ей вреда! Я ее знаю. Мы знакомы! Но мы не виделись много-много лет. Я даже не знал, что она вампир! Просто скажи ей… Скажи, что здесь Франц Эф! Она наверняка вспомнит. Или… Или отведи меня к ней, а? Мне очень надо ее увидеть. Мне надо с ней поговорить… Я все это время не знал, кто мой родитель, понимаешь? А вампиры без родителя считаются отбросами. Хотя не то чтобы меня мнение общества колышет… Дело в другом. Я не знаю, как мне умереть! А она наверняка знает, потому что я ее знаю, а значит…

Человек нахмурился. Он слушал внимательно, даже склонил голову в бок, будто бы и вправду понимал. Это заставило Франца преисполниться надеждой – «Недаром сестрички твердили мне идти в продажи!» – но затем вместо слов у него изо рта потекла кровь, черная и вязкая. Да такая горячая, что с ее ощущением на коже не могли сравниться даже солнечные лучи. Франц скосил глаза на грязно-красном пятне, расплывшимся под его ключицами и почувствовал, как между лопатками растет давление, а вместе с тем внутри нарастает острая, пронзительная боль.

Всего за несколько секунд перед глазами стало темным-темно, почти как ночью. Франц пошатнулся, чувствуя невероятную легкость в теле, будто вот-вот оторвется от земли и взлетит… А потом резко накренился в бок и завалился обратно в гору сухих листьев.

– Ты зачем его убил?! – воскликнул тот, чей голос Франц постарался запомнить еще лучше, чтобы обязательно найти его потом, когда очнется.

– А ты что собирался с ним делать? – спросил кто‐то другой. Этот голос в отличие от предыдущего был низким и гулким, словно к ним из глухой чащи вышел волк. – Херн четко наказал никого не отпускать, если нам покажется, что…

– Да знаю я и без тебя! Просто было интересно, что он расскажет. Балакал там что‐то про «знаю ее, не знаю»… Обдолбанный, что ли? Я ничего не понял. Ох, мы слишком близко к жилым домам его прикончили. Господин будет в ярости!

– Не дури, Пак. Он был бы в ярости, если бы мы отпустили этого подозрительного типа в город. Зачем еще он высиживал в кустах прямо напротив Лавандового Дома, если не копал под нас?

– Хм, пожалуй, в этот раз ты прав. Эй, а ты заметил, кстати, что он не человек? Посмотри на кожу…

– Хм, и вправду. Вампир, кажись. Тогда надо перестраховаться.

И что‐то вонзилось Францу прямо в сердце, окончательно отправив его во тьму.

1953 год

– Не скучай, ладно? Носи это, чтобы не забывать, как сильно тебя ждут дома. И что скоро мы ни в чем не будем нуждаться, когда я наконец‐то открою свое ателье!

Франц любил, как у Ханны загораются глаза на слове «ателье» и как они становятся еще ярче, когда она добавляет «свое!». Обязательно с тем самым выражением, с каким она может говорить только об одежде и только с ним одним. Иногда Франц делал вид, что не расслышал, и просил ее повторить, лишь бы она произнесла это вслух опять. Он бы сделал так и сейчас, если бы сестра не спешила: стрелка уже подбиралась к шести, а значит, приближалось время очередной смены в прачечной. От ее свитера, – похожего на тот, который Ханна сложила на краю его койки, – все еще пахло стиральным порошком и шоколадным печеньем, которое передала ему мама и которое они поделили с сестрой на двоих. Кусочки теста липли к зубам и верхнему небу, и точно так же Франц лип к Ханне, сжимая ее в объятиях, пока прощался. Уже завтра она придет к нему снова, возможно, даже вместе с Фрэнсис и остальными, если у них найдется время между учебой и подработками.

Но сначала его ждет долгая и одинокая ночь, которую для начала нужно суметь пережить. А каждая такая ночь была тяжелее предыдущих.

– Отличный кардиган, – похвалил он напоследок, нацепляя вязь из колючей овечьей шерсти прямо поверх больничной рубашки. – Это точно будет хит сезона! Обязательно покажу его врачу, когда придет. Тебе ведь нужна реклама?

Ханна хихикала, а сама тем временем стояла даже не в том, что сшила сама, – все уходило на продажу, а в материнских обносках: стоптанных войлочных сапожках, юбке на два размера больше, ушитой в талии, и блузке, в которой сестры приходили к Францу по очереди, одалживая ее друг другу. Все, однако, всегда опрятные; с косичками каштановых волос, доставшимися от отца в наследство, худые от недоедания и со следами той самой усталости, которую негоже видеть на лицах столь юных и красивых. Франц вспоминал об этом каждый раз, когда смотрел на витражные стекла над своей койкой – они остались от перестроенной в госпиталь церкви: яркие и цветочные картины чудом пережили бомбардировку и пошли паутинкой трещин. На всей его семье такие же трещины оставила война.

– Это твоя девушка приходила? – поинтересовалась медсестра, когда Ханна вышла из палаты и пришло время ставить новую капельницу. Пакет донорской крови, подвешенный на крючок, свел желудок Франца предательской судорогой. Лишь потому, что медсестра была новенькая и хорошенькая, с грудью больше, чем на всех плакатах, которые тайком приносила ему вместе с книжками Фрэнсис, Франц все‐таки сдержался и не стошнил в железное ведро. То стояло под его постелью как раз на такой позорный случай.

– Сестра, – ответил он спустя минуту, когда тошнота более-менее отступила, а медсестра ввела ему целый шприц того, что, как знал Франц, зовется триоксидом мышьяка и убивает в нем «плохую» кровь, не первый год пытающуюся вытеснить «хорошую». – Одна из них, точнее… Старшая…

– Ах, так вот оно что! А я‐то уж решила, что ты дамский угодник. Вчера‐то вроде другая приходила…

– Их у меня четыре.

– Повезло, – улыбнулась медсестра. – Столько женщин о тебе пекутся!

Франц промолчал, уставившись в окно. Окрашенные в цвет витражей, облака напоминали ежевичный мармелад, который мама передала ему на той неделе. Возможно, Франц мог бы попросить маму приготовить его еще раз на следующей – мармелад он любил больше печенья, но было достаточно вспомнить, сколько часов ей приходится работать вместо сна, чтобы отбросить прочь эту наглую затею. Закрывая глаза, Франц видел на изнанке век их маленькую квартирку на окраине и то, как мама заливает в формы розовую массу, даже не сменив диспетчерскую форму, чтобы успеть до нового дежурства. Вот Берти снова вертится у нее под ногами, выпрашивая лизнуть черпак, а Ханна гладит вещи и ругает ее за плохие отметки. Фрэнсис с Хелен тем временем читают новости в газете, закинув ноги на кофейный стол, как делал папа, и обводят маркером самые забавные из них, чтобы позже принести Францу и рассказать, что еще он успел пропустить, пока валялся здесь.

Пока снова доставлял всем хлопоты вместо того, чтоб избавлять от них.

«Мы ведь с тобой единственные мужчины в семье, Франц, – напутствовал отец, когда держал его за плечи в последний раз перед отправлением на фронт. – Твоим сестрам с мамой больше не на кого рассчитывать, а мир к женщинам суров. Так что будь им опорой, слышишь? Заботься о наших девочках, пока я не вернусь».

Франц отлично запомнил его слова, безупречно сидящую на высоком отце военную форму с нашивками на плечах и чувство бескрайнего отчаяния, когда мать заперлась на кухне годом спустя, снова и снова перечитывая похоронку, разбухшую от капающих слез. Он вспоминал все это каждый раз, когда взваливал на плечи тяжелый ящик, помогая разгружать вагоны парням из доков, чтобы заработать сестрам на колготки и учебники. Он вспомнил об этом и тогда, когда спустя пять лет впервые лег в больницу с безостановочным кровотечением из носа и получил на руки диагноз, далекий от обычного переутомления от работы на стройках и в подпольных барах вместо школы, на которые Франц пенял сначала.

Белокровие. Так звучала та страшная болезнь, что, как хищный зверь, не убивала сразу, а истощала на протяжении многих лет, загоняя в больничную палату, точно в клетку. За считанные месяцы все поменялось местами: раньше у Франца было тело мальчишки, но работал он, как мужчина. Теперь же у него было тело мужчины, крепкое и рослое, но Франц не приносил и капли пользы, будто снова стал ребенком. Он мог справиться с чем угодно – и с головной болью по ночам, и с кислой рвотой после каждого приема пищи, но только не с тем, что их матери приходилось тратить все сбережения на лекарства, а сестрам работать, как он когда‐то, ныне непригодный для чего‐то, кроме бесславной тихой смерти.

«Мы ни в чем не будем нуждаться, когда я открою свое ателье!»

– Это я должен был говорить, Ханна, – прошептал Франц самому себе, сжав слишком длинные рукава шерстяного кардигана в пальцах. – Это должен говорить я…

Медсестра, меняющая простыни на койке по соседству, вдруг затихла, а спустя минуту перегородка, разделяющая их, скрипнула и отодвинулась. Из-под шапочки с отвернутыми бортиками выскочили пружинки золотых волос, когда медсестра наклонилась к Францу низко-низко. Ее кулон-камея с резным портретом ангела в небесно-голубых тонах лег прямо в ложбинку у него под шеей.

– Эй, – позвала она шепотом, сощурив темно-темно карие глаза с красным отливом. Оттенок крови, запекшейся на летнем зное. – Я сегодня всю ночь дежурю, а ночью пациенты неприхотливые, особо заняться нечем… Хочешь, загляну к тебе еще разок?

– Зачем? – спросил Франц, приоткрыв рот, как дурак. Несмотря на белокровие и характерную для него бледность, щеки его раскраснелись, будто кто‐то натер их свеклой. Девушки никогда раньше не навещали его ночью, тем более такие красивые, как…

– Узнаешь, – улыбнулась Кармилла. Невольно уронив взгляд на ее грудь, Франц тогда даже не заметил блеснувших за губами клыков. – Я кое-что покажу тебе.

Кармилла.

Ее звали Кармилла.

Это была первая мысль, посетившая Франца, когда он открыл глаза. Второй же мыслью было: «Твою мать, меня что, убили?!»

Вернее сказать, конечно, вырубили. Франц всегда «умирал» ненадолго и только в том случае, если его тело достигало своих лимитов. Однако привыкший к тому, что обычно к этим лимитам он толкает себя сам, Франц сначала даже не поверил. Он поднял ватные руки, сжал пальцы в кулак и разжал, будто примерял новенькие перчатки, а затем осторожно ощупал грудную клетку, откуда, из левой ее стороны, торчала деревяшка толщиной с конский хребет. Та прорвала джемпер насквозь, но благо, что не любимую кожанку – Франц носил ее расстегнутой.

– Ох, нет… Только не снова…

Однажды он целый день разгуливал по городу с торчащим из сердца колом, потому что боялся вытащить его сам, а прохожие помочь отказывались. Вспоминая то самое чувство, когда на каждом вдохе колет в подреберье и кажется, что внутренние органы вот-вот лопнут, Франц перекатился на бок, оперся на локти и попытался встать. Подстилка из опавших листьев, мягкая и пушистая, как пуховой спальник, промялась под его весом, а из волос посыпались опилки и клочки земли. Резко похолодевший ветер будто дал Францу оплеуху, когда он посмотрел вниз и увидел кровавое пятно на своей груди, из-за чего едва снова не свалился. Заставив себя смотреть наверх, он все‐таки поднялся, выпрямил спину, скрюченную от боли, и схватился пальцами за основание древка.

– Ай, ай, ай!

Занозы впились в кожу. Раздирая руки, Франц зажмурился и со стоном потянул древко вперед. Неподатливая плоть вытолкнула его из себя с шестой попытки, издав отвратительное «хлюп». Францу пришлось как следует повертеться для этого, рыдая в три ручья от жалости к себе и отвращения, прежде чем он наконец‐то смог отбросить проклятое древко и злобно пнуть его ногой. Через дырку, что осталась у него в грудине, можно было смотреть на бриллиантовые звезды, рассыпавшиеся по небу, как в телескоп.

Черт возьми, сколько же он провалялся здесь, что уже наступила ночь?!

Когда Франц перестал шататься и добрел до дороги, на другой стороне которой возвышался Лавандовый Дом, овеянный туманом и благовонным дымом, ночь, казалось, стала лишь плотней и гуще. Графитового джипа на подъездной дорожке больше не было, и поблизости не виделось ни гроба, ни бледной девушки в белом балахоне, ни тех невменяемых двоих, напавших на него ранее. От пережитой кровопотери мысли Франца плавали в бреду, как апельсиновые дольки в сахарном сиропе, которые Джек готовил на Йоль, праздник зимнего солнцестояния. Каждый раз, залезая на стул и туго затягивая петли, Франц гадал, кто же обратил его и даровал ему абсолютное бессмертие, от которого он никак не может избавиться. Кто его «родитель», как это называли вампиры из бара «Жажда», из-за которого он однажды проснулся в том госпитале действительно мертвым? Кто и зачем сделал с ним это?

Теперь он, похоже, знал. Как и то, что те, кто так запросто убил его, наверняка могли убить и того пекаря днем ранее. Франц определенно напал на важный след, сам о том не подозревая, но вот вопрос: причем здесь вообще дом спиритических сеансов? А Кармилла, о чей сущности – вине? – он даже не подозревал полвека?

«Была б здесь Лора, она бы сразу просекла, какая между всем этим связь!» – подумал Франц, а затем… «Ох, твою мать, Лора!»

Его будто обдали кипятком.

«Я ведь обещал Джеку присматривать за ней. Как я мог бросить ее одну на рынке?! Тупой, тупой, тупой!»

Конечности словно заржавели. Он определенно услышал скрип, донесшийся из недр его собственного тела, когда заставил себя рвануть через кусты. Застегнув куртку, чтобы скрыть зияющую рану под ключицами, Франц буквально волочил себя вперед, а не бежал. Переставлял ноги, как костыли, – правая, левая, правая, левая – и в конце концов пересек квартал, хромая. Туристы обтекали его, брезгливо морщась и косясь, а местные сочувственно качали головой. Кто‐то бросил Францу вслед заманчивое «Пс-с, парень, глоточка крови не желаешь? Третья положительная!», и он едва не согласился, но вовремя заметил, что у барыги уже исколота вся шея – по две горящие точки на каждом ее дюйме. Решив, что не настолько уж плохи его дела, Франц прохрипел: «Я слежу за гигиеной» – и потащился дальше. К счастью, уже за поворотом показался автомобильный мост с витиеватыми чугунными перилами, соединяющий Темный район со Светлым. От него до рыночной площади оставалось рукой подать, вот только…

Нужно ли Францу теперь на эту площадь?

Вампирское чутье как меч: если вместо того, чтобы резать им врагов, шинковать овощи на кухне, оно становится тупым и бесполезным. Таким и было чутье Франца… Но голод снова заточил его. «Водная прохлада. Гниющая листва. Гниющий труп». Он повел по воздуху носом, повернулся вправо и сделал еще несколько шагов до желтых лент, обвивающих перила моста, из-за частичного перекрытия которого собирались пробки и толпа. Там, у лестницы, ведущей к каменному понтону на Немой реке, гудела толпа зевак.

– Что здесь произошло? – спросил Франц, сам не зная у кого. Надеялся, что кто‐то из любителей сплетен отзовется сам. Так оно и случилось: к нему повернулся лысоватый мужчина с железной банкой пива в одной руке и пачкой сигарет – в другой. Лишь увидев, как он закуривает, Франц вспомнил, насколько давно не курил сам. От тревоги, заворочавшейся в той самой дырке на груди, ему и не хотелось.

– Да девку из реки час назад выловили. Утопилась, говорят.

– Ничего она не утопилась! – встрял другой, такой же лысый и с точно таким же пивом, словно брат-близнец. – Ног у нее не было! Обеих! Прям по бедра. Отрезал кто‐то, а тело выбросил. Не видел, что ли?

– Не видел. Я пришел сюда, когда ее уже вытащили, – ответил тот будто бы разочарованно, и у Франца невольно зачесались десны. – Шериф быстро примчался и так же быстро все подтер. Неужто в Самайнтауне завелся серийник? Только вчера же красавчик из пекарни на Скучающей аллее с головой распрощался…

– Не с головой, а со всем телом! Голову как раз‐таки нашли, – опять поправил его другой. – Девчуле в этом смысле больше повезло, ладно, ноги…

Ветер трепал желтые ленты, отклеив несколько от перил. Они разметались по всей мостовой, запутали спуск, вырезанный в камне, и плоскую платформу, с которой, нагнувшись, можно было достать до поверхности воды рукой. Золоченые деревья, нависающие с берегов, делали ее еще желтее, чем она была на самом деле. Будто застоявшаяся и зацветшая от листьев, что, кружа, неизбежно в нее попадали, Немая река шла рябью, как если бы волновалась вместе с Францем. Он смотрел в нее и представлял, как река прибивает к понтону тело: мокрое, холодное… Маленькое. Бледно-розовые волосы, как сахарная вата, тощие ноги с острыми коленками, тубус и размокшая бумага.

– Как выглядела та девушка? – спросил Франц не своим голосом, и его рука сама метнулась вперед и перехватила мужчину с пивом за грудки быстрее, чем он успел ее остановить. – Видел кто‐нибудь? Ты или другой ты?! Какого цвета у нее волосы, одежда?

– Блондинка вроде… – проблеял тот, и пальцы Франца сжались крепче. Должно быть, слишком крепко, потому что пиво тут же пролилось ему на кроссовки, а мужчина встрепенулся, завертелся и ударил его в грудь, прямо в зияющую дыру под застежкой куртки. Франц ощерил клыки. – Эй, ты не в себе?! Отцепись от меня, придурок!

«Незачем отрубать Лоре ноги, они ведь и так бесполезные, висят лапшой, – сказал Франц самому себе, пытаясь успокоиться, пока снова смотрел в шафрановую гладь, опершись о перила и свесив кружащуюся голову. Мимо по воде проплывали фиолетовые лепестки каких‐то цветов с зелеными свежими листьями, будто кто‐то раскрошил с моста букет. – Это была не она. Точно не она… Не может же мне так не везти!»

Он вновь растолкал всех локтями и ринулся через мостовую, решив, что продолжить путь – единственное, что ему остается. Пестрые шатры, обвитые гирляндами, ослепляли даже издали, заставляя его зрачки сужаться. Базар все еще гудел, переполненный тележками с барахлом и тыквами, туристами, охочими до сувениров, и разношерстными горожанами, которые в это время суток становились частью декораций. Франц кружился между ними, задевая лавки и людей, пачкая их своей кровью и пачкаясь сам – в разлитом пунше, блестках, рыхлой грязи со свежевыкопанных овощей.

– Вы не видели здесь девушку в инвалидном кресле?

Франц подскочил к чернявой смуглой мамбо, которая, не дожидаясь Призрачного базара, ютилась рядом с кабачками и пыталась «толкнуть» прохожим амулеты, любовные и проклятые. Она покачала головой, скрестила пальцы, рисуя в воздухе веве – знак вуду, отворяющий врата их духам, лоа, когда нужна была подмога, – и с бранью прогнала Франца к соседнему рыночному ряду.

– Вы не видели девушку-блондинку? Она ходить не может, но лучше бы не могла говорить. Как рот откроет, так сразу все живое дохнет. Ее зовут Лора…

Франц спрашивал одно и то же, описывал по-разному, чтобы каждый мог узнать. Вспомнил широкий чокер, как ошейник, тубус с чертежами за спиной, грязные в карандашах и чернилах коротенькие пальцы. За каждым прилавком качали головой, а один джинн, ощерив золотые зубы, как монеты, пообещал «сделать ему любую Лору за половину печени или селезенку». Франц не сдавался еще добрых полчаса, расхаживая туда-сюда, от пустой сцены до начала рынка и обратно, пока не смирился с мыслью, что Лоры здесь нет и не было уже давно. Да и станет ли она преданно дожидаться его до самой ночи? Либо добралась до телефонной будки, позвонила Титании в цветочный и уехала домой, либо…

«Нет, уехала домой, и точка!»

Франц не знал, кого боится больше, если исход все‐таки окажется иным: Джека с его косой или призрака Лоры, который будет преследовать Франца до самой невозможной смерти и бубнить под ухом: «Почему ты бросил меня посреди торговой площади?! Фу, плохой пес, плохой!»

Вспомнив о машине на парковке, Франц щелкнул пальцами и бросился ее искать. Проковыляв мимо тотемных чучел, свитых из ивовых прутьев, которые Лора обозвала «безвкусицей» несколько часов тому назад, он случайно вновь прошел мимо той парочки с мостовой, банки пива в руках которых уже превратились в полулитровые бутылки.

– А ты уже слышал про Дикую Охоту? – завел кто‐то из них, пока Франц рыскал руками по карманам, молясь Осени, чтобы он не потерял ключи. Лезвие, пустая пачка сигарет, зажигалка, отклеившийся пластырь… Черт, да где же они?! – Говорят, в небе над Самайнтауном видели всадников на черных оленях… За ними бежали гончие…

– Ты про Санта-Клауса, что ли? Он что, тоже в Самайнтауне живет? Здесь же вроде вечная осень, а не зима…

– Ты совсем тупой? Я про Дикую Охоту!

– Да не знаю я, что такое Дикая Охота!

– Тебе бабка страшилки в детстве не рассказывала? Дикая Охота – вереница мертвецов, что по небу неустанно скачут и мертвецов к себе же забирают. Ну, или живых, если тем не повезет их встретить. Но это так, чисто слухи, неправдивые, судя по тому, что свидетелей в Самайнтауне уже немало, и все остались при себе…

– Мертвецы? Обалдеть! Так, может, они тоже про Самайнтаун услыхали и на жительство подать хотят? Прикинь, если у нас теперь еще здесь и зомби шастать будут. Проклятье, обожаю этот городок!

Мигнули фары, щелкнули разблокированные двери «Чероки». Франц ввалился внутрь автомобиля и, заведя мотор, едва не протаранил чей‐то пикап, пытаясь выехать с парковки. В глазах плясали точки, а во рту стоял вкус до того паршивый, будто он съел кошачий наполнитель. Франц добрался до Крепости, никого не сбив, лишь чудом. Из нижних окон тек дружелюбный зернистый свет, и хотя бы одно щупальце тревоги отпустило его сердце: дома кто‐то есть. Франц бросил машину прямо у дороги, даже не заехав во внутренний двор, и помчался через плакучие ивы, держась за грудь. Дырка в ней, казалось, росла во все стороны от страха. В ней же засвистел ветер, когда Франц, пробегая мимо одного из деревьев, невольно затормозил: с ветвей свисала причудливая кукла с женским напомаженным лицом в лоскутном платье.

«Что за безвкусица», – подумал он, прежде чем сорвать ее мимоходом, швырнуть на землю и понестись дальше.

– Я потерял Лору! – вскричал Франц, едва переступив порог.

В лазурной гостиной горели парочка торшеров и камин. Из-за поленьев, покрытых толченым сбором трав – успокаивающие тимьян, ромашка, мята, – дома пахло, как в лесу. Играл виниловый проигрыватель, тихая джазовая мелодия. Титания сидела на краю тахты за книгой с толстым зеленым переплетом и потускневшим названием «Сказки старой Англии», а на круглом столике дымилась чашка с крепким чаем. Положив себе в рот кусочек бисквита со сливочной помадкой из вазочки, стоящей рядом, она уставилась на Франца во все глаза – круглые, совиные и безупречно серые, будто даже без зрачков.

– Возможно, она мертва, – продолжил он, когда восстановил сбитое дыхание и срывающийся голос. – На рынке нашли мертвую девушку, а я нигде не могу найти Лору! Вдруг она и есть…

– Лора у себя в комнате, – сказала Титания внезапно, и Франц замолчал на полуслове, издав нелепый звук, похожий на икоту. – Играет. Ее подвезла Наташа. Она вернулась с базара еще днем.

Франц несколько раз моргнул. Посмотрел на Титанию внимательно, затем – на двуязычную большую лестницу за своей спиной… И побежал скорее наверх.

– Лора! – воскликнул он, заколотив кулаком по ее двери. – Лора, все нормально? Ответь мне. Ты там? Лора!

Ответом ему стало молчание и барабанная дробь, которую она отбивала по установке невпопад с мелодией гитары, играющей на фоне. Грохот в ее спальне стоял такой, что Франц не мог расслышать даже собственное дыхание, и это… утешало. Если у Лоры были силы, чтобы так неистово колотить по тарелкам, значит, она была в порядке. Уж точно живее всех живых.

Франц устало привалился к ее двери спиной и осел по ней на пол. Нахлынувшее облегчение расплавило его, как солнце. Затылок ударился о дерево, когда Франц откинул голову назад и закрыл глаза. Пальцы его принялись отбивать по подогнутому колену тот же ритм, что он слышал за дверью. Лихорадочный и какой‐то надрывный, болезненный, он, однако, убаюкивал его. Хотелось спать, отключиться прямо здесь, на этой ковровой дорожке, тянущейся вдоль всего коридора на втором этаже, как змеиный язык… Но внизу ждала Титания, а их обоих – нет, всех четверых – ждали огромные проблемы.

– Ты знаешь, куда подевался Джек? Он тебе не звонил? – спросила она, когда Франц все‐таки соскреб себя с пола и спустился вниз. – Кое-что случилось сегодня. Нам срочно нужно это обсудить.

Он остановился на последней ступеньке лестницы, оглянулся на дверь и вдруг впервые за день задался тем же вопросом.

– А ведь действительно, – нахмурился Франц. – Где Джек?

4

А как тебя зовут?

Когда‐то очень давно, наверное, 100 лет назад

Гроза кричала, как новорожденный младенец, которым природа наконец‐то разрешилась в муках. Каждая ее вспышка заливала комнату слепяще-белым светом и казалась ярче, громче и стремительнее предыдущей, будто молния бежала с ветром наперегонки. Темные деревья за окном пригибались к земле, напоминая людские силуэты, столпившиеся вокруг хижины. Дом скрипел, словно бы дышал через свистящий дымоход, и даже крыша слегка приподнималась, как его грудная клетка. На печи тем временем закипал чайник, а ступни согревала разгоряченная жаровня, замотанная в льняные одеяла. Джек обвился вокруг нее змеей, ища тепла в промокшей насквозь рубахе, и старая истончившаяся перина из лебяжьего пуха прогнулась под его весом. Он слышал скрежет, с которым голые осенние ветви царапали окна, запотевшие от жара очага, и чувствовал запах сухого дерева, сырой земли и вереска, набитого в подушку для крепкого сна.

Этот сон к Джеку, однако, больше не шел – он и так проспал достаточно. И сейчас, проснувшись, заворочался с боку на бок.

«Жил Самайн в краю жестоком – дух пира, что считался слишком добрым. Несмотря на то, у Самайна было все…»

Один голос смолк в его голове и проклюнулся другой:

– Он живой?.. Божечки, он живой! Без головы! Как это возможно?! Роза, что же ты наделала… Права бабушка была, права… Бестолковая я, безмозглая, безрассудная! Зачем притащила, зачем пожалела, ой, зачем, зачем… Шевелится? Божечки, еще и шевелится!

Джек снова замер, давая себе время вспомнить, а тому, кто стоял и причитал над ним, время успокоиться и подготовиться к моменту, когда он зашевелится опять. Джек упрямо взывал к воспоминаниям, но отзывались на этот зов лишь заросли тысячелистника, шиповника и цикория, через которые он прокладывал свой путь, ступая по вязовому лесу босиком. Он помнил их, а еще заскорузлые ветви, куполообразные кроны и верхушки, осажденные вороньем. Но совершенно не помнил того, как очутился сначала там, а теперь здесь. Что было между этим? Куда он шел? И почему, зачем сейчас находится здесь? И где это «здесь»?

Джек снова завертелся… И вдруг услышал, как щелкнул затвор ружья. Этот звук разбудил воспоминания если не давние, то совсем свежие: мирно горящий в окнах свет, незнакомое крыльцо, деревянные ступеньки, на которые он упал плашмя. Худые женские руки, затаскивающие его через порог, и то самое ружье, щелкнувшее минимум три раза за все время. Это был четвертый, самый близкий – уже не из-за двери, со скрипом отворившейся навстречу его тени, а вблизи, почти в упор.

К босым ногам прилипли комки грязи, рубашка тяжело висела на плечах, пропитанная дождевой водой. Когда Джек наконец‐то пришел в себя и сел на постели, молния за окном снова мигнула. Они оба вздрогнули одновременно – и Джек, и девчушка, сидящая на стуле в паре метров от постели. Теплый свет масляных ламп, подвешенных над дверью, не доставал до ее стула, зато освещал ствол гладкоствольного ружья, лежащего на ее коленях и смотрящего прямо на Джека. Когда девчушка слегка наклонилась вперед, так же на него посмотрели карие глаза – круглые, прямо два орешка. Щечки у нее оказались круглыми, как яблочки, а волосы пшенично-бронзовыми, цвета жухлых листьев, и забранными в пучок нефритовыми шпильками. Руки же тонкие и худые, как веточки. Будто маленькая садовая поросль, принявшая человеческую форму.

– Извините, – сказал Джек, прочистив горло. – Я вас напугал?

Девчушка снова вздрогнула всем телом и едва не выронила ружье. Джек рефлекторно подался с кровати, чтобы придержать его, но вовремя отдернул руку. Согнув в коленях перепачканные в грязи ноги, бесцеремонно вытянутые на безупречно чистой постели, он вместо этого принял позу поудобнее. Ружье и его хозяйка следили за ним неотрывно.

– Ты и говорить можешь? – спросила та удивленно.

– Могу, – ответил Джек, тоже удивленный, но лишь тем, что изумлена она. – Как все люди, полагаю. Это такая редкость нынче?

– Нет-нет, просто у тебя же… Ну… – Девчушка запнулась, щечки у нее наконец‐то порозовели, румянец затопил болезненную бледность, когда она очертила свободной рукой свою шею, будто рассекала воздух пополам. – У тебя вот тут… Как бы это сказать… Ох. Ты не знаешь?

– Что? Что со мной не так? – спросил Джек. Пришел его черед бояться.

Он заозирался по сторонам, нашел взглядом круглое туалетное зеркальце на прикроватной тумбе и схватился мозолистыми, разодранными о кору деревьев пальцами за толстую витую раму. Замасленное временем и с длинной тонкой царапиной поперек, будто его не единожды роняли, зеркало отразило в себе сначала грязно-серый воротник рубашки с порванной шнуровкой на груди, а затем… Ничего. Там, где заканчивалась шея, зеркало отражало стену из бруса за спиной Джека и какие‐то венки, прибитые к ней гвоздями. Как бы Джек ни крутил и не переставлял зеркало, в том не было видно его лица.

Потому что у него не было и головы.

– У меня нет головы, – повторил Джек уже вслух и сам поразился тому, как спокойно это прозвучало. Уж точно спокойнее, чем следовало бы в такой ситуации. – Так всегда было? Или я ее где‐то потерял?

Он посмотрел поверх зеркальной рамы на девчушку. Та растерянно хлопала глазами.

– Не знаю, я… Я уже нашла тебя таким.

– Где?

– На пороге моего дома. Подумала сначала, что труп подкинули, а ты возьми и захрипи. Вот я и втащила тебя, чтобы… Погоди, ты ничего не помнишь?

– Помню, но плохо, – признался Джек и снова посмотрелся в зеркало. Потер пальцами плоский гладкий обрубок без всяких шероховатостей и зазубрин, которым заканчивалась его шея с острыми ключицами под кадыком и порванной шнуровкой, их обнажающей. – Хм. Очень странно. Мне почему‐то кажется, что голова у меня быть должна…

– Ну, вообще‐то да, должна, – проблеяла девчушка, сглотнув. – Я до сегодняшнего дня не знала никого, у кого бы ее не было. Ты вообще… человек? Или тоже не помнишь?

– Не помню, – вздохнул Джек и, вернув зеркало на тумбу, похлопал сам себя по плечам. На несколько секунд он задержал ладонь под ребрами с левой стороны, прислушался, глубоко вдохнул и выдохнул, ища ритмичный глухой стук в грудной клетке, но не находя его. Зато он дышал так же, как и все, и тело у него было совершенно обычное, мальчишеское, а значит… – Полагаю, что я человек. Но даже если нет, вреда тебе я не причиню. Как минимум не съем. Нет головы – нет зубов, – Джек весело всплеснул руками, и девчушка тут же вся сжалась, выпучила на него глаза. Джек опустил обратно руки и виновато раскрыл перед ней безоружные ладони. – Я… э-э… пошутил. Я не это имел в виду, я просто…

А в следующую секунду она хихикнула. Звук вышел такой неуклюжий, хриплый, больше похожей на утиное кряканье, будто она смеялась настолько редко, что уже и забыла, как это делается. Отчего‐то Джеку захотелось улыбнуться, и пускай у него не было головы, он был уверен, что так и сделал.

– Меня зовут Роза. Роза Белл, – сказала она наконец, когда присмотрелась к нему повнимательнее и убедилась, что опасности он действительно не представляет. Голос ее, однако, все еще дрожал. – А ты…

– Джек, – ответил он и медленно свесил ноги с постели, наконец‐то позволив себе двигаться чуточку свободнее. Спина замлела, позвоночник хрустел, и Джек принялся разминаться, потягиваясь туда-сюда, пока Роза сжимала и терла ружье ладошками, как какую‐то безделушку, которая ее успокаивала.

– А фамилия у тебя есть?

– Фамилия? – переспросил он и снова замер.

– Имя, что передается из поколения в поколение, – пояснила Роза. – То есть имя всей семьи. Принято называть сначала имя личное, твое собственное, а потом уже семейное.

– Семейное… – снова повторил Джек, как колодезное эхо за упавшей монетой. Та летела долго, словно в бездну, изредка отталкиваясь от стенок, но дна так и не достигла.

Роза вдруг встрепенулась:

– Ох, что же я говорю такое! Прости, дурная привычка от матушки всех поучать. Я и не подумала, что ты фамилию тоже можешь не помнить. Или что у тебя может ее не быть… Божечки, это было так бестактно с моей стороны!

– Нет, у меня есть семья, – ответил Джек быстрее, чем поймал эти слова за хвост и удержал. Они вылетели из него, как птицы из клетки, дверцу которой прикрыли, но не заперли. – Точнее, была. Наверное… Но все равно не уверен, что у нас было общее имя. То есть фамилия…

Джек замолчал, прислушиваясь к воющему дымоходу и самому себе. Знание, спящее в глубине, имеющееся у Джека на уровне инстинктов, но которое он не мог осмыслить, ощущалось как фантомная боль в отсутствующей конечности. Каждый раз, когда он пытался пошевелить ей, сосредоточиться, у него начинала раскалываться голова, которой тоже не было. Жалящее чувство, вызывающее лишь одно желание – позволить себе забыть и не мучиться.

– Ты помнишь хоть что‐то о себе, Джек? – спросила Роза осторожно. Должно быть, заметила, как Джек вдруг стал задумчив. Он даже не заметил, когда она поставила ружье на пол. – Если не то, кто ты и где твоя семья, то, может быть, что ты делал в этом лесу и что случилось… Что заставило тебя забыть…

Джек молча посмотрел на ближайшее к нему окно. Где‐то там, вдалеке, сквозь запотевшее стекло, сумрак и грозу, если очень-очень захотеть, приглядевшись, можно было заметить рослые верхушки вязов. В их корнях доцветали темно-голубые цикории, а за ними, если пройти чуть дальше, распростиралось топкое болото. Джек помнил и его. А еще – странный свет, не желтый и не солнечный, но холодный голубой, текущий прямо у него из рук, будто из-под кожи и нутра. Ведь, может, у него и не было головы, зато была особенная…

– Свеча! – ахнул он. – Я помню свечу!

«Заботься о свече, Джек».

Джек зашарил руками по грязным оборванным штанам, словно она правда спряталась бы где‐то в них. В памяти, будто прожженной до дыр тем самым голубым огнем, вспыхивали такие же голубые искры, за которые Джек принялся отчаянно цепляться. Это напоминало ловлю светлячков: едва Джек дотрагивался до них, как те тут же затухали. И снова это давящее чувство, словно на плечи водрузили мешок с песком… Джек глянул на свои пальцы, покрытые бледно-розовыми волдырями и следами воска, и пробормотал:

– Как я мог забыть?! Я держал свечу все время… Где она? Эта свеча не должна погаснуть…

– Она там, – сказала Роза вдруг и указала рукой на подоконник.

Поверх того, застеленного овчинными отрезами, плешивыми из-за прожорливой моли, стояло несколько стеклянных коробов с кованой оправой. Некоторые простые и круглые, а некоторые квадратные и рифленые, как скворечники или ларцы. В светильнике, простом и черном, с маленькой петлей на крышке, чтобы продеть туда палец и освещать себе путь, действительно мерцало что‐то необычное. Джек подорвался с места, быстро обошел Розу, споткнувшись о ночной горшок и напрочь забыв о ее ружье, и прильнул к подоконнику всем телом. То действительно была его свеча – единственная из всех с голубым огнем, высокая, почти с два пальца, и, как косичка, сплетенная из семи узеньких стержней. Как и прежде, свеча эта капала воском и шипела, но не таяла; горела мерно, но не обжигала. От нее веяло холодом, как от свежевскопанных могил. Джек даже приоткрыл окошко фонаря, чтобы убедиться в этом.

– Ты так сжимал ее обеими руками, что я сразу поняла – это нечто очень важное, – произнесла Роза за его спиной. – Решила спрятать понадежнее, туда, где ветер и сырость точно не достанут.

– Спасибо, – ответил Джек, и опьяняющий, животный ужас наконец‐то полностью сошел с него, будто тяжелый плащ расстегнули и сбросили на землю. – Эта свеча и впрямь мне дорога. Не помню тоже, почему, но мне надо ее беречь. Ты не против, если мы оставим ее в этом фонаре?

Роза кивнула, и тогда Джек вернулся на свое место, стараясь не замечать, что оружейное дуло по-прежнему всюду следует за ним, как взгляд Розы, куда и как бы он не повернулся. Зато он не стал скрывать того, что заметил, как она побледнела – в разы сильнее, чем до этого. Неужто все еще боится? Когда он сел напротив, Роза даже слегка ссутулилась, пригнулась грудью к ружью и прикрыла глаза.

– Что‐то не так? Ты плохо себя чувствуешь? – поинтересовался Джек, встревожившись.

– Угу, – кивнула она. – Голова кружится и тошнит, но ничего серьезного. Такое бывает, когда живешь одна в лесу и к тебе на порог падает человек без головы.

– А почему ты живешь в лесу одна?

– Потому что одной мне лучше, – выпалила она слишком быстро, чтобы это было правдой. – И потому что семья меня изгнала. Быть одной значит никого больше не подводить и не позорить.

– Позорить?.. Ты сделала что‐то плохое? – спросил Джек.

– Да, – Роза грустно улыбнулась. – Я полюбила, а меня – нет.

Джек снова оглянулся, но на этот раз тщательно, примеряясь не к самому месту, а к убранству вокруг. В хижине все было прибрано, ни одной паутинки под потолком, ни одного пыльного закутка или клубочка грязи, не считая той, которую он с собой принес. Мебель при этом, однако, выглядела старой и скудной, совсем уже рухлядь. Один шкафчик под посуду, другой – под вещи. Какие‐то ситцевые платьица на крючках, крохотные чепчики, белоснежные фартуки с передниками… Под вешалкой стоял кожаный саквояж – очевидно, еще не до конца разобранный. Длинный обеденный стол опирался лишь на две с половиной ножки: сломанные заменяли подставленный сундук и обтесанное полено. Тем не менее с его краев свисала вполне приличная, скатерть, тоже чистая и ажурная, узорчатая, с вышитыми птицами в рябиновых кустах. А сколько здесь было украшений! На шторах и над дверью – круглые венки из желтых листьев с желудями, перевязанные бечевкой; шелковые ленты с золотыми колокольчиками, фигурки из засохшей тыквенной кожуры, вязанные куколки-мотанки с нитками заместо кос. Несколько из них сидели прямо на изголовье постели, и Джек подивился тому, как не заметил их сразу.

Весь дом укладывался в один этаж и общую комнату, разделенную на части бумажно-льняными ширмами. Благо, что сделан был добротно, из цельных брусьев и с кровлей соломенной, но проложенной по обрешетке с толстым слоем глины. «В такой дом даже самый злющий ветер не проберется, – подумал Джек. – Такой дом в любую погоду выстоит, зимой тепло беречь будет, а летом – холод».

– Это домик моего покойного дедушки, – поведала Роза, когда молчание их затянулось. – В детстве он рассказывал мне, что дом подарил ему некий дух, которого он спас из болотных топей в низине, возвращаясь к бабушке с войны. На отшибе, да еще и неподалеку от этих самых болот, дом был дедушке ни к чему, поэтому он оставил его и уехал. Дух сказал, что дом обязательно дождется, ибо здесь лей-линии пролегают – места силы, куда русла других миров стекаются. Тут убежище для них, потому и странности всегда творятся, но зато от любой беды укрыться можно. Все в моей семье считали, что это сказ, старческая выдумка на забаву внукам. Я и сама не верила, пока не добралась сюда… Все поросло бурьяном, но дом действительно стоял. Теперь он мой. – Роза улыбнулась гордо, будто речь шла об особняке из камня, а не о богами забытой лачуге, где на мили вокруг и маломальского поселения не сыщешь. Затем она повесила ремень ружья на плечо и встала как‐то неуклюже, держась за спинку. – И раз уж я тут всему хозяйка… Давай, как хозяйке подобает, налью нам чаю. Все же ты гость, пускай и чуднóй.

Чайник к тому моменту как раз начал посвистывать на печи, выдыхая струйку ароматного пара. Джек не стал напоминать Розе, что без головы он вряд ли сможет сделать хоть глоток, только замычал согласно, боясь показаться грубым… И боясь, что если он заговорит, то не выдержит и спросит, что это за бочка, а не живот, топорщится у Розы под платьем. Круглый и действительно огромный, когда его не скрывают складки плотной ткани. Джек ахнул, пораженный, и даже подался с кровати, чтобы присмотреться. Да, ему не показалось: девчушка‐то на сносях! А ведь ей всего годков шестнадцать. Еще месяц, может, полтора – и разрешится от бремени. Вот и щечки круглые, но бледные. Вот и чепчики висят в шкафу – то детские. Вот и живет в лесу одна, изгнанная семьей, потому что «полюбила, но не полюбилась и опозорила семью».

– Уже решила, как назовешь дитя? – спросил Джек, отчего‐то решив, что такой вопрос будет ей приятнее прочих, и уж точно приятнее неловкого молчания. Он будто чувствовал тугую нить в ее душе, которую нужно слегка задеть, чтоб она расслабилась. И не прогадал: Роза тут же опустила плечи, положила руку на живот, как на подушку, и задумалась, остановившись у камина.

– Бенджамин, если мальчик. В честь дедушки. А если девочка, то Доротея.

– Тоже в честь кого‐то?

– В честь Доротеи Кесарийской. Она была святой мученицей во времена римских гонений на христиан. По легенде, перед ее казнью один из языческих законников, насмехаясь, сказал ей послать ему яблок и цветов из райского сада, а на следующий день незнакомый мальчик принес ему шляпу Доротеи, полную сладких свежих фруктов… Картина Ханса Грина с казнью Доротеи произвела на меня огромное впечатление, когда матушка впервые отвела меня в кафедральный собор…

Джек кивнул рассеянно, будто понимал, о чем она. Затем бегло осмотрел наряд Розы, как до этого осмотрел дом, пока она, облачившись в рукавицы, наполняла из чайника две чашки до краев. Пуговицы из синего стекла, тугой воротничок, пышные кружевные рукава… Дамасский шелк, как соцветия оливы, уже истрепанный, но явно не дешевый, плотный да с тиснением.

«Из богатой семьи, – догадался Джек, а затем присмотрелся и к жестам Розы, ее маленьким шажкам, поворотам головы и спине прямой, как шест, несмотря на тяжесть женской ноши. – Умная, хорошо воспитана, хозяйственная… И с огромным добрым сердцем, раз приволокла в дом меня».

От грусти, как и от восхищения, у Джека в груди начало щемить. Ведь мало того, что он и впрямь походил на труп, – точнее, должен был быть им, не имея головы, – так ей еще и тащить его на себе пришлось! Тощего, конечно, но все же.

«Может, решила, что я тот самый дух, который отстроил дом?»

– Признаться честно, была такая мысль, – сказала Роза, и Джек ойкнул. Даже не понял, как спросил об этом вслух. – Было бы неловко, окажись ты тем, благодаря кому у меня нашлось пристанище. А даже если нет… Не могла же я оставить тебя на улице? Тем более в Самайн.

Джек послушно принял чашку, когда Роза вернулась к стулу, и поднес ее к груди, впитывая в себя если не сам напиток, то его тепло. На поверхности плавали лепестки ромашки, еловые иголки и цветочная пыльца от липового меда из той банки, что, заметил Джек, стояла под кроватью. Роза сделала маленький глоток, усевшись поудобнее. Ружье снова легло ей на колени, и теперь Джек видел, как возвышается над ним живот, когда она не горбит спину и не сжимается в клубок от страха.

– Самайн? Что такое Самайн? – спросил он и тут же пожалел об этом. Отчего‐то ему показалось, что глупее вопроса он еще никогда не задавал.

– Праздник последнего сбора урожая, – ответила Роза, прихлебнув еще немного чая. Ее пальцы порозовели от жара чашки, а затем начали розоветь и щеки, губы. Джек вздохнул от этого с облегчением. – Его отмечают каждое тридцать первое октября, то есть как раз сегодня. Мои родители – праведные католики, но бабушка придерживалась немного… иных взглядов. Она научила меня уважать все ипостаси веры, что есть и когда‐либо были. Она не только Самайн отмечала, но и семь других празднеств: Мабон – день Осеннего Равноденствия; Йоль – праздник середины зимы; Остару – праздник Весеннего Равноденствия; Ламмас – праздник летнего порога, первый урожай…

– Хм, надо же, никогда о них не слышал.

– Это потому, что их давно не празднуют, забыли уже все. В редких деревнях можно встретить, разве что в таких, где моя бабушка выросла. Она больше всего именно Самайн любила. Говорила, что мертвые в этот день к живым выходят, как и духи. Великий день. В детстве я его боялась, но сейчас это хороший повод развлечь себя чуть-чуть. Сплести венки. – Она махнула головой на те самые желтые листья с колокольчиками над дверью. – Зажечь пучок со зверобоем, чтобы прогнать из дома зло. Или приготовить клафути из вишневого варенья. Ох, мои родители всегда такой чудесный сырный суп варили! В бульон всегда перетирали лук с чесноком, сыр сливочный брали, и если оставалось немного черствого хлеба, то растирали его прямо в…

Роза резко замолчала, а затем вдруг схватилась за живот. Прежде, чем Джек успел испугаться за ее здоровье, на всю хижину раздался пронзительный урчащий звук.

– Ты голодная? – удивился он, и Роза потупила взгляд, будто стыдилась собственной немощи и бедного положения. – Давно ты не ела?

– Давно, – призналась она и тут же взялась оправдываться невольно: – Я когда из дома бежала, прихватила матушкин кошель. На то, что осталось от проезда, накупила муки и вяленой индейки. Думала, хотя бы на месяц хватит, но… Ничего страшного, я справлюсь. У меня много чая!

Роза попыталась улыбнуться, приподняв в ладонях кружку, и Джеку резко подурнело. Сколько же дней этот чай и есть ее единственная пища?!

– Так не пойдет. Дай-ка мне ружье, – сказал он решительно, вставая и протягивая руку. – Уверен, поблизости водится много дичи. Ты здесь одна живешь, значит, к людям звери не привыкли, охотиться будет несложно. Добром за добро платят. Раз ты меня приютила, то я должен вернуть должок, прежде чем уйду.

На секунду Джек подумал, что она все еще боится, – и правильно делает, он бы и сам себе ружье не дал! – но пальцы Розы затвора больше не касались. Наоборот, она сдвинула оружие на край колен так, что Джек и сам мог выхватить его при желании. Ее ресницы, короткие и пушистые, дрожали, как и плечи.

– У меня нет пороха, – призналась Роза. – Ружье пустое. Его я из дома взяла, а пороховницу взять забыла. Спешила слишком. Отец кричал, матушка плакала…

Джек не нашелся, что ответить. Просто смотрел на нее так же, как она на него, и оба давались диву: она – загадочному гостью, он – ее загадочной глупости. Или то была доверчивость, девичья доброта, граничащая с отчаянием от одиночества? Безоружная, беременная, еще и истощенная, она, находясь сама в беде, решила не оставлять в беде его… Теперь Джек тем более должен был помочь.

Нет, обязан.

– Хм. А бельевые веревки у тебя есть? Нужны они и парочка коробов из-под овощей. Не помню, откуда именно мне это известно, но такое чувство, что я могу смастерить ловушки… Давай попробуем?

Роза улыбнулась и неуверенно кивнула.

– А от твоей свечи можно и другие зажечь, – предложила она в свою очередь. – Если боишься, что одна погаснет, то пусть их станет много. Будут поддерживать друг друга, коль это колдовство какое. Бабушка рассказывала, что так с костром священным делают – от главного, ритуального, факелы зажигают и по домам разносят, чтобы от них уже очаги потом зажечь… Или это не так работает? Я глупость какую‐то сказала, да?

– Нет-нет, вовсе не глупость! Это хорошая идея. Вдруг сработает? Тоже попробуем!

Так началась их жизнь – новая и вместе.

И целых сорок лет это была лучшая жизнь, какую он только мог себе представить. Джек часто прокручивал ее в голове, как старую кинопленку, и удивлялся, как она до сих пор не выцвела и не порвалась. В отличие от того, что было до вязового леса, встречу с Розой он помнил во всех деталях, запахах, цветах, касаниях. Их первую ловушку, которая сработала – поймала на ужин сочного кролика, чей мех потом пошел Розе на перчатки; их первую протечку в крыше, с которой Джек скатился, когда попытался ее заделать; их ночные разговоры, ромашковый чай, карточные игры и то, как они действительно попробовали зажечь от Первой свечи другие, и они оказались такими же голубыми и холодными, тем самым немного успокоив Джека. Он помнил все праздники, которые они отмечали вместе по наитию, даже когда спустя два года зима к ним так и не пришла, а потом не пришли весна и лето. А еще Джек помнил, как начали вырастать новые дома вокруг дедушкиной хижины, и то, как Роза однажды призналась ему, что только здесь, в Самайнтауне, обрела истинный покой.

Оттого Джек сейчас и искал столь яростно того, кто посмел его нарушить.

«Нет, не он».

Джек брел по широким шумным улицам и впервые не обходил людей – они обходили его сами. Обтекали, как вода, разбиваясь об ауру сосредоточенного поиска. Хоть тыква Джека умела выражать лишь те эмоции, которые вырезали в ее корке ножом, сегодня из треугольных глаз тьма смотрела совсем другая – цепкая и липкая. Джек хватался ею за каждого прохожего, и каждый такой прохожий ежился, втягивал голову в плечи и невольно ускорял шаг, будто за ним гнались голодные собаки. Как‐то раз Франц, на котором Джек практиковался, сказал, что на укус собаки это, впрочем, и похоже, ибо, когда Джеку нужно что‐то выяснить, но нет времени или настроения делать это деликатно, он впивается Чувством, как клешнями. Копает, копается, перекапывает.

«Чужая душа – потемки», говорили люди. Но для Джека чужая душа была шкафом. Обычно он открывал его на расстоянии вытянутой руки, чтобы придержать скелеты, если те посыплются. Сегодня же он просто подпинывал их и небрежно закидывал обратно. Джек вторгался в людей бесцеремонно и бездумно, шерстил их друг за дружкой, как книги на библиотечной полке, и, не находя отметин, какие всегда зияют на душе убийц, сразу отпускал.

«Не он. Не она. Нет, не они… Совсем. Никто из них».

Безуспешные попытки приносили Джеку облегчение в той же мере, что и разочарование. Где же, где же тот, кто посмел преступить законы Самайнтауна? Проверив местных горожан, Джек переключился на туристов: подошел вплотную к нескольким автобусом и заглянул по очереди во всех пассажиров, бросившихся к нему с фотоаппаратами наперевес. И все не то!

– Не здесь, – сказал сам себе Джек, когда остановился напротив пятиэтажного многоквартирного дома, благородно-синего, как большинство домов в центре Светлого района, и с башнями-пинаклями, растущими из серой черепицы. Судя по всему, на втором этаже жили нимфы-лампады – балконы заросли пятнисто-белым ядовитым плющом, – а на третьем спали вампиры, – окна были заколочены заговоренными досками так плотно, что даже Чувство Джека с трудом просочилось через них. Однако он все равно нашел каждого, кто там находился, и во внутреннем шкафу каждого порылся. На это ушло не более пятнадцати секунд: щелк, щелк, щелк. С годами это стало так же просто, как колоть орехи. А еще Джек давно заметил: чем больше в Самайнтауне жителей, тем лучше у него это получается, будто их силы стекались к Джеку по ливнеотводам вместе с дождевой водой. Так мелкие речушки наполняют океан.

Снова оставшись ни с чем после досмотра очередного дома, Джек сунул руки в карманы тренча и пошел по улице вперед.

– Барбара, помоги мне. Дай знать, если что найдешь.

Тень отделилась от подошвы дерби и, кивнув крючковатым маленьким отростком на конце, похожим на щенячий хвостик, заскользила по асфальту между его ног, а затем принялась сочиться в расщелины чужих окон и дверей. Джек тем временем шел дальше – один, без тени, будто солнце в лазурном небе лишь его одного не замечало. Так он миновал еще несколько домов, затем целый переулок, и в какой‐то момент остановился, не чувствуя ничего необычного, ничего неприятного или противоестественного вокруг. Чувство по-прежнему шептало Джеку, где его ждут и кто в нем нуждается, но только этим оно и ограничивалось.

С Самайнтауном все было нормально.

– Ничего не понимаю… – признался Джек самому себе, когда уже прошел добрую половину Светлого района и почти добрался до нужного места. – Ладно, это было ожидаемо. Кто бы от меня ни прятался, делает он это хорошо. Значит, действуем согласно плану, верно, Барбара? Ой, точно. Барбара, вернись!

Джек дождался, когда тень приползет к нему обратно и прирастет к подошве, а затем развернулся на пятках и перешагнул через несколько резных тыкв-фонарей, охраняющих вход в бакалею. Из кривляющихся рожиц струился зефирно-васильковый свет, лобзая нижние ступеньки, но не верхние: на верхних тыква не горела. Джек наклонился к ней, чтобы проверить, и действительно: хладная, совсем пустая. Он пошарил пальцами внутри и вытащил огарок. «Интересно, отчего она затухла?» – озадачился Джек. Он вроде бы не так уж сильно злился на Лору утром… И все же, похоже, надо впредь лучше держать себя в руках.

Бакалея, которую тыквы охраняли, оказалась заперта: что первый этаж, магазинный, что второй, жилой, – выглядели запустело и безжизненно, будто еще два дня назад здесь не кипел ремонт и не стояла очередь за свежеиспеченными розанами. Чувство тем не менее подсказало: дома кто‐то есть. Джек обогнул бакалею, подошел к другой ее двери, менее заметной и невзрачной, для своих, – и постучал костяшками пальцев.

– Здравствуй, Мэри. Я звонил тебе утром. Могу я пройти на задний двор? Это не займет много времени…

Заплаканная вдова, открывшая дверь спустя еще три настойчивых методичных стука, пропустила Джека без всяких возражений. И без приветствия, правда, тоже. Очевидно, Джек был не первым и не последним, кто нагрянул к ней «просто посмотреть». Она провела его мимо банок с краской, наставленных в коридоре, что дальше разветвлялся еще на два таких: один вел в торговый зал, а другой – как раз во двор, зажатый между соседними домами, заросший желтым виноградом по периметру и с подъездной дорогой, где был припаркован их семейный грузовик. Снаружи этот двор выглядел совсем непримечательно, всего лишь маленький уютный сквер, каких в Самайнтауне полно. Но стоило туда зайти…

– Пресвятая Осень! Так вот что происходит.

Джек сделал всего несколько шагов и замер. Прямо посреди двора, там, где стояли ржавая печка-барбекю и пластиковый стол с такими же пластиковыми стульями, разрослись неведомо зеленая трава и клематисы – крупные аметистовые цветы с лепестками острыми и неровными, похожими на каменные стрелы. Джек насчитал по меньшей мере с дюжину таких, будто кто‐то целенаправленно высадил здесь целый куст. Почти половина цветов заиндевела от крови: та образовывала темно-бордовую окантовку на листочках, сердцевинах и стеблях. Джек, привыкший к крови, но не привыкший к запаху цветов, тут же отшатнулся. Пахло сладко, терпко, а пыльца клубилась в воздухе и сверкала даже ярче, чем пыльца Титании.

«Это лето», – понял Джек, хотя никогда раньше его не видел и не чувствовал. Так же четко, однако, он понял и то, что не поддавалось здравому смыслу, но подсказали инстинкты – древнее глубокое знание, не просыпавшееся в нем сотню лет, но вдруг содрогнувшееся и потянувшееся навстречу цветочному зловонию: «Здесь был кто‐то, похожий на меня».

– Голову Джерарда нашли прямо тут, – раздался шепот за спиной, и Джек так резко обернулся к хозяйке бакалеи, стоящей в дверях, что у него с плеч едва не слетела тыква. – В этих проклятых цветах… Они были даже у него во рту, в глазницах! Ральф запретил здесь что‐то трогать, но, как только разрешит, я выжгу все дотла, клянусь!

– Это ты его обнаружила?

– Да… Было очень мало крови…

– Мало?

– Только на лепестках, как сейчас. Ни капли на самой земле или где‐либо еще.

– Ты слышала что‐нибудь подозрительное?

– Нет. Я в это время обслуживала посетителей, а Джерард разгружал поставку. Никто не видел, чтобы на заднем дворе был кто‐то, кроме него, а туда, когда стоит грузовик, с улицы не пройти, только через бакалею. Поэтому я не понимаю… Ничего не понимаю… Прошу, Джек, – она приблизилась к нему, подняла глаза, красные, опухшие и с темными кругами от бессонницы, – найди того, кто сделал это с моим мужем! И его тело… Найди его тело, умоляю! Где остальные его части… Где они… Ох, милый!

Джек не знал, что ей ответить. Вместо слов он накрыл рукой ее плечо и красочно представил, как стряхивает с той черную угольную пыль, растирая складки ее домашней клетчатой сорочки пальцами. Грудь вдовы тут же поднялась в глубоком мерном вздохе, а подбородок немного приподнялся. Мельком сунуться в очередной «душевный» шкаф и немного смазать петли в нем было меньшим из того, что Джек мог для нее сделать.

Дальше он собирался сделать гораздо больше.

– Я сорву парочку, хорошо? Ральфу знать необязательно.

– Может, дать тебе перчатки? – робко предложила хозяйка, когда увидела, как Джек принялся рыться в траве с клематисами голыми руками, предусмотрительно закатав тренч до локтей. – Ральф на экспертизу тоже пару штук с собой забрал.

– Давно это было?

– Где‐то час назад…

– Неужели? – Джек отряхнул руки от малахитового сока, выпрямился и вскинул тыкву, уже выбрав несколько чистых бутонов и сунув их в карман. На ощупь лепестки оказались бархатными, а стебли неестественно тугими, жесткими, как хворостины. Несмотря на то, что этим цветам было не место в Самайнтауне, Джек не ощущал от них самих угрозы, когда касался, – лишь легкую брезгливость. – А ты случайно не знаешь, куда Ральф потом направился? В участок?

– Не думаю. С ним был мэр.

– Мэр, хм-м… Тогда, пожалуй, я знаю, где их искать. Спасибо.

И Джек действительно знал. Он все равно собирался в то же место – не нужды ради, но ради беспокойства, которое верно перерастало в цепкий, первобытный страх по мере того, как он разглаживал пальцами цветы в кармане тренча. Подушечки от них горели, будто Джек касался горящих спичек. Его пронзало насквозь узнавание. Словно он уже когда‐то ощущал бархат таких же лепестков, этот теплый медовый аромат… Вот только где? Когда?

Джек думал об этом всю дорогу, пролегающую из одного конца Самайнтауна в другой. Он больше не искал виновника в прохожих – он искал его в себе. «Там был кто‐то, похожий на меня». Эта мысль никак его не оставляла. Ведь сколько существует Самайнтаун, столько здесь существует осень – вечная, незыблемая. Сколько происходит здесь убийств, столько и убийц Джек всегда находит. Есть вещи неизменные – и все их воплощает его город. Здесь не бывает «не того» и «не такого». Здесь все всегда одно и то же. И если такой, как Джек, все это создал, то лишь такой, как Джек, и мог все разрушить.

– И в небо щерились уже куски скелета, большим подобные цветам. От смрада на лугу, в душистом зное лета, едва не стало дурно вам [14], – пробормотал Джек себе под нос.

Он выпустил цветы из пальцев, спрятав их назад в карманы, миновал кафе «Тыква», впервые пропустив свой утренний кофе и даже напрочь забыв о нем, а затем точно так же проскочил через площадь, где медленно вырастали шатры, сцены и прилавки к грядущему Призрачному базару. Джек передвигался преимущественно закоулками, узкими и длинными, как черви, чтобы не встречать туристов и вспышки их фотоаппаратов. Так за полчаса он пересек Светлый район.

Особняк мэра возвышался на самом его краю, ровно на противоположном конце города от дома Джека. Франц шутил, что мэр распорядился отстроить так жилища не просто так, а для того, чтобы у них было как можно меньше возможностей встречаться. В это верилось легко: несмотря на взаимовыгодные договоренности и клятвы, Винсент действительно питал к Джеку любви не больше, чем ее питают собаки к ошейникам от блох. Пожалуй, среди своих предшественников – а все они были из рода Белл – он относился к Джеку хуже всех. Но Джек не мог судить Винсента за это, даже если тот судил его. Джек ведь уже не раз пытался объяснить: он чувствует лишь наступление смерти, а не то, как она крадется. И уж тем более он не способен ощущать, как кто‐то вроде сына мэра вводит себе в вену убойную дозу героина, которая станет для него последней.

Несмотря на то, что с похорон прошло три года, особняк мэра будто все еще скорбел, как и он сам. Джек уже и не помнил, когда в нем горело больше пары окон, а ведь жил в этом доме целый род: кузины, сестры, племянники, прислуга. Невысокие воротца, через которые на самом деле было легко перелезть, оплетала ежевика и ведьмины хлысты. Джек обогнул припаркованную машину, мысленно отметив, что то автомобиль мэра, а не Ральфа, – значит, он их опередил, – и поднялся по высокой лестнице на полукруглое крыльцо. Особняк взирал на него сразу тремя этажами со шведскими балконами, а на козырьке покатой крыши, с которой капала застоялая вода, крутился золотистый флажок-флюгер. Листья вязов, высаженных вплотную к стенам, словно еще один забор, хрустели у Джека под ногами. Очевидно, крыльцо давно не подметали: листья забились даже в круглые маленькие тыквы с голубым огнем, которые мэр, вопреки собственному ворчанию, согласился расставить на перилах и в сенях. Целых шесть маленьких горящих глаз смотрели на Джека, когда он вжал указательный палец в кнопку дверного звонка, спешно прихорашиваясь и отряхивая свою тыкву в отражении золотого маскарона.

– Джек! Вы давно не заходили. Хозяин еще не дома.

– Я не совсем к нему…

– Ах, я так и думала. Проходите, проходите! Она всегда вам рада, сами знаете.

Сиделка почти столь же достопочтенного возраста, как та, за кем она присматривала, послушно проводила его в дальний конец дома. Раньше, как раз три года тому назад, Джек бывал здесь каждую неделю, но теперь лишь каждый месяц. Эмалевые светильники завернулись в паутину, будто бы замерзли, а портреты в тяжелых рамах – когда‐то Джек знал каждого, кто был изображен на них, – делали коридоры душными и иллюзорно узкими. Золотая геральдика на стенах, деревянные панели, потолок с лепниной и поталью – все казалось изысканным и дорогим, но одиноким. Будучи вдовцом, после потери сына Винсент Белл окончательно пустил дела на самотек и позволил поместью прозябать. Раньше это было не так заметно, как сейчас, когда мэр проредил прислугу, оставив лишь одну горничную с поварихой и ту самую сиделку. Очевидно, Винсент Белл стремительно превращался в затворника, но Джеку, по правде говоря, было все равно. Все, что его волновало – это чтобы его затворничество не сказывалось на ней.

– Здравствуй, Доротея. Как твои дела?

В ее спальне, к счастью, было чисто, как и заповедовал Джек. Широкая кровать с балдахином, обложенная плюшевыми подушками, и плотные жаккардовые шторы создавали тишину и тень. Персидский ковер скрадывал шаги, пока Джек шел от прикрытой двери к мониторам, прикрепленным к изголовью: пульс, дыхание, давление. Вся жизнь Доротеи распростиралась на экране перед ним, а она сама – в постели, неподвижная, сухая и изнеможенная столетней жизнью. Костлявые руки, увитые голубыми венами и датчиками, лежали неподвижно поверх воздушных простыней. Она даже не повернула голову на его голос, лишь глаза открыла – карие, посеребренные катарактой у зрачков.

– Тебе здесь не скучно? Я давно не заходил, прости.

Джек даже не был уверен, узнавала ли она его. Он нежно отвел седые пряди с ее лица и прижал ко лбу два пальца вместо поцелуя, который он не мог ей подарить. Тонкие и обветренные губы Доротеи, будто завернутые вовнутрь, слегка потянулись в сторону, и Джек мысленно улыбнулся ей в ответ. Ее волосы распадались у него в пальцах, как тополиный пух, но Джек помнил, какими чернявыми, жесткими и непослушными они были когда‐то; как не хотели укладываться в косу, которую он ей заплетал, и как стремительно отросли из петушиного хохолка, с которым она родилась, до самой поясницы. Каждый раз, вспоминая Розу, он неизбежно вспоминал ее дитя. Ведь, полюбив одну, он тем самым полюбил обеих. Потеряв первую, вторую он теперь боялся отпустить.

«Я забочусь обо всех жителях Самайнтауна, Роза, но о твоей маленькой До – в первую очередь».

А она все еще была маленькой где‐то там, в недрах этого скукожившегося немощного тела. Джек трогал ее душу осторожно, через крошечную щель – шкаф стал слишком хрупким, чтобы открывать его нараспашку, – и гладил, обнимал хоть так, коль не решался обнять физически, опасаясь навредить. В такие моменты пульс Доротеи обычно замедлялся, дыхание становилось глубже и ровнее. Джек прислушался к нему, наклонившись ниже, и полы его тренча скользнули по ее руке, зацепились за скрюченные пальцы.

– Дж… Джек…

Она позвала его по имени впервые за весь год, но по ощущениям будто бы впервые за всю жизнь. Джек ахнул, нагнулся еще ниже и вдруг замер, когда на кремовые простыни между ними посыпались цветы: Доротея подняла трясущуюся руку и, схватив за торчащий из кармана лепесток, вытянула клематис наружу.

– Ох, До! Не надо, – воскликнул Джек. Сколько бы лет ни миновало и сколько бы морщин с седыми прядями они ни прибавили Доротее, он всегда говорил с ней одним и тем же тоном. И когда ругал за украденную из погреба банку с абрикосовым вареньем, и когда катал на своих плечах, и когда они вместе вырезали для него смешные рожи в репах. – Эти цветы плохие, До. Грязные. Не трогай их. Я принесу тебе в следующий раз букет от Титы, хорошо?

Кожу Доротеи расписывали старческие пятна, но, когда поверх рассыпались фиолетовые лепестки, к ним словно прибавились и пятна трупные. Цветы раскрошились и помялись, пока теснились в кармане Джека. Он принялся судорожно сметать их в ладони, запихивать обратно, чувствуя вновь растущее в груди беспокойство от того, что лето дотронулось до близких ему людей, коих он всегда берег под покровом осени. В полутемной спальне даже будто стало свежее и светлее. Судорожно прибрав все клематисы и разогнав рукой облако поднявшейся пыльцы, Джек снова посмотрел на Доротею…

Та улыбалась во весь свой беззубый рот.

– Что ты здесь делаешь, Джек?

Он услышал голос мэра на секунду раньше, чем стук распахнувшихся дверей. В темном коверкоте, из-под пуговиц которого выглядывал шелковый аскотский галстук, Винсент Белл выглядел серьезно и недовольно. Джек тут же спрятал в карман кулак, зажав между большим и указательным пальцем последний лепесток, и повернулся тыквенным затылком к солнцу, когда мэр раздвинул шторы и приоткрыл одно окно. Нос Винсента, острый и прямой, как у орла, сморщился при этом – не то от вида Джека, не то от резкого запаха цветов, распустившегося в комнате по его вине.

– Ты же знаешь, бабушке нужен отдых. Она уже не в том состоянии, чтобы принимать гостей.

Это замечание ощущалось как хлесткая пощечина. Возможно, потому что в Самайнтауне не существовало места, куда бы Джек не мог пойти и где не имел бы права находиться. Однако Винсент непрозрачно намекнул: такое место отныне здесь. Возразить Джеку не позволял характер – и конечно же, бескрайнее уважение к До, которая снова обмякла на подушках с потускневшим, остекленевшим выражением лица. Глядя на него теперь, Джек сомневался, что еще минуту назад видел там улыбку.

Он послушно отступил от постели, оттесненный к двери засуетившейся сиделкой, и лишь затем ответил:

– Я просто проходил мимо и вспомнил, что давно не навещал До. Она, э-э, хорошо выглядит!

– Ага, для той, кто одной ногой в могиле, – хмыкнул мэр не без издевки, и осенний холод пробрался в особняк через окно и Джека. – Поскорее бы уже сунула туда вторую. Эта система жизнеобеспечения стоит дороже, чем выиграть выборы где‐нибудь в столице.

«Ой-ой, это нехорошо, Джек! Каждый раз, когда ты злишься, Первая свеча начинает затухать, смотри, – напомнил ему голос Розы в тыквенных висках. – Не зря мы зажгли от нее те маленькие свечки! Теперь гаснут сначала они, и Первая свеча уже не так дрожит, но… Постарайся держать себя в руках, ладно? Давай не будем проверять, сможешь ли ты погасить все голубые свечи разом, если ты разозлишься слишком сильно. Давай лучше… Отвлечем и развеселим тебя!».

Джеку повезло, что он был не из задир. Кроткий нрав, спокойный, как Немая река, и уроки этикета от Розы защищали его свечи надежно. Лишь единожды за сто лет Джек умудрился загасить разом половину из них, и виной тому была та долгая, ужасная ночь семилетней давности, впервые заставившая его усомниться в том, что он хранитель, а не палач. Ведь пускай разозлить Джека было трудно, способы проникнуть даже под его кожуру все‐таки существовали. И Винсент был прекрасно осведомлен об этом.

Джек сжал в карманах пальцы, и клематисы окончательно превратились в порошок, хотя он собирался беречь их и носить с собой, пока не получит все ответы. Холод, взбеленив шторы, укусил прислугу за румяные щеки, навернул по всей спальне несколько кругов, смахивая со столов бумажные полотенца с журналами, и принялся ластиться к Джеку, как послушный щенок. Мэр поежился, недоуменно глядя в окно, за которым теперь было теплее, чем сделалось внутри. Джек же глубоко вдохнул и выдохнул. Одна свеча на крыльце все‐таки погасла – Джеку не нужно было видеть это, чтобы знать. Злость, уколовшая его, оказалась хищной и проголодавшейся. В разы сильнее утренней от выходок Лоры и будто бы даже опаснее той, что он испытывал семь лет назад. Каждый раз злость ощущалась как‐то по-новому, будто становилась крепче, ярче, краснее. И каждый раз Джеку становилось все труднее ее подавлять.

Именно поэтому он ничего не ответил мэру. Покинул спальню Доротеи молча, помахав ей напоследок рукой, и остановился в коридоре, дожидаясь, когда Винсент выйдет следом. Но он не вышел: закрыл за Джеком дверь и остался вместе с До. Джек так и не понял, стоит ли ждать его, но, завидев в конце коридора Ральфа, решил, что и спешить никуда не будет. Им все равно есть что обсудить.

Переминаясь с ноги на ногу, Ральф чувствовал себя явно неуютно в столь роскошном доме, прямо как в людском обличье в февральскую медвежью луну. Он разглядывал картину с женским профилем в беньезе и прищелкивал языком. Клетчатая рубашка, тесная ему в плечах, выглядела застиранной и несвежей. Зато волосы у Ральфа всегда блестели так, будто он покрывал их воском в несколько слоев: черные, с курчавой челкой по бокам хитрого продолговатого лица, удлиненные к спине и лоснящиеся, как сатиновые нити. Глядя на пол, можно было отследить маршрут, который проделал Ральф по дому: от самого порога по всему особняку тянулись следы его грязных ботинок. Если бы не значок шерифа, висящий на наплечной кобуре вместе с «глоком», можно было решить, что он никакой не полицейский, а бандит. В принципе, в Самайнтауне, с позволения Джека, это было почти одно и то же.

Ральф, однако, даже не удосужился повернуться, когда Джек вышел в коридор. И когда Джек встал рядом, присоединившись к разглядыванию широких масляных мазков картины, тоже. Его тыква, слишком круглая и крупная, несколько раз чиркнула Ральфа по плечу – Джек доставал ему в росте максимум до ключиц, не выше, даже когда вытягивал носок, перекатываясь на пятку и обратно.

– Об убийстве на Скучающей аллее разузнать хочешь? – спросил Ральф усталым тоном. – Или уже сам туда сходил?

– Сходил, конечно, но разузнать все равно хочу, – ответил Джек без утайки, прекрасно зная, что не стоит врать человеку, который вечно прибирает за тобой дерьмо (хоть и небесплатно). С такими людьми всегда нужно дружить. Особенно учитывая, что вся полиция Самайнтауна состоит сплошь из его стаи гризли. – Что вы с твоими ребятами думаете об этом, а?

Джек полез в карман и выудил оттуда пару уцелевших лепестков, на которые Ральф уставился с укором и брезгливостью, прежде чем отвернуться обратно к картине.

– Думаю, что мне столько не платят, – хмыкнул он.

– Я серьезно.

– А я похож на шутника? Цветы как цветы. Я вообще‐то запрещал их трогать. Помой потом руки, на этих цветах вообще‐то труп разделывали.

– Части которого вы, разумеется, уже нашли? – Джек не хотел, чтобы это прозвучало как сарказм, но так и получилось. Толстые губы Ральфа сжались в линию, челюсть заходила туда-сюда.

– Еще нет.

– Подозреваемые есть?

– Нет.

– А какие‐нибудь следы? Улики? – Судя по воцарившемуся молчанию, ответ был очевиден. – Чем ты вообще занимаешься?!

– Приехал к мэру в гости, он обещал сварить мне кофе, – ответил тот невозмутимо, и Джек почувствовал, как близится к тому, чтобы на крыльце особняка угасла еще одна свеча. – Что конкретно ты хочешь от меня услышать?

– Предположения! Как кто‐то мог бесшумно разделать человека посреди бела дня в его же доме, еще и всего за пять-десять минут, пока жена обслуживала посетителей, находясь всего через две стены? Как кто‐то зашел и вышел из бакалеи, ничего не испачкав в крови после содеянного? И зачем кому‐то понадобились все части тела, кроме головы, которую оставили на самом видном месте, в цветах, когда…

– Не знаю, Джек! Прошел всего лишь день. Свидетелей нет, отпечатков тоже. Может, станет яснее, когда появится вторая жертва…

– Вторая жертва?! Ты с ума сошел?

– Я действую согласно протоколу, – отчеканил Ральф и вдруг принялся грызть кончик зубочистки, которую вытащил из кармана рубашки и распаковал от шелестящей слюды. В тот миг Джек понял, чего это он так самозабвенно на картину пялился: не любовался, а пытался незаметно вытащить языком кусочек от обеда, застрявший у него в зубах. – Я не говорю, что собираюсь сидеть сложа руки и бухать «Ихор» в «Жажде», но и рвать задницу не вижу смысла тоже. Как я уже сказал, мне столько не платят. Да и напомни-ка, кто из нас двоих должен заниматься убийствами горожан? – И он смерил Джека сверху вниз ленивым взглядом. – Я подметаю следы за горожанами, убивающих не-горожан, а ты – наоборот. Мэр мне все рассказал. Что ты не почувствовал, когда совершили убийство в этот раз… Значит, ты даже бесполезнее меня. Где ты был, когда мужика, как индейку на семейный ужин, потрошили? Помогал каким‐нибудь старушкам вкручивать лампочки в подвале? Вот и продолжай этим заниматься, а я буду заниматься расследованием. По про‐то-ко-лу!

Джек замолчал. Скопившееся раздражение в нем настолько заострилось, что еще б немного – и ножом прорезало в его тыкве вторую пару треугольных глаз и новый рот, только уже отнюдь не улыбающийся.

– О чем вы тут разговариваете?

Очевидно, мэр покинул спальню До чуть раньше, чем Джек с Ральфом это заметили, потому что, когда он подошел к ним, лоб его был изломан морщинами от негодования. Значит, на самом деле слышал, о чем идет разговор, вот и возмущался. Ведь кто обсуждает такие вещи в коридоре? Любопытные носы прислуги торчали из-за угла кухни, но тут же спрятались обратно, стоило появиться мэру. Он ненавязчиво взял Джека с Ральфом за плечи и увел их от кухни к двустворчатым дверям и из соснового массива, возле которых, точно стража, стояли напольные часы с кукушкой – один в один как у Джека в Крепости. Там Винсент разгладил лацканы коверкота, пригладил пятерней каштановые волосы, посеребренные пережитым горем и спиритизмом, и лишь затем заговорил:

– Итак… Ты, должно быть, принес мне чертежи, Джек?

– Чертежи? – переспросил тот растерянно, оттягивая большим пальцем ремень своих подтяжек. Те хлестнули его по плечу, когда Джек ремешок отпустил. – Какие чертежи?

– Те, которые я просил у Лорелеи.

– Вы с Лорой о чем‐то договаривались?

– Не совсем. Я писал ей на электронную почту, но она не ответила. Никогда не отвечает, – пробормотал мэр, и Джек невольно хмыкнул. Он бы удивился гораздо сильнее, если бы было наоборот. Даже заказчикам и тем приходилось бегать за ней. – Я надеялся, что она все‐таки прочла письмо и прислала с чертежами тебя. Мне нужна копия тех, которые она выполняла по моему заказу где‐то полтора года назад. Речь о новом коллекторе для Самайнтауна. Мы так и не закончили строительство, рабочие, как всегда, где‐то напортачили, и случился потоп. Если ты чувствовал канализационную вонь в той стороне, как идти к кладбищу, – это как раз из-за него. Мне нужен оригинальный чертеж, чтобы все исправить…

– Я ничего не знаю об этом, но обязательно спрошу у Лоры. Вообще‐то я пришел сюда, чтобы обсудить вчерашний инцидент. Я был в бакалее, осмотрел место происшествия, и у меня есть кое‐какие…

– Ах, ты все об этом. – Мэр вдруг махнул рукой, как если бы они сидели за общим столом и Джек предложил ему положить еще одну ложку крабового салата. – Забудь, что я сказал тогда в машине. Я был не в духе, сам понимаешь, мало какой мэр обрадуется, когда такая чертовщина творится всего за год до переизбрания. Тебе не нужно беспокоиться, Ральф со всем разберется, а ты… Лучше продолжай заботиться о простых жителях, особенно о бабушках. В городе нынче часто пробки выбивает.

Ральф, обсасывающий свою зубочистку, хохотнул так весело, что случайно перекусил ее, зажатую между зубов, пополам. Елейная улыбка мэра, какой он часто одаривал горожан с трибуны после вдохновленной речи, но никогда – Джека, застала того врасплох. Пренебрежение, поданное под изысканной лестью, было достаточно легко раскусить, но вот опасливость и тайну, что пряталась в начинке, как жидкий центр у фондана…

«Он настолько в меня не верит? – подумал Джек сначала, но затем подумал еще раз: – Или просто не хочет, чтобы я мешался? С чего бы это? Боится, что я затребую отмену праздников и его репутация с бюджетом подорвутся?» А Джек ведь и впрямь хотел затребовать, вот только знал мэра как облупленного – как весь их род, что унаследовал упрямство Розы, но утратил ее же здравомыслие, – потому понимал, что это бесполезно. «Одно убийство – еще не серия», скажет он и будет прав. Даже если Джек и есть весь Самайнтаун. Даже если это означает, что им всем должно быть неспокойно, когда неспокойно ему.

Звон бьющейся посуды, донесшийся из-за дверей гостиной, на которые мэр косился каждые три секунды, заставил вздрогнуть всех троих. Даже Джека, привыкшего к вечным визгам и кавардаку дома.

– Пресвятая Осень! Моя непутевая прислуга сейчас оставит город без средств к существованию, – прошипел мэр, растирая еще одну морщину, пролегшую теперь на сморщенном носу. – Парни, давайте и вправду перенесем наше «совещание» на другой день. У меня в гостиной сейчас сидит очень важный человек! Уж точно поважнее какого‐то мертвого пекаря без половины туловища…

– Без туловища вообще, – уточнил Джек. – Целиком.

– И конечностей, – кивнул Ральф.

Мэр резко вздохнул.

– Я имею в виду, что человек, ждущий меня в гостиной, пожертвовал в наши городские фонды – и в тот, что обеспечивает твое существование, Джек, между прочим, тоже, – такую кругленькую сумму, что по сравнению с ней даже твоя тыква выглядит квадратной. Я должен был приехать домой еще к пяти, так что он уже ждет меня дольше, чем моя жена ждала предложения руки и сердца. А учитывая звук, который вы сейчас слышали, ситуация рискует выйти из-под контроля. Так что, прошу, вы оба… Занимайтесь тем же, чем и всегда. А будут новости – звоните.

Когда сиделка Доротеи, вынужденная теперь заменять и дворецкого, выскочила из спальни и повела их с Ральфом к выходу из дома, Джек напоследок обернулся. Не дожидаясь, когда его непрошеные гости уйдут, мэр тут же двинулся к гостю другому, долгожданному. В приоткрытые двери кабинета, которые тот распахнул, Джек успел увидеть бархатное кресло с капитоне, чайный стол, заставленный заварочными чайниками, и длинные скрещенные ноги, вытянутые под ним. Мужская рука, облаченная в темно-серую перчатку из велюра, лежала на подлокотнике кресла, а из-за его спинки выглядывало плечо с декоративным эполетом. Длинные серебряные цепочки покачивались, скользя по черной строгой ткани, пока гость вытирался ажурной салфеткой от чая, который пролила на него хлопочущая вокруг девчушка в белом переднике. Джек услышал лишь ее сбивчивые извинения, заглушаемые звоном собираемых с ковра осколков, прежде чем мэр окончательно скрылся за дверьми.

Спустя несколько мгновений за Джеком закрылись и двери самого дома. Ветер взметнул желтые листья из-под ног спускающегося по ступенькам Ральфа, будто пытался спасти их от его тяжелой, под стать медведю, поступи. Он переваливался с ноги на ногу, оттягивая карманы мембранной куртки, в которую спрятал сжатые кулаки после того, как раскрошил на землю остатки зубочистки.

– Так и не сварил мне кофе, толстосум! И чего подвозил его тогда? – проворчал Ральф, плюясь прямо мэру на крыльцо. – Еще и с тобой на пару выставил, как лузера какого‐то.

Хорошие манеры и раньше были ему несвойственны, но Джеку казалось правильным, если сам он продолжит их блюсти. В конце концов, ссориться с Ральфом было крайне невыгодно для них обоих, особенно в столь смутное время.

– Слушай, Ральф… – начал Джек поэтому, сунув большие пальцы в карманы вельветовых штанов по привычке. Он замер на ступеньку выше, чем остановился и оглянулся на него Ральф, но даже тогда не смог превзойти его в росте. – Забыл сказать спасибо за то, что помог уладить дело с Артуром Мором. В том переулке, где… м-м… произошел еще один инцидент, сейчас даже чище, чем у меня дома. Так что, обещаю, я заплачу тебе с надбавкой за такую оперативную работу!

Ральф посмотрел на него так, будто Джек предложил ему обернуться вместо медведя петухом.

– Ты что‐то путаешь. Я ничего не делал с Аскалем Муром, или как там его.

– Артуром Мором, – поправил Джек рефлекторно, но важно сейчас было не это. – Подожди… Лора же звонила тебе, разве нет?

– Лора позвонила мне в час дня, а подъехал я туда только к трем. Там уже ничего не было к этому моменту, обычный переулок, как ты и сказал.

– Ты уверен? – переспросил Джек. Ему показалось, что все его тело онемело от шеи до кончиков пальцев. Так ощущалось незнание, которое Джек не привык – не должен был – испытывать в собственном городе, но испытывал уже второй раз за день. – А родные погибшего к тебе с заявлением о пропаже еще не приходили?

– Не-а.

– Пора бы… Это точно не ты постарался? Ничего не путаешь?

– Сколько можно повторять? Думаешь, я благородного из себя корчу? Титания, конечно, красотка, я и сам ее на свидание не раз звал – хорошо, что она меня отшила, кстати, – но от бабок я никогда не откажусь, ты это знаешь. Наверное, кто‐то из твоих ребят просто прибрался раньше, – пожал Ральф плечами, и Джек с трудом проглотил очередное «Точно?». Ведь знал, что никому из его семьи разобраться с таким не под силу: Францу было некогда (он страдал), Титания бы снова впала в транс, едва к тому переулку подступившись, а Лора бы попросту туда не добралась. Конечно, таинственное исчезновение места преступления было сейчас меньшей из проблем Джека. Да и проблему это в принципе напоминало мало – скорее дар. А разве культурно к дарам придираться? – В следующий раз не дергайте меня, олухи, если сами справиться можете, – добавил Ральф раздраженно. – Ох, и почему все красивые женщины либо стервы, либо истерички, либо пытаются тебя убить…

С этим философским замечанием Ральф спустился с лестницы и залез в полицейскую машину с подбитой левой фарой и поцарапанным капотом после многочисленных аварий, которые случались каждую субботу, когда Ральф садился за руль пьяным после спортивного бара. Стоя у затворившихся за ними ворот и глядя, как он уезжает, протягивая за собой колею по грязи, Джек вдыхал в себя осенний воздух, а выдыхал по-прежнему аромат цветов. Тот свербел где‐то в глубине, царапал горло, как если бы в нем застряла рыбья кость. Растерев кадык костяшками, Джек снова глянул на особняк: горящих окон в том прибавилось, но жизни будто стало ощущаться еще меньше. Он нашел взглядом окно До – снова потемневшее, зашторенное и единственное, где витраж складывался в цветочные узоры, а не геометрические – и лишь затем наконец‐то пошел прочь, борясь с колющим желанием вернуться. Что‐то определенно было не так – не то в мэре, не то в самом особняке, но Джек не понимал, что именно.

Все немного прояснилось спустя несколько часов, когда небо расписали сумерки.

В них Самайнтаун всегда снимал маску захолустья и раскрашивал лицо в цвета неона, звезд и диких трав, торговцы с которыми выходили из своих скромных магазинчиков на улицы в охапку с товаром и брошюрами. Даже Светлый район менялся, темно-синие дома с маленькими шпилями начинали походить на когти, а улицы, не считая центрального рынка, стремительно пустели, будто кто‐то выпускал из городских жил кровь. Темный район же эту кровь жадно поглощал: туристы набивались в бары с живой музыкой, лебединые девы танцевали на речной глади, дети разоряли палатки с карамельными яблоками и тащили родителей в парк аттракционов, где крутилось мигающее колесо. Колокольный звон из городской башни с круглым циферблатом, которую было видно из любой точки Самайнтауна, напоминал его сердцебиение.

Джек петлял по между отелями и болотными огнями – вспыхивая в стеклянных колбах фонарей и вдоль мощенных дорог, те отбрасывали на стены и людей бирюзово-зеленые блики. Он снова выполнял людские просьбы, на которые у него не нашлось времени днем: помог дотащить несколько ящиков с известью рабочим, нашел родителей заплаканного ребенка, потерявшегося в толпе у речных трамвайчиков; заглянул к знакомой старушке по пути, чтобы проверить, работает ли починенный накануне кран. Рутина успокаивала, помогала прочистить тыквенную голову, которую забили липкие, точно густая каша, мысли.

«Смерть смертью, но и о жизни не стоит забывать», – подумал он тогда и решил отложить то, с чем справиться все равно пока не может, чтобы сосредоточиться на том, что ему по силам. А по силам Джеку всегда было помогать, следить, заботиться… В конце концов, все ведь начинается с малого.

И неприятности, правда, тоже.

Хрясь!

– Да, да! Попал!

Тыква Джека покатилась по асфальту с глухим стуком.

«Вот что за невезение! – расстроился Джек. – Хотел же срезать через парк, а не через парковку».

Мало того что в этой части города и впрямь пахло застоявшейся водой со стоками, как предупреждал мэр, так здесь еще и с болотными огнями в фонарях темно было, как в склепе. Неоновые вывески с гирляндами тонули в вечернем мареве тумана. Подпрыгивая, тыква Джека укатилась к колесам крытого фургона, ударилась о шины и остановилась так, уставившись черными треугольными глазами на трех подростков, выскочивших из-за угла. В бомберах с вышивками старшей школы, но с едва проступившей на щеках небритостью – сколько им? пятнадцать? – они вмиг окружили Джека. Все трое как на подбор для выступления в театре: брюнет, блондин и рыжий – худощавый, мускулистый, пухлый. Джек и раньше знал, что любим детьми, но нелюбим подростками, однако бейсбольная бита в руках одного из них, которой тот отбил его тыкву, как мяч, все равно застала врасплох.

– Я и не думал, что это будет настолько просто!

– Чуваку не помешала бы изолента.

– Обалдеть, в ней реально пусто! Гляньте, пацаны.

И они, подобрав тыкву, принялись по очереди пихать в нее свои тупые головы, гогоча и завывая, будто изображали привидение или восставшего из могилы мертвеца, а не Джека. Сам он остался стоять в стороне, чувствуя себя не столько униженным, сколько брошенным, будто говорящая кукла, с которой сняли механизм, чтобы покопаться в нем, в то время как саму куклу отправили на помойку. Ветер приподнял ажурный воротник его рубашки, и Джек рефлекторно опустил его обратно, а вместе с тем огладил пустоту над шеей. Воротник был даже выше, чем она.

– Будьте так любезны, – дружелюбно сказал Джек. – Верните мне мою голову.

Все трое оглянулись на него с таким удивлением на лицах, будто и вправду забыли, что он здесь.

– Ого! Ты еще нас видишь? – поинтересовался тот, что рыжий, пока двое других спорили, чья сейчас очередь мерить тыкву. Едко ухмыляясь, он потрусил перед Джеком рукой, сгибая и разгибая пальцы, как на приеме у офтальмолога. – У тебя ведь глаз нет, да и вообще башки. Ты же типа Безмозглый Джек.

– Я Безголовый Джек, – уточнил он, когда те перестали хохотать над своей гениальной шуткой. Не будь он таким уставшим, чтобы злиться еще и на малолетних бедокуров, где‐то бы наверняка угасло несколько голубых свечей. – Повторяю в последний раз: верните мою тыкву. Я ее всего неделю как ношу, совсем еще новая! Если на ней хоть одна вмятина появится…

– То что? Ты разве можешь что‐то, кроме того, чтобы позировать с туристами или менять бабулям лампочки? – ухмыльнулся уже другой мальчишка, белобрысый и прилизанный, с вытянутым носом, как у мыши. Джек невольно подумал, что в его тыкве он и то выглядит симпатичнее.

– Старший брат каждый месяц деньги в твой фонд переводит за то, что ты моего племяша из реки два года назад вытащил, – заговорил третий парень, сунув руки в карманы. – Будто бы у нас денег куры не клюют! Уже давно бы вместо этого новую приставку купили. Но не-ет, говорит, ты типа хранитель города, символ, и все такое. Раз другим помогаешь, то и тебе помогать надо. Но знаешь, что я об этом думаю? – Он шагнул вперед, и его плевок приземлился у ботинок Джека. – Ты выглядишь как полный придурок и только позоришь Самайнтаун. Это на тебе что, бабская рубашка?

– С вашего позволения начну по порядку. Во-первых, в том, чтобы менять бабушкам лампочки, нет ничего зазорного. У них спина больная и суставы. Почему все вокруг меня сегодня об этом говорят?! – воскликнул Джек, едва дослушав эту тираду до конца. – Во-вторых, я выгляжу элегантно. – И Джек с гордостью отдернул пышные белоснежные воланы на своей груди. – В-третьих, я помню твоего брата с племянником. Они умные, а ты – нет. Барбара, зонт, пожалуйста.

Тень дернулась, будто сомневалась, действительно ли Джеку нужен именно зонт, а не меч или копье, но просьбу его тем не менее послушно выполнила. Ему в ладонь легла черепаховая трость с наконечником, как острие иглы, и туман расступился вокруг кольцом, будто кто‐то смел его веником вместе со всеми золотыми листьями, освободив пространство между машинами и тускло горящими столбами. Джек резко выбросил руку вперед, нажал на тугой железный спуск зонта, и тот раскрылся настолько широко, что отбросил подростков и от него, и друг от друга. Тыква, слишком крупная и слишком гладкая, выскользнула у них из рук. За долю секунды до того, как она бы шмякнулась о землю и точно бы раскололась, Джек подхватил ее куполом зонта на манер корзинки и снова подбросил в воздух. Еще спустя мгновение тыква вернулась ему на плечи, шея плотно воткнулась в узкое отверстие, и вырезанное ножичком лицо посмотрело прямо на ребят.

– Итак, – сказал Джек, опустив зонт и демонстративно отряхнувшись. Затем он высвободил руки из своего тренча и застегнул тот под самой шеей, превратив его в летящий плащ, чтобы он не сковывал движения. – Теперь попробуйте отнять мою тыкву еще раз, мелкие засранцы.

Мальчишки переглянулись, осклабились в одинаковых ухмылках и бросились на него всем скопом.

«Инстинкты есть у всего живого, – сказала Титания однажды, когда Джек в очередной раз пытался вспомнить, кто он есть, и вновь убедился, что это невозможно. – Ящерица отбрасывает хвост, чтобы сбежать, но вряд ли знает, что умеет так, пока ее хищник лапой не прижмет. Точно так же гусеница укутывается в кокон, паук сплетает паутину, птица вьет гнездо. Тебе необязательно верить, что ты помнишь, чтобы действительно помнить. Инстинкты – это уже память. Доверься им». И пускай разобраться в прошлом этот совет Джеку так и не помог, зато он пригодился в настоящем. В конце концов, не только Джек учил Титанию бытию – она, прожив не одну тысячу лет, хорошо учила тоже. Особенно тому, как быть смертоносным и выживать.

Хотя сейчас, конечно, речь не о смерти, не о выживании не шла, Джек сделал то же, что делал прежде, когда его прижимали к стенке: прислушался к инстинктам. Они звучали в нем, как струны лиры – музыка первобытных темных лет, когда ночь была длиннее дня не половину года, а весь год. Струны натягивались, но не рвались: кто‐то дергал за них в нужном ритме, будто бы сам Джек, но играла музыка независимо ни от кого – текла бесконтрольно, как русло Немой реки, и собиралась в пальцах, жилах, мышцах. Тень, отделенная от Джека, способная приобрести какую угодно форму, танцевала у него в руках. Она абсолютно ничего не весила, сплетенная из воздуха и древнего ужаса, и Джек тоже перестал ощущать тяжесть своего бренного тела, когда оттолкнулся от асфальта и взлетел.

Он будто бы прыгал через ритуальный костер – высоко, весело, со смехом. Никто не смог бы уследить за ним, даже сами звезды, и никто бы не смог за ним поспеть. Это была вовсе не драка – это была потеха. Джек не умел драться в принципе: он либо резал, либо уворачивался. Но то были дети – непослушные и наглые, но все же, и потому Джеку было достаточно продолжать смеяться и крутиться между ними волчком, чтобы они наказали себя сами. Пригнуться, выбросить раскрытый зонт, поставить подножку, снова присесть. Мир казался таким медлительным, когда Джек веселился, а воздух – слишком тягучим и пружинистым. Джеку было легко обращаться с ним, легко отталкиваться и толкать. Ни один подросток так его и не коснулся, зато до всех дотянулись Джек и его тьма. Он распахивал их души бесцеремонно и злостно, заставляя давиться, вздрагивать и потеть, и оттого ему было еще смешнее. Единственное, что мешало, – это тыква: Джек придерживал ее рукой, когда снова делал кувырок или пинал подростка в спину, чтобы она не улетела следом. Шутки шутками, но в такие моменты изолента и правда бы ему не помешала.

– Я могу заниматься этим хоть часами! Ну, кто следующий? Эй, что такое? Уже устали?

Джек огляделся. Все трое мальчишек лежали на асфальте и скулили, как побитые собаки. Лишь один из них, самый широкий в плечах и торсе, – очевидно, будущее самайнтауновского футбола – смог подняться трижды, но трижды же упал. Джек сидел на его сгорбленной спине, болтая ногами в вельветовых штанах. Досчитав до десяти, чтоб точно неповадно было, Джек слез, развернулся и резко раскрыл свой зонт. Мальчишка тут же вскрикнул, схватившись за ягодицы, и снова подорвался с места. Джек все еще хихикал, когда все трое, в шишках, грязи и синяках, схватили друг друга за капюшоны, выругались и бросились с парковки наутек.

– Увидимся на Призрачном базаре! – крикнул им вслед Джек, но тут же замолчал, когда туман вдруг ему ответил:

– Отвратительные дети. Почему ты просто их не выпотрошил?

Кто‐то, сокрытый в нем, укоризненно щелкнул языком, а затем Джек увидел, кто именно: из-за фургона выступила высокая фигура, облаченная в сплошь черный костюм: водолазка, деловые зауженные брюки и длинное пальто. На плечах позвякивали серебряные цепочки эполетов, а правую ладонь сковывал велюр перчатки. Джек вспомнил незамедлительно, быстрее, чем разглядел лицо: драгоценный гость Винсента Белла, на которого прислуга разлила чай! Сейчас он выглядел с иголочки, будто совершал вечерний моцион перед возвращением в отель, а на Джека наткнулся лишь счастливым чудом.

– Шучу, шучу! – поднял тот вверх руки. – Я это несерьезно на счет детей. Просто таким, как эти, стоило бы преподать урок.

– Простите?

– Припугнуть немного, ну, знаешь…

Джек еще раз недоуменно оглядел странного человека. Взгляд упал на маленькую плетенную куколку у него на поясе, с лоскутами пестрой ткани на юбке и нарисованным женским лицом. Он определенно видел такие где‐то раньше – не на деревьях ли, развешенные вдоль улиц? – как видел и этого человека. Чувство узнавания было едва ли не сильнее, чем внезапно пронзившее Джека необъяснимое чувство отвращения. И то, и другое тоже было инстинктами.

– Вы…

– Я турист. – Незнакомец шагнул к Джеку ближе, медленно, крадучись. Кажется, он хромал, причем сразу на обе ноги. Двигался как‐то неуклюже, переваливаясь, будто тащился вперед, а не шел. Свет болотных огней, зажигающихся в куполе стеклянных фонарей с заходом солнца, осел на его плечах и эполетах золотом, и каждый шаг эхом звенел на парковке. – Турист и меценат, но второе совсем чуть-чуть, по настроению. Просто осматривал достопримечательности и услышал шум…

– Ах, да! Я видел вас в доме Винсента Белла. Мельком, – сказал Джек, притворившись, будто бы узнал его только сейчас. – Извините за шоу со школьниками. Это не то, что туристы должны видеть в нашем городе. Обычно я, г-хм, не бью детей.

– Зря, – ответил тот, и его голос – бархатный, но неподходяще низкий для такой миловидной внешности – шел откуда‐то из грудной клетки. – Впрочем, я уверен, этот урок они тоже сочли полезным. Занимательная вещица.

– Это друг, – ответил Джек, глядя вниз, туда, куда смотрел странный человек – на его зонт. – Ее зовут Барбара.

– Да, я слышал.

«И долго он следил за мной?» – задался невольно он вопросом и сжал зонт крепче, чувствуя, что Барбара почему‐то дрожит, сжимается, как будто готовится принять совершенно иную форму. Он успокаивающе потер ее рукоятку пальцами и промолчал. Удивительно, но незнакомец молчал тоже. Так они и стояли несколько минут, будто испытывая друг друга, пока Джек пытался понять, что именно в его собеседнике не так. Осознание грянуло внезапно: улыбка. Точнее то, что она не исчезает ни на миг.

Эта улыбка, подумал Джек, самое уродливое, что он видел в жизни. И дело было вовсе не в неровных зубах с щербинкой, а в том, с какой натугой уголки тонких губ тянулся вверх. Казалось, еще немного – и рот человека порвется. Небрежно разметавшиеся белокурые кудри почти сливались с облаком тумана, заканчиваясь там, где начинался воротник пальто и уголки острой челюсти. Глаза – темно-темно-карие, почти черные, точно кофейная гуща, зато с пушистыми светлыми ресницами… И ни одной морщинки что в их уголках, что на полукруглом лице! Юное, почти мальчишеское, как у тех подростков, которых Джек прогнал. Оно напоминало застывший воск, настолько неподвижное, что можно спутать с маской. Мускулы не двигались, даже когда незнакомец говорил.

«Ты не знаешь, кто убийца? Может, потому что это кто‐то из самих туристов?» – вспомнил он слова Лоры. Он держал их в уме целый день, проверяя каждого встречного, и было логично продолжать проверять и теперь.

Джек глубоко вдохнул осенний хлад, а выдохнул тьму. Та незаметно потянулась к человеку напротив, просочилась в его собственную длинную тень, отброшенную между болотными фонарями, и…

Ничего не нашла.

Внутреннего шкафа не было. Были только клематисы.

«Как это возможно? Где его душа?!»

– Ай-яй-яй, – зацокал человек языком, и Джек невольно вздрогнул, непривыкший к тому, как легко их с тьмой ловят с поличным, буквально за шкирку. – А мне говорили, что ты джентльмен. Чужую душу – и трогать грязными руками!.. Хоть бы сначала имя мое спросил.

Неестественно-счастливое выражение его лица не изменилось, но зато изменилось что‐то в глазах. Что‐то, что заставило Джека снова отступить назад, а Барбару задрожать в его руке еще сильнее. Если бы Джек не спрятал ее за спину, та мгновенно стала бы косой.

– Кто ты? – спросил он.

– Я ведь уже сказал, – ответил тот невозмутимо. – Турист и меценат.

– Я спрашиваю не об этом.

– Может быть, поужинаем? – спросил тот невпопад. – Завтра, например. Заодно поговорим о душах, головах, свечах. Я пришлю письмо с адресом.

Затем улыбающийся человек махнул рукой в перчатке, развернулся и побрел прочь – в ту же сторону, откуда вышел всего несколько минут назад неизвестно зачем и для чего.

Инстинкты велели Джеку стоять на месте.

– Меня зовут Джек, – крикнул он улыбающемуся человеку вдогонку, когда чутье сказало сделать и это тоже. Ведь если человек так ценит манеры, он сам их не преступит, когда те предписывают назваться в ответ. Особенно если добавить, как положено, как учила его Роза: – Джек Самайн.

Он принялся ждать ответа, но, похоже, не сработало: человек даже не остановился. Однако обернулся. Как раз в тот момент, когда Джек решил, что этого так и не случится. Жуткий оскал, зовущийся улыбкой, с которым человек ему ответил, определенно будет преследовать Джека в кошмарах, как и запах лета, который ветер вдруг закрутил вместе со словами и швырнул ему в лицо:

– Джек Самайн, значит? Что ж… Приятно познакомиться, Джек. Если ты Самайн, то я Ламмас.

5

Что посеешь, то тебя и пожнет

Я изготовлю для тебя питье […], твой хвост раздвоится и превратится в пару чудных, как скажут люди, ножек. Но тебе будет так больно, как будто тебя пронзят насквозь острым мечом. Зато все, кто ни увидит тебя, скажут, что такой прелестной девушки они еще не видали! [15]

Ханс Христиан Андерсен «Русалочка»

На самом деле Джек был не единственным, кто повстречал Ламмаса в тот день, и даже не первым.

Первой была Лора.

Дневной рынок шумел и волновался в преддверии Призрачного базара, как море. Шерстя взглядом толпу в поисках Франца, чей высокий силуэт всегда выделялся, она невольно схватилась рукой за свой карман с заветной реликвией Душицы, будто его сила уже могла перелиться в ее тощие, неподъемно тяжелые ноги. Не имея возможности нервно притоптывать ими, как все люди, Лора вместо этого барабанила по подлокотнику пальцами: тук, тук, тук. Быстро, но не быстрее, чем она задышала, едва поняла: Франц бросил ее на рынке.

Слишком много людей. Слишком узкие дорожки между ними. Слишком много движения, шума и хаоса вокруг.

Слишком-слишком-слишком.

«Не беда! Я привыкла быть одной. Я жила одна множество лет! Одна получила ученую степень, одна пересекла несколько стран, одна добралась до Самайнтауна…» Одна, одна, одна. Лора повторила про себя это несколько раз, пока лишь слово «одна» с ней и не осталось. Пока оно не пустило в пляс ее сердцебиение, будто лошадь пришпорили раскаленной кочергой. Ведь быть одной по своему желанию и одной вдруг остаться – совершенно разные вещи. То, что испытывала сейчас Лора, и отдаленно не напоминало облегчение, какое она себе воображала, когда жаловалась на шумных соседей по дому и на невозможность побыть в тишине. И вовсе не удовольствие смяло ее плечи холодными пальцами, заставляя втянуть в них голову, и не самодостаточность закрутила колеса ее коляски, швыряя ту из стороны в сторону, когда Лора покатилась по лабиринтам базара между прилавков. С этим и липкой испариной на ладонях в Лоре осела мысль, что о ней попросту забыли.

А это обернулось чувством, которое Лора не выносила больше всего, – беспомощностью.

– Смотри, куда едешь, дура!

Груда бумажных коробок посыпалась, когда Лора нечаянно наехала на нее колесом. Пожилая мамбо с кожей темной, словно аспидова чешуя, тут же набросилась на нее с креольскими проклятиями и связкой бубенцов, размахивая перед лицом Лоры защитными гри-гри, будто отгоняла злого духа. Лора снова схватилась за стопорные колеса кресла, чтобы отъехать в сторону, но в спицы случайно зажевало картон. Пришлось сломать несколько ногтей, чтобы высвободить их, прежде чем ей наконец‐то удалось сдвинуться с места. Лора сбила несколько туристов и, оглушенная визгами «Безобразие!», кое‐как объехала еще одно нагромождение ящиков с редисом, которые разбирали рабочие, фасуя по контейнерам: порченые – под ценник «Скидка!», свежие – к тем, что продавали за полную стоимость.

– Эй, осторожнее, девушка!

Лору нечаянно толкнули в спинку кресла, и она рефлекторно схватилась за ручку тормоза. Поворотные колеса повело. Еще бы немного – и Лорелея опрокинулась бы на бок. Где‐то вновь посыпались коробки. Спешащие мимо туристы, строители, торговцы утянули Лору в поток, а затем закипели от недовольства, когда она его перекрыла. Прошло еще несколько минут давки, препирательств и грубых замечаний, на которые Лора инстинктивно огрызалась вместо извинений, точно испуганное раненое животное, показывающее зубы. Пот стекал по ее спине, короткие волосы сбились в клоки, когда ей все‐таки удалось вырваться из стихийно образовавшейся толпы и отъехать туда, где точно нет Франца, но нет и кого‐либо еще – назад к сцене с декорациями. К тому моменту Душица уже исчезла вместе с концертной труппой, а вокруг выросло еще несколько шатров с разукрашенными колышками и узкими столами. Между ними, благо, как раз оставалось достаточно свободного пространства, чтобы Лора спряталась там и наконец‐то сладила сама с собой.

– Козел, козел! – зашипела она. – Я же всего раз псом его назвала. Подумаешь, неженка какой!

Следов пребывания Франца так нигде и не нашлось. Еще и мобильный телефон у них был один на двоих: хоть кому звони, а добираться до дома все равно придется в одиночку, коль Лора не хочет, чтобы Джек до скончания ее русалочьих веков ходил с ней на поводке. Да и она ведь сама так отчаянно сражалась за свою самостоятельность, с пеной у рта доказывала, что справится со всем сама! Что же, это ее шанс! Покажи таланты, Лора. Вот только она уже сама забыла, когда в последний раз преодолевала какие‐либо трудности в одиночку. Четыре года она нянчила свою гордыню, пока все окружающие нянчили ее.

Лора даже не заметила, как стала слабой.

«И чем я только это заслужила?» – подумала она, глядя на свои обездвиженные ноги, замызганные грязью до колен. На светлых джинсах коричневые пятна смотрелись вопиюще, а ветер, гоняющий золотые листьями с парами яблочного пунша, будто бы смеялся над ней. В таком взвинченном состоянии она вот-вот расхохоталась бы тоже – или расплакалась, но ей на плечо легла тяжелая рука.

– Франц?

Облегчение приоткрыло ее губы, но досада закрыла их обратно. Человек, возникший из-за развивающихся краев ярко-красного шатра, был Лоре однозначно незнаком. Ибо, увидев его единожды, она бы точно не смогла забыть: такую кошмарную улыбку и на миллион людей не встретишь! Лицо смотрелось неестественно, словно незнакомец слепил его из воска. Лора ойкнула и случайно проглотила вишневый леденец, который все это время прижимала языком к внутренней стороне зубов.

Человек, стоящий над ней, был невероятно высок по ее меркам – даже выше Франца. Широкая платформа черных кожаных ботинок не только добавляла ему роста, но и каким‐то образом скрадывала все шаги: Лора даже не услышала, как к ней кто‐то подошел. Впрочем, если бы не безумная улыбка, Лора нашла бы этого мужчину вполне симпатичным: тонкие и острые черты, волосы всего на несколько тонов темнее волос Лоры, но вот глаза – на целых десять. Руку, которую она рефлекторно с себя смахнула, облачала велюровая перчатка. На другой позвякивали кольца – кованые, из серебра плетенные, как венки и прутья.

– Лорелея Андерсен? – спросил человек, и Лора кивнула против воли, даже если не любила, когда к ней обращаются полным именем. – Я хочу кое-что у вас купить.

Лора бегло глянула по сторонам – он что, спутал ее с какой‐нибудь торговкой? – а затем, убедившись, что рядом с ней точно нет прилавка, да и на одну из местных мамбо она никак не тянет, посмотрела на странного человека еще раз.

– Купить? Вы типа хотите заказать у меня чертеж? Все заявки я принимаю по электронной почте, если что. Сходите в ратушу, там вам дадут мой адрес.

И она схватилась за колеса, торопливо уезжая из-под пустого навеса. Там она пряталась от не по-октябрьски зефирного солнца, непоседливых туристов, страха и самой себя, но теперь ей хотелось спрятаться от незнакомца. Лора решила не оглядываться на него лишний раз – говорят, психи принимают такое за проявление интереса, – и молча покатилась прочь, обратно к центру рынка. Еще минуту назад она спасалась от толпы, а теперь – внутри нее.

– Мне нужен не чертеж, – раздалось там же, за спиной. – Я хотел бы купить вас.

– Чего? – Лорелея затормозила, ее негодование от услышанного так раздулось, что само налегло на тормоз. – Фу! Я таким не занимаюсь!

– Но и плачу я не деньгами.

– Ха, тем более.

– Я плачу исполнением желаний. Способом вернее тех, что добывают на кладбищенских рынках или выменивают у дев с сиреневой кожей.

Колеса окончательно встали. Лора повернулась.

Незнакомец держал в руке золотые ножницы и маленький прозрачный пакетик, из которого они свободно выскользнули ему в ладонь. Изящные швейные, с округлыми ручками, покрытыми тонкой резьбой, изображающей перья, и такими же тонкими остриями, складывающимися в птичий клюв с шурупчиком вместо глаза. Их называли «лебедиными», и ради них Лора весь последний месяц работала день и ночь, пачкала рукава в грифеле с черной тушью, переделывала макеты по требованию придирчивой и дотошной Душицы, которую вечно не устраивало, где развешиваются фонари, а где – плакаты. Именно эти ножницы должны были освободить ее или – допускала Лора, но лишь где‐то глубоко внутри – в очередной раз уничтожить ее мечты.

Эти ножницы лежали у нее в куртке, но каким‐то образом исчезли.

Она оставила на подлокотниках кресла мелкие царапины от ногтей, настолько сильно сжала их пальцами, когда похлопала себя по внешним и внутренним карманам, убеждаясь, что те действительно пусты. «Обронила! А ведь специально держала их так близко к сердцу! Или… Или он вытащил? Украл?!» Последняя догадка заставила Лору окрыситься, страх лишиться последней надежды окислил все другие ее чувства.

– Хорошие ножницы, сильная вещь, – принялся нахваливать реликвию Душицы человек, вертя их, золотящиеся в лучах солнца, на расстоянии вытянутой руки. – Опасная сила. Ими лебединым девам крылья перерезают, еще в детстве или в юности, чтобы навеки в людей их превратить. То и дар, и проклятие, как самой лебедем быть. Можно от бремени избавиться, если то действительно лишь бремя, а можно избавиться от кого‐нибудь еще…

Человек наклонил ножницы, повертел их в пальцах, и свет заиграл на зазубринах, оставленных веками, на протяжении которых реликвия кочевала по миру, из семьи в семью, от перьев к коже, из зла в добро. Но все, о чем могла думать Лора – о той бездонной пропасти, что вдруг разверзлась между ножницами и ней.

И Лора бросилась в нее с головой. Колеса взвизгнули, перерезав даже людские голоса вокруг, когда Лора быстро подкатилась обратно к человеку и выхватила реликвию у него из рук. Тот отдал ножницы без сопротивления, даже опустил руку пониже, чтобы она точно смогла до них дотянуться.

– Они счищают перья, а не рыбью чешую, – сказал он вдруг. – На тебе не сработает, морская дева.

– Больно много ты знаешь! – вспыхнула Лора и принялась запихивать ножницы обратно, на этот раз в карман пошире и поглубже. Затем она застегнула его заколкой, как булавкой, вытянув ту из волос на виске, чтоб их было не достать уже наверняка. – Кто ты вообще такой, придурок?! Чего тебе надо?

Злость расцвела на щеках Лоры раскаленными коралловыми пятнами, а страх распустился внутри нее самой, в груди, когда она посмотрела на человека снизу вверх и поняла, что улыбаться он не перестает ни на секунду. И голос бодрый, веселый, словно травит анекдоты.

«Но в глазах совсем пусто», – заметила Лора, вглядываясь в них, но не видя ничего, кроме отражения своего сморщенного и недовольного лица с растушеванными на нем яркими румянами.

Человек сложил руки за спиной и даже немного наклонился, будто проявлял снисхождение к Лоре. Но на самом деле он ее изучал. Лора поняла не сразу: его взгляд ощущался, как пальцы. Будто именно они, чужие, забираются к ней через молнию в одежде и пытаются вытащить из-под кожи кости.

– Меня зовут Ламмас, – сказал он, и Лора была готова поклясться, что наконец увидела улыбку в его улыбке: та каким‐то образом стала даже шире. – И, как я уже сказал, мне нужна и та информация, которой ты располагаешь.

– Тьфу ты! Всего лишь информация? Какого рода? – спросила она, мысленно поклявшись, что интересуется исключительно из любопытства.

– О твоем покровителе, Джеке, – ответил он, и тонкие светлые брови, которые Лора старательно выщипывала напротив зеркала каждый вторник, а затем подводила карандашом, вздернулись вверх. – Всего несколько вопросов, и возможность снова ходить – твоя.

Ветер всколыхнул подол шатра, похожий на юбку, и муслиновая ткань обняла их обоих, напоминая вьющиеся языки пламени. Туристы проносили мимо бумажные стаканы, в которых расплескивался горячий пряный пунш с медом и корицей. Где‐то на другом конце рынка пекли лунные пряники из лимонного теста, покрытые сахарной глазурью, и фирменные самайнтауновские хот-доги с куриными сосисками, печеной кукурузой в пармезане и сладким луком. Подгнившими овощами с прилавков тоже пахло, а еще сырой землей, прелой листвой и Немой рекой, откуда тянуло водяной прохладой. Лора не любила гулять по городу, но это было частью ее рабочих будней, ведь, чтобы улучшать инфраструктуру, нужно видеть, где и что именно идет не так. Уже к третьему месяцу своей жизни в Самайнтауне она выучила все его улицы наизусть, а вместе с тем запомнила запахи, их наполняющие.

Тот запах, что она вдруг почувствовала сейчас, когда придвинула к Ламмасу коляску, она чувствовала впервые в жизни – резкий, сладкий… Как цветы и кровь.

– Это что, освежитель воздуха «Луговая свежесть»? – спросила она с издевкой. – Во-первых, твои выводы ошибочны. Если я сижу в коляске, то это не значит, что у меня обязательно есть «покровитель». Это уж точно не Джек. Во-вторых, я тебе не газета! Раскошелься и купи «Вестник Самайнтауна», там о нем постоянно пишут.

Вокруг черных глаз Ламмаса разошлись мелкие морщинки, а растянутые губы дрогнули, будто он только этого и ждал. Лора же снова развернулась, а затем принялась цепляться за стопорные колеса быстро-быстро и крутить их, точно зерно в муку молола. Вокруг завертелись разноцветные шатры, человеческие лица, сувенирные столы и овощные лавки. Лора не знала, куда едет на этот раз, но делала это уверенно и шустро. Может быть, податься на парковку и дождаться Франца у машины, если она все еще там? Или же к дороге с автобусной остановкой, той самой, которую ей опять со скандалами переносить? Или попробовать поймать такси, которые, правда, осенью днем с огнем не сыщешь?

Лора вздохнула, давя назревающую панику колесами, лишь бы от незнакомца с пугающей улыбкой отвязаться. Что‐то с ним ведь определенно не так! Да и откуда ему известно столько о Лоре и ее желаниях? И что за страстный интерес к Джеку? Одержимый его тайнами фанат? Однажды Лору уже окружили посреди улицы малолетние девицы в попытках заполучить через нее автограф. Мужчины, пусть редко, но среди таких девиц тоже бывали, и все, как правило, извращенцы.

– Чего ты прицепился? – бросила Лора через плечо. Даже не оборачиваясь, катясь дальше вдоль торговых улиц, она чувствовала затылком такой же улыбающийся взгляд. И цветочный запах неестественного лета в середине октября тянулся за ней шлейфом, будто Лора испачкалась в пыльце. Тени сгущались по бокам, удлинялись, как и дорожки рынка, кажущиеся ей бесконечно длинными, запутанными. – Если хочешь поболтать о Джеке, в твоем распоряжении весь базар! Он очень популярен, поверь, каждый второй здесь будет рад потрепаться с тобой о нем. Создадите вместе фан-клуб.

– Мне нужно именно то, что знаешь ты, – ответил голос из-за спины, но будто бы над ухом. – В конце концов, лишь трое живут с ним под одной крышей, и ты – самый надежный вариант.

– Откуда… – Лора почти остановилась, но осеклась, поняв, что этого он и добивается. Тряхнула головой, сосредотачиваясь, и снова под коляской зашелестел картон, затем булькнула вода из луж. Лора катилась напролом, остервенело распихивая людей и их тележки. Случайное знакомство, хоть и не самое приятное, вдруг превратилось в настоящую погоню.

«Франц, Франц!» Где же он, когда так нужен?

Лора озиралась на ходу, надеясь вот-вот заметить за широкими спинами рабочих спину поу́же да повыше, обтянутую истертой кожанкой с заклепками и с локонами на плечах, как щупальца медузы. Лора ведь недаром называла его псом: хоть на деле Франц был не опаснее, чем взъерошенный хозяйской рукой шпиц, но лаять умел громко и грозно. Самое то, чтобы этого придурочного, идущего за ней по пятам, спугнуть.

– Знаешь, почему я решил обратиться именно к тебе, а не к вампиру или Королеве фей? – продолжил голос. Снова рядом, снова слишком близко, будто Лора и не двигается вовсе, а стоит с Ламмасом лицом к лицу. – Потому что ты тоже жаждешь справедливости. А разве это справедливо – быть прикованной к коляске после того, чем ты пожертвовала? Выполнять работу, которую на самом деле ненавидишь, а ночью колотить по барабанам, потому что хочешь, чтобы так же колотили по тебе. Отталкивать людей, чтобы тебя не посмели полюбить, и не любить саму себя… Что это за жизнь такая? Разве не это настоящее проклятие? Разве это то, ради чего стоило покинуть синий океан? Давай вместе освободим тебя. На этот раз уже навечно.

Лора не бежала, но дыхание ее все равно сбилось. Не верила в то, что слышала, пусть и нестерпимо того хотела. Сердце ее всегда билось не о ком‐то, а только о самой себе, и она никогда не видела в этом ничего предосудительного. Ведь кто вытащил ее на берег, как она о том мечтала? Кто позволил плясать по жемчужному песку, слушать мандолину, вбирать в себя тепло чужого тела? Кто уже освободил ее однажды из заточения в пещере, где камни холоднее и острее, чем кости обглоданных ею рыб, где подводное течение несет лишь темноту и одиночество? Все это сделала она сама. Нашла, вымолила, принесла жертву. Лишь Лорелея может позаботиться о Лорелее. Никто другой по-настоящему ей не поможет.

– Ты снова сможешь ходить, Лора.

Она мечтала услышать это семьдесят лет и особенно – последние четыре года, когда сновала по кладбищенскому базару каждое четвертое воскресенье, когда встречалась с джиннами, вампирами, инкубами, демонами-криксами и торговалась, обманывала, покупала, но снова уходила ни с чем. Кто‐то просил у нее предсмертное дыхание – взять стеклянный коробок, окутанный металлическими лозами, и заключить в него последний вдох и выдох человека. Кто‐то просил у нее голос, чтобы она спела на пластинку, как морская дева, даже если от этого у нее польется горлом кровь. Кто‐то запрашивал жертвы человеческие, мол, плоть от плоти лишь дается, а кто‐то давно пленился людской жизнью и просил примитивное – платить деньгами. Какое‐то время Лора даже верила, что чем изощреннее плата, тем выше вероятность, что желание исполнится, пока не поняла: паршивых бизнесменов среди сумеречных тварей в разы больше, чем среди людей, а идиотов – и подавно.

В том заявлении, что Ламмас метнул ей в спину, как серп, тоже не было совершенно ничего необычного, чего Лора не слышала бы раньше. И все‐таки что‐то заставило ее остановиться. Она вздохнула глубоко, сжалась всей верхней половиной тела, прежде чем наконец‐то осознала. «Это чувство, словно что‐то ворошится в грудной клетке, голове и мыслях… Так Джек узнавал мои секреты, когда мы познакомились». Только если Джек ее внутренний шкаф приоткрывал, то Ламмас видел сквозь него.

«Что, если ножницы правда не помогут? Что, если это никакой не вор и не мошенник, а тот, кого я искала все четыре года здесь? Что, если…»

«Если мне рискнуть и согласиться?»

Ноздри Лоры раздулись от запаха, которым ее укутало, и сердцебиение замедлилось, как если бы она снова могла ходить, добежала до высокого холма и там, с разбегу, нырнула в малиновые и ромашковые кущи, и ничего бы вокруг не существовало, кроме безоблачного лета.

– Когда ножницы не сработают, – прошептал Ламмас, нагнав ее, стоя совсем вплотную сзади. – Я буду ждать тебя.

– Ножницы сработают, – процедила Лора, не зная, кого пытается в этом убедить: его или саму себя.

Затем она сглотнула сухость во рту вместе с мыслью, что все это время за ней гнался вовсе не он, а страх поддаться искушению, и продолжила свой путь. Ламмас больше за ней не следовал, ведь все‐таки успел за эти несколько минут посадить внутрь нее семя – и за столько же минут почти его взрастил. Эгоизм служил ему лучшим удобрением.

– Наташа?.. Эй, Наташа!

Лорелея узнала ее издалека. Такую было невозможно с кем‐то спутать – только Наташа могла разгружать фургон быстрее, чем мужчины, столпившиеся вокруг в жалких попытках ей помочь. Мышиного цвета хвостик рассыпался на короткие вьющиеся от ветра прядки, а джинсовый комбинезон пошел пятнами от масляной подливы: очевидно, чугунки, которые она таскала туда-сюда на самый длинный стол под брезентовым навесом, здорово растряслись в дороге. Лора знала кафе «Тыква» по безвкусному интерьеру в вырви-глаз-оранжевых цветах, а вот ее хозяйку – по душевной доброте. Надеясь, что лимит этой доброты она еще не исчерпала (благо, они встречались редко, потому и грубила ей Лора тоже реже, чем другим), Лора покатилась к ней.

– Наташа, отвези меня домой! – выпалила она с ходу. Наташа поставила очередной чугунок, круглый и размером с два арбуза, сдула с лица выбившуюся челку и подняла глаза. – Пожалуйста. Очень надо. Франц куда‐то запропастился, а у меня… У меня проект на носу, и надо…

– И тебе привет, – ответила Наташа, вперив руки в бока с таким видом, что Лора невольно приготовилась затыкать свою гордость за пояс и умолять. Но вместо этого услышала: – Без проблем! Как раз Джеку кофе завезу. Он сегодня не зашел, так что я перелила его в термос. – И она потрясла металлическим тубусом в руке.

Лорелея вздохнула с облегчением и подкатилась к краю тротуара, где был припаркован пикап Наташи с прицепленным фургоном.

– Ой, а ты здесь с Ламмасом встречалась? Не знала, что вы знакомы! Хотя такие люди быстро друзей заводят. Надеюсь, он все‐таки заглянул в музей кукол, который я ему советовала. Сегодня как раз вторник, у них там билеты со скидкой аж тридцать процентов! Может, подойти напомнить…

В ушах зашумела кровь, точно морской прибой. Человек, преследовавший ее через весь рынок, обещавший исполнение давнего желания, все еще стоял неподалеку, буквально через несколько шатров, с невозмутимым видом перебирая какие‐то ракушки и венки из замшелых листьев, лежащие на прилавке возле самовара с бесплатным пуншем. Со своей сияющей улыбкой, приторной и застывшей, как сахарная корка на поверхности крем-брюле, Ламмас был хорошо заметен в толпе.

– Ты его знаешь? – спросила Лора, когда Наташа, помахав Ламмасу рукой и захихикав, когда он помахал в ответ, принялась торопливо освобождать место на пассажирском сиденье. В багажник полетели грабли, сплюснутые белые тыквы с голубовато-серыми прожилками и несколько пивных бутылок. Помогая Лоре забраться внутрь и усесться поудобнее, Наташа сказала:

– Да, это же господин Ламмас! Он каждый день у меня ужинает вот уже несколько месяцев.

– Погоди, месяцев?..

– Ага. Почти ничего не съедает из того, что берет, правда, но таки-и-ие чаевые всегда оставляет, ты бы знала! – Последнее она прошептала заговорщицки, приложив ко рту ладонь. – Сразу видно, хороший человек. Пожалуйста, скажи, что ты ему не грубила!

– Я ему не грубила, – соврала Лора и покосилась на базар тревожно. – Поехали уже!

Наташа сложила ее коляску, закинула в багажник к овощам и двинулась в обход машины, чтобы сесть за руль. Когда мотор пикапа протяжно запыхтел, как старый плешивый пес, вылезший из будки, Лора наконец‐то потеряла Ламмаса в толпе зевак, заполонивших рынок, и чувство, что она вновь принадлежит самой себе, вернулось. Вот только исчезла та уверенность, с которой Лора забирала свою плату у Душицы.

Наташа болтала всю дорогу, а Лора всю дорогу думала. Даже не утруждала себя односложными ответами, разве что при обсуждении Ламмаса навострила уши. Наташа рассказала, что он не местный, приехал недавно погостить, берет много еды навынос для друзей, с которыми приехал и которые вечно на работе, пока он вынужден гулять один. «Милый, вежливый, в меру симпатичный. Немного жуткий, правда, из-за этой своей улыбки, но зато харизматичный. Прямо второй Джек!» – ворковала Наташа, и как бы Лорелея не старалась запомнить ее слова, разузнать о Ламмасе побольше, всех их засасывала другая мысль, превратившаяся в черную дыру: «Домой, скорее приехать бы домой, и выяснить наверняка, подействуют ли ножницы!» Их тяжесть в кармане больше не успокаивала, не казалась воодушевляющей. Будто золотая птица, в форму которой они складывались, клюнула Лору куда‐то в сердце. Оно заколотилось, когда впереди показался трехэтажный особняк из коричневого камня, и Лорелея едва не открыла дверцу пикапа прямо на ходу.

Первое, что она сделала, когда Титания помогла ей подняться в ее спальню, – это закрыла дверь и дождалась, когда та уйдет. Затем Лора сбросила верхнюю одежду, швырнула на пол тубус, вытащила ножницы, крепко сжала их в руке и выехала в коридор. Крепость была тихой, как ребенок во время полуденного сна: Джек наверняка слонялся по городу без дела, как всегда, Франц все еще где‐то пропадал, а Титания по привычке читала на первом этаже. Убедившись, что никто не помешает ей, она закрылась в ванной.

– Давай! Ну же, умоляю!

Включенная вода разбивалась о дно раковины, а журчание разбивало тишину. Коляска лежала опрокинутой на махровом коврике, так, будто Лора правда верила, что больше в нее не сядет. Наспех сдернутые джинсы валялись там же. Холод ванны пронзал позвоночник, стрелял в затылок и лопатки. Бордовые пятна распускались по ее краям, как еще одни цветы, которые уже не отмывались. Щелк, щелк, щелк! Лебединым девам перерезают крылья, а русалкам, решила Лора, срезают чешую. Тонкими плоскими лезвиями она поддевала ее, жемчужную, узкими браслетами закручивающуюся у нее на ногах от лодыжек до самых колен. Лора отрывала чешуйку за чешуйкой, цепляла и тянула, а затем срезала по бокам вместе с самой кожей.

Ноги, абсолютно неподвижные, были и абсолютно бесчувственными. Поэтому Лора всаживала ножницы даже глубже, чем требовалось, – отдаст плату коль не болью, то кровью, текущей по ступням. Ведь только страдая, можно по-настоящему освободиться, а в страдании она знала толк. Именно поэтому, часто-часто моргая сквозь слезы, подкатывающие к горлу вместе с отчаянным воплем, Лора надеялась, что вот-вот пошевелит хотя бы носочком. Что, срезав чешую и отбросив ту в сторону, залив все кровью, она там самым срезала с себя оковы первородной сути. Будто бы в них таилась причина ее немощи, будто бы это они удерживали ее на краю, не позволяя ступить на сушу, но и в воду тоже не давая вернуться. Мол, уже не морская дева, но все еще не человек. Как же сильно Лора хотела стать чем‐то одним!

Однако даже когда она не оставила на себе ни крапинки от сияющих браслетов, ни намека на то, кем была когда‐то, ее ноги так и не пошевелились. По-прежнему лежали на дне ванны тяжким грузом, худые, с острыми коленками и косточками, выпирающими из-под кожи. Лора ударила их острием ножниц, как ножом, снова пустила кровь и снова ничего не почувствовала. Тогда в ней окончательно исчезли все сомнения, а вместе с ними и здравый смысл. Ей подумалось в бреду, в слезах, соплях и крови, что, быть может, лебединые ножницы предназначены совершенно для другого? Что, возможно, ими срезать нужно суть не первородную, а приобретенную, и они освободят ее если не так, как она о том мечтала, то по-другому, хоть как‐нибудь еще?

И Лора начала срезать с себя людскую кожу, начиная с щиколоток, добираясь до сырого мяса в надежде, что так она доберется до своей отвергнутой природы. Ведь та все еще должна храниться где‐то там, внутри нее. Раз она поет так звонко, до сих пор не ходит, как все люди… И вот-вот о ванну забьется ее хвост. Прекрасный, крупный и массивный, с полупрозрачными гребнями на концах, такой широкий, что одним лишь взмахом Лора могла поднять волну и смыть любой песочный замок.

– Пожалуйста, пожалуйста…

Но ничего так и не произошло, и в конце концов Лора сдалась. Рука свесилась с бортика, перепачканные золотые ножницы выскользнули из ослабевших пальцев и ударились о плиточный пол. Лора обмякла, закрыла глаза и еще несколько часов лежала вот так без движения, утопая в ванне, полной крови и русалочьих слез.

Откуда он знал, что ножницы не сработают?

И откуда он знает, что сработает наверняка?

Что Лорелее теперь делать?

* * *

– Лучше не трогай ее.

Франц вздрогнул и обернулся. Его поднятый кулак завис над дверью Лоры, за которой та целую ночь колотила по барабанам без устали. Он стоял на ее пороге вот уже в десятый раз и в десятый раз сдавался, растерянно чесал затылок и пятился назад, не зная, как стоит поступить. Зато прекрасно знала Тита: она возникла на втором этаже под абажурной лампой, спустившись с третьего, где снова поливала и благословляла свои ядовитые цветы. Особо настырные стебли, покрытые бледно-зелеными шипами, следовали за ней по пятам, истосковавшись по материнской ласке. Они за считанные секунды оплели перила там, где Титания стояла. Ласково огладив их пальцами с матовыми черными ногтями, Тита безбожно сорвала все петли и легко раскрошила их в пыльцу такую же нефритовую, как стекло бутылки, которую она несла под мышкой.

– Я просто… г-хм. – Франц сделал от двери Лоры несколько шагов назад. – Я подумал, что Лора ведь у нас мозговитая… У нее там степень какая‐то ученая, много курсов за спиной… Было бы полезно, присоединись она к нам внизу…

– Оставь в покое. Пусть играет, – сказала Тита. – Она всегда садится за ударные, когда ей плохо, а печаль кормится людьми, как тля цветами. Не нужны мы ей сейчас, да и она не особо нужна нам. Все равно не поможет.

Францу показалось, что у этого заявления должно быть какое‐то продолжение или объяснение вроде «Она не захочет» или «Где ты видел, чтобы на коляске преступников ловили?», но Титания развернулась молча. Цокот ее туфель разнесся по лестнице, пока не исчез где‐то на первом этаже, скраденный ковром. Франц же еще раз взглянул на крашенную в синий дверь, прислушался к грохоту, будто Лора не играла на барабанах, а избивала их, и мельком глянул на открытую ванную напротив. Оттуда струился душистый мыльный пар и запах порошка, каким Джек заставлял Франца скрести раковину после каждой попытки суицида. Только в этот раз прибирался там не он.

Интересно, о какой печали говорила Тита? Не той ли, что мхом разрастается по внутренней пустоте, возникающей, когда тебя бросают? Не из-за Франца ведь – нет, конечно, нет! – Лора так лупит барабаны и не отвечает никому вот уже который час? Кукушка в лазурном зале крикнула девять раз, когда Франц вернулся домой, и еще пять раз, пока все они наконец‐то собрались вместе. Титания к тому моменту заварила новый чайник чая, а Джек привел в порядок дом, чтобы заодно привести в порядок мысли. Сейчас на кухонной плите уже закипала очередная кастрюля супа – на этот раз куриного с лапшой, будто бы кто‐то из них подхватил простуду, – а телевизор мотал уже седьмую видеокассету подряд. Они поставили фоном фильмы, что набрали из проката еще на позапрошлые выходные, поэтому романтические комедии Титы сменяли фильмы ужасов Лорелеи, а их – боевики и триллеры, которые всегда заставляли Франца незаметно скашивать на телевизор глаза.

Так всю ночь напролет они трое собирали пазлы из увиденного, подслушанного и обнаруженного за прошедшие два дня. Говорили, обсуждали, ходили туда-сюда и вокруг да около. Мозаика вечно где‐то не сходилась, неразрешенные вопросы оставляли на ней сколы с неровными краями, и каждый час Франц неизбежно оказывался перед дверью Лоры, словно она могла их все отшлифовать. Там, внизу, его не оставляло чувство, что им троим чего‐то не хватает. Не то ее острого ума, не то ворчания с проклятиями, которые он, в общем‐то, очень даже заслужил на этот раз, не то ощущения покоя, которое куда‐то затерялось вместе с Лорой тогда на рынке.

– Эй, Франц, иди сюда! Ты пакет свой не допил!

Под барабанную дробь и грохот бронзовых тарелок Франц все‐таки спустился вниз и тут же оказался в западне.

– Пей, пей! – продолжил наседать на него Джек, тряся перед ним пластиковой кружкой для детей с полосатой трубочкой. – Я все еще могу просунуть в тебя палец, даже два. Будешь пить, пока полностью не зарастешь!

Франц ругнулся и выхватил стакан, а затем, зажмурившись, принялся яростно всасывать его в себя. Он старался сильно не ворочать языком во рту, чтобы не чувствовать вкус крови – железистый, терпкий и слегка сахаристый, если растереть ее о небо. Будто томатный сок с осевшей мякотью. По горлу кровь спускалась мягко, и от каждого глотка в желудке прибавлялась тяжесть. Не то что от пустого кофе! Чувство сытости было Францу приятно точно так же, как любому другому вампиру, но казалось неправильным, словно он его не заслужил.

Гораздо больше, чем свежей крови, Францу хотелось снова постучаться к Лоре и извиниться перед ней.

Тусклые оранжевые глаза, похожие на засахаренные апельсиновые дольки, медленно вбирали в себя то, что Франц так упорно поглощал маленькими глоточками. Спустя время радужка немного потемнела, перестала казаться прозрачной, и глаза стали если не красными, то хотя бы пунцовыми, как смородиновый джем. Франц заметил это в отражении длинного зеркала в прихожей и успел вовремя развалиться на тахте, когда у него закружилась голова: несмотря на то какой сладкой считали кровь его вампирские рецепторы, мозг эту сладость упорно отрицал. С каждым новым глотком Франца все сильнее тошнило. Иногда он задирал серую футболку, в которую переоделся сразу, как приехал, и тыкал в рану от кола в груди: правда ли в нее все еще проходит палец? Или даже два?

«Нет, один», – выяснил Франц и с облегчением вытащил его оттуда, поглядывая вниз под ворот в нетерпеливом ожидании, когда же расщелина у сердца наконец‐то обернется рваным бледным шрамом, а затем окончательно исчезнет, как всегда.

Пока Франц домучивал остатки первой положительной в своем стакане, Титания налила ему в бокал кое-что свое.

– Это вино из белладонны? – удивился Франц, когда принюхался. Жидкость в бутылке оказалась даже темнее артериальной крови, пахла горько-сладко, будто северные ягоды растолкли в выдержанном коньяке, а затем добавили лимон и ромашку с липой. – Разве она не ядовита? Я не умру, если выпью?

– Не умрешь, – ответила Титания и показательно сделала глоток.

– Жаль. – Франц вздохнул и залпом опрокинул в себя половину бокала. – О, а это могла быть очень вкусная смерть, Тита! Такое сладкое… Джек, подойди сюда, понюхай!

Джек, однако, не подошел. Вместо этого он вынул ворсистую швабру из чулана, принес ведро воды с моющими средствами и принялся драить пол, жестом заставив их обоих задрать ноги, чтобы свернуть в рулон ковер и заодно вымести всю пыль из щелей между половицами. Уже через пять минут паркет сиял, и Франц, глядясь в него, даже смог немного причесаться. Затем он переглянулся с Титой и присвистнул: если готовка была первой стадией тревожности Джека, то уборка сразу третьей. Стадию номер два – ремонт сломанных вещей – он проскочил.

– Эй, эй, это мое! – воскликнул Франц, когда Джек добрался до чулана и попытался выволочь во двор вместе с мешком мусора целый ящик пестицидов. – Я это еще не успел попробовать, оставь! И гирлянду верни на место.

– Рождественскую‐то? Лампочки перегорели еще год назад. На кой она тебе?

– Угадай. Петлю не видишь?

– А-а-а…

– И меч тоже положи!

– Это не меч, это клюшка для гольфа с привязанным бечевкой мясницким тесаком.

– По-ло-жи!

Джек покачал тыквой и неохотно вернул в чулан все вещи.

– Ральф? Да-да, Ральф, я тебя слышу! Говори. Ну что?

Франц проследил за Джеком ленивым взглядом, когда тот бросил швабру и схватился за стационарный телефон: громоздкий, еще прошлого десятилетия, с круглым циферблатом для набора номера и длинным-длинным проводом, на котором тоже можно было повеситься. Растянув его, Джек умчался на кухню к закипающему супу. Барбара всюду следовала за ним по дому, но иногда отставала на несколько шагов, привязанная, да не очень‐то крепко. Францу казалось, что она присматривает за ним вместо Джека, мол, пьет он добытую им в больнице кровь или нет.

Франц демонстративно втянул ее через трубочку, когда сгусток тени и вправду подполз к нему вплотную, и помахал рукой с бурчанием «Кыш!». Джек опять вернулся в гостиную через несколько минут.

– Пусто, – простонал он, потирая шею. – Ту девушку, которую нашли в Немой реке, звали Хейзел О’Хара. Она работала смотрителем тира в парке аттракционов, вчера у нее была утренняя смена, на которую она не вышла по неизвестной причине. Ральф считает, что ее перехватили как раз по пути на работу и сбросили в воду где‐то там же, а течение уже принесло ее к площади. Снова никаких очевидцев и улик, за исключением клематисов, которые тоже плавали в воде. С Джерардом, бакалейщиком, Хейзел была незнакома. Убиты они тоже по-разному: он – без всего тела, кроме головы, а она – со всем телом, кроме ног… Ах, да, еще несколько привезенных накануне трупов из моргов пропали.

В воздухе повисло невысказанное Джеком «Не понимаю!», когда он с грохотом закинул швабру обратно в чулан, плюхнулся в свободное кресло с каретной обтяжкой и вытянул тощие ноги к ногам сидящего напротив Франца. Тот гадал, что угнетает Джека больше: то, что он снова не почувствовал, когда произошло убийство, или же то, что он оказался прав – они будут происходить и дальше.

– Жалко Хейзел, ей девятнадцать всего было, – вздохнул Джек, посидев немного в тишине. Франц к тому времени пригубил еще пару глотков белладонного вина, чтобы разбавить кровь и избавиться от ее вяжущего привкуса во рту, а Титания – пару бокалов. Никто из них не пьянел по разным причинам, но думать и вправду будто бы стало легче. Франц даже расхотел ныть и приосанился. Пока не услышал: – Но, по крайней мере, это не Лора. Надо же было вообще додуматься оставить ее одну в такое неспокойное время!

– Ну, не начинай! – вспыхнул Франц, жалея, что проболтался об этом, когда рассказывал о произошедшем у Лавандового Дома. Причем о встрече с Кармиллой Франц, напротив, умолчал. А лучше бы наоборот. – У Лоры есть прекрасные навыки самозащиты! Любой, кто поговорит с ней дольше пяти минут, сам в реку сбросится. Да и если бы та машина тогда не показалась мне… э-э… подозрительной, мы бы про тех двоих и не узнали.

– И то верно, – признал Джек. – Благодаря этому у нас теперь есть сразу четыре подозреваемых. Как‐то даже многовато…

«Вообще‐то пять», – добавил Франц, но не вслух. Он снова тряхнул головой, прогоняя из нее образы Кармиллы.

– Херна Хантера можно исключить, – подала голос Титания вдруг, чего не делала уже давно, лелея в ладони перламутровую чашку: допив вино, она вновь переключилась на остывший чабрецовый чай. – Не он убийца. Отмечен смертью, но сам ее не призывает. Из нас двоих опаснее я.

– Ты удивительно уверенно об этом заявляешь, – заметил Франц. – Приглянулся? Симпатичный?

– Ах, милый Франц! Если бы симпатичные мужчины не убивали, мир бы знавал в два раза меньше бед, – ответила Титания туманно, подцепляя ногтями миндальное печенье, которое Джек испек только для нее несколько часов назад. Оно все еще благоухало, такое мягкое и сливочное, что на нем оставались отпечатки ее пальцев.

– Я доверяю твоей интуиции, Тита, но все же эти четверо явно из одной компании, – напомнил Джек. – Франц ведь слышал, как те двое, которые его убили, называли имя Херна. Но поскольку они тревожились еще и о некоем Господине, очевидно, за всем этим и впрямь стоит кто‐то еще… Кто‐то вроде Ламмаса.

В воздухе мерцала пыль, поднятая Джеком во время уборки покрывал, подушек и чучел лесных зверей на стенах. Глаза последних – пластмассовые бусинки в белом, рыжем, коричневом мехах – следили за их разговором. Каждый раз, когда Франц порывался снять чучела и повесить вместо них что‐нибудь повеселее и не такое жуткое, эти взгляды становились осуждающими. Поэтому Франц предпочитал сидеть к стене с эркером полубоком, наслаждаясь тлеющим камином в уголке. От красных кирпичей и тисовых поленьев по-прежнему веяло теплом: Тита всегда вырезала на деревяшках знаки, похожие на шаманские сигилы, и на одном таком брусочке камин мог гореть от одного заката до другого.

– Почему ты так зациклился на Ламмасе? – поинтересовался Франц, когда вальяжно закинул ноги на резную спинку тахты и улегся на подушки. Руки он разбросал над головой, и развязавшийся вокруг правого запястья бинт затерялся в лохматых волосах. – Только о нем и говоришь, как домой вернулся. Что в нем подозрительного? Только то, что от него цветами пахло? Может, у мужика просто плохой одеколон. Или все дело в том, что он назвался в честь какого‐то там праздника середины лета, о котором никто уже и не помнит ни черта? Хотя, кажется, у нас в Самайнтауне летом что‐то такое отмечают… Вроде бы хлебные лепешки даже пекут и сезонные меню обновляют…

– Не только в этом дело. Есть причина посерьезнее.

– Какая? Просвети.

Джек, однако, промолчал. Как Франц, когда тот стал расспрашивать подробнее о произошедшем возле Лавандового Дома. Тыква Джека повернулась в одну сторону, лицо Франца – в другую. Оба тактично сделали вид, что не заметили секретов друг у друга.

– Лавандовый Дом тоже беспокоит, – протянула Титания, будто прочитала мысли у обоих. Она завороженно смотрела в беззубый рот домашнего очага, где подкормленный огонь стал ярко-желтым, когда, прошептав нечто шипящее, змеиное и песенное, сродни древней молитве, Тита выплеснула туда остатки белладонны из бутылки. – Там духов больше, чем людей. Иногда ко мне в лавку за букетами для медиумов приходят, мол, в благодарность за то, что вдохнули в них вторую жизнь, и таких в последнее время много. Людям невдомек, что жизнь и вытягивающее силы предсмертие легко спутать, ведь недаром и больные начинают есть и вставать с постели перед тем, как окончательно падут. – Франц поежился, языки пламени со стрекотом выстрелили вверх. – Неладное что‐то в Лавандовом Доме творится. А убийства на ритуалы похожи. Жертвоприношения, какие мамбо для лоа совершают, только еще ужаснее. Для чего же они? Или для кого?

От горстки раскрошенных клематисов, сложенных поверх газеты «Вестник Самайнтауна» на столе между чашками, будто бы вновь повеяло летней свежестью. Все трое посмотрели на них одновременно – и так же одновременно хмыкнули.

– Кстати, о цветах. – Франц снова сел и оперся локтями о колени. Он чувствовал, что начинает входить во вкус. Может, из-за смешения вина и крови, а может, потому что происходящее напоминало ему детские забавы с Ханной, когда они вместе читали о приключениях Шерлока Холмса, напяливали папину кепку и искали соседского пса, разворошившего мамину клумбу, по грязным следам от лап. – Разве ты, Титания, не должна радоваться, что в Самайнтаун пришло лето? Еще немного, и все вокруг будет цвести пышным цветом, прямо как ты любишь!

– Лето – это не только о цветах, – ответила Титания спокойно. – Лето – о силе жизни. А светлая часть года, жизнью пышущая и ее воплощающая, никогда мой двор не принимала, поэтому и мы отвергаем те дары, что она плодит. Мы их взращиваем сами. Мои цветы и те, что всходят летом без чьей‐либо помощи, разнятся так же, как разнятся звери дикие и домашние. Мне не место в лете, мне там неуютно, – добавила она уже попроще, когда заметила, как часто Франц моргает, сузив глаза. – Я бы предпочла, чтобы Самайнтаун остался таким, какой он есть сейчас.

– Таким он будет всегда, – пообещал Джек, и решительность в его голосе была такой заразительной, что даже Титания улыбнулась – а она не улыбалась никогда в принципе.

– У тебя есть план? – спросил Франц, воодушевившись, и перегнулся через стол и грязную посуду к вскочившему с кресла Джеку. – Может, подожжем то место, где Ламмас проживает? Или соберем Ральфа с его медвежьим стадом и ворвемся в Лавандовый Дом, все там обыщем? О-о, я придумал! А давайте…

– Нет, другой план. – Джек почесал тыкву возле ее крючковатого зеленого хвостика и объявил не менее решительно: – Я поужинаю с Ламмасом!

– Что? – переспросили Франц и Титания одновременно.

– В дупло, из которого жужжит, голой рукой не лезут. Тем более уже в конце недели Призрачный базар, в городе туристов валом, нельзя случайно устроить бойню. Кто знает, на что способны эти люди? Сначала я должен понять, зачем они делают то, что делают, как им это удается, почему приехали именно в Самайнтаун и… еще несколько вещей. Ламмас сам изъявил желание встретиться. – И Джек покрутил между пальцами кем‐то подкинутую им под дверь изящную визитку с малахитовым тиснением и коротким адресом. Правда, из-за его зеленых всполохов-переливов Франц никак не мог разглядеть, каким именно, сколько бы ни щурился. – С этого и начнем.

Титания кивнула, и даже Франц заставил себя промолчать. В конце концов, Джеку всегда виднее, правда? Это Джек привел Франца в Крепость, дал ему свежую одежду и помог отмыться от собственных кишок, когда тот сиганул с башни на глазах у всего города, а затем сел и разрыдался навзрыд от очередной неудачи. Это Джек дал ему работу – самую невыносимую в мире, правда, – и какой-никакой смысл того жалкого существования, что Франц влачил все эти годы. Это Джек спасал детей из рек, лесов и от голодных демонических гончих, сбивающихся в стаи на Волчью луну, и раздавал продукты тем, кто в них нуждался. Это Джек разрезал душу вампира на дюжину частей семь лет назад, вытащив ее из тела острием косы, будто обычную занозу. После такого сомневаться в Джеке казалось Францу богохульством. Сродни мысли, что солнце на небосклоне не взойдет утром и не сядет вечером.

И все‐таки Францу было неспокойно. Не чувствовал он больше безопасности в Самайнтауне, даже когда сидел возле Джека на расстоянии вытянутой руки. А может, дело было не в нем… А в том, что признавать было даже неприятнее, чем сомнения в Джеке.

«Я просто хочу наконец‐то увидеть Лору!»

Чтобы удержать эти слова внутри, во тьме, там, где им самое место, Францу пришлось до того плотно стиснуть зубы, что острые клыки чуть не проткнули ему губу.

Он растянулся на бархатной тахте и откинул голову назад, вперив в потолок остекленевший взгляд. Как бы Франц ни ненавидел кровь, то, насколько хорошо он чувствовал себя после нее, невозможно было отрицать. Озябшие кончики пальцев в пластырях наконец‐то согрелись, по лицу потек румянец, и ноющая боль в груди, где зияла рана, тоже успокоилась. Даже мышцы перестали тереть по костям, как наждачка. Франц двигался плавнее и быстрее, видел дальше, слышал больше, лучше соображал. Зрение снова стало острым, а голод – терпимым и тупым, больше не мучительно-свербящим.

К этим чувствам – силе, уверенности, удовольствию – было слишком легко привыкнуть. Они могли убедить Франца отказаться от смерти, поэтому он так и старался их избегать.

Незаметно отставив детский стакан с узорами животных, сам Франц отодвинулся подальше от окна: солнце почти залило диван. Ивы жались к каменному фасаду Крепости, как к материнской груди, а длинные золоченные листья скользили по витражным стеклам. Сойки пели им, будто утешали, и, прислушиваясь к ним, Франц даже не сразу понял, что действительно может их услышать. Их, а не барабанную дробь, от которой дрожали стены и даже у Джека болела голова, хоть той и не было.

– Здравствуй, Лора. Будешь ужинать? Точнее, завтракать. Или погодите… Который сейчас час? Ой, уже одиннадцать утра, кошмар!

В подтверждение кукушка крикнула столько же раз подряд. Грязный сервиз, маленький китайский чайник и пустая нефритовая бутылка, на стенках которой лоснился винный блеск, быстро переместились в заставленную раковину, уступив место белоснежной скатерти и двум тарелкам с супом. Титания неторопливо поглощала свою, держа ту на коленках, в то время как вторую Джек наполнил и поставил наспех, аккурат в тот миг, когда о лестничный пандус со знакомым звуком ударилась инвалидная коляска.

– Вы здесь что, всю ночь сидели? – спросила Лора, проезжая между кресел, чтобы сделать по гостиной круг и, глянув на суп лишь мельком с присущей ей брезгливостью, вкатиться в кухню. Франц не пошевелился, даже когда она проехалась ему по ногам.

Лора была в порядке. Лора и впрямь была жива.

Он словно бы не верил в это до конца, пока не увидел ее лично. В клетчатой рубашке поверх майки, расклешенных светлых джинсах, какие Франц не видел с восьмидесятых, и вся в румянах, пудре и голубых тенях, Лора выглядела совершенно обычно и ничем не отличалась от себя вчерашней. На тонких белых веках и под ними эти тени напоминали морские волны, расплескавшиеся из таких же лазурных глаз. Пушистые ресницы были такими светлыми, что, когда Лора поворачивалась к солнцу за окном, они будто бы исчезали вовсе. Каре, похожее на курчавый тополиный пух, подсвечивалось тоже. Она забыла зашнуровать кроссовки, в которые зачем‐то уже обулась, и, если бы не это, Франц бы не посмотрел на них и не заметил бы ее лодыжки. Он не понаслышке знал, как прятать свежие порезы, и что рельеф бинтов всегда проступает сквозь плотные и высокие носки.

– Ты вчера не видела ничего и никого подозрительного? – поинтересовался Джек, когда коротко ввел Лору в курс дела, и принялся перечислять: – Рыжего коротышку, супер-сильного мужчину, еще одного рыжего, только в деловом костюме, приличного такого вида… Или человека, улыбающегося настолько широко, что еще немного и ему придется зашивать рот.

Лора сильно хлопнула дверцей холодильника, выудив оттуда молоко в бумажном пакете и банку арахисового масла.

– Хм, нет, не припоминаю.

– Ну и славно, – вздохнул Джек. – Ты, кстати, сегодня что‐то рановато. Всю ночь играла, да? Ты вообще спала?

– Спала, – ответила Лора коротко. Послышался звон, с каким радужные хлопья-колечки падают на дно керамической миски, а затем бульканье топящего их молока. Куриный суп Джека, как всегда, остался без внимания.

– Еще мэр просил тебя найти какие‐то чертежи водопровода, которые ты делала полтора года тому назад, и отправить копии ему…

– Ага, ага. Эй, Франц, отвезешь меня на репетицию к Душице? Я обещала, что в этот раз приеду.

– А?

Титания слегка пнула оцепеневшего Франца под столешницей. Ее серые, большие, как блюдца, глаза отражались в бульоне с плавающей лапшой. Титания смотрела в свою тарелку, но острые кончики ее ушей, режущие черную копну на локоны, подергивались, как у кошки.

Франц перевел взгляд с нее на Лору, завтракающую за столом, вид на который открывался через арку. Она немного чавкала, когда жевала. Несколько раз моргнув, Франц обратился к напольным часам напротив и вспомнил, что раньше, до того как у Лоры случился очередной приступ нигилизма, он как раз возил ее к Душице примерно в эти же часы.

Неужели… Это его шанс!

Франц завел «Чероки» раньше, чем Лора успела допить из своей тарелки окрасившееся молоко. Истертая на локтях кожанка с металлическими кнопками, рваные на коленях джинсы и новая-старая кепка из шкафа взамен потерянной бейсболки с надписью «Bad Wolf» вызвали у Лоры многозначительное «Хм-м», когда Франц открыл для нее машину и помог забраться внутрь. Выпитая кровь, которая будет поддерживать в нем силы еще минимум неделю, если Франц не найдет способ выпустить ее, будто сделала Лору эфемерной в его руках, избавив от половины веса. Франц легко вытащил ее из кресла, как котенка, и не издал ни звука, даже когда вновь запутался в ее безвольно свисающих ногах. Все так же с недовольно сморщенным лицом Лора все это время подозрительно молчала.

Тихая. Такая тихая. И теплая.

Франц прильнул ладонью к ее спине между лопатками, придерживая, пока она устраивалась на сиденье поудобнее. Затем обошел «Чероки», стряхнул бронзовые листья, забитые ветром под щетки на лобовом стекле, и сел за руль, в душное тепло печки и сладкий аромат жвачки. Лора снова рассасывала и грызла леденцы, лениво крутя радио со станции на станцию: джаз, новости, снова джаз. Рукава ее рубашки с джинсовой курткой были натянуты почти до кончиков пальцев, будто она замерзла.

– Извини, что бросил тебя на базаре, – сказал вдруг Франц и вздохнул так громко, как если бы у него наконец‐то перестал болеть живот.

К тому моменту Лора успела ровно пятнадцать раз переключить радиостанцию, а темно-синие дома выросли по обе стороны дороги. Мраморные статуи выдающихся горожан – архитекторов, художников, меценатов, докторов – смотрели на гуляющих туристов свысока, пока «Чероки» медленно резал Самайнтаун, следуя за указателями. Бар «Жажда», куда местные ходили только репетировать или пить божественный «Ихор», днем словно растворялся, сливаясь с красно-желтым горизонтом. Франц даже не понял, как проехал мимо, и Лора, благо, тоже.

На стекле, к которому она прислонялась лбом, остался отпечаток. Она дернула ремень безопасности, впивающийся ей под горло, и закинула в рот новый леденец.

– Бросил? – переспросила она будничным тоном. – А, ты про вчера. Ничего, бывает.

Франц провел языком по своим зубам, нащупал им клыки и надавил. Слова, которых казалось недостаточно, но которые он тем не менее все равно больше не мог держать внутри, были со вкусом крови:

– Я не должен был оставлять тебя одну. Ты самостоятельная и все такое, да, бесспорно, но это было ужасно некрасиво с моей стороны. И опасно вдобавок, учитывая, что в городе уже двоих убили. Я просто увидел свою… м-м… бывшую и решил ее догнать, но это оказалось плохой затеей.

Оправдания полились из него потоком, и он даже не сразу заметил, что Лора в кои‐то веке смотрит на него в упор, с хрустом разгрызя леденец.

– Бывшую? – нахмурилась она. Голос ее был ровным, холодным и все еще сухим, как осенний ветер, воющий за окном и несущий гниющие листья, но Францу почудилось в нем недовольство, которое Лора впервые решила не выражать напрямую. – Не знала, что у тебя была девушка. Ты же только и делаешь, что постоянно убить себя пытаешься, откуда у тебя время на свидания? Берешь теперь выходные от попыток суицида?

– Это бывшая из далекого прошлого, мы познакомились еще до того, как я пристрастился к суициду, да. И «бывшая» она, м-м, с большой натяжкой. Эта дамочка типа обратила меня в вампира… Ну, я так полагаю…

– Ага. Понятно.

И они снова замолчали до самого конца пути.

Глядя на ее точеный профиль в солнечном свете, зернистом и шафрановом, каким оно бывает только в октябре, Франц почувствовал, как к нему возвращается покой. Странное и изматывающее чувство, которое Франц испытывал всю ночь до этого, тоже напоминало вампирский голод, но другой природы. Недолгий разговор в машине немного утолил его. И хотя что‐то все еще ворочалось внутри тревожно – особенно при взгляде на ее лодыжки, право расспрашивать о которых Франц явно еще не отвоевал назад, – он уже чувствовал себя довольным. Он не только не угробил ее, но и даже извинился, преступил остатки гордости, которые Лора еще не успела раздавить. Каков же молодец!

Франц сделал радио погромче, весело качая головой. Печку пришлось выключить – на улице сегодня резко потеплело.

– Не жди меня, – сказала Лора, когда Франц припарковался у дверей с неоновыми балками, пульсирующих днем тусклым розовым свечением.

Франц вылез из машины, помог вылезти из нее Лоре, а затем рефлекторно увязался следом за ее покатившейся коляской.

– Ага, еще чего! Чтобы Джек башку мне оторвал, и мы с ним оба с тыквами ходили?! Я уже оставил тебя раз! Неужели так понравилось?

– Это финальная репетиция перед Призрачным базаром, а финальные репетиции могут длиться по пять часов. Я долго играть буду, – бросила ему Лора через плечо. – Хочешь, поезжай пока по своим суицидально-вампирским делам, а потом вернешься. Только возьми мобильный. – И она вслепую перекинула ему телефон с мигающими кнопками и ленточным шнурком. Франц так редко получал его в распоряжение, что едва не выронил и покрутил перед лицом, не зная, что и куда нужно нажимать. – Позвоню тебе из вон той будки возле бара, когда можно будет забирать.

Он не успел придумать, что ей возразить, и решить, есть ли вообще для этого причины. В конце концов, он все равно хотел разыскать Кармиллу и проверить, не померещилась ли она ему тогда, так что дел было невпроворот. Кто‐то, выходя из бара нетрезвой шатающейся походкой, учтиво придержал для Лоры дверь, и она без лишней болтовни вкатилась в «Жажду». Белокурая макушка, кудрявая и пышная, как мочалка, замелькала в панорамных окнах, где‐то между круглыми столами и сценой, с которой всю улицу уже сотрясал бодрый инди-рок. Звучанию не доставало только барабанов.

– Опять командует, икра рыбья, – буркнул Франц, пряча сотовый в карман и прислоняясь спиной к капоту машины. – Будто и не случилось ничего. Даже не злится на меня… Как необычно. Это точно Лора?

* * *

– Лора!

В отличие от бесчувственных и немых ног, замотанных бинтами почти до колен, руки Лора контролировала прекрасно. Пожалуй, даже лучше, чем любую другую часть тела. Тем не менее она их тоже не щадила. За ночь пальцы налились, распухли. Нежная, отвыкшая от усердной работы кожа покрылась мозолями, и несколько из них лопнули под пластырями, когда Лора заняла свое место за установкой на сцене и взяла барабанные палочки вновь. Между фалангами потекли липкая лимфа и багряно-оранжевая, смешанная с нею кровь. Она закапала на барабаны, и, казалось, от этого музыка Лоры зазвучала еще громче, еще отчаяннее, словно установка одобрила кровавую жертву. Руки Лоры двигались отдельно от остального тела, и в тот момент она не смогла бы остановить их, даже если бы захотела; даже если бы кто‐то из группы подошел и столкнул ее со сцены.

Когда Джек впервые предложил ей попробовать барабаны и вкатил в комнату чью‐то изношенную установку, отданную в дар за его заслуги, Лорелея рассмеялась.

«Ты серьезно? – спросила она, – Ты в курсе, что тут есть ножные педали? Без них не сыграешь часть композиций».

И хотя Лора действительно не могла использовать кардан, а потому лишилась баса, теперь она признала: Джек был очень проницателен. Ибо Лора создана для музыки буйной, неистовой, грохочущей. Только благодаря барабанам она до сих пор и не сошла с ума.

На них она играет свою ярость.

– Лора, ты вообще слышишь музыку?! Ты здесь не одна играешь, Лора!

Парафин и воск, которыми она смазала барабанные палочки перед выходом на сцену, не помог: на ладонях взбухло еще больше волдырей. К сочащейся из них крови примешался пот. Волосы облепили лицо, мокрые щеки горели. Дыхание сбилось, словно Лора пробежалась впервые за тридцать лет. Голова опустела, сотая репетиция за сутки вытравила из нее все дурные мысли. Страх кислотой вылился на тарелки, малые и большие дэмы, и Лора прикрыла глаза, наконец‐то чувствуя облегчение. Оно, пьянящее и теплое, как выпитое молоко с медом, заставило ее запеть.

Все началось с мурлыканья в такт ударам, а закончилось сведенным болью горлом и привкусом меди на губах. Не всем морским девам даны чары, не все морские девы созданы, чтобы заманивать в пучину и топить. Последнее делали сирены, они пели душам, которыми питались. Русалки же пели лишь умам. Красиво, мелодично, на звук от сирен и впрямь почти не отличить, но то просто развлечение, а не способ выжить. До того как впервые ступить на сушу, Лора даже не знала, что так умеет. Что если спеть кому‐нибудь живому, а не скалам и прибою, как она от одиночества пела прежде, то взгляд человека становится стеклянным, тело вялым, а воля гибкой и послушной. Что так она может велеть не двигаться, хоть и ненадолго, или заставить отдать ей украшения, вещи, кошелек (что очень пригодилось позже, когда она снова осталась совсем одна). Правда, вместе с тем Лора узнала кое-что еще – то, что жизнь к ней поистине несправедлива. Будучи русалкой, Лора могла петь, сколько пожелает и сколь угодно громко, но не имела никого, кто мог бы ее слушать. Став человеком, она получила в распоряжение целый мир, но петь, как раньше, не могла – человеческая плоть, слишком слабая, не подходила для русалочьего голоса.

И все же иногда, но он звучал. Прямо как сейчас, когда Лора расслабилась, забылась. Инстинкты ведь есть у всего живого, их не перережешь ножницами, не убьешь проклятием. Инстинкт русалки – петь. Грех не поддаться ему, когда так хорошо. Когда стучат барабаны, как пульс в висках, и затяжное, бессловесное пение сплетается с ними, эхом отзывается во всех углах и трещит в воздухе, будто резонирует. Лорелее казалось, что ее пение еще никогда не было настолько мощным и прекрасным. На сей раз в нем было нечто большее, чем кровь, медленно собирающаяся во рту, и призыв повиноваться.

В руках бармена за стойкой лопнула бутылка.

– Что она делает?! Ее пение…

– Так красиво…

– Лора!

Что‐то произошло – нечто большее, чем происходило с Лорой прежде, – но раньше, чем она поняла, что именно, Лора устала и очнулась. На сцене, окруженной софитами и пустыми средь белого дня диванами, с которых на них смотрели лишь декорации-манекены – их зрители, – воцарилась тишина.

– Успокоилась? – спросил басист раздраженно, держа ладонь поперек блестящих струн своей гитары, висящей на ремне через плечо.

Признаться честно, Лора даже не помнила членов группы по именам. Они играли вместе уже год, а Лора вечно обращалась к ним не иначе, как «Эй», и различала всех исключительно по специфическим чертам. Длинные сальные патлы у этого самого бас-гитариста; вечно синие, как у утопленницы, губы и колечко в носу у другой гитаристки; пышная грудь, размером с саму Лору, и выбритые виски у клавишницы; ну и, конечно, Душица, которая, как всегда, опаздывала на репетицию и велела по телефону, чтобы начинали без нее. Та была единственной, кого из уважения к ее голосу и хватке Лора все‐таки знала и помнила хорошо.

– Не понимаю, на кой черт Душица вообще ее притащила?! – раздалось из-за электронного синтезатора, стоящего в ореоле желтого луча, мигающего над сценой. – Она даже бас-барабан из-за педали использовать не может! Какой из нее барабанщик?

– Да ладно тебе. Отсутствие баса не особо слышно, когда играем вместе. Зато с ритмом у нее хорошо, – неожиданно заступилась за нее гитаристка. – К тому же, у нас, в Самайнтауне, других барабанщиков нет, мы на ее место полгода никого найти на постоянку не могли…

– Это и неудивительно. Вы ведь все здесь бездари бесталанные.

Слова вырвались из Лоры вместе с выдохом, и тишина, снова накрывшая сцену бесцветным куполом, зазвенела вместе с бронзовой тарелкой, которую басист нечаянно задел локтем, когда перегнулся к Лоре через установку.

– Что ты сказала? Повтори-ка.

Но она не стала повторять, а пояснила вместо этого методично, вытирая со лба пот рубашкой, обмотанной вокруг пояса поверх майки:

– У этой вот не гитара, а старая рухлядь, которая постоянно расстраивается прямо во время игры. Ты что, повязала бабушкину пряжу вместо нормальных струн? Или гитара досталась от покойного деда? Что на счет тебя, – Лора перевела вытянутые палочки с резко поникшей гитаристки с синими губами на грудастую клавишницу, – кажется, нимфу. – Ты вообще по клавишам не попадаешь, играешь невпопад, со слухом явно проблемы. А ты, – она посмотрела на басиста, чьи глаза налились кровью, стоило Лоре обратиться к нему, – помойся для начала. В конце двадцатого века вонять уже не модно.

Барабанные палочки со стуком ударились об пол, куда Лора демонстративно швырнула их, как мусор. Затем она выехала из-за установки и скатилась со сцены с приставленным для нее пандусом почти что кубарем, но зато сама и побыстрее, пока ошеломленные ее выходкой музыканты не успели опомниться.

– Передайте Душице, как вернется, что я ухожу из группы. В жопу ваш рок, неудачники.

Бармен, лениво собирающий осколки и втихую прикладывающийся к хрустальному сосуду с «Ихором», икнул Лоре вслед. Она прокатилась мимо стойки из бордового гранита и танцевальных шестов, затем попетляла между пустыми столами, заляпанными коктейлями, и обогнула компанию вампиров-завсегдатаев, развалившихся за одним из них. Очевидно, те ненавидели дневной сон в клишированных гробах, поэтому причмокивали «Кровавой Мэри» средь белого дня. На Лорелею смотрели их впалые, светящиеся в полумраке клуба глаза, и она поежилась, прежде чем наконец‐то выбралась из душного прокуренного зала. На ее губах цвела улыбка. Лора никогда не чувствовала себя так бодро и свежо, как когда напивалась чужой ненависти и выплескивала свою. По-другому радоваться Лора и не умела в принципе. Уж точно не после того, как жизнь отняла у нее все другие способы.

– Вот зараза! – выругалась она, когда подкатилась к стеклянной двери, прищурилась и разглядела старый «Чероки» на парковке. – Мы ведь часа два репетировали, а он все еще здесь. Все же решил дождаться меня, придурок! Вот почему он стал таким послушным так не вовремя?! Как проскочить… Эй! – Уродливый охранник в спортивном костюме, которого Лора сначала приняла за статую гаргульи, какие красовались снаружи на карнизах домов, посмотрел на нее поверх разложенной в руках газеты с кричащим заголовком «Новое убийство – в реке найден труп молодой девушки!» – Можешь выпустить меня через задний выход? Тот, что для персонала. Там бордюров нет, я на коляске через главный с трудом въезжаю, неудобненько.

Иногда взывать к жалости все же приходилось. Зато уже через пять минут, застегнув до горла джинсовую куртку, Лора колесила по улицам Самайнтауна, оглядываясь на «Жажду» и проверяя, стоит ли по-прежнему «Чероки» на парковке, не заметил ли Франц ее и не выскочил ли следом.

Ветер, нетипично теплый для октябрьского дня, но цепкий и назойливый, несущий аромат гниения, забрался ей под одежду и высушил покрытую испариной кожу, а телу и разуму помог остыть. Лора доехала до краеведческого музея, на углу которого в ларьке продавали тонкие кружевные блинчики с молочным шоколадом, выдавая их за традиционное лакомство Самайнтауна (коим они не являлись), и свернула за угол. Тем самым она окончательно стала невидима для обзора с парковки и, облегченно вздохнув, принялась думать, куда ей ехать дальше.

«Когда ножницы не сработают, я буду ждать тебя».

Вот только где, Осень побери?! Почему сразу нельзя было сказать?

Впрочем, наверное, потому, что Лора тогда ничего не хотела слушать. Была слишком уверена в себе, ножницах и своем везении, которое, как ей казалось, когда‐то ведь должно было нагрянуть. Что ж, не нагрянуло. И вот где она сейчас: катается туда-сюда по широкой пешеходной аллее, названной Роза-лей в честь Розы Белл и вымощенной розовым же булыжником, похожим на кварц. Эта улица считалась главной, тянулась сразу через два района и, изгибаясь колесом, уходила вниз к фермерским угодьям, оранжевеющим от тыкв, будто бы охваченным пожаром. По обе стороны улицы росли кустища разноцветных садовых роз с мелкими бутонами, подобными птичьим глазкам, и жасмин. За ними, уже осыпающимися в преддверии какой-никакой самайнтауновской зимы, прятались трехэтажные дома – сплошь магазины в мигающих гирляндах с меловыми досками и колокольчиками на порогах. Вывески гласили: «Зелья! Все эффекты – все ингредиенты», «Таро у Лаво. Услуги прорицания», «Книги, скрижали, древности», «Волшебный кофе. Купи коллеге проклятый латте!» Притормозив у того, в котором Лора обычно закупала тушь, чернила и листы, она невольно залюбовалась на витрину – в центре возвышался новый тубус из молочной кожи с ремешком и золотыми бляшками. Таращась на его ценник с тремя нолями и заставляя пешеходов плавно обтекать ее по краю тротуара, Лора не сразу заметила соломенную куклу, что подпирала тубус собой. С юбкой из тряпиц и с женским нарисованным лицом, она сидела на горе альбомов, будто тоже продавалась здесь, в магазине для художников и творческих профессий. Странная, еще и без цены, кукла сидела так, чтобы смотреть на Роза-лей с наклона и видеть каждого, кто взбирается по ней, как Лора. Одна из сплетенных ручек каким‐то образом держалась на весу, указывая вправо.

Лора недоверчиво покатилась в том же направлении – в другой стороне она все равно уже была – и действительно! Не то расчет, не то судьба: в кафе через дорогу на веранде, окутанной багряным и золотым плющом, сидел тот самый человек. Он улыбался, даже когда его не видел никто, кроме чашки с кофе, что дымилась на столе. Черноглазое веснушчатое лицо с ямочками на обеих щеках обрамляли льняного цвета кудри, кончики которых колыхались на уровне горловины водолазки. Лора доехала до светофора, пересекла дорогу вместе с гомонящей толпой туристов и вкатилась на веранду по удивительно плавному, широкому подъему, будто сделанному специально для нее. Коляска скрипнула, но не застряла.

– Я заказал тебе горячий шоколад с бельгийской вафлей. Раз пригласил, то угощаю! – произнес Ламмас, едва она приблизилась к его столу, круглому и накрытому белоснежной накрахмаленной скатертью. Стула напротив не было, и Лора пристроила свою коляску там, где он предполагался. Перед ней уже лежали салфетки и приборы, а чуть дальше, на половине Ламмаса, устроилась такая же тряпичная кукла с женским лицом, как та, что указала ей путь.

– Для чего она тебе? – спросила Лора, осторожно ткнув пальцем в ее набитое соломой тельце. – Не в первый раз такую вижу. Похожа на какой‐то детский оберег.

– Друзья, с которыми я приехал в город, по уши в делах, а мне нужна компания, – ответил он небрежно, махнув рукой в перчатке. – Увидишь таких кукол в городе – не трогай их. Они все мои, а я весь их. Безвредные. Просто нравятся. Красивые ведь, разве нет?

Лора с трудом проглотила «Ты что, слепой? Они же стремные, просто жесть!» и уставилась в тарелку, которую официант поставил перед ней. Вафли в форме двух летучих мышек блестели в глянце кленового сиропа, шарик ванильного мороженого таял, пропитывая их, а шапка из взбитых сливок на горячем шоколаде в кружке была такой высокой, что почти доставала Лоре до подбородка. Однако даже с ее пустым желудком она совсем не хотела есть – лишь сбежать отсюда, пока не стало слишком поздно.

Она бы так и сделала, если бы не ноги… Тощие, немые, обмотанные бинтами с растертой под ними морской солью, на щиколотки которых уже наверняка снова вернулись кольца чешуи. Лоре было достаточно вновь вспомнить, что она не чувствует ничего от самых бедер, чтобы смелость вернулась к ней.

– Откуда тебе известно, как вернуть мне способность ходить? – спросила она Ламмаса в лоб. – Ты вообще знаешь, кто я и почему я такая?

– Ты Лорелея Андерсен, русалка, – ответил Ламмас, поднес чашку с кофе ко рту, а затем вернул ее на блюдце. Лора бегло в ту заглянула: количество кофе не уменьшилось ни на каплю. Ламмас лишь делает вид, что пьет, поняла она. – Морская ведьма предложила тебе сделку, и ты, дуреха, согласилась, ведь плату она потребовала не тотчас, а «когда‐нибудь потом, когда придет время». Хотела, чтобы ты перед этим к жизни и людям привязалась, очевидно. Ты и не почуяла подвоха. И даже не задумалась, что в сделку нужно не одну вещь включать, а две – что ноги идут отдельно от способности ими управлять. Так ты пять лет прожила в прибрежном городке вместе с юношей, играющем тебе на мандолине у причала, и даже вышла замуж за него. А потом, одной штормовой летней ночью, когда вы двое собирали вещи, чтобы повидать мир, ты…

– Я поняла! – перебила его Лора. Она не выдержала первой, и Ламмас тихо рассмеялся, будто они играли в какую‐то игру. У Лоры было чувство, что она проигрывает. – Но откуда ты знаешь, как все исправить? Ты не похож на морскую ведьму. Кто ты сам такой?

– Ламмас.

– Я спрашиваю не имя. Я спрашиваю, что ты такое.

– Ламмас, – повторил он.

Лора вздохнула. Для нее это слово значило не больше, чем любой другой набор букв, и в конце концов она решила, что не так уж это важно для нее. Она снова окинула улыбающегося человеком взглядом от его кудрявой макушки до пол черного пальто. Высокий, стройный, в меру красивый, особенно на круглое юное лицо. Улыбка, правда, страшная, доверия не внушает. Но что еще Лора может потерять? Никаких сделок заключать она не станет, даже устно. Слова «Согласна» или «Да будет так» Лора давно выбросила из лексикона. Да и рискует она вовсе не собой, а «всемогущим» Джеком. Что может пойти не так?

Разве что перед ней сидит тот самый человек, который убивает горожан… Впрочем, даже это ничего не меняет. Ведь разве Лоре не плевать на Самайнтаун?

– Ну же, Лорелея. Пара часов, вкусный обед, светский разговор с рассказом о городе – и освобождение от немощи твое, – добавил Ламмас, будто бы знал, что Лору нужно немного подтолкнуть, придать уверенности, что все это сущий пустяк – какая‐то болтовня после всех усилий, что она уже приложила.

«Ничего страшного не произойдет, – сказала она себе, но чувствовала, будто себе же и врала. – Джеку это никак не навредит. Постараюсь рассказывать лишь то, что и так все знают. Да и что такого Ламмас может спросить, чего у меня еще не спрашивали отбитые поклонники Джека?»

– Что именно ты хочешь знать? – сдалась Лора в конце концов.

– Все. Начни с самого начала. Как вы с Джеком познакомились?

И Лора рассказала. О том, как вычитала о Самайнтауне из журналов и подслушала историю лаборантов в университете, которые отмечали здесь рождественский уикенд и остались в полном восторге; как решила посмотреть на город собственными глазами, авось найдет кого‐то, кто сведущ в проклятиях или неполноценных превращениях в людей; как уволилась со старой работы, собрала вещи и переехала сюда одним днем, промаявшись пять часов в самолете и еще столько же в поезде. О том, как Лора просидела сутки в «Тыкве», пока не придумала познакомиться с Наташей и попросить ее свести их с Джеком, она рассказала тоже. Об идиотском «собеседовании», которое ей пришлось пройти, о снятой у Джека комнате, и о том, как он помогал ей искать первые месяцы заказы, даже уговорил Винсента Белла выделить средства из казны на несколько проектов вроде автобусных маршрутов, увеличивших туристический поток. Невольно Лора перешла к тому, как изменила Самайнтаун за какие‐то четыре года, и гордость просочилась в ее голосе впервые не как яд, а как противоядие.

Она вспомнила, как ей даже вручили премию на одном из фестивалей и как Франц в шутку отнял у нее статуэтку в виде тыквы со словами «Встань и забери!». Лора поведала о ссорах, которые постоянно сотрясают Крепость, о розыгрышах над Джеком, в каждом из которых она на самом деле принимала участия не меньше, чем Франц, и о том, как ей досаждает их забота, как они вечно норовят забраться ей под кожу – не издевками и замечаниями, как все, а мерзкой добротой.

Ламмас слушал внимательно, не перебивая, и изредка направлял ее полившийся поток в то или иное русло. Интересовался, что Джек любит, какие фильмы смотрит, где гуляет и почему готовит, когда нервничает (об этом Лора проболталась нечаянно, точно так же, как и о том, что Джек частенько разбивает тыквы и идет за ними к Наташе, которая закупает их оптом за полцены). Вопросы Ламмаса казались Лоре безобидными и даже весьма посредственными для той платы, которую он ей посулил, и спустя час она даже начала получать удовольствие от беседы.

Лора выпила уже полкружки шоколада, когда он все‐таки спросил нечто необычное:

– А ты знаешь, где находится Первая свеча?

– Какая‐какая свеча?

– Сплетенная из семи стержней и с голубым огнем. Причем сколько лет горит, а все не уменьшается, и тепло от нее не исходит, только холод, как от свежевскопанной могилы.

– Ты про такие, как в тех тыквах? – уточнила Лора, махнув головой на оранжевых и круглых свидетелей их разговора. Тыквы с вырезанными на них рожицами, откуда лился бирюзовый свет, и которые по какому‐то глупому городскому суеверию было запрещено тушить, встречались на улицах Самайнтауна всюду, и даже кафе не было исключением. Здесь они сторожили веранду, расставленные поверх широких деревянных перил, словно часть декораций, подобная стогам сена на входе или зеленому плющу, увивающему балки и крышу веранды.

«Минутку, почему плющ зеленый?.. Разве он не был золотым или красным, когда я приехала сюда?»

– Да, такая же, но побольше, – кивнул Ламмас, протянул руку к перилам и погасил одну, несмотря на запрет: его палец пролез в глазницу маленькой тыковки и прижался к фитилю. Бирюзовое свечение померкло, и отчего‐то Лора поежилась. – Только ту свечу, что ищу я, Джек явно хранит не в тыкве. Возможно, она в доме, или он даже носит ее с собой…

– Нет. – Лора покачала головой, снова покосившись на изумрудные остроконечные листочки, цепляющиеся к краю их скатерти. Казалось, они становятся лишь ярче и зеленее с каждой минутой. – Ни разу не видела в Крепости то, о чем ты говоришь.

Это было облегчением – то, что ей даже не пришлось лгать. Лорелея сделала глоток горячего шоколада, чтобы смочить пересохшее горло, и откусила кусочек вафли. Ламмас замолчал, издав задумчивое «Хм-м». Кукла сидела рядом, слушала их и так же вежливо внимала.

– А Джек часто злится? – спросил вдруг он.

– Никогда.

– Так уж никогда?

– Ну, Франц, рассказывал, что на него порой находит, однако «к нашему счастью, Джек слишком хорошо воспитан, чтобы это показывать, и отлично держит себя в руках», – Лора передразнила, кривляясь так, что едва не пролила шоколад мимо рта. – Так что вывести Джека из себя невероятно сложно, если ты об этом.

– А у Джека есть возлюбленная?

– Ха, у парня без башки и в рюшах? Конечно, нет! У него поклонниц море, но исключительно как у городского символа, не более. Все его свидания заканчиваются провалами и нелепыми историями, которые только в баре за бутылкой вискаря травить. Да и слыхала, что Джек по Розе до сих пор сохнет… Эта основательница Самайнтауна, вот уже как полвека лежит в могиле.

– Ага, ага. – Ламмас махнул перчаткой, будто пролистывал скучную страницу в книге. – У Джека, что же, только вы есть, получается? Ты, тот вампир, не пьющий кровь, и Королева фей.

«Когда я успела сказануть, что Тита королева?» – озадачилась Лора. Ее губы сжались, пальцы нервно затеребили пластиковые колечки в ушах.

– Да, но ты говоришь о нас так, будто мы его семья.

– А разве нет?

– А разве да?

Что‐то в голосе Лоры надломилось, как и в ней самой. Пальцы в пластырях, которые она наклеила, пока болтала, со сломанными ногтями и все еще в следах от туши, сжали чашку так крепко, что чуть ее не раскололи. Лора даже не заметила, как выпила шоколад до последней капли, а вафли съела до крошки. Она отодвинула посуду от себя, давая Ламмасу понять: хватит с нее вопросов.

– Я доволен, все прошло блестяще! Спасибо за помощь, Лорелея Андерсен, – произнес тот, наконец звуча невероятно искренне. – Остался только один нюанс.

– Нюанс?..

– Выполнишь кое‐какое поручение для меня? И, клянусь, на этом я от тебя отстану!

Сердце Лоры, которое, по ее собственному мнению, было уже давно мертво, ударилось об изнанку ребер с такой силой, что она выронила на блюдце пустую чашку. Кто‐то с соседних столов обернулся на звон, а где‐то на дороге, перед которой они сидели, засигналила машина, заглушая ее брань.

– Так и знала, что тебе не только информация нужна! – воскликнула она. Вот оно – последствие отказа от заключения договора и колдовства, его скрепляющего. Свободна‐то свободна, но и ничем не защищена. Ламмас может ставить перед ней столько угодно новых условий, а Лора сколько угодно быть его марионеткой. Ну уж нет!

Ее руки запальчиво взметнулись вверх и едва не опрокинули весь стол. Лора потянулась к тарелке из-под вафель, чтобы схватить ее и метнуть Ламмасу в лицо, как он того заслуживал, но тот вдруг хохотнул.

– Ого, ты такая вспыльчивая. Да брось! Я же сразу сказал при знакомстве, что мне нужна ты, помнишь? Ты и информация, но «ты» важнее. Да и просьба моя мелкая, простая, из разряда помочь дорогу перейти. Ну же, пожалуйста! Ты уже столько времени на меня потратила, разве не обидно будет пасовать в самом конце? Тем более это правда последнее, что от тебя потребуется, могу поклясться, чем и как угодно. Мне больше некого попросить! Взгляни хотя бы для начала, ладно?

И Ламмас вытащил из-под стола бархатный мешочек размером с детский кулачок, внутри которого шелестело и перекатывалось что‐то, словно бы песок. Раздраженная, готовая немедленно уехать, Лора выхватила у него мешочек, потянула за кожаный шнурок… И увидела: нет, это вовсе не песок.

Это семена.

6

Темная половина

На заре веков и сорок лет назад

Если мироздание – это нить, то Самайн – коса, что ее режет.

Титания из года в год ждала, когда она вновь взмахнет в ночи и оставит шрамы на терновых кущах ее дворца, зияющие дыры, через которые можно будет просочиться вместе с духами и теми, кто тоже хочет есть или ищет встречи. Путников влекло сияние лей-линий, зазывала песня мертвых, которую они заводили хором на своем пиру в честь умершего Солнца. Семена Титании всходили, распускались сонные цветы и тоже начинали сиять. Леса тонули в дурмане и золотой пыльце, срабатывали старые ловушки, ловилась глупая и доверчивая дичь, роняя фонари, мечи и головы. Лишь в этот день дети Титании наедались до отвала, а она сама не покидала охотничьи угодья, добывая пропитание про запас, чтобы потом, когда Солнце посмеет возродиться и наступит светлая половина года, им не пришлось снова голодать.

Дети есть дети, а мать есть мать. Иногда они капризничали, и Титания брала детей с собой, учила их ремеслу охоты. Маленькими стайками они порхали над ее голыми плечами, крошечные крылья оставляли шлейф из серебра и издавали мелодичный перезвон, напоминая колокольчики в гривах господских лошадей. Все, как одна, феи размером с палец, нетерпеливы, вечно хотят есть, но послушны матери, преисполнены любовью к ней. Они помогали ей взращивать ягоды на тропах – пузырчатые, обманчиво похожие на ежевику, сок которых вязал язык, заодно связывая волю, – и безупречно черные цветы, которые каждый мужчина норовил сорвать, дабы подарить своей любимой. Сделав вдох над ними, он начинал видеть о ней сны – и то был его последний сон на свете.

Охота в стае – удел волков, но Титания и ее дети не были волками. Однако после них тоже оставались потроха и кости, красная листва и кислый смрад, в котором еще долго гнили эти сочные, пузырчатые ягоды с цветами. Едва путник прикрывал глаза, едва оседал на землю, как голодные пронырливые феи принимались разделывать его. Пока живой, пока еще горячий, пока все чувствует, но не может шевельнуться (так вкуснее). Они дрались и ссорились, кому достанется нога, а кто получит честь прогрызть дорогу к сердцу через ребра. Их зубы – гвозди, ногти – иглы, серебряные крохотные крылья – лезвия ножей, а аппетит – как червоточина, урчание которой способен заглушить лишь чужой предсмертный крик.

В одиночку Титания действовала куда изящнее. Ее охота была танцем, призрачным женским силуэтом, скользящим за деревьями, между ними и на них; бесшумными шагами, ажурной диадемой, сплетенной из лунного света ядовитым пауком; чертополоховым браслетом, прекрасным голым телом с округлыми грудями и плавным движением ногтей, манящим за собой. Черные локоны, разрезанные острыми ушами, струились по спине, обрамляя ямочки над поясницей. Они цеплялись сначала за растения, а затем за ноги, руки, шеи тех, кто по глупости ухватился за нее. Полупрозрачный плащ из паутины, раскрытый ветром, на уровне лопаток складывался в пару мерцающих воздушных крыльев. Давно лишенная крыльев настоящих – когда‐то Титания порвала их, чтоб сплести детям колыбель, – она любила прикасаться к этим. Поглаживала их и слушала шепот у костра, наблюдая за пламенем перед тем, как оно навек затухнет:

– Неблагие феи бродят здесь! А в самое темное время, с Самайна по Имболк, их Королева нисходит лично. Соблазняет пылких юнцов, мужей благородных дурит, но никогда – стариков или женщин. Увидишь ты девку лесную, голую, с грудью наливной, как медовые яблоки, да улыбкой, будто бы только для тебя предназначенной, – отвернись, не смотри, иди в противоположную сторону, а не за ней! Иначе заведет к черным цветам, черным же ягодам, и найдут тебя поутру по кусочкам или не найдут вовсе, пустую могилку закапывать будут. Крестись, если за руки тянет, железной бляшкой маши, резы из рябины в нее швыряй, которые я тебе подарил. Феи то – понял меня, дуралей? – феи, не девки! Запомни! Слушаешь меня, сын?

Он слушал, но это его не спасло. У того костра Титания сразу двоих забрала: и юнца-дуралея, которого поучали, и отца его, мужа седого, но, к его несчастью, еще не старца. Мясо последнего, впрочем, почти потеряло вкус, его она могла бы не брать, но тоже хотела преподать свой урок: негоже от ее угодий отваживать, мешать и мешаться. Железо использовать вздумали, ожогами белизну ее фарфоровой кожи метить? Рябиной травить, силы отнимать, усмирять, как зверя хлыстом? Никакая она им не девка и даже не фея!

Титания – королева Неблагого двора.

Титания – мать.

И, как любая хорошая мать, она убивала сотнями тысяч, чтобы ее дети были сыты и счастливы. Чтобы голод, их естество, – есть, есть, есть, – спал мирно и долго, как они сами, свернувшись калачиками под ее крылатым плащом. Даже если из-за этого не могла спать сама Титания. Даже если она так устала, изнуренная вечной охотой, что ни звездное небо над головой, ни дворец из белого камня, ни полный желудок не радовали ее. Радовал только Самайн – и возможность уйти отсюда хоть ненадолго.

Титания – хорошая мать… Но все изменилось, когда изменились и времена: путники стали реже ходить в леса, сами леса – вымирать, а ловушки прозябали пустыми, бессильные и бесполезные. Так однажды темная половина года не принесла им пищи, и тогда дети Титании, – голодные, маленькие и плачущие от боли в своих животах, – решили сделать пищей ее саму. Укусили, вонзились мелкими зубками в грудь и живот, принялись рвать и жевать, прося поделиться собой.

«Дай нам себя, подари нам себя, позаботься о нас еще раз, будь хорошей матерью».

Хорошая мать и впрямь поделилась бы, но Титания – нет. Как только взмахнула следующая коса Самайна, как только разверзлись старые шрамы на мироздании, она бежала от них. Бежала так далеко и долго, что рваные укусы и раны, оставленные собственными детьми, успели зажить, а от вязовых ветвей на ней проступили новые.

«Вернись, вернись, вернись домой!»

Дети не последовали за ней – не знали, куда и как. Глупые и наивные, они слишком полагались на нее и верили, что она вернется. Что она отправилась на очередную охоту, что придет коль не с добычей, то с готовностью пожертвовать собой, ведь хорошие матери так и делают. Они не бросают детей на произвол судьбы. Чем им теперь питаться? Кто позаботится о них? Кто споет колыбельную певчим голосом, погладит между крылышками, поцелует, слижет кровь, умоет? Кто станет новой Матерью и Королевой?

Титания не знала. Титании было все равно. Она еще никогда так не боялась. Вот, значит, каково это – когда ешь не ты, а тебя. Когда ты добыча, а не охотник.

Ни разу не заходя в людские поселения прежде, она даже не поняла, как приблизилась к одному из них. Здесь не росли ее цветы и ягоды, не прятались ловушки и не ступало прежде ноги фей. Воздух, не отравленный пыльцой, казался чужеродно-сладким, пряным, как от специй, которые она однажды обнаружила в сундуке у заживо вздернутого на крюке торговца. Лей-линии вокруг пульсировали, словно вены на качающем кровь сердце, а сквозь сухие листья, золотые и багряные, проступили размытые очертания огней. Где‐то там Титания разглядела черепицы, статные фасады и огромные дома, переплетение дорог, звуков и людей. Они манили, теплые, живые – то, к чему она совершенно не привыкла, но к чему тянулась в глубине души, испытывая зависть и желание. Место, где царил покой, где никого не нужно кормить и убивать. Место, где она наконец‐то сможет отдохнуть после стольких лет охоты…

Титания собиралась отправиться туда, но человек с тыквой на плечах возник перед ней из ниоткуда.

– Привет!

Рефлексы острые, как звериные клыки, разум воспаленный и ноющий от бегства. Страх полился из нее, точно гной из раны, и, застигнутая врасплох, Титания среагировала мгновенно. Она бросилась вперед, подпрыгнула и ударом вонзила ногти аккурат в то место, где человек стоял и откуда испарился за секунду. Еще никто и никогда не подбирался к ней так близко, оставаясь незамеченным – значит, он опасен, подумала она. Осенний ветер ласкал нагое тело между бедер, по груди, спине и волосам. Титания втянула его со свистом, ощерила зубы, заточенные о людские кости. В тот момент в ней было больше от животного, нежели от женщины – от Королевы фей ничего не осталось и подавно.

Припав к земле, она посмотрела вверх. Человек с тыквой вместо головы раскачивался на одной из нижних веток вязового древа.

– Ой-ей! Ты чего такая злая? Я просто познакомиться хотел! Погоди, ты что, голая?.. Пресвятая Осень! – воскликнул он и закрыл треугольные глаза ладонью.

Титания зашипела, сгорбила спину, пряча лицо за ожившими под диадемой волосами, и сиганула на дерево по соседству, будто показывала, что тоже так умеет. Спустя секунду она полностью укрылась в его кроне, затаилась, изучая взглядом силуэт. Человек сидел напротив, но как человек не ощущался вовсе. Словно заветная самайновская ночь сгустилась и обрела мужскую форму. А затем еще одну, изогнутую и крючковатую, мелькнувшую прямо у нее перед лицом, когда она поднырнула под колючими ветвями и попыталась проскочить.

– Нет-нет! В город я тебя не пущу, успокойся для начала.

Нечто, похожее на косу, подцепило ее за паутинный плащ и откинуло обратно. Титания прокатилась по земле и приземлилась в ворох гниющих листьев, обратно за черту и кромку вязового леса. Желание перестать быть его частью, вырваться, забыть о зовущих голосах и шрамах, ослепило ее настолько, что, когда человек снова вышел к ней, она застыла, впервые разглядев его в упор.

До чего чуднóй! Ажурная рубашка, какую Титания встречала еще тысячу мужчин тому назад, подтяжки с короткими штанами, шерстяной лоскутный плащ… За свою жизнь она видала множество людей, бедных и богатых, здоровых и больных, царей и воинов, убийц таких же, как она, и даже хлеще. Но никогда – носящих тыкву вместо шлема и ворчащих вместо того, чтоб нападать в ответ:

– Да что с тобой такое?! Ты вообще понимаешь человеческую речь? Ауч!

Ее ногти прошлись в опасной близости от лица, вырезанного в оранжевой корке, и отскочили от лезвия прикрывшей его косы. Если бы он тут же взмахнул ей в ответ, Титания осталась бы без обеих рук. Он уже несколько раз мог ее порезать, даже разрезать пополам, но нет, не трогал, не причинял вреда – лишь толкал и скакал туда-сюда блохой, за ней и от нее, по деревьям и земле, по воздуху и тени. Последняя точно была живой, хватала Титанию за лодыжки и оттаскивала назад, едва она снова порывалась пересечь границу леса.

– Что, силенок не хватает тыкву раздавить? Хе-хе.

Над Королевой не смеются – Королеву почитают и боятся! Но только не этот странный человек. И, надо признать, смеялся он по праву. Каждый раз, когда Титании казалось, что ее пальцы вот-вот обхватят его тыкву и действительно раздавят ту в руках, он ускользал, распадался на маленькие крупицы темноты и появлялся где‐то сзади; то книзу головой, придерживая ее за крючковатый хвостик и свисая с ветки, то к Титании вплотную, кожа к коже. Она не чувствовала на шее его дыхания, не слышала острыми ушами пульс и удары сердца, и даже не была уверена, живой ли он вообще. Все, что Титания знала – что он гораздо ее сильнее. И что, возможно, не только о ней правдивы сказки, которыми пугают у костров.

«Дух пира? Это о таких, как он, травил байки тот торговец, пока мои дети сдирали с него кожу?»

Титания вспомнила историю, рассказанную затихающим пьяным шепотком. Таких историй она слыхала много: почему‐то все мужчины, если приходили в сознание перед смертью, принимались без умолку трещать! Пытались заговорить ей зубы и увлечь. У кого и вправду получалось, те жили немного дольше остальных. А все истории, которые они успели ей поведать, Титания выстругала на стенах дворца и в голове, запомнив слово в слово, ибо, кроме них, детей и голода, у нее не было больше ничего.

Пока Титания воскрешала в памяти ту самую историю, сбивчиво шептала ее себе под нос, сражение завершилось. Что‐то дернуло ее внутри, будто душа зацепилась за сучок, и ноги подогнулись сами. Диадема скатилась на жухлую траву, с треком разошелся паутинный плащ. Титания упала, и тень с тыквой и косой заслонила собой желтое свечение огней, к которым она так отчаянно стремилась. Несомненно, теперь ее ожидала смерть.

Готовясь к ней, она зажмурилась и подтянула к груди расцарапанные ноги. Фарфоровую бледность, как чистое полотно, расписало грязью, пóтом и румянцем. Титания не собиралась сопротивляться больше, хищник в ней извелся и спрятался в нору. Если Королева пала, Королева умирает, как и все, – таков закон природы и ее двора.

Она склонила голову над лежащей в листьях диадемой, принимая свою участь, прижималась к земле-подруге лбом в последний раз. Над ней поднялась коса…

А опустился теплый плащ из шерсти.

– Замерзнешь ведь, – сказал ей Джек тогда, укутал в снятую с себя одежду и протянул раскрытую ладонь, помогая встать. – Ну, давай, чего вся сжалась? Я тебя не обижу. Добро пожаловать в Самайнтаун!

На «спасибо» говорят «да не за что», на «как дела?» – «хорошо, а у тебя?». Босиком не ходят не только потому, что неприлично, но еще и потому, что в городе можно поранить ноги. В магазинах в качестве оплаты не принимают бабочек и сушеные цветы, а разноцветную коробку, которую называют телевизор, включают пультом – команду «покажи мне мир» он не понимает. Двери и окна не одно и то же (через последние нельзя влезать), вода в чайнике обычно закипает за пять минут, и лучше не раздеваться где‐то, кроме своей комнаты и ванной. Да, Джек многому научил Титанию, в том числе и тому, что на добро нужно отвечать добром, а на заботу – заботиться вдвойне. Последнее, правда, Титания додумала уже сама, поэтому и выскочила из Крепости вскоре после Джека, когда он отправился к Ламмасу на ужин.

Сердцу было слишком неспокойно отпускать его вот так, пускай он и попросил никого за ним не следовать. Но разве это честно: ее он, значит, защитил, а она его что, нет? Мать все еще есть мать, и пускай Джек вовсе не ее ребенок, таким инстинктам Титания не перечит – таким инстинктам важно доверять. «Будь рядом, ищи угрозу, охраняй то, что тебе доверили». А Джек, пригласив ее жить к нему под одну крышу, тем самым доверил ей всего себя. Тыква его, увы, не крутится во все четыре стороны. Так пусть смотрит только за одной – вперед, а Титания присмотрит за тремя другими. Она убедится, что он дошел и вышел, что он цел и что не одинок, если в него вонзятся зубы, как в нее когда‐то.

Перед выходом Титания надела простое льняное платье цвета трав, что оплели собою потолок и нянчили в стеблях винные бутылки, наполненные настоями, что она готовила. Тканевый пояс с россыпью графитового бисера туго обхватывал талию под ребрами, будто держал внутри ее колотящееся от тревоги сердце и не давал ему выпрыгнуть наружу. Черные волосы свободно струились вдоль лица, дрожащие, беспокойные, как она. Сверху Титания накинула невзрачное серое пальто с вышитым платком, а затем покрыла себя золотой пыльцой вдоль плеч и соткала гламор. Может, от Чувства Джека и не скроет, но поможет скрыться от других и не привлекать внимание. Сливаться с пейзажами Титания всегда умела, даже с городскими.

Она скользила меж жилых домов по переулкам, прыгала из толпы в толпу, отставая на дюжину шагов, но не выпуская из виду узкую спину в черном тренче, который сама же подарила. Джек будто бы гулял, а не шел на деловую встречу, на кону которой, возможно, стояла их судьба. Размеренными, неспешными шагами он спустился в низину Темного района, подошел к мосту… И остановился. Будто осматривал достопримечательности, он останавливался возле всех популярных у туристов точек, после чего побрел обратно, так мост и не перейдя.

Титания занырнула за остановившийся автобус, поток из которого хлынул к Джеку наперевес с фотоаппаратами, и поиграла нитями гламора на плечах, словно из глины лепя подходящий облик, чтоб не выделяться и не ловить косые взгляды. Сорок лет она не ходила на охоту, но охотник тем не менее проснулся в ней с одного щелчка. Тита сгорбилась, прищурилась, будто выслеживала добычу. Вот она – скрывается за углом! Титания выскочила и свернула следом. Острые кончики ушей подергивались. Впереди показалась Рябиновая улица, и Титания сжалась изнутри, готовая бороться с древом, что ненавидело всех фей, шéлки, гномов и даже некоторых нимф. Когда‐то из него здесь были рамы, скамейки, двери, мебель, но чем больше расширялся Самайнтаун, тем, благо, больше его жителей разделяли «рябиновую боль». И пускай теперь от нее улице досталось лишь одно название, корни рябиновых деревьев, когда‐то растущих здесь, но вырубленных, все еще спали в ее недрах. Каждый раз Титанию мутило, даже если она по Рябиновой улице не шла, а ехала в трамвае. Мигрень вкручивала в виски гвозди, и пыльца тускнела, рассыпаясь прямо в пальцах, как песок. Поэтому она вздохнула с облегчением, когда Джек вдруг снова изменил маршрут и отправился вдоль Роза-лей.

Титания следовала за ним по пятам и гадала, что же за адрес указан на визитке, которую Джек так и не дал никому из них прочесть. Вытащив ту из кармана, он принялся теребить ее в руках, и так они обогнули весь район… Пока наконец‐то не остановились возле Лавандового Дома.

Так вот почему он не сказал! Титания едва не зашипела, учуяв мертвецов.

– Спасибо, что проводила меня, Тита.

Конечно же, он понял, что она идет за ним. Тита осознала это еще в тот миг, когда Джек обошел Рябиновую улицу, которую просто так, без повода, никогда б не миновал (уж точно не после того, что на ней случилось). В конце концов, улицы Самайнтауна говорят с Джеком так же, как с Титанией – цветы. Гравий на дорогах шепчет, предупреждают болтливые горгульи на карнизах, окна мигают, как глаза, следят. Гламор опал с Титании, ненужный, перестали искажаться черты ее лица, а обличье меняться от одного к другому.

– Разве ты не должна быть в цветочной лавке? – спросил Джек. – Люди не переживут «особые поводы» без твоих особых букетов…

– Заговорила букеты наперед, попросила Линду подменить. Здесь мне важнее быть. Не дам тебя врасплох застать, – сходу сказала ему она, даже скорее вскрикнула. – Растерзать не дам, укусить волкам и лету не позволю! Буду сторожить, защищать хотя бы так, здесь, на всякий случай… Пожалуйста.

Она всегда начинала говорить рублено, когда из ее внутреннего шкафа, как называл людское нутро Джек, высовывал свою морду зверь. Когда было тревожно, как сейчас, и когда на ее семью кто‐то покушался. За подобное Титания никого щадить не станет.

Джек смотрел на нее темными треугольными глазами, улыбался вырезанным ртом. Титания почувствовала исходящее от него тепло, когда он кивнул и поманил ее рукой. Не отчитал, не отругал, не велел уйти. Принял заботу, как учил принимать ее других.

Титания послушно подошла к нему через дорогу, проложенную шиповыми кустарниками, – мельком подумала, что где‐то за ними, должно быть, и умер тогда Франц, – и остановилась рядом, тоже напротив Лавандового Дома. Огороженный деревьями, он, несмотря на популярность, всегда казался нежилым. Взирал на них тремя этажами тускло горящих окон, витражей с изображениями костей, маковых цветов и черепов. Из-под дверной щели и из круглого отверстия в чердаке струился благовонный дым, похожий на туман, и позвякивали кварцевые бусины на леске, отплясывая с ветром. Уши Титы снова дергались, как на охоте: внутри дома громко топталась и бродила смерть.

– Ты ничего не перепутал? Он точно здесь живет? – спросила Титания вполголоса, когда Джек, зацепив за подтяжки большие пальцы, медленно приблизился к квадратному крыльцу, будто примерялся. Как и во всех общественных местах, здесь вход тоже сторожили резные тыквы с бирюзовыми свечами. Правда, в Лавандовом Доме, несмотря на его размеры – а был то особняк побольше Крепости, – их было всего четыре, по две с каждой стороны от двустворчатых дверей. И на всех четырех улыбки – задорные, широкие, не то, что кислые лица тех, кто тут проживал.

– Живет ли, я не знаю, но адрес указан этот. Может, э-э, тут открыли ресторан? Или он снимает комнату? – наивно предположил Джек.

Титания покачала головой. Сеансы в Лавандовом Доме были расписаны на полгода вперед, и единственная услуга, которую они оказывали, – это вызывали мертвых на несколько минут, не считая вызовов в заветный день Самайн, стирающий границы, когда это можно было сделать аж на несколько часов (и в сотню раз дороже). Так что, учитывая их доходы и количество клиентов, Титания очень сомневалась, что им понадобилось открывать кафе или сдавать жилье. Скорее Джека здесь просто ждал никакой не ужин и не Ламмас, а ловушка.

В которую он прямо сейчас ступает, бодро задрав тыкву.

– Спрячься где‐нибудь, – сказал он Тите, мельком обернувшись. – Если мне вдруг потребуется подмога, то лучше, если о тебе до нужного момента знать не будут.

Титания кивнула, а затем, когда Джек все‐таки зашел, сделала, как он велел, – снова перешла дорогу и юркнула в заросли шиповника под сенью вязов. Небо покрылось пурпурными мазками, тени наслоились на лесную мглу. Стало прохладно и темно, как в ее первозданной колыбели. От этого Титания воспряла духом, уверенность вернулась к ней и уже не пошатнулась, когда в голове в который раз раздались слова – забытые всеми в мире, но не ею:

«Жил Самайн в краю жестоком – дух пира, что считался слишком добрым. Несмотря на то, у Самайна было все: семь братьев, кров, одно веселье. Не смолкали крики в час его явленья».

Если сказка не врет, то счастье Джека, что он ничего не помнит. Титания приложит все усилия для того, чтобы он и не вспоминал.

Она защитит Джека от всего на свете, даже от него самого.

* * *

Джек знал, что такое Ламмас. Роза рассказывала ему не раз.

– Это середина лета, – объясняла она, плетя маленькую куколку из соломы и ярких лоскутных платков, чтобы позже повесить ее на недавно окрепшую яблоню снаружи дома – это сулило сладкие и сочные плоды в следующий урожай. – Его еще называют Лугнасад. Праздник хлеба, самопожертвования, первых плодов, жизни и смерти. Бабушка говорила, что в этот день оборотни воют в пшеничном поле, женщины месят тесто на родниковой воде, боги играют свадьбу, и потому влюбленные тоже женятся на год, связывая руки белыми лентами. А еще в Ламмас принято загадывать желания! Словом, все это о плодородии и первой жатве, сборе диких трав и босых прогулках на рассвете. Так бабушка говорила, да, – повторила Роза и улыбнулась Джеку с заговорщицким прищуром. – А еще в этот день она всегда тушила потрясающую баранину с овощами и варила ежевичный морс! Может, как раз приготовим сегодня вместе для Доротеи?

«Ламмас – это середина лета», – повторял про себя Джек, пока брел по улицам Самайнтауна к нему на встречу. По пути он сорвал несколько соломенных куколок с деревьев – те висели даже вокруг Крепости, устремленные безглазыми лицами на дом, – а парочку сгреб со скамей и выступа фонтана. Все это время Джек принимал их за потеряшек или городские украшения, но теперь до него дошло: точно, это же те самые «кукурузные» куклы урожая! Обереги для детей и фруктовых рощиц от пожаров, засухи и тли. Джек даже не заметил, как они наводнили Самайнтаун, и пускай очевидного вреда они не причиняли, развесили их там и здесь, в его владениях, явно не просто так. Метки то или трофеи, как флаг на территории врага, но, казалось, будто там, где куклы, цветами сильнее пахнет и воздух неестественно для октября теплеет.

Набив соломенными мотанками все карманы, а затем отправив куклы в мусорный контейнер за углом, Джек принялся придирчиво оглядывать соседние деревья и заросли красного плюща на каменных стенах. Он не знал, что случается быстрее – убийство или клематисы, расцветающие, чтобы засвидетельствовать его, – но на всякий случай обошел весь район и не успокоился, пока не убедился, что в Темном районе нет ни одного фиолетового цветка, ни одного предвестника беды. Джек бы заглянул заодно и в район Светлый, раз на то пошло, но щелканье стрелок на башенной люкарне Самайнтауна подгоняло. Ламмас ждал его к шести, а Джек привык быть пунктуальным, даже если встречается со злом.

– Без пяти шесть, – декларировала медиум в белом балахоне с такими же белыми и короткими – буквально до кончиков ушей – волосами. Дверь Лавандового Дома закрылась за Джеком со звуком точь-в‐точь таким же, с каким гвозди вколачиваются в крышку гроба. – Вас ожидают наверху, я провожу.

Как и многие местные, Джек тоже недолюбливал Лавандовый Дом. Особенно теперь, когда догадка Титании подтвердилась. Все дурные люди и события почему‐то стекались именно сюда, как негожие мысли в больную голову. Непонимание этого действовало на нервы точно так же, как и дýхи, которые были здесь повсюду, словно Джек заглянул на только что открывшееся кладбище. Удивительно, но Чувство в нем дремало, – души, которые уже давно не здесь, а лишь заглянули погостить, Джек никогда не ощущал, – но зато кричала интуиция.

Громко и бесцеремонно призраки хлопали дверьми в длинных коридорах, прятались в набитых бархатом, гостями и благовонным дымом комнатах. Проносились мимо, невидимые, но вполне осязаемые – воздух вокруг искрился и двигался, даже когда переставал двигаться сам Джек. На плечах его собрались мурашки, а в груди – озноб, будто он вдохнул в себя ментол. В Лавандовом Ломе и вправду было холодно, словно не топились очаги, мерное горение которых Джек наблюдал из каждого угла. «Надо же, слухи не врут! Горят, а поленьев нет», – мысленно отметил он. Пламя начиналось из ниоткуда, просто висело в воздухе и жило в камине само по себе. Васильковые коврики стелились дорожками по всему дому и скрещенным, переплетенным лестницам из дуба, а деревянные панели на стенах – между теми самыми многочисленными дверьми – подпирали высокие столики-консоли, залитые черным воском от капающих в рожках свечей.

Пахло скруткой полыни. Доносился вой вдовы, наконец‐то увидавшей мужа в отражении старого зеркала, а на маленькой кухоньке в глубине дома гремела бронзовая посуда – и не факт, что стараниями кухарок, а не тех же духов. Джек знал, что все медиумы и работают, и живут в Лавандовом Доме – словом, принадлежат ему до кончиков пальцев и волос (может, поэтому большинство стрижется так коротко?). Но, сколько бы эта бледная девушка ни вела его по коридорам мимо приоткрытых спален, нигде Джек не видел ни постели, ни комнаты, хотя бы отдаленно похожей на уютный чертог. Спали ли они вообще? Или сны им заменяли опиум и транс, распевание призывов и молитвы, в которых угадывались валлийский и латынь? Под глазами каждого, кто ему встречался в коридорах, провожая посетителей, пролегали синяки. Осунувшиеся лица медиумов вызывали у Джека жалость, а вид юноши, мелькнувшего в дверной щели, голого по пояс и раскачивающегося туда-сюда на стуле – животный ужас.

– Миленько тут у вас, – сказал, однако, Джек, надеясь развеять этот жуткий саспенс. «Проводы» явно затянулись, коридоры казались бесконечными. Они проедали дом насквозь, как черви яблоко. А медиум все молчала, даже не посмотрела на Джека, когда тот заговорил, но кажется, зашагала чуть быстрее (наверное, чтобы он не успел брякнуть что‐нибудь еще).

За все те годы, что существует Самайнтаун, Джек ни разу не заходил в Лавандовый Дом. Ему хватило пройтись по нему всего раз, чтобы понять: больше он сюда, пожалуй, и не зайдет.

– Сюда.

«Все‐таки ловушка? Обидненько», – решил Джек, когда первое, что он увидел, зайдя в последнюю комнату в самом дальнем коридоре на верхнем этаже – это рослого, почти с городской фонтан высотой и шириной мужчину; с челюстью, как наковальня, и такими же кулаками. Сначала Джек принял то, что покрывало их, за грубо сшитые перчатки, но, присмотревшись, понял: это камень! Точнее, каменные наросты, квадратные и матовые бляшки, плотно покрывающие кожу от ногтевых пластин и до локтей. Рубашка едва сходилась на его груди. Если это он убил Франца, то понятно: против такого ни у кого не было бы шансов! Из-под его нахмуренных и низко нависающих бровей Джек даже не видел глаз, как, впрочем, не видел и того, есть ли в комнате кто‐то еще. Какая здесь вообще мебель и интерьер? Здоровяк закрыл собой весь вид!

– Леми, дай нашему гостю пройти, а мне – больше воздуха. Ты занимаешь слишком много пространства.

«Что верно, то верно», – усмехнулся в мыслях Джек. Тот, кого звали Леми, – «Леми? Да тут целый Голем!», – молча подчинился и отодвинулся в сторону, а затем послушно вышел за дверь, втянув голову в плечи и сжавшись, чтобы втиснуться в ее проем. Тогда Джек наконец‐то увидел: в Лавандовом Доме все‐таки есть спальня! Правда, она тоже скорее напоминала спиритический зал: доски Уиджи, хрустальные шары и оленьи черепа на комодах вместо журналов и будильника, люстра с абажуром, не пропускающие свет шторы с пушистыми кисточками. Постель скромно пряталась в алькове, и где‐то там же проигрыватель заунывно жевал джаз. Темно-красные обои с геральдикой увековечивал семейный портрет трех сестер Фокс – первых медиумов в истории – и черно-белые фотоснимки с сеансов и ритуалов, несомненно, подлинные. На некоторых из них призрачные силуэты стояли к держащимся за руки проводникам вплотную, дышали им в затылок, и от этого невольно возникало ощущение, что и здесь, в комнате, прямо за спиной, тоже может стоять кто‐то, кого никто не видит.

Напомнив себе, что бояться надо не мертвых, а живых, Джек передернул плечами и прошел вперед.

– А где еда? – поинтересовался он, вытащив из кармана тренча немного мятую визитку, прежде чем положить ее на круглый стол с двумя пустыми чашками и чайником, из вздернутого носика которого струился пар. – Разве это было не приглашение на ужин?

– Ты все равно не ешь, – небрежно ответил Ламмас. – Как, впрочем, и я. Так к чему переводить на нас, непутевых, пищу?

Повстречавшись с ним впервые, Джек решил, что он улыбается всегда одинаково, но нет. Улыбка, может, и не менялась внешне, но менялось ощущение при взгляде на нее. Сейчас Ламмас улыбался так, будто встретил старого приятеля. Он даже привстал из-за стола учтиво, пока Джек сам не сел, устроившись напротив. В тишине, что, как он знал по опыту, никогда не предвещала ничего хорошего, Джек смог еще раз бегло оглядеться.

«Он стоял там все это время? – задался он вопросом, когда вдруг заметил низкого рыжего парнишку у двери. – Это Франц его упоминал?»

Очевидно, что его, потому что на лицо парнишка на самом деле был мужчиной, с морщинками вокруг зеленых глаз, широкими плечами. Он то и дело прикладывал к пухлому рту кулак, не то покашливая, не то хихикая, но резко стих и перестал о себе напоминать, когда Ламмас тряхнул на него рукой, будто смахивал с пальцев брызги.

– Пак, у нас есть еще какие‐нибудь виниловые пластинки? Поставь что‐нибудь поживее, например…

Пока Ламмас говорил, Джек его разглядывал. Тот как раз отвлекся, а отвлеченный человек – открытый человек. Как ширму или нагромождение мебели от шкафа отодвигают, открывая к нему дорогу. Джек был бы дураком, если бы не воспользовался этим шансом и не начал с того, на чем закончил. Его внутренняя тьма потянулась ко тьме Ламмаса, ища тот шкаф, который в прошлый раз он не нашел, проверяя теперь уже внимательнее, но и осторожнее, по чуть-чуть, дюйм за дюймом. Должно же быть, в конце концов, хоть что‐то кроме пустоты, подобной бездне, и запаха цветов! Джек будто нырнул в поле клематисов. Возникло ощущение, что перед ним не человек, а еще один цветок или соломенная кукла, полая в груди. Только цветы в нем он и находил, сколько бы ни искал. Никакого шкафа, а души тем более.

– Опять ты за свое!

Джек одернулся и невозмутимо поскреб тыкву там, где у нее предполагался подбородок. Он не стал оправдываться и что‐то объяснять, ведь, очевидно, Ламмас уже знал, что и как Джек делает. Откуда – вот вопрос. Но у Джека были вопросы поважнее.

– Это ты убил Джерарда Мэнли и Хейзел О’Хара, не так ли?

За этим, в представлениях Джека, должна была последовать неловкая пауза, но Ламмас ответил довольно быстро, а значит, не собирался притворяться:

– А мне говорили, что ты мягкий и кроткий, – усмехнулся он, разливая по чашкам кофе приличия ради. – Их звали Джерард и Хейзел, да? Хм, не знал.

– Значит, все же ты, – огорченно подытожил Джек.

– Значит, я, – кивнул Ламмас.

Разбудить Барбару, обратить ее косой, наброситься и разрезать душу на столько же частей, сколько в Лавандовом Доме хрустальных шаров и фотографий – вот что хотелось сделать Джеку. Вот что он сделать и должен был. Хранители ведь оберегают, палачи казнят. Ламмас совершил преступление и обязан заплатить. Но… «Джерарда и Хейзел уже не вернуть, а вот другое вернуть можно». Чтобы убедить себя в этом и остаться сидеть на месте, Джеку пришлось вцепиться тощими пальцами в подлокотники стула.

– Мы с тобой видимся не в первый раз и, возможно, даже не второй, я прав? – спросил он. «Такой же, как я» – опять стояло в горле вместе с комом, пробудившись где‐то на уровне инстинктов, столь же первобытных, как жажда или страх. – Ты явно знаешь меня, но я не знаю тебя. Видишь ли, вот беда, я помню лишь последнее столетие, но не то, что было до него. Может, ты меня просветишь, а?

– Ах, так вот почему ты принял мое приглашение, – ухмыльнулся Ламмас. – Ты хочешь узнать, кто ты такой.

А Джек и впрямь хотел, пускай желание обрести утерянные воспоминания уже не было в нем таким отчаянным, как в первые годы после его пробуждения в вязовом лесу. Ведь Роза показала ему, что важнее «сейчас и здесь», чем «тогда и там». Она научила его на собственном примере, что Джеку не нужно знать, кем он когда‐то был, чтобы быть самим собой. Благодаря ей он смог смириться и отложил идею вспомнить в долгий ящик, перестал спрашивать у всех подряд, искать и даже размышлять об этом по ночам, ворочаясь с боку на бок. Может, иногда и представлял, но не всерьез; мечтал, но не слишком часто. Поэтому на какое‐то время Джек даже смог поверить, что прошлое его больше не интересует.

Пока не повстречал Ламмаса.

«Он такой же, как я. Значит, он может рассказать. Ведь иначе зачем еще он здесь?»

– Тебе интересно, где твоя голова, а, Джек?

Джек вздрогнул – и тем самым проиграл. Ламмас видел его насквозь. Как Джек и думал, он знает многое, и, очевидно, самого Джека в том числе.

– Я могу рассказать. У тебя есть какие‐нибудь предположения? Нет, ее не украла женщина, ха-ха! Все не настолько банально.

Джек передернулся еще раз. И кто из них двоих умеет читать души?

«Может, как всегда, виновата любовь? – брякнул Ральф однажды, когда все‐таки умудрился затащить Джека в бар «Жажда» пропустить пару стаканчиков «Ихора», который Джек все равно мог только нюхать. – Какая‐нибудь хорошенькая колдунья окрутила тебя? Влюбился, попросил ее руки сгоряча – с кем из нас, мужиков, не бывает? – а она голову твою взамен затребовала… Якобы в качестве клятвы, обещания. А ты, очарованный олух, сдуру возьми да отдай! Что если так дело было?»

Любовь. Тогда от одного этого слова у Джека заполошно забилось сердце, но где‐то, будто бы во рту, стало кисло. Мог ли такой, как Джек, когда‐то действительно влюбиться? Да настолько сильно, чтобы добровольно расстаться с частью самого себя. Он даже представить не мог, как держит в руках маленькие женские ладошки, не говоря уже о том, чтобы любить и, главное, обрести взаимность. Джек сейчас‐то никому не нужен, так вряд ли был нужен кому‐то раньше, хоть без головы, хоть с ней, хоть сразу с двумя. И Роза не в счет – у нее, считал Джек, просто не было иного выбора, зато было слишком доброе и большое сердце. Так что Джек знал: его голова явно не в руках женщины. Но и других предположений у него не было, поэтому Джек слегка перегнулся через стол и выжидающе поставил на него локти.

– Устроим обмен? – весело предложил Ламмас, так же легко прочитав и его интерес, не слишком‐то скрываемый. – Я помогу тебе найти голову, а ты отдашь мне взамен свой город.

– Что?

Джек решил, будто ослышался, и даже накренился еще немного ближе. Ламмас сидел со сложенными на коленях руками, откинувшись на спинку, и его голос не сорвался ни на одну октаву. Они словно обсуждали покупку акций.

– Я хочу забрать Самайнтаун себе. Город вечного лета привлечет больше туристов, чем город вечной осени, я уверен. Все ведь любят солнце и цветы! Особенно такие дивные, как мои. Что скажешь?

На его ладони, той, что не была облачена в перчатку и поднялась над черной льняной скатертью, вдруг из ниоткуда раскрылся клематис. Стреловидные фиолетовые лепестки пульсировали, а бледно-желтая сердцевина с пушистыми тычинками напоминала лапки паука. Сладкий аромат, который Джек отметил сразу же, как вошел, усилился и стал почти невыносимым.

Он был прав абсолютно во всем: Ламмас, лето, Лавандовый Дом, убийства. Этот улыбающийся человек заслуживал смерти мгновенной, и даже Барбара это понимала. Притворяясь обычной тенью, она дрожала под столом в ногах и уже собралась в узкую полоску там, где от рассеянного света должна была лежать пятном, готовая принять любую форму. Но Джек решил ходить по грани до тех пор, пока окончательно ее не стопчет.

– Зачем же ты убиваешь в городе, на который положил глаз? Всех туристов ведь так распугаешь, – заметил Джек веско. – И зачем собираешь части тел? Причем не одни и те же, а разные. Трофеи? Или все это для какого‐то ритуала? Зачем тебе нужен Самайнтаун на самом деле, Ламмас? Что ты будешь делать с ним?

Тот улыбался и молчал, но в этот раз его улыбка говорила больше, чем слова. Прошла минута, две… Никто из них не шелохнулся. Только некий Пак у двери опять хихикнул, будто находил все это смешным. Джек и сам чувствовал себя нелепо. Чего он хочет от того, у кого даже нет души? Или кто умеет прятать ее настолько глубоко, что ее поиск сродни прыжку в кроличью нору? Этот человек – или кем бы он там ни был – пытается разрушить то, чему Роза посвятила годы жизни. То, что Джек поклялся защищать, хранить как зеницу ока. Пусть над ним смеются, пусть показывают пальцем, пусть он, придя сюда, выглядит как дурак и трус, но Самайнтаун никто и никогда у него не заберет.

– Ну, можно и по-другому… – произнес вдруг Ламмас, не ответив на вопрос так же, как Джек до этого проигнорировал его. – Я могу забрать себе Самайнтаун сам, по кусочкам. Когда все здесь зарастет и даже сами жители покроются цветами, ты вспомнишь наш разговор и будешь жалеть, что не согласился сразу. Я ведь просто хотел быть вежливым…

– Я тоже. Как жаль, что у нас не получилось.

Тень Джека всколыхнулась. Тень Ламмаса – что он, правда, заметил не сразу – тоже. Вся комната пришла в движение.

Стол покатился по ней, как колесо, утягивая за собой стулья и комоды. Разбились хрустальные шары и раскололись спиритические доски с черепами, со стен посыпались фотографии в стекле и рамах. Спальня была большой, просторной, но даже она не смогла уместить в себе противоборство двух стихий. А они стихиями и были: цветы Ламмаса пожухли от осенних холодов, затхлые листья Джека расцвели от летнего тепла. Древко косы легло ему в ладонь, острое лезвие истекало тьмой, и одним взмахом, легким, будто он потягивался после сладкой дремы, Джек стремительно обрушил на Ламмаса режущий удар.

Раздался звон. На ковер и на разбросанную мебель полетели искры. Коса встретилась с изогнутым серпом.

– Не вмешивайся, Пак!

Джек даже не заметил, как тот, что у двери, попробовал напасть, подобравшись к нему с боку. На сморщенном лице сверкала зловещая ухмылка, но одно слово Ламмаса – и он прильнул назад к стене. Джек удивился, почему тот отказался от подмоги, но затем все встало на свои места.

– Барбара, – прошептал Джек, почувствовав, как она дрожит от натуги.

– Как ты ее назвал? – Ламмас вдруг осекся, но тут же тряхнул головой и кинулся на него опять.

Джек никогда прежде не встречал равного себе, и уж подавно не встречал того, кто его бы превзошел. Движения Ламмаса были выверенными, такими же воздушными, как его, но точечными, резкими, будто он и впрямь стругал пшеничные колосья, а не дрался. Серп, черный, матовый, тоже сотворенный из сгустившейся тени, отбивал выпады косы, абсолютно не прилагая к этому усилий. Джек резал, но не разрезал. Атаковал, но затем вновь пятился. Барбара скрипела, тряслась в его руках, и ему казалось, что он слышит ее плач, жалобный и детский. Будто ребенок со взрослым дрался – такая же пропасть разверзлась между силой Ламмаса и Джека, ровно настолько Джек уступал ему. И дело было вовсе не в особенном серпе, не в том, что Ламмас управлял им как оружием, а Джек своей косой как близким другом.

Дело было в нем самом.

– Ты такой слабый, Тыквенный Король, – хохотнул Ламмас, и действительно: пока он спокойно рассуждал, лениво защищаясь одной рукой, а другой приглаживал растрепавшиеся кудри, Джек крутился, как юла. – Удивительно! А ведь какие слухи о тебе только ни рассказывали. И будто ты всех злодеев держишь в страхе из-за какого‐то там инцидента семь лет назад, и будто даже медвежья стая – дикая, злее волков – ходит перед тобой на задних лапах… Я уж приготовился, думал, мы и камня на камне в Лавандовом Доме не оставим! А оно вон как пресно, местный лимонад из облепихи и то больше впечатления на меня произвел. Я разочарован.

Казалось, в одной его руке с перчаткой больше силы, чем во всем Джеке от тыквенного хвостика до ног. Он закряхтел, когда Ламмас извернулся, перепрыгнул лежащий стол и ударил его сверху. Коса и серп опять скрестились, Джек выставил Барбару над головой, пригнув одно колено, и впервые их с Ламмасом лица оказались друг к другу настолько близко. Черные глаза смотрели в упор, не моргая, и Джек бы соврал, если бы сказал, что не испугался в тот момент.

Он… Он правда такой слабый? Он не может защитить свой город?

– Похоже, ты никого не сможешь защитить, – вторил его мыслям Ламмас. – Почему ты вообще так рьяно стремишься это делать? Почему не бросишь Самайнтаун? Эти жители ведь такие неблагодарные… Никто из них даже не замечает твоих стараний! Бегаешь туда-сюда, как шавка, лампочки меняешь, скамейки двигаешь, потерянных детей находишь, а они вместо того, чтобы благодарными быть, меня зовут! На твое место приглашают, представляешь?

– Тебя призвали в Самайнтаун? – Джек едва не выронил косу. – Кто?

Ламмас по-мальчишески хихикал, пока тот перебирал варианты один за другим. Винсент Белл? Лавандовый Дом, потеря сына, меценат в гостином зале… Нет, этого просто не может быть!

– Видишь ли, Джек, ты в Самайнтауне на самом деле никому не нужен. Все, что ты делаешь – отнимаешь работу у социальных служб. Что хорошего ты сделал для города по-настоящему? Стал лицом уличных листовок? Глупая маленькая тыква! Небось даже не в курсе, что местные болтают за твоей спиной. Хоть и дорогу не переходят, но и в глаза не смотрят, правда? Все потому, что считают тебя шутом. Признай, ты ведь такой тюфяк…

– Закрой свой рот!

– Что такое? Правда тыквенные глазки режет? А помнишь ту драку на парковке…

– Это были обычные подростки, все они такие! – воскликнул Джек. Голос его звучал будто сквозь стиснутые зубы. Вены вздулись на худых руках, мышцы свело судорогой. Еще никогда он не ощущал такой сильной слабости, как от серпа, что все давил, давил. Казалось, еще немного, и от перенапряжения Джек треснет пополам вместе со своей тыквой.

– Вот именно – подростки! Даже они не воспринимают тебя всерьез, что уж говорить о взрослых? Женщины, мужчины… Ты для них как обезьянка в смешной шапочке, с которой фотографируются на память. Ты ведь даже пока ко мне шел, успел попозировать для парочки туристов, я прав?

– Откуда ты…

– Тыквенный Король, – продолжал Ламмас, заведенный, в такт своим ударам. Серп непрерывно стучался о косу, как молот. Удар, удар, удар. – Король, который не может справиться всего лишь с одной крысой, прорывшей в его замок тайный ход. Знаешь, теперь я ничуточки не удивлен, что над тобой смеются.

– Да чего заладил?! Ну и пускай смеются! Мне все равно. Я забочусь о них, потому что люблю, а не потому, что ожидаю, когда меня похвалят!

Что‐то в лице Ламмаса вдруг переменилось, будто восковая маска потекла. В тот же миг Джек прижался к полу, словно правда упал и сдался, но затем выдернул Барбару из-под жалящего лезвия и перекатился в сторону, вскочил на ноги. Рубашка на нем порвалась, лямка штанов лопнула – Джек даже не заметил, как Ламмас почти вспорол ему грудину. На ботинки посыпались обрывки ниток с белоснежными рюшами. Джек бегло ощупал свои ключицы, выглянувшие из прорези в ткани, что тянулась до верха живота. Кожа, гладкая и персиковая с россыпью маленьких веснушек, осталась невредимой, но торжествующая ухмылка Ламмаса сообщила Джеку, что то лишь его милость, а не промах.

Джек оскорбленно фыркнул – уж лучше бы вспорол! – и поднял Барбару опять. Чувство велело ему занять оборонительную стойку, защищать уже не город, а себя. Барбара умоляла о том же самом: Джек чувствовал, какой мягкой, пластичной стала в пальцах тень, будто ей хотелось растечься у него в ногах и уползти. Он мысленно умолял ее потерпеть еще немного, пока переносил вес Барбары из одной руки в другую, направляя лезвие аккурат туда, куда направлялся Ламмас. Их, стоящих в разных углах огромной комнаты, разделяла почти дюжина шагов и перевернутая мебель с разбитой посудой, но Джек чувствовал себя так, будто оказался в спичечном коробке.

Зато там, где серп порезал его, в змеиный клубок свернулась злость… И, как саламандра, вдруг воспламенилась. Джек старался медленно, глубоко дышать, чтобы затушить ее. Не этого ли Ламмас добивается? Провоцирует его? Пытается вывести из себя? Еще чего! Голова у него, может, и из тыквы, но зато ветер в ней, как у многих других, не гуляет. Джек прекрасно помнит, что случается, когда он поддается гневу. Нет, каких‐то глупых оскорблений, обвинений в наивности или безвкусном стиле (пф-ф, будто он раньше этого не слышал!) недостаточно, чтобы он о таком забыл. Тем более, если Джек прав и Ламмас правда играет с ним в какую‐то игру, то, не зная правил, лучше приложить все усилия, чтоб выйти из нее. Даже если это значит добровольно проиграть.

– Я ведь и дальше буду убивать, ты знаешь, – сказал Ламмас, неспешно приближаясь к нему по дуге. Фоторамки хрустели под прорезиненной подошвой высоких ботинок, а изысканная мебель, между обломками которой ему приходилось лавировать, превратилась в хлам. – Я буду убивать, пока ты меня не остановишь, Джек. Или пока не отдашь мне Самайнтаун.

– Зачем он тебе? – спросил тот снова. – Завидуешь? Тоже хочешь стать символом города и фотографироваться с туристами?

– Возможно, – ответил Ламмас уклончиво, прижав серп плоским широким лезвием к щеке. – Может быть, я тоже мечтаю о доме?

– Так построй собственный! Не так уж это и сложно, учитывая, сколько у тебя должно быть денег. – И Джек махнул косой на окружавшую их комнату и Пака, слившегося с ее интерьером, имея в виду все и сразу: явно подсобляющий их грязным делишкам Лавандовый Дом, друзей-приспешников, дорогую мужскую одежду, которая случайно высыпалась из платяного шкафа, который они снесли во время боя. Вся она тоже была черной, как та, что на Ламмасе, но золотые запонки, пуговицы из слоновой кости и блестящий шелк выдавали цену.

Ламмас же только пожал плечами.

– Тот, кто может заставить цвести что угодно, и сам всегда будет процветать. Да и узнать, что нужно людям, и предложить им это не так уж сложно. Но вот построить целый город – куда сложнее. Это долгий, кропотливый труд, а я такой нетерпеливый! Зачем начинать с нуля, когда можно взять уже готовое и просто переделать на свой лад?

– Врешь, – прошипел Джек. – Я встречал сотни тысяч душ, и этого достаточно, чтоб понять твою, даже ее не видя. Тебе не Самайнтаун нужен, а что‐то, что в нем находится. Или, может, кто‐то? Или даже…

В этот раз Ламмас вдруг разозлился сильнее Джека, и тот даже не понял, почему. Но лицо его исказилось, улыбка треснула, перестав быть таковой, и превратилась в искривленной яростный оскал. Он налетел на него стремительно, как рой саранчи на кукурузное поле, и снова посыпались удары. Срывающиеся со скрещенных лезвий искры ослепляли, словно вспышки молний по весне, и Джек едва не споткнулся, выставляя над собой Барбару, пытаясь отвести серп Ламмаса хоть на секунду, чтобы перехватить инициативу. Тот словно озверел.

Взмах, взмах, взмах…

Звон, звон, звон.

Еще, еще, еще.

– Барбара!

Нечто, что приползло к нему само среди ночи, что слилось с его обычной тенью и стало оберегом, которому он мог доверить и секреты, тайны, врагов, всего себя, не выдержало. Тень с шипящим стоном потекла сквозь пальцы, потеряв форму, и Джек опустился на колени, но не перед Ламмасом, а перед ней. Принялся сгребать разрозненные дрожащие кусочки Барбары в ладони, прижимать к себе, лелеять, чувствуя вину за то, что заставил ее превозмочь свои пределы. Изнуренная, она даже не могла никак срастись и собраться в один лоскут.

И в этот самый миг на них обрушился очередной удар.

Судорожно хватаясь за обрывки тени, Джек успел перекатиться в бок, когда серп Ламмаса вонзился в пол, взметая град щепок. Но увернуться от пинка не получилось: ногой Ламмас отправил его в полет через всю комнату. Боль от встречи со стеной, от которой тыква Джека треснула посередине, была сильной, но терпимой в отличие от унижения, когда его, само воплощение осени, по рукам и ногам вдруг оплели цветы.

– «Лелеет лето лучший свой цветок, хоть сам он по себе цветет и вянет. Но если в нем приют нашел порок, любой сорняк его достойней станет» [16], – протянул Ламмас, опуская серп и подходя к нему.

С каждым его шагом изумрудные лозы разрастались, пока до отказа не набились Джеку в резной рот, ботинки и рукава рубахи. Он невольно откинулся назад, провалился в набухшие бутоны, проклюнувшиеся прямо сквозь каменные стены, и очутился на подстилке из лепестков, мягкой и упругой, как матрас в его родной постели. Резко захотелось спать, будто в проигрывателе в алькове вместо джаза включили колыбельную, и высокий черный силуэт куда‐то поплыл перед взором Джека, подернулся рябью… Пока он не услышал:

– Королева фей, тот смешной вампир, который добровольно отказывается от крови, и Лорелея Андерсен… Уверен, мы найдем общий язык.

Тугие плети пурпурных клематисов, испускающие облака пыльцы, которую невольно вдыхал Джек и от которой сушило в горле, держали цепко, но вдруг пожухли, почернели и опали, стоило Ламмасу обронить столь неосторожные слова.

– Ой, – проронил у двери даже Пак.

Что‐то внутри Джека щелкнуло, будто напольные часы пробили полночь, только вместо кукушки из них выскочил какой‐то важный винт. Все посыпалось у него внутри, все рухнуло и полетело вместе с золотыми и кровавыми листьями, выбивая из горла пыльцу горечью волчьей осоки. Пробудился тот огонь, что был бирюзовым и холодным, как душа утопленника. Позвоночник служил огню свечой, а шея – фитилем. Еще бы чуть-чуть, и загорелись бы прорези в тыквенной голове, а тьма, расплавившись, полилась бы наружу топить Лавандовый Дом. Она уже захлестнула мысли, чувства, рассудок Джека. Он никогда прежде не испытывал такого сильного, отчаянного желания резать и колоть! Захлебнувшись в нем, Джек даже не заметил, как Барбара вновь стянулась вместе и собралась в его руке, став даже крепче и острее, чем была до этого, словно закалилась в его голубом огне. Клематисы тут же разлетелись, обугленные осенью, и воздух сам подхватил Джека, поставил на ноги, тугой и задубевший. Конец косы громко стукнулся о пол, лезвие накренилось к Ламмасу, рефлекторно отступившему назад.

– Хоть пальцем тронешь мою семью, и я выпотрошу тебя, – сказал ему Джек. – Выверну наизнанку, оставлю только глаза и кожу, чтобы ты смотрел, как вместо гнусных кукол из соломы на деревьях висят твои кишки. Я украшу ими крыши Самайнтауна, а из костей построю новый город для всех тех, кто по дурости решил за тобою следовать. Хочешь этого? Хочешь? Клянусь, хоть пальцем тронешь мою семью, – повторил Джек. – Я заставлю тебя страдать.

Голос низкий и утробный, откуда‐то из той же пропасти, что вдруг разверзлась. В голосе Джека – треск, с каким сгорает дерево, брошенное в ритуальный костер; пение, с которым приносят в жертву; свист ветра, гонящего сухие листья по земле; крик, с которым умирают в лихорадке на пропитанном кровью ложе. Все в Джеке перестало принадлежать ему и в то же время стало Джеком. Жажда, веселье, ярость и любовь. Темная половина отразилась в светлой.

«Успокойся, Джек».

Роза всегда говорила с ним мягко. Заговорила она так и сейчас. Зашептала ему из тех воспоминаний, что были Джеку гораздо дороже старых и утерянных, важнее прошлого и головы. Он схватился за сердце, содрогнувшееся от боли, будто оно впервые забилось, и выронил косу. От удара о паркет Барбара сползлась обратно в сгусток и приросла к его ступням. Джек же покачнулся, привалился спиной к ошметкам сухих листьев на стене и застыл так. Вместе с ним застыла вся остальная комната, будто бы даже время. Прошла минута, две, и гниющие листья наконец‐то сползлись в Джека обратно, пропасть в нем затянулась, голубой огонь погас. Слова, сказанные ранее, показались ему такими страшными и мерзкими, что Джек промямлил – уже обычным тоном, как всегда:

– Я… г-хм… Прошу прощения. Спасибо за ужин. Доброй ночи.

А затем обогнул Ламмаса, который даже не попытался его остановить, и вылетел за дверь, толком не услышав, как тот прошептал ему вслед:

– Ах, великолепен! Вот оно. Нашел.

Там, в коридоре, Джек натолкнулся на громилу Леми, который тоже мирно пропустил его, повернувшись полубоком, а через пару поворотов опять привалился к стене, потому что не мог больше стоять. Его знобило и тошнило, хотя он никогда и ничего не ел, и потому даже облегчить желудок ему было неоткуда и нечем. Внутреннее пламя словно выжгло весь кислород из легких. Пошатываясь, Джек прошел мимо комнат и невольно подсмотрел в одну из них, приоткрытую. Девушка с темно-красными глазами расчесывала золотистую копну волос напротив зеркала, сидя вместо стула на гробу, и, заметив Джека, подмигнула. С остановками и кряхтением в конце концов он преодолел все те бесконечные повороты и коридоры, которые в его состоянии казались ему еще длиннее. Призраки оборачивались, шептались, отчитывали его за то, что он трогает сальными руками стены и картины, прислоняясь к ним. Джек бы определенно свалился на ступеньках лестницы, если бы маленькая короткостриженая медиум в белом балахоне не подскочила к нему и не взяла под локоть.

– Почему Лавандовый Дом с ним? – спросил Джек хрипло, когда она провела его к порогу. Оттуда тек зернистый свет болотных фонарей и веяло живительной прохладой – свобода от духов, Ламмаса и того чудища внутри Джека, которому он почти позволил занять его место. – Почему вы помогаете ему? Чем так плоха осень?

– Ох, осень замечательная, господин Самайн! – ответила медиум с дежурной улыбкой. – Дело вовсе не в ней. Лавандовому Дому безразлично, какое на улице время года, ведь мы все равно его не покидаем. Просто Ламмас – наш почетный гость, у него самый высокий процент по лавандовой карте лояльности!

– Почетный гость?.. Что это значит? Он часто обращается к услугам спиритизма? Кого он вызывает?

– Это конфиденциальная информация. Мы как призраки – умеем молчать. Всего хорошего, господин Самайн, – сказала медиум и вытолкнула Джека за дверь.

* * *

Титания добросовестно выполняла наказ Тыквенного Короля. Она снова чувствовала себя зверем на охоте: притаилась в зарослях шиповника и почти не двигалась все это время. Только серые глаза иногда прикрывала, чтобы посетители Лавандового Дома и обычные прохожие не заметили, как они горят и светятся сквозь жухлую листву. Очень скоро вокруг почти полностью стемнело: солнце закатилось за фиалковую крышу, подсвечивая его сзади леденцовыми оранжевыми всполохами, словно там, на заднем дворе, горел костер. Вдоль тротуаров зажглись высокие болотные фонари, мшистый зернистый свет заглушил октябрьские краски Самайнтауна.

Находиться в такое время суток вблизи вязового леса, из которого Титания когда‐то пришла и где набухали лей-линии в преддверии Самайна, чтобы порваться и открыть между мирами двери, ей было неспокойно. Она старалась не оглядываться на него, боялась, что тот утянет, соблазнит хищника внутри, и острые кончики ушей невольно вздрагивали, когда где‐то позади наземь ложился сорванный листок. В остальном возле Лавандового Дома царила тишина, гости входили и выходили молча. Менялись только их поступь и глаза: поступь становилась шаткой, а глаза – стеклянными и пустыми. Титания следила за каждым, но больше всего за самим домом. Она ждала Джека, тревожилась. Золотая пыльца на кончиках пальцев стала липкой от пота. Там, где она капала на землю, прорастал ядовитый терн.

Так, казалась, прошла вечность… А затем колючий, стылый ветер зашелестел ветками шиповника, взъерошил Титании волосы и потушил все четыре тыквы на крыльце. Она почувствовала сладкий запах осенней гнили, ее любимый, – и дыма, словно что‐то коптит. Небо над головой стало еще темнее, и даже свет болотных огней в стеклянных фонарях потускнел.

Оскалив зубы, Титания бросилась на помощь Джеку.

Она почти пересекла дорогу под сигнал автомобиля, перерезав тому путь. Еще бы немного – и взметнулась на крыльцо, схватилась бы за ручку с навершием в виде мотылька и выбила ее. Но что‐то крепко схватило Титу сзади за воротник пальто, дернуло и откинуло назад, перебросив обратно в лесополосу, да с такой силой, что она перелетела не только кусты шиповника, но и границу леса, которую поклялась никогда не нарушать.

Приземлилась Тита, однако, мягко, на ноги и ладони, прочертив ими по земле длинную черту. Полусогнутая, зажатая между высокими деревьями, как в ту самую ночь сорок лет назад, она предупреждающе зашипела, вскинул голову. В этот раз ее тоже не пускал дальше человек, но уже иной.

– Опять ты!

Херн Хантер заслонил собой дорогу и Лавандовый Дом, возвышающийся на другой ее стороне. Их двоих пожирало зарево заката. Солнце, умирая, всегда казалось Титании особенно прекрасным, и рыжие кудри Херна выглядели как его продолжение, будто очередные всполохи. Он весь сиял, куда‐то подевав свое двубортное пальто и стоял в одном жилете. Несколько пуговиц были расстегнуты книзу, карминовый галстук – ослаблен, а рукава закатаны до локтей. Держался при этом Херн тоже расслабленно, будто показывал ей, что у него в мыслях нет нападать на нее. И все же Тита видела перед собой охотника, ведь только настоящему охотнику и было под силу подстеречь ее так, что она, занятая слежкой собственной, этого даже не заметила.

– Прости, что притронулся к тебе без разрешения, Королева, – произнес Херн, склонив перед ней курчавую рыжую голову. – Но если бы я этого не сделал, к тебе бы притронулись другие. С Джеком Самайном все будет в порядке, никто ему не навредит. А вот тебе…

Титания выпрямилась, обтерла испачканные в земле ладони о полы своего пальто и принялась выдергивать из него мелкий сор – веточки шиповника и листья. Хоть Херн и злил ее, пробуждал древний аппетит, она не соврала, когда сказала в Крепости, что он не представляет для них угрозы. Только интерес.

– Как ты узнал, кто я?

Голова Херна оставалась опущенной, но уголки тонких губ дернулись вверх из-под щетины.

– Спрашиваешь об этом только сейчас?

– Спрашиваю, значит, отвечай.

На самом деле ей и впрямь стоило спросить об этом раньше, но когда? Тогда, в оранжерее профессора Цингера, Титания сбежала сразу же, как сам Цингер появился, чтобы проверить, как идут дела, а случилось это буквально спустя минуту после ее знакомства с Херном. «Рад наконец‐то воочию узреть Королеву фей». Титания никогда не забудет тот зябкий холодок, что пробежал от услышанного по ее спине, и то, как она выдернула свою руку из его руки. Появление профессора буквально спасло ее, и Титания тут же распрощалась с ними двумя. Ее уход был абсолютно внезапным и бестактным, чистой воды побег, но правильный, по мнению инстинктов. Ведь Джек и безопасность их семьи – приоритет. Клематисы, Ламмас, ритуалы угрожают им всем, а Херн, если все же и несет какую‐то угрозу, то явно только для нее одной. Это может подождать. То, каким яростным и холодным сейчас стал осенний ветер, было для нее куда важнее собственных секретов.

Будто зная и это, ощущая зачаток схватки между ними, но не желая в нее вступать, Херн миролюбиво улыбнулся и поднял руки вверх.

– Мы уже встречались раньше, но ты, видимо, не помнишь, – произнес он вдруг. – Дубовая луна, сугробы по колено, раненый воин, сбежавший с поля брани… За ним сыпались рунические бусины и наконечники медных стрел, которыми он надеялся откупиться от богини мертвых. Вот только к нему явилась вовсе не она, а мы. Мы вместе пришли по его душу. Но я, конечно, уступил его тебе. Темная половина года ведь уже подходила к концу, это был твой последний ужин. Хотя, откровенно говоря, по праву воин должен был стать моим, ибо он узрел мою Охоту в небе раньше, чем вкусил твой терн…

Титания застыла. Ее охота длилась сотни лет, а жертвы исчислялись тысячами – конечно, она давно перестала их считать, а уж запоминать тем более. Это ведь были не почти любимые мужи, которые продолжали жить на ее коже в облике цветов, а всего лишь пища. И все‐таки Херну удалось пробудить воспоминания темные, глубокие. Они заворочались где‐то в глубине под толщей прожитых ей веков, и у нее перед глазами возник воин, ищущий пристанище от снегопада и еду, случайно наткнувшийся на Титанию, ищущую то же самое. Она помнила лишь это и присутствие – давящее, заполнившее собою лес, похожее на чувство, будто ты очутился в чужом доме, который считал своим. Тогда оно заставило ее вцепиться в добычу мертвой хваткой и поглотить ее быстро-быстро, чтобы не пришлось делиться. Ведь напротив кто‐то ждал. Не зверь, но ветвистые рога цепляли ветви; не человек, но улыбался, глядя поверх них.

Лязганье доспехов, ржание лошадей, завывание гончих…

– То, как ты ела его заживо, пока он еще кричал, – прошептал Херн с благоговением. – Я все не мог перестать смотреть и любоваться! Ты была прекрасна.

– Дикая Охота, – поняла Титания, вспомнив очередную сказку, прочитанную ей буквально прошлой ночью в одной из книг Крепости, когда она самостоятельно пыталась выяснить, кого же повстречала тогда в оранжерее. Первичная догадка оказалась верной. Услышав ее, Херн поклонился опять.

Будучи Королевой Неблагого двора и прекрасно зная, что существует двор Благой, Титания знала и то, что во вселенной наверняка есть и другие силы, с которыми нужно мириться. Оказавшись в Самайнтауне, она убедилась в этом. Сказки и легенды, поэмы и баллады, байки и притчи… Иногда Тита задавалась вопросом, это они породили тех, кто здесь живет, или наоборот? Стоя напротив предводителя Дикой Охоты во плоти, она бы сказала, что скорее второе. Херн был заложником своей первородной сути, прямо как она. Он тоже должен был следовать проклятию – скакать по небу всю темную половину года, собирать души мертвецов и пополнять призрачное войско. Но вот, где он сейчас – там же, где она. У нее – никакого паутинного плаща и лунной диадемы, у него – никаких доспехов и рогов. Они оба каким‐то образом сняли с себя бремя, затерялись среди людей, но надолго ли их хватит? И кому они обязаны всем этим? Титания вот Джеку, а Херн, значит…

– Я так долго искал тебя, надеялся увидеть вновь. Наша встреча была предначертана судьбой, сами норны переплели наши дороги, – продолжил он, сделав несколько шагов не к ней, но по диагонали, так, что расстояние между ними все же сократилось. – Мало того, что мы повстречались в Дубовую луну – самую крепкую на узы из всех лун, – так еще и в последнюю ночь ноября, когда голая холодная земля отпускает мертвых, они наряжаются в свои саванны, пьют вино из белладонны и танцуют с феями на их холмах. По крайней мере, так говорили там, где я родился… Но, как оказалось, танцы – не совсем подходящее слово.

Херн хохотнул, и Титания невольно замлела от того, каким мягким, бархатным был этот смех – резкий контраст с тем, кем Херн являлся на самом деле. И было в этом нечто… успокаивающее. В общей сложности они проговорили всего несколько минут, но отчего‐то ее уже не оставляло чувство, что они близки. Они оба вкушали гибель. Они оба ее несли. Они оба от нее сбежали.

– Что ты делал тогда в оранжерее? – спросила Титания в лоб, вспоминая клематисы, древо, все ими заросшее, и чувство противоестественного, отзывающееся кислым вкусом желчи у нее на языке.

– Выполнял поручение. Так, по мелочи. Оранжерея профессора просто хорошо подходит для… – Херн вдруг закашлялся и, приложив ко рту ребро ладони, прочистил горло и быстро обтер ее о штанину. Титания сделала вид, что не заметила, как на той осталось нечто желто-розовое, похожее на смесь пыльцы и крови. – Извини, не могу об этом говорить, – И кажется, он не мог говорить буквально. Зато вдруг произнес: – Можно тоже спросить тебя кое о чем? – Она кивнула. – Почему ты с Джеком Самайном? Разве не тебе принадлежит лавка «Волшебная страна»? Разве ты не любишь, когда жизнь расцветает в твоих руках? Там, в оранжерее, ты казалась такой умиротворенной и счастливой среди зеленых трав… Разве, будучи с самого сотворения веков заложницей темной половины года, как и я, ты не хотела бы стать частью светлой?

– Нет, – ответила Титания. – Тьма мне всего роднее, как и Джек. Поэтому уйди с дороги.

И она снова ринулась вперед.

Золотая пальца посыпалась с кончиков ее пальцев, вспыхнули искры гламора, и чары раскрылись вокруг нее, будто птица расправила перья, скрывая и завораживая. На миг Титания увидела смятение и восторг, которыми перламутровый гламор отразился на лице Херна, застигнутого врасплох. Но едва она приблизилась к нему, едва пробежалась по сухим трещащим листьям и прыгнула – все вдруг исчезло. Он моргнул, вместе с тем каким‐то образом сморгнув и пленившее его очарование, и с легкостью перехватил Титанию за локоть, не дав сбежать. Она рыкнула, клацнула зубами в опасной близости от его щеки. Сцепившись, вместе они покатились по бронзовой траве.

Этого следовало ожидать – предводитель Дикой Охоты то же самое, что ее король. Потому и одарен Херн был не по-людски, а по-королевски: руки, сильные и крепкие, сжали ее запястья, как рябиновые колодки, хоть и не настолько, чтобы оставить синяки. Несмотря на союз с Ламмасом, от него пахло трескучим морозом, волчьими ягодами и самым обычным гелем для укладки. Рыжие кудри, правда, все равно топорщились во все стороны, как им заблагорассудится. Даже сейчас в них плескалось солнце, угасшее на небе, а в серебряных пуговицах жилета Титания могла видеть свое лицо – раскрытую зубастую пасть, расширившиеся зрачки, колышущиеся вокруг головы волосы. Они, черные и шелковые, как обрывки ночи, обвили шею Херна, стянули туго, лишая воздуха. Так они и валяли друг друга по земле: она – пытаясь вырваться и вскочить, а он – пытаясь удержать ее на месте.

– Можно пригласить тебя на свидание? – выдавил Херн ни с того ни с сего, когда Титании удалось вновь перевернуться и очутиться сверху, приложив его затылком о траву и сухие хворостины. – Что ты любишь помимо мужской плоти? Может, карри? Я тут случайно набрел на один прелестный китайский ресторанчик, где, слава богам, наконец‐то нет ни одного блюда с тыквой!

Она по-птичьи склонила голову в бок, зубы спрятались за поджатые губы с разводами помады. Мужчины есть мужчины, к вниманию Тита давно привыкла, к ухаживаниям и маслянистым взглядом – тоже, но не тогда, когда она пытается убить и разорвать лицо. Франц бы наверняка сказал на это, что у Херна специфические вкусы, и явно был бы прав. Говорит, Титания прекрасна? Когда разделывает смертных, року подчиняется, голод свой, что жить ей спокойно не дает, утоляет? С ним точно все нормально? Или он дурит ее, знает, что по вниманию мужскому она тоскует, к любому источнику тепла тянется после тысячелетий холода? Ну уж нет!

Только Тита снова ощерилась – мысль, что кто‐то смеет издеваться над ней, пробуждала голод не меньший, чем любовь, – как Херн вдруг разжал пальцы на ее руках и отпустил ее, но не потому, что она победила. Скорее, наоборот, проиграла, ведь не успела вовремя.

Ветер улегся, а вместе с ним свербящее в грудине чувство, будто весь Самайнтаун дрожит и ходит ходуном.

– Осень успокоилась, – прошептала Титания, повернув голову к зарослям шиповника, где виднелась лавандовая черепица. – Джек?

Она слезла с Херна и быстро отряхнула свое пальто, прежде чем двинуться к кустам и на этот раз не повстречать сопротивления. Все потому, что Джек покинул Лавандовый Дом и, насколько она могла видеть с такого расстояния, вполне благополучно. Разве что поперек его тыквы шла трещина до самого зеленого хвоста, а на рубашке под воланами зиял разрез. Джек нетвердой походкой спустился с крыльца с затушенными свечами и, словно забыв о Титании, ждущей поблизости, побрел куда‐то один, потерянный.

Она встрепенулась, отогнула колючие ветки и поспешила следом, но остановилась на полпути, уже возле дороги. Обернулась на шелест за спиной.

– Пожалуйста, останься дома в это воскресенье. Не ходи на Призрачный базар, – донесся до нее голос Херна.

– Это еще почему?

– Там будет Ламмас. Поверь, тебе лучше его бояться.

– Ламмас мужчина? – спросила Тита.

Херн усмехнулся.

– Вроде как.

– Тогда это ему бояться стоит.

Затем она выскользнула на проезжую часть и погналась за удаляющимся темным силуэтом с оранжевой головой на плечах. Нужно было догнать Джека, ведь Титания, в конце концов, не врала.

Тьма, как и Джек, ей всего дороже.

7

Призраки, всюду призраки!

Повадки, вид… ты – Добрый Малый Робин?

Тот, что пугает сельских рукодельниц,

Ломает им и портит ручки мельниц,

Мешает масло сбить исподтишка,

То сливки поснимает с молока,

То забродить дрожжам мешает в браге,

То ночью водит путников в овраге;

Но если кто зовет его дружком, —

Тем помогает, счастье носит в дом.

Ты – Пак?[17]

Уильям Шекспир «Сон в летнюю ночь»

Призраки, всюду призраки!.. Ах, да, точно, вы же на Призрачном базаре Самайнтауна. Добро пожаловать туда, где «Бу-у» действительно означает «Бу-у»!

Любимая шутка-завлекаловка Самайнтауна, призывающая заглянуть на городской рынок и потратить деньги на ненужные амулеты и традиционные сладости, повторялась по радио каждые полчаса. По Немой реке уже курсировали остроносые суденышки с разодетыми в длинные мантии в духе Харона [18] лодочниками, за проезд которым традиционно платили старинными монетами из специального автомата-обменника. Их помогали двигать нёкки [19], живущие в реке и высовывающие из-под воды черные макушки каждый раз, как били башенные часы. Каждый их удар казался громче обычного, будто им тоже не терпелось скорее добраться до полуночи следующего дня. Только тогда, в ночь с субботы на воскресенье, Призрачный базар приоткроет свои завешенные разноцветные шатры для всех желающих и начнут твориться настоящие чудеса – и настоящие ужасы.

Тем не менее на площади с обоих концов пешеходного моста, соединявшего Светлую половину города с Темной параллельно с мостом автомобильным, уже собирались толпы. Хотя до официального открытия Призрачного базара оставалось еще полтора дня, отели и рейсовые автобусы ломились от туристов. Те высыпались из них гурьбой на каждой остановке, и каждый второй держал под мышкой газетный кулек с жареными орехами в глазури. Ими торговали гули, и туристам очень повезло не знать, что растут те на кладбище у свежих могил, где гули совмещают приятное с полезным. Рынок, который все так стремились посетить, разросся за несколько ночей до размеров маленького города. Кажется, он все еще продолжал расти, словно дрожжевое тесто, которое забыли вовремя снять с нагретого солнцем подоконника. Джеку было даже страшно представить, сколько людей завтра расстанутся с душами в обмен на исполнение своих желаний, но препятствовать этому он не собирался – все они делали это исключительно по доброй воле. Да и душа лишь одного человека сейчас интересовала его по-настоящему.

Надеясь, что воздух такой душный и теплый от количества народу, толкающегося с ним плечами на улицах, а не из-за того, что где‐то здесь бродит Ламмас со своими прихвостнями, снова отравляющий осень, Джек первым делом заглянул в неожиданное место, откуда ему внезапно позвонили на рассвете – частный морг на окраине Темного района. Туда в отличие от городского свозили тех, чьи семьи могли позволить себе, что называется, «проводы с размахом». Забавно, что при этом в морге пахло ровно так же, как и в любом другом: медицинским спиртом и формалином, нейтрализующим гниение и трупный яд. Ибо все и всегда заканчивали одинаково: бледными осунувшимися тушами в иссиня-фиолетовых пятнах на железных столах, будто на разделочной доске; с зашитыми животами, ртом и веками, надутые оболочки, пустые внутри, непохожие на самих себя. Смерть меняла, искажала черты, обтачивала лица и тела. Сколько ни гримируй, сколько ни покрывай румянами и пудрой, сколько ни наряжай в роскошные черные платья с туфлями – смерть всегда уродлива.

Спускаясь в подвал милого с виду двухэтажного коттеджа, где раскинулись дорожки темно-красных ковров, подобные крови, которую сливали из трупов в стоящие по углам тазы, Джек почти с нетерпением ожидал встретиться с этой смертью лицом к лицу. Он всегда чувствовал, когда жители Самайнтауна уходят из жизни, и пускай его город не был большим, две-три смерти в месяц случались стабильно. От старости, болезни, по доброй воле того, кому надоело жить, особенно если жил ты на порядок дольше других… За последние же две недели с конца сентября Джек насчитал одиннадцать таких случаев – как он и говорил, темная половина всегда забирала больше, чем светлая. Однако, когда Джек прошел длинный коридор следом за патологоанатомом и наконец‐то очутился напротив холодильных камер, никакой смерти там не оказалось.

Ни одной.

Все камеры были открыты нараспашку.

– Трупы пропали? Снова? – переспросил Джек и уставился на сгорбленного седого мужчину в белом халате и с острыми ушами, чей желто-белый цвет лица выдавал правдивость его слов. Ах, так вот, что значило истерическое «Вы должны это увидеть!», разбудившее Джека спозаранку. – Вы просто пришли сюда утром, а трупов нет? Ни одного не осталось? Вы уверены, что никто, кроме вас, сюда больше не спускался?

Патологоанатом понуро кивнул, не то все еще испуганный, не то расстроенный, что остался без работы. Все четыре человека, которых привезли к нему накануне для подготовки к похоронной процессии, испарились без следа. Даже тот, что уже лежал в гробу наверху и ждал наведения марафета, дабы упасть в объятия сырой земли. Похоже, нынче и трупам в Самайнтауне спокойно не лежалось. Вот только если они вставали сами, то куда же уходили? Для чего?

– До вас я позвонил шерифу, но он сказал, что тревожиться не о чем и что у него нет времени на такие пустяки. Мол, чего бегать за мертвыми, когда они мертвые, – пробормотал патологоанатом, нервно заламывая руки. – Сначала я подумал, что это какие‐то воришки-гули пробрались, но шериф сболтнул, что такое происходит по всему городу… И это, знаете ли, ничуть не утешает! Что я скажу родным усопших?!

«Ральф в своем репертуаре, – вздохнул Джек в мыслях, – Работник года. Даже не знаю, что лучше: чтобы он оказался предателем и поэтому филонил, или чтобы он правда был просто таким безалаберным лентяем».

– Господин Самайн… – патологоанатом снова позвал его, когда Джек похлопал дверцей одной из камер туда-сюда, заглядывая внутрь и проверяя, точно ли не осталось хоть какой‐нибудь зацепки вроде отпечатка теплых, вполне живых ладоней или кусочка ткани. – Простите, не знаю, как вам сказать…

– Что такое?

– У вас в тыкве дырка.

– Ах, да.

Из-за этого Джек сразу после морга, кое‐как успокоив бедного патологоанатома, отправился к Наташе, с которой ему вообще‐то следовало бы начать, чтобы выглядеть опрятно. Благо, народу было столько, что никто его не заметил по пути, ни разу не одернул и не сфотографировал. Джек затерялся на фоне таких же оранжевых декораций, придерживая одной рукой треснувшую тыкву, чтобы сразу снять ее на пороге кафе и откинуть в сторону.

– Ох, и где ты умудрился? Совсем новая же была, даже месяца не отходил! Такая круглая, яркая, буквально от сердца ее оторвала. Может, тебе бочку лучше, а? Понадежнее. Или бумажный пакет? Подешевле.

Джек виновато забурчал и забрался на высокий стул возле стойки, за которым Наташа хлопотала не только над вкусной едой, но и над списками того, что обязательно нужно успеть довезти на площадь к началу базара. Там ее кафе в этом году получило свою точку для раздачи бесплатных (и не только) рекламных угощений. Пальцы ныли, сжимая стаканчик с утренним кофе, и Джек гадал, отчего именно: оттого, насколько кофе горячий, или же от мозолей. Впервые Джек орудовал Барбарой так ожесточенно, что оставил на них обоих следы. Она сама до сих пор лежала бесформенной кляксой у его ног, будто бы и вправду всего лишь обычная тень, настолько уставшая, что и неживая.

– Какое лицо мне вырезать? – спросила Наташа, когда закончила со своими делами и приступила к просьбе Джека. – Обычное?

– Нет, – ответил Джек, наблюдая, как она закидывает тыкву из ящика на столешницу и берется за нож. – Я сегодня очень злой, так что мне нужна злая тыква. Сделай ее грозной.

Джек и вправду злился, но злость эта больше не была извращенной и безумной, как тогда в Лавандовом Доме. На сей раз она была ледяной – здравомыслие и логика, которым он пытался подвергнуть все произошедшие за последнее время события, отринув эмоции, даже стыд и чувство вины, которые снедали его за бездействие. Сколько бы, впрочем, Джек не размышлял, он по-прежнему был уверен лишь в двух вещах: Ламмас сильнее него, и он не остановится, пока не добьется своей цели. А вот что это за цель, оставалось вопросом… Самайнтаун для него явно лишь разменная монета.

«Я ведь и дальше буду убивать, ты знаешь. Я буду убивать, пока ты меня не остановишь, Джек. Или пока не отдашь мне Самайнтаун».

– Не помню, ничего не помню, а вот бы помнить хоть что‐нибудь, – стенал Джек, обхватив обеими руками новенькую тыквенную голову с нехарактерными для него сердитыми прорезями. Держалась она на обрубке шеи как влитая и даже не соскочила вниз, когда Джек сгорбился на пьедестале бронзового памятника на Старом кладбище, прямо в ногах Розы, застывшей с фонарем и молотком. Будь она живой, наверняка подсказала бы ответ или помогла советом, что делать в таких случаях, когда у тебя есть враг, но ты не знаешь, почему он им стал.

Может, Джек когда‐то очень давно перешел ему дорогу? Обманул? Подставил? Отбил у него девушку (что, конечно, вряд ли, но мало ли)? Сжег его деревню, когда в очередной раз разозлился? Это определенно должно быть связано с тем, что Джек забыл, и с их совместным прошлым, которое, очевидно, у них было, ведь недаром Ламмас назвался так и владеет тем же, что и он. Они оба словно воплощение праздников давно забытого, канувшего в лету Колеса… Как это может быть? Почему Ламмас просто не скажет ему, чего хочет на самом деле?!

Найти бы и вправду свою голову… Вернуть бы воспоминания и узнать, что именно Джек когда‐то натворил… Что Ламмасу нужно? Отмщение? Слава? Действительно город? Или, может быть…

«Свеча должна гореть, Джек. Пусть всегда горит, как звезды».

Нет, не может быть. Он о ней не знает. Никто не знает, кроме них двоих.

Он задрал тыкву к Розе. Мелкий моросящий дождь заставлял ту плакать. Хотелось прикоснуться, стереть капли рукавом и накрыть Розу своей тенью, как зонтом, но Джек только спрятал в карманы руки. Бронза, черненная на складках платья и ажурных рукавах, в солнечную погоду казалась рыжей, а сейчас, в пасмурную, словно превращалась в серебро. От статуи, особенно на уровне груди, исходил мертвецкий холод.

– Если он вдруг хочет заполучить свечу и затушить ее… Не знаю, зачем, не знаю, почему… У него ничего не выйдет. Мы с тобой никому не отдадим ее, ведь так? – прошептал Джек, взирая на Розу снизу вверх. – И Самайнтаун тоже. Я обязательно справлюсь. Я буду продолжать стараться.

– Господин Джек!

Стоило Джеку оставить мемориал Розы, возложив на него по традиции букет безвременников, купленный в цветочной лавке Титы и заботливо переплетенный ею же лиловой лентой, как к нему впервые за много лет подошли с прошениями. Точнее, подбежали, причем друг за другом, едва Джек пересек Старое кладбище с вязовым лесом и вышел с другой его стороны, через южные ограждения. Тогда Джек как никогда ясно осознал: ему некого попросить о помощи, потому что все всегда просят помощи у него.

– Прошу, господин Джек, накажите того, кто убил мою сестренку! – воскликнул мальчик лет восьми с рюкзаком за плечами, явно сбежавший из школы, чтобы отыскать Джека. – Хейзел хорошая была, она всегда бесплатно водила меня и моих друзей на аттракционы… Я очень скучаю по сестренке. Я хочу, чтобы человек, который сделал это с ней, страдал.

– Господин Джек, – обратился к нему лысоватый мужчина в рабочей одежде с нашивкой, в которой Джек тут же узнал тыквенные фермы на западной черте города. – У нас октябрьский урожай сгнил, цветы изнутри пожрали мякоть, хуже червей! Это с убийствами связано, да? Слышал, цветами и фермы Нильсона покрылись. Помогите, пожалуйста, а то мы так работу потеряем…

– Господин Джек, – подоспела беременная женщина с кожей зеленой, точно огурец, местами покрытая чешуей и в гороховом платье. – В городе стало просто немыслимо, немыслимо опасно! Как рожать в таком мире? Сделайте с этим что‐нибудь! В полиции одни медведи безмозглые, все готовятся к Призрачному базару, будто их это не касается, да и вы тут, вижу, тоже прохлаждаетесь. Все что, с ума посходили? Нынче даже в магазин за молоком выйти страшно! Я буду жаловаться мэру!

Недовольные и напуганные, раздраженные и загнанные в тупик, просящие за себя или за других. Джек всегда вырезал угрозы Самайнтауну на корню: изгонял тех, в чьих внутренних шкафах находил грязь и пыль, и вмешивался в любой конфликт, едва тот зарождался. Ламмас же был угрозой иного уровня. Это тебе не какой‐то разбушевавшийся вампир, которого нужно приструнить, и даже не стая воронов, развязавших межклановую войну с лисицами, как случилось двадцать лет назад. Однажды Джеку пришлось разбираться даже с ведьмой, которая в приступах лунатизма умудрилась проклясть минимум сотню человек, и приносить принцам ада жертвенного козла, когда один офисный служащий, возомнивший себя чернокнижником, нечаянно открыл в городской библиотеке дыру. Словом, в Самайнтауне и с Самайнтауном случалось за это время всякое, ибо все не-люди несут с собой нелюдские проблемы. Даже Роза застала парочку катаклизмов, во время одного из которых, вызвавшего сильную бурю, и подхватила ту злополучную чахотку да так после нее и не оправилась. Каждый раз Джеку приходилось несладко, но еще ни разу не было такого, чтобы он, давая обещание, чувствовал, что не сможет его выполнить.

– Твоя сестра обрела покой, – сказал он мальчику, накрыв ладонью его затылок. – Но того, кто сделал с ней это, покой не ждет, я обещаю.

– Даже если один урожай пропал, фермы смогут оправиться. У меня есть подруга, которая разбирается в этом. Обещаю, вы не потеряете работу, – сказал он мужчине в рабочем костюме.

– Может, потерпите немного с родами, а? То есть, я хотел сказать, вашему ребенку ничего не грозит, это точно. Убивают только взрослых. Ой, нет, я не это имел в виду…

Иногда разговаривать с горожанами было трудно, и та ругающаяся женщина с круглым пузом не только взвинтила Джека и заразила его таким же боевым настроем, но и подкинула дельную мысль, пока грозила ему пальцем. Учитывая, что сейчас был самый разгар туристического сезона, а до Призрачного базара оставались считанные часы, у Джека было не так уж много вариантов. Он решил начать с самого очевидного и в то же время с самого трудного.

Он решил начать с предателя Винсента Белла.

– Как ты меня назвал?! – воскликнул тот, вскочив с кресла после тирады Джека. Брошенная им чашка с фарфоровым блюдцем зазвенела, покатившись по полу гостиной особняка, и Джек невольно подумал, что Доротея, спящая в соседней комнате, после такого шума наверняка проснется.

– Ты все слышал, – сухо отозвался он, деловито поправив свои подтяжки и выпрямив спину, чтобы немного прибавить в росте. – Это неприличное слово. Я не стану повторять его дважды.

– Ты смеешь обвинять меня в измене Самайнтауну? Думаешь, это с моей подачи моих собственных жителей режут на куски? Я мэр! – вскричал Винсент, швыряя на столик между ними газету с известием об очередном совершенном убийстве, которое Джека уже даже не удивило. Ламмас прилежно исполнял свое обещание – топил город в цветах и крови. – Я забочусь о Самайнтауне так же, как ты или Ральф, который с дежурств не вылазит, чтобы во всем разобраться. А ты приходишь сюда после того, как снова ничего полезного не сделал, и швыряешься беспочвенными обвинениями! Еще требуешь и Призрачный базар с Днем Города отменить, когда и то и другое уже на носу.

– Да, требую, потому что это риск! Хватит думать о наживе и потерянных деньгах. Думать сейчас нужно о жизнях! Хотя точно ли в корысти дело? Сначала я решил, будто ты на деньги Ламмаса позарился, – никак не пойму, откуда у него их столько, – но теперь, после всего, мне кажется, что дело в другом. Ты сделку с ним заключил, не так ли? Когда в город его призвал. Небось теперь повязан не только словами, но и чем‐нибудь покрепче…

– Что ты несешь! Ламмас – мой почетный гость, и даже если ты не ошибаешься на его счет, это вовсе не значит, что я кого‐то там призывал и давал согласие на разрушение моего города!

– Ага, как же. – Джек заложил руки за спину и сделал к Винсенту Беллу шаг. – Позволь тогда задать всего один вопрос, Винсент… Почему твоя душа в цветах?

Горло Винсента тревожно дернулось. Лоб вмиг стал глянцевым от пота.

Проклятые клематисы! В них оказывалось все, до чего Ламмас когда‐либо дотрагивался. Внутренний шкаф Винсента, внутрь которого Джек забрался сразу же, как вошел в гостиную, – даже до того, как Винсент проглотил отпитый чай и округлил глаза при виде него, – превратился в дивный сад. Тугие зеленые стебли с аметистовыми цветками оплели его душу настолько крепко, что ее уже было не разглядеть. Джек не мог притронуться, не мог услышать мысли, не мог увидеть прошлое и узнать мотивы. Нечто подобное он чувствовал, когда пытался заглянуть в Ламмаса – в них обоих звенела пустота, хоть и разного происхождения. Один будто не имел души вовсе, а второй отрекся от нее, принес в дар лету, став тем самым неприкосновенным для осени. У Джека больше не было над Винсентом власти.

Впрочем, кажется, ее не было уже нигде.

– Это мое личное дело, что делать со своей душой! – язвительно заметил тот. – Ни Призрачный базар, ни День города отменены не будут. Точка. Уходи.

– Что конкретно Ламмас пообещал тебе? – продолжил упрямо спрашивать Джек. – Он пообещал сына твоего вернуть, не так ли? – Кадык Винсента дернулся еще раз. – Для этого ты ходил все прошлые месяцы в Лавандовый Дом? – И еще. – Как именно ты вышел на Ламмаса и пригласил его в город? Кто‐то еще в Самайнтауне помогает ему? Что ты знаешь? Кто он такой? Что ему нужно здесь?

– Джек, – раздалось за спиной. – Тебе и правда лучше уйти.

Ральф. Ну конечно. Почувствовав запах сигаретного дыма и горького «Ихора», а затем и примесь цветочной пыльцы вместе с ними, Джек только хмыкнул. И снова никакого удивления – это было предсказуемо.

– Все‐таки и ты тоже, – вздохнул он только, обернувшись к нему, привалившемуся спиной к дверному косяку сразу же, как прислуга его впустила. Ральф передвигался удивительно тихо для медведя, когда сам того хотел.

– Я просто не хочу, чтобы вы тут, парни, подрались, – ответил он небрежно, скрещивая руки поверх кобуры с торчащим из-за пояса «глоком». Джек не понял, был ли этот жест угрозой или же Ральф держался за пистолет по привычке, но на всякий случай тоже поворошил Барбару ногой, будя. – Да и выглядишь ты паршиво. Думается мне, даже безголовым иногда нужен отдых. Вот и отдохни пойди. За Самайнтауном присмотрят, не волнуйся.

В чем – в чем, а в одном Ральф был прав: Джеку казалось, что он разваливается на части, причем не только там, где шея соединялась с тыквой, но и во всех других местах тоже. Сражения и ярость выжали из него все соки, оставив лишь болезненное чувство слабости, как после перенесенного на ногах гриппа. Барбара была точно такой же, ибо она всегда разделяла с ним все – от мыслей до эмоций. Так что едва ли ей было сейчас под силу собраться во что‐то тяжелее трости. В таком состоянии Джек бы и Винсенту не смог преподать заслуженный урок, не то что одолеть Ральфа.

Весь город разделился для Джека на две части, подобно Светлой и Темной, – одной половине людей доверять он больше не мог, а другую по-прежнему должен был защищать, поэтому не имел права втягивать во все это. Колеблясь, к какой же части отнести Ральфа, Джек одним тыквенным глазком заглянул в его шкаф – точнее сказать, берлогу – и обнаружил, что медведь там спит на обычной подстилке, а не на цветах. Могло ли это гарантировать, что он не на стороне Ламмаса, как Винсент? Вряд ли. Ральф ленивый, но не тупой – он мог выторговать с ним сделку и на своих условиях, без всяких там оков.

Вид с крыльца особняка на новенький автомобиль, на котором тот приехал, подтвердил эту догадку.

– У тебя новая машина, Ральф?

– Ага. Давно пора было ту побитую развалюху сменить.

– Выглядит дорогой…

«Уж точно дороже, чем может позволить себе шериф даже на те взятки, что я когда‐либо перечислял ему из фонда», – мрачно подумал Джек. Ральф только ухмыльнулся и пожал плечами.

«Тот, кто может заставить цвести что угодно…»

Джек вздохнул, оглянулся еще раз на коридор, в конце которого за добротной дверью спала Доротея, и вышел на улицу, куда его все‐таки выпроводили. Листья захрустели под подошвой. Шаг замедлился, когда к хрусту этому присоединился скрип прогнивших от сырой осени половиц крыльца. Винсент зачем‐то нагнал его, ветер трепал его тонкую белую рубашку на груди и волосы, в которых прибавились новые седые пряди.

– Всего несколько горожан… – пробормотал он Джеку вслед. – Несколько горожан, на которых он укажет пальцем, в обмен на сына… Разве это так много?

– Нет, Винсент, – ответил Джек, застигнутый врасплох его признанием и сочувствием, которое вдруг испытал от этого. – Это немного. Даже наоборот… Этого слишком мало, чтобы воскресить мертвого, потому что воскресить мертвых невозможно.

* * *

В Крепости царил не меньший кавардак, чем в центре Самайнтауна, а все потому, что Францу было скучно.

– Может быть, в «Правду и ложь» сыграем? Ну, как на Рождество, когда мы развели Джека и выяснили, что у него…

– Нет.

– А в покер? Я тут научился парочке приемчиков…

– Нет.

– А может, тогда…

– Нет.

– Да блин! Вы хоть дослушайте!

Вместо веселья Титания предпочла обрастать хищными цветами и плодами терна, засев на своей тахте под окнами, и чай в кружке, должно быть, уже оледенел – она держала его в руке с час, но не сделала ни одного глотка, увлеченная своей книгой в зеленом переплете. Лора тоже не отличалась разговорчивостью даже по своим привычным меркам, будто тогда в «Жажде» она побывала не на репетиции, а на приеме у психолога. Исчезли замечания, колючие, как те бритвы, что Франц, присвистывая, раскладывал на полочках в шкафу, только‐только купленные у очередного торгаша проклятиями. Презрительные взгляды из-под вылезшей из заколок челки, раздраженный хруст леденца или щелканье жвачки, попытки укатиться поскорее в свою спальню, едва кто‐то присаживался рядом ненадолго, – все это тоже куда‐то подевалось. Тушь под нижними ресницами размазалась, будто Лора забыла обновить вчерашний макияж, прежде чем спуститься. Она сидела в той же растрепанной одежде, которую носила два дня назад, и что‐то там перебирала у себя в карманах пальцами, делая вид, что смотрит телевизор. Франц не решился сказать ей, что кассету в видеомагнитофоне зажевало, и одна и та же сцена крутится уже пятый раз подряд.

Час назад Джек, которого никто не видел со вчерашнего дня, позвонил им на домашний и попросил, чтобы все они собрались в гостиной к его приходу. Неумение терпеливо ждать вкупе со встревоженным голосом Джека действовало Францу на нервы, как и вкус крови на языке, которую тот велел ему допить к началу Призрачного базара. Похоже, насладиться прогулкой меж надгробий и разномастных шатров не выйдет – они снова будут решать проблемы.

Надеясь справиться если не с ними, то с этой гнетущей атмосферой, от которой хотелось спрятаться под стол, Франц принес с чердака какие‐то безделушки, которые откопал еще во время первых попыток себя убить, и принялся доставать то Лору, то Титанию по очереди. Хотя Лору, впрочем, все же чаще – это было безопаснее. Да и выглядела она сквернее, явно нуждаясь в ком‐то, кто будет вести себя как придурок и как следует ее встряхнет. К счастью, Франц идеально подходил на эту роль. Он знал, что бесит, и потому научился бесить профессионально, даже мастерски. Нет, Лора не должна быть такой понурой! Она должна быть злой, огрызаться на него, колотить руками и закатывать глаза. Когда Лора не Лора, и Франц будто какой‐то не Франц.

– Поздравляю, в этом месяце ты подхватишь гонорею, – сообщила она, когда Франц‐таки уговорил ее во что‐нибудь сыграть, и та наобум выудила из его мешка мятую колоду Таро. На бархатных черных рубашках расходились лучи истертой позолоты, а с лицевой стороны на них смотрели будто бы призрачные, эфемерные силуэты – краска на них тоже почти выцвела. Ключевые символы – кубки, пентакли, мечи и жезлы – были едва различимы.

Франц перегнулся к Лоре через обеденный стол, который они завалили старьем из мешка, и пристально посмотрел на карты, которые она разложила перед ним, как умелая мамбо.

– А? Какая еще гонорея? Я, конечно, не таролог, но и не слепой. Это же Императрица! Вон, смотри, баба в платке и короне нарисована…

– Так и есть. Императрица означает гонорею, – кивнула Лора серьезно, пряча карты обратно в колоду, прежде чем умело ее перетасовать. Франц даже обомлел, завороженный тем, как ловко двигаются ее пальцы. Учитывая, что о своих прошлых работах и жизни Лора особо не распространялось, это… навевало определенные мысли.

– Да ты все на ходу выдумываешь!

– Ничего не знаю, карты так говорят. Ты же сам просил меня, чтобы я тебе погадала, ну и вот. Смирись, судьбу не обманешь.

Франц усмехнулся, испытывая странное удовлетворение от того, что обжигающее равнодушие Лоры, граничащее с апатией, наконец‐то распоролось об острие их давней вражды. Все вернулось к их «естественной динамике», как это называла Душица. Лора, кажется, даже заинтересовалась картами всерьез, принялась перебирать их и ворчать, насколько безвкусно они сделаны и на какой дешевой бумаге напечатаны. Тогда Франц решил закрепить результат – резко выхватил колоду у нее из рук, чтобы подразнить.

– Ауч! – воскликнул он, содрогнувшись, когда получил ударом локтя в пах. Карты посыпались у него из рук и разлетелись по воздуху, как листья. – Я просто посмотреть хотел! Почему ты так меня ненавидишь?

– Не льсти себе, – ответила Лора, собирая карты, приземлившиеся ей на колени и на подножку кресла. – Я ненавижу всех одинаково.

Обычно это звучало убедительно, но не сейчас. Карты с мягким шелестом легли на пол, и Франц, наклонившись, тоже подобрал несколько, а затем выпрямился и увидел, как Лора крутит одну из них в пальцах. Кажется, то была Звезда – обнаженная девушка не то покидала сияющую реку, не то собиралась в нее нырнуть. В одной руке она держала кувшин, а в другой – полумесяц, нитями тянущийся к звездному бархату неба. Ее белокурая копна развевалась за спиной, и Лора потянула пальцами обрезанный локон собственных волос, задумавшись о чем‐то.

Франц долго смотрел на нее, но так и не понял, отчего именно тревога скребет его изнутри. Ощущение, будто кишки натирают на терке. Было ли дело в бинтах на ее лодыжках, которые исчезли – русалки исцелялись быстро в ваннах с морской солью – и о которых Франц так и не спросил, о чем теперь безмерно жалел? Или причина заключалась в ее глазах? Печальных, круглых и безупречно голубых, как у шарнирных кукол в магазине антиквариата, которые Франц находил жуткими, но по-своему очаровательными…

– У тебя все в порядке? – спросил он, чем удивил их обоих. Лора посмотрела на него этими самыми глазами так, будто он подтвердил глупые предрассудки о вампирах и превратился перед ней в летучую мышь.

– А тебе‐то какое дело?

– Ну, мы типа живем вместе…

– И что?

Франц вздохнул и неловко сунул в карманы руки. Почему‐то они сжались там в кулаки, едва не раздавив пачку ментоловых сигарет, а вся выпитая кровь прилила к его лицу, цепкими пальцами щипля его за щеки. Ему хотелось спросить, не обидел ли Лору кто из группы, ведь почему иначе она не заговаривает ни о репетициях, ни о предстоящем на базаре концерте, ради которого все это и затевалось? Или вдруг кто из заказчиков проекта кинул ее на деньги… А может, ей сказали грубость на улице, на которую впервые в жизни не хватило грубости ее, толкнули или оскорбили… Вдруг сам Франц снова где‐то напортачил? Он ведь уже извинился тогда за рынок, верно? Может, стоит еще раз?

«Спроси и выясни, что не так!» – мысленно пнул он сам себя.

«Зачем?» – спросил он себя сам тоже.

«Ну… Чтобы помочь? Поддержать?»

«А это зачем?»

«Потому что она тебе нравится? Ты ведь все‐таки любишь, когда с тобой обращаются пожестче».

«Нет, нет, нет! Что ты вообще говоришь такое, чувак?! То есть думаешь!»

Вены на шеи вздулись, немой диалог перерос в настоящую внутреннюю борьбу. Лора все это время смотрела на пыхтящего Франца и, не выдержав, спросила:

– С тобой самим‐то все нормально?

«О нет. Вдруг она мысли читать умеет?!»

«Не умеет. Она русалка, а не…»

«Но вдруг!»

– Да, мэм, – выпалил Франц на одном дыхании. – То есть ничего, мэм.

– «Мэм»? – приподняла Лора одну бровь.

– А, забей. Привычка.

Привычку у Франца выработал отец – каждый раз, когда в детстве ловил его за чтением пинап-журналов, заставлял идти на кухню и целый день прислуживать маме или сестрам, дабы привить уважение к женщинам. Он и не думал, что спустя столько лет этот рефлекс до сих пор жив.

Растерев горло вместе со всеми вставшими в нем словами, которые Франц так и не сказал, он отвернулся и пошел к пустой стене между чучел животных, чтобы как следует побиться о нее головой, но, благо, домой как раз вернулся Джек.

– Да неужели! – воскликнул Франц с ухмылкой, не в силах скрыть свое ехидство, когда тот впервые за десять лет вдруг попросил их всех о помощи. Правда, навернул перед этим по дому несколько кругов, поднялся и спустился, затем поднялся еще раз вместе со шваброй, подмел и все помыл, прежде чем собраться с духом. – Значит, Призрачный базар отменяется? Не для города, но для нас четверых. Мы типа дежурные?

Франц развалился в кресле, оставив Титании ее заросшую тахту, в то время как Лора устроила свое кресло между кофейным столиком и хладным пустым камином, чахнущим без своих заговоренных поленьев, на которые теперь ни у кого не было времени. Джек же продолжал расхаживать по комнате взад-вперед, создавая ветер даже более холодный, чем тот, что за окном. Барбара всюду ползала за ним, но отставала на несколько шагов, будто решила дать Джеку побольше пространства. Он явно нервничал, но оно было понятно: после того что Джек рассказал о Лавандовом Доме, даже Франц поймал себя на мысли, а не стоит ли им бежать отсюда на хрен. Но виду, конечно, не подал, хотя идиотская улыбка с немного торчащими клыками, за которой Франц обычно прятал все, что чувствовал на самом деле, едва не треснула.

– Я не прошу вас допрашивать людей и уж тем более искать Ламмаса и пытаться убить его. Наоборот, будьте предельно осторожны и защищайте в первую очередь себя, а не кого‐то, – сказал им поучительно Джек. – Просто приглядывайте за всеми, и если увидите нечто подозрительное или неладное, то сожмите в руке ведьмин камень и подайте сигнал. Запомните цвета: я сожму – загорит пурпурным, Франц – красным, Лора – голубым, а Титания – зеленым.

Франц медленно моргнул и посмотрел на свою раскрытую ладонь, куда Джек вложил им всем по очереди маленький и черный треугольный камешек, похожий на уголек. Прохладный и гладкий наощупь, с округлыми краями, он замигал тусклым рассеянным светом в такт услышанному, сменяя один цвет на другой по кругу.

– Лора, – обратился к ней Джек, и Франц заметил краем глаза, как та едва не выронила свой камень, крутя его в пальцах. – Ты ведь не против поучаствовать? Это, правда, может быть сложно… М-м… Из-за передвижения…

– Все нормально. Справлюсь.

Лора энтузиазма не высказывала, но и не спорила, сдалась быстро, а это тоже было подозрительно. Франц прищурился, но промолчал. Что же с ней такое?

– Чем ярче будет гореть определенным цветом, тем ближе этот человек, – продолжил инструктировать Джек, пока все распихивали камешки по карманам. – Не телефоны, конечно, но потеряться нам не даст. Хотя эти камни нынче даже дороже стоят. Торговцы накануне базара цены дерут, как незнакомо кто! Я полдня потратил, чтобы их по приемлемой цене найти. Г-хм, так вот. – Джек поднял покатые плечи, будто растягивая ткань рубашки, в которую приоделся, на этот раз нежно-голубую, но тоже с воланами, как и все в его гардеробе. – Раз мое Чувство нынче бесполезно, уповать остается только на глаза. А на Призрачном базаре соберется в три раза больше людей, чем живет в Самайнтауне, поэтому и глаз нужно много. Я просто нутром чую, что Ламмас готовит что‐то! Не просто так ведь еще с десяток трупов из городских моргов пропали вчера.

– Так может стоит предупредить Ральфа? – предложил Франц, тактично не заметив, как на словах о трупах исконно молчаливая и сдержанная Титания вздохнула полной грудью. – Попросить выставить больше полицейских, среди них большинство ведь как раз его медведи… Они сильные ребята.

– Ральф отпадает, – отрезал Джек. – Не спрашивай.

– А остальные жители города? Помнишь, как тридцать лет назад существовал Совет, где каждый желающий мог свой вид представить? Пока все они, правда, не переругались и не залили кварталы кровью… – подхватила Титания, но Джек почти тут же прервал и ее:

– Они просто жители. Может, и не-люди, но, как люди, хотят покоя и безопасности. Что я им скажу? «Защищайте город, потому что сам я не справляюсь?» Многие и так напуганы. Им будет проще уехать, чем против кого‐то выступать. – Франц невольно замычал в знак согласия, смущенно вспомнив о том, что это было и его первой мыслью тоже, когда они спиритический дом обсуждали. – Да и у Ламмаса помощников больше, чем я думал. Возможно, среди горожан они тоже есть. Не хочу, чтобы кто‐то сегодня пострадал. Призрачный базар должен пройти спокойно – вот наша цель, а уже завтра… Завтра будем думать, как нам выпроводить Ламмаса с его свитой из Самайнтауна.

Все кивнули, даже Лора. Карта города в Крепости была лишь одна – та самая, дорожная, какие на автовокзале всем новоприбывшим раздают, – и Джек разложил ее на столе поверх чайной посуды, а затем принялся тыкать пальцем, поясняя, кому какая часть базара достается. Лоре и Титании было поручено следить за самым его сердцем – главным пешеходным мостом и двумя примыкающими к нему половинами площади, где сосредоточие торговцев и шатров. Поскольку Титу в это время года стоило держать подальше от вязовых лесов, уточнил Джек мимоходом, наружную часть Темной половины площади и путь до Старого кладбища на себя возьмет он сам. Францу же оставалась наружная часть половины Светлой с улицами до Пьяного квартала и парка развлечений.

Не считая того, что охватить такую большую территорию им вчетвером еще надо было постараться, план выглядел идеально.

Наверное. Франц в планах никогда не разбирался, если честно.

– Джек, – позвала Титания, когда все четверо хорошенько отдохнули в своих комнатах и, дождавшись глубокой темноты, начали собираться в путь. – Можно с тобой поговорить?

Франц в этот момент поправлял свою кожаную куртку, обновлял старые пластыри на лице и расчесывал волосы, с которых уже начала слезать пепельно-черная краска. Он чувствовал особую радость по поводу того, что наконец‐то сможет не прятаться под капюшоном на базаре от солнца и пощеголяет прической. Лора же ждала на улице, впервые собравшись быстрее всех, и Франц собирался пойти заводить машину, но притормозил в проеме арки, когда услышал:

– Ты не обязан нести это бремя один, Джек…

– Так я ведь и не один. Я попросил и вас тоже ухо востро держать.

– Пока мы держим востро ухо, ты держишь острую косу. Это не одно и то же. Я могу пойти туда, ты помнишь? Я могу позвать их, я могу помочь. И тогда мы с тобой вдвоем уж точно…

– Нет, Титания, нет. Не вздумай. Оставайся в центре города, что бы ни случилось. Не ходи на Старое кладбище, к вязовым лесам. Хорошо?

На этом, очевидно, разговор их был окончен, потому что неожиданно последовавшая за тем тишина хлестнула Франца по лицу, как пощечина, и он поспешил уйти, почему‐то чувствуя себя неловко, будто снова случайно поставил в видеомагнитофон кассету с «Эммануэль». Его каждый раз удивляло, что Титания, умея вгрызаться мужчинам в глотки, при этом не умеет спорить – по крайней мере, с Джеком. Ему она всегда была послушна, точно листья холодам, и даже Франц переставал ощущать себя таким уж верным псом на ее фоне. Особенно сейчас, когда поручение Джека он, может быть, и планировал исполнить, но вовсе не ради него и даже не ради Самайнтауна, а ради себя. Ведь если на Призрачном базаре и правда соберется весь народ и если Франц будет неустанно его перебирать, то он наверняка снова ее увидит.

Он найдет Кармиллу и узнает, за что она обрекла его на вечные страдания.

* * *

– Чувак, двадцатый век уже заканчивается, мы через два года в двадцать первый вступим, а ты будто застрял в семнадцатом! Хоть бы раз принарядился… Сегодня ведь такой важный день!

– Какой? День, когда мы снова будем огребать?

– Ого, обычно ты более оптимистичен.

– Судя по тому, что случилось в Лавандовом Доме, и тому, насколько ты не собран, Ламмасу не составит труда снова обвести нас вокруг пальца. И еще, пока не забыл, загляните по возможности к мамбо или жрицам каким, если встретятся по пути, хорошо? Авось удастся разузнать что‐нибудь о Ламмасе. Дел непочатый край, Франц, так что, прошу, сосредоточься.

– Не могу! Твои чертовы рюши…

– Это называется «воланы».

– Да какая разница, как они называются, если выглядят как девчачьи рюши! Клянусь, я две недели назад у бабки такие в троллейбусе видел, причем она была уже больше мертва, чем жива.

– Пресвятая Осень! Обещаю, я разрешу тебе самому мне костюм на День города выбрать, только отстань от моей одежды!

Лора слушала препирания Франца и Джека вполуха, но за те полчаса, что они по пробкам ехали до базара, успела вспомнить, почему избегает ездить с ними двумя в одной машине. Из этой тройки милее всего ей была Титания, и то лишь потому, что всегда молчала, зная, что человеческая речь даже спустя сорок лет не самая сильная ее черта. Она только крутила головой от окна к окну, сидя сзади рядом с Лорой, но взгляд ее был рассеянным, отсутствующим. Глаза и впрямь огромные, как у совы, и будто по-совиному же смотрели откуда‐то сверху или даже из другого мира. Острые кончики ушей, режущие водопад черных волос, впервые забранных на затылке обсидиановым гребнем, смешно подергивались, как у кошки. Интересно, слышала ли Титания, как где‐то на задворках Самайнтауна назревает очередная катастрофа? Как кто‐то вновь лишается конечностей, а кто‐то оживает вместо того, чтобы обрести покой? Звон монет, отсыпаемых в ладони лодочников, и плакальщиц, поющих на берегу Немой реки?

Слышала ли Титания, как быстро у Лоры бьется сердце от страха?

«Ты в порядке?» – спросил ее Франц тогда в Крепости, и Лора не знала, что ему ответить, если только отвечать неправду. Нет, однозначно, нет. Ей стоило невероятных усилий не сломаться, не выдать это ни одним мускулом лица, когда он, заглушив машину на парковке, дождался, пока Джек с Титанией вылезут на улицу, а затем перегнулся к ней через спинку кресла, сверкая георгиновыми глазами.

– Слышала, что Джек сказал? На людях всегда будь и камень далеко не убирай. В этот раз за тобой Титания присмотрит. Не скучай без меня, икра рыбья!

– И не собиралась.

Едва Лора очутилась посреди гуляния на центральной площади в инвалидном кресле с тяжестью на груди и еще более неподъемной тяжестью в левом кармане джинсовой куртки, все стало только хуже.

Пальцы перебрали маленький бархатный мешочек, перевязанный шнурком. Внутри шуршали семена – молочно-белые, похожие на рис. Лора помнила, какие они на цвет и запах – сладко-медовые, будто переспелые фрукты, – и даже какие они на ощупь – жесткие, сухие, но безупречно гладкие. Она не раз развязывала мешочек дома, заглядывала в него, затем завязывала обратно и отодвигала на расстояние вытянутой руки. Но уже спустя полчаса бралась опять… И теперь лелеяла в ладони, имея власть над Самайнтауном куда большую, чем Лоре когда‐либо давала дружба с Джеком, ее чертежи или даже ее голос.

«Просто высыпь мешочек в еду, которую будут раздавать на Призрачном базаре, – сказал ей Ламмас тогда в кафе, когда она, отупленная сладкими обещаниями и горячим шоколадом, еще не осознавала в полной мере, во что ввязалась и насколько трудно это будет. – Наташа говорила, что выиграла тендер, или как там это называется… Словом, будет угощать горожан на площади из городской казны, делать рекламу своему кафе. Кажется, она собиралась варить тыквенный пунш…»

Лора, заслышав это, истерично рассмеялась, мол с чего он взял, что ее вообще к еде подпустят? Она и нож‐то в руки брала всего раз в жизни, и вовсе не столовый, а ритуальный, проклятый, чтобы жизни лишить, а не обед состряпать. Ламмас, однако, продолжал настаивать, что все получится.

«Вот увидишь, – говорил он с той самой улыбкой, при виде которой тело сразу невольно чешется во всех местах одновременно, – Наташа тебе доверяет. Ты ведь почетный горожанин! Никто в вопросах доверия не смотрит на характер – смотрят на заслуги. А ты столько разного для города сделала. Так что Наташа сама тебя позовет, людей‐то вдобавок много съедется стараниями вашей Душицы. И вот тогда…»

Ламмас оказался прав. Едва Франц, Джек, Титания и Лора разделились на площади, как последнюю окликнула Наташа, размахивая вафельным полотенцем из-за длинной стойки под навесом, как флагом.

– Эй, Лорочка, Лорочка! Сюда.

Лора оглянулась, чтобы убедиться, что зовут именно ее. Удивительно, как она вообще разглядела ее, сидящую, за спинами прохожих. Несмотря на то что башенные часы только объявили полночь, Призрачный базар уже был набит битком. Желания исполнялись, а кошмары претворялись в жизнь строго с двенадцати часов ночи и до восхода солнца в шесть утра, а значит, у Лорелеи было ровно шесть часов на то, чтобы исполнить поручение Ламмаса и свою мечту.

Или отказаться и от того, и от другого.

Пускай на улице и стояла ночь, но на площади было светло как днем: желтые гирлянды, фонарные столбы с болотными огнями, высокие костры и фары припаркованных поблизости машин. Все светилось, все переливалось болотно-зелеными, янтарными, жемчужными и багряными всполохами. Где‐то в толпе мелькала спина Джека, движущегося в сторону Старого кладбища. На плече, поверх черного тренча, вышитого золотом, уже лежала его коса – он призвал Барбару сразу, как вылез из машины, но сделал ее тупой и округлой, чтобы прохожие не напоролись. Даже издали было заметно, как вязкая тень капала с лезвия, точно деготь, но в конце концов и коса, и оранжевая тыква скрылись за шатрами.

Тогда Лора повернулась в противоположную сторону – там шел Франц. В его пальцах дымилась сигарета, протягивая за собой ментоловый шлейф, а на ремне светло-голубых джинсов позвякивали металлические цепочки. Он махнул над головой рукой, будто знал, что Лора смотрит, и, сделав еще одну затяжку, затерялся среди прохожих. Вскоре в поле видимости Лорелеи осталась только Титания: та плавно обходила прилавки торговцев вдоль центральных рядов, направляясь к мостовой, и толпа сама обтекала ее, будто боялась порезаться о подол плиссированной юбки, усыпанной мелкими стразами. Впервые Лора видела, чтобы та одевалась не как охотник – скромно и невзрачно, а как добыча – ярко и вызывающе. Но это тоже была разновидность охоты. Титания не избегала взглядов, а делала все, чтобы приковать их; чтобы на нее оборачивались, отвлекались, роняя сувениры и закуски. Так Тите было проще вычислить тех, кто смотрел иначе, по-другому, не как человек. Или не смотрел вовсе, а значит, человеком тоже не был. Шерстяное болеро подчеркивало глубокий вырез на груди, гранатовое колье – тонкую лебединую шею, а темно-красная помада – благородный фарфоровый тон лица. Скользящие ткани темных, небесных и ягодных тонов ей очень шли. Не чувствуя холода, Титания тем не менее всем своим видом пробуждала желание ее согреть, и даже Лора, держась поодаль, начинала чувствовать, как искрящийся вокруг гламор и феромоны медленно вызывают внизу живота покалывание и желание приблизиться.

Лора тряхнула головой, некоторые пряди выбились из заколок. От такой Титании точно следовало держаться подальше. В тоже время ей с ее коляской не следовало мешаться у туристов под ногами, лучше просто забраться туда, где повыше и виднее. Например, на тот помост, где как раз стоит длинный ясеневый стол между фонарными столбами, застеленный бумажными скатертями. По одну его сторону раскладывали еду, а по другую – готовили. Оттуда Наташа руками и махала – подпрыгивала и металась туда-сюда, будто бы Лора могла не узнать ее, разодетую во все оранжевое, еще и с половниками на поясе.

– Лорочка!

Лора выпустила из пальцев мешочек с семенами, застегнула карман и, тяжко вздохнув, все‐таки покатилась к ней.

– Лора, знаю, тебе еще на сцене выступать, да и приехала ты на базар явно не работать, но… Можешь подсобить, а? Кто же знал, что, когда Душица сказала «много народа на Призрачный базар приедет», она имела в виду настолько много! Мне людей не хватает, даже волонтеров, кого‐то нужно поставить на раздачу, а я тем временем…

– Не тараторь. Что конкретно нужно? – оборвала ее Лора, снова уступив, но лишь потому, что на никакой сцене она выступать не собиралась – из группы Душицы‐то ушла, только вот никто не знал об этом. Лора даже барабанные палочки с собой брать не стала и в сторону сцены с деревянными декорациями как раз на Светлой половине площади, где они из машины высадились, тоже старалась не смотреть.

Наташа, услышав какое-никакое согласие, просияла. Они с Лорой не виделись всего несколько дней со встречи на том же рынке, но щеки ее успели впасть, волосы – запутаться и потускнеть, будто она их даже не расчесала, прежде чем прийти. Кашемировое платье хоть и выглядело дорогим, но тоже было мятым, впитало в себя запах пота, который выступил от постоянной суеты. Словом, весь вид Наташи доказывал, что обслуживать целый Призрачный базар даже во имя славы – та еще морока. От этого Лора вдруг почувствовала то, что ненавидела чувствовать больше всего, – искреннее желание помочь.

– Можешь натереть вот это на терке? Только покрупнее.

– Да, без проблем.

– Разложи на подносе все кусочки, пожалуйста. И воткни в каждый шпажку! Чтобы люди руки не пачкали, особенно дети. Они вечно облизывают все подряд…

– Хорошо.

– Ой, ой, тыквенные цукаты уже закончились! Они их что, горстями загребают?! Уилл, ты вообще следишь тут за порядком? Лора!

Лорелея разъезжала вдоль длинного стола, вкатившись не без помощи того самого Уилла – то ли четвертого, то ли пятого мужа Наташи – на деревянную платформу под шатром. С другой стороны выстроилась очередь за бесплатными угощениями – хот-догами с печеной тыквой, тыквенными пряниками, вафлями с беконом (и тоже тыквой, конечно же). Все толкались, тянули руки, будто дорвались до еды впервые за долгие месяцы, и Лора, глядя на все это, понимала, почему Наташа не побрезговала даже ее на подмогу позвать. Благо, что на помосте было просто – только работники кафе и волонтеры. Иногда Наташа и вовсе сама перекатывала Лору с места на место туда, где она нужна была ей больше, и та, засучив рукава свитера, неожиданно для себя окунулась в готовку с головой.

Быть может, потому что это было лучше, чем думать о Ламмасе, парализованных ногах и семенах в кармане. А быть может, потому что от разбитой на краю платформы печки за спиной и газовых конфорок веяло уютным жаром, как в старом домике Лоры на берегу моря, где она провела самые счастливые пять лет. Джинсовая куртка с мехом и теми самыми семенами сползла с нее и перекочевала на спинку инвалидного кресла. Растрепанные волосы лезли Лоре в глаза и рот, а пальцы слипались от растительного сока, сливочного масла, сахара. Лорелея даже успела помочь Наташе замесить пряничное тесто – десяти ведер не хватило – и бахнула туда корицы настолько щедро, что все, кто стоял рядом, расчихались.

Тыквы, голубые свечи и коса,

Мертвецов на улицах слышны голоса.

Ступай за болотными огнями скорей,

Самайнтаун к себе приглашает гостей!

Здесь белладонна – приправа, а не яд,

Надень-ка, дружище, лучший свой наряд!

Туман давно окутал этот край,

Садись, смерть заварит тебе чай.

Лора хмыкнула, заслышав знакомую песню. Все присутствующие знали ее наизусть – это была единственная песня Душицы, но сегодня она звучала иначе. Без барабанов любая мелодия становилась бедной и пресной. Перфекционизм, с которым Лора бралась даже за ненавистные ей дела, едва не покатил ее коляску к сцене, наперекор гордости и здравому смыслу. Пальцы зачесались, будто тоже упрашивали ее взяться за палочки, но вместо них Лора взялась за черпак.

– Просто пригляди, чтобы не убежало ничего, – велела Наташа. – Помешивай иногда, а потом, как подогреется, высыпь еще специй из того контейнера.

– Угу.

Предвидел ли это Ламмас? Знал ли, что Лоре и впрямь представится столь идеальный шанс? Лора из любопытства зачерпнула ложку из котелка и попробовала, растягивая на языке горячий, вязкий вкус. В пунше ощущалась нотка рома, терпкая и согревающая, истинно осенняя, но пряностей и вправду не хватало. Смешать их с семенами не составит труда.

«И вправду, – подумала Лора. – Ничего сложного. Вот только…»

«Что будет с людьми, проглотившими семена? – спросила Лора тогда у Ламмаса, когда он уже оплачивал счет и жеманно вытирался белой салфеткой, хотя за все время в кафе ничего не съел и не выпил. – Они ведь не умрут, правда?»

Что бы Ламмас ей ни ответил, Лора никогда бы ему не поверила. Но от его ответа ничего и не зависело. На самом деле она приняла решение еще в ту секунду, когда услышала, что он может вернуть ей ноги. Нет, даже раньше… В тот самый миг, когда упала на пол своего крошечного домика в приморской деревне с окровавленными руками и такими же ногами, которые разодрала сама, отказываясь верить, что условие ведьмы исполнила, а обещанный дар все равно потеряла. Уже тогда, лишенная мечты, за которую она убила, Лора поняла раз и навсегда: она убьет снова, если потребуется. Она сделает что угодно, чтобы опять ходить и быть человеком – не русалкой и уж точно не калекой.

Эти люди добры к ней, но никто из них не знает, каково быть Лорой. Каково это – страдать.

– Лорочка, пунш готов?

– Подожди минутку, я забыла всыпать гвоздику. Сейчас!

Лора дернула колеса и развернула коляску так, чтобы ее спинкой загородиться от остальных работников кафе. Затем приоткрыла крышку с закипающего пунша, достала из кармана узелок…

И одним быстрым движением руки, не давая себе шанса передумать, выбросила все его содержимое в котел.

* * *

Джек велел пристально следить за Призрачным базаром, но не уточнял, может ли Франц параллельно тратить деньги, кровно заработанные в качестве сиделки. Он решил, что может. В конце концов, грех не прикупить что‐то там, где главная тема – смерть!

– И это возьму. И это. О, а оно смертельное? Точно‐точно? Мне будет очень больно? Ох, замечательно. Тогда беру два!

Франц сгребал все без разбора, что хотя бы отдаленно напоминало порчу или могло колоть его, резать, отравлять, да хоть душить. С сияющими глазами, даже энергичнее приезжих, таскающих за собой плетеные корзины и складные чемоданы, он в кратчайший срок обошел все прилавки, что располагались в отведенной ему части рынка, и забил карманы до отказа. Совмещая приятное с полезным – все‐таки слово Джека для него закон, Франц спрашивал мимоходом, пока перебирал шелестящие купюры в кожаном бумажнике:

– Вы случайно не знакомы с Ламмасом? Нет-нет, я не о празднике середины лета, хотя… Слышали какие‐нибудь легенды или сплетни о людях, с ним связанных? А мужчину, вечно улыбающегося, будто ему ширинкой нечто важное защемило, не видели? Хм… Понял, спасибо.

Франц обожал эту яркую и в то же время неуловимую ночь, но еще сильнее – то, как Самайнтаун в ней преображался. Весь город превратился в один огромный киоск, усыпанный лавками, как разноцветными стеклянными бусинами на кисеях, висящих на входе в некоторые особо дорогие шатры. Улицы, задушенные армадой торговцев и туристами, превратились в узкие тропы, выстеленные красно-желтыми сухими листьями и зелеными огнями. Последние, согласно поверьям, были душами утопленников из болот за вязовым лесом, которым тоже полюбился Самайнтаун и которые в благодарность освещали его каждый вечер, становясь фонарями. Сегодня их было даже больше обычного – очевидно, Призрачный базар призраков же и привлекал. Огни перемигивались над бордюрами вдоль тротуаров и танцевали от ветра, путались под ногами прохожих и растворялись со смехом звонким, как колокольчик, если кто‐то нечаянно на них наступал.

Франц знал, что таких призраков, каких все ждут увидеть в подобных местах, на базаре нет, но все равно невольно озирался по сторонам, выискивая их взглядом с надеждой и тоской. Когда‐то давно медиумы из Лавандового Дома объясняли на публичной демонстрации: чтобы призвать призрака, нужно соблюсти с десяток условий, а чтобы удержать его на одном месте хоть на пять минут – и того больше. Количество этих условий сокращается лишь тогда, когда сокращаются солнечные сутки и приближается Самайн (День города по-местному). Только тридцать первого октября некоторые мертвые и вправду могут разгуливать по городу плечом к плечу с живыми, проступать едва различимыми силуэтами меж деревьев или других людей, но затем мгновенно исчезать с первым взглядом, на них упавшим. По этой причине услуги медиумов, способных задержать души в этом мире, и стоили так дорого, а у Призрачного базара по большому счету общего с призраками – одно название. И конечно, развлечения, которые он предлагал взамен, тоже «призрачные».

В центре трех костров, разведенных в специальных огнеупорных чашах вокруг фонтана, девушка с выбеленным лицом в летящем белом платье рассказывала страшные истории, прыгая на цыпочках вокруг ахающих людей. Джинны, расположившись поодаль от основных торговых рядов и обустроившие себе отдельную аллею под каштановой сенью, маскировались под обычных фокусников и тем самым заманивали любопытных в свои сети. Вместе с дыханием сидящих по соседству балауров [20], предлагающих драконьи яйца от соблазненных ими женщин, в воздухе трещали голубые искры. Оракулы с шелковыми повязками на глазах хватали за руки прохожих и сыпали видениями будущего, а юноши в камзолах, подозрительно похожие на знакомых Францу вампиров, разыгрывали уличные спектакли. Пахло барбекю и сладкой выпечкой, а над головой раскачивались бумажные фонарики и взрывались фейерверки – сплошь белые и холодно-голубые. Прислушиваясь к звукам вокруг, Франц отбивал пальцами ритм доносящегося со сцены джаза так увлеченно, что не заметил, как отцепился пластырь.

«Ханне бы здесь понравилось, – подумал Франц невольно, оглядываясь снова. – И музыка ничего. Интересно, Лора ведь сегодня выступает? Должна бы, но не видел, чтобы она брала с собой хоть какие‐то вещи. А она ведь всегда свои палочки берет… О!»

Размышления Франца прервались, когда прервался его путь вдоль Скучающей аллеи, по которой он наматывал уже четвертый круг, ища сам не зная что, да что‐то. Здесь заканчивались бедные скромные столы с навесами и начинались огромные шатры из бархата с шифоном, из прорезей в которых сочилось таинственное мерцание. Вспомнив, что Джек просил поспрашивать о Ламмасе, да и Франц еще не все деньги на барахло спустил, Франц нырнул в тот шатер, что казался ему мрачнее прочих: с козьими черепами на шестах и вышивкой красных маков. Правда, долго Франц там не задержался.

– Ламмас? Ты про Улыбающегося человека? – уточнила одноглазая мамбо с бусами из дерева туласи и курительной трубкой во рту, коптящей горькой толокнянкой. На алтаре под куполом стояла початая бутылка рома и рагу с острым перцем, а на столике, на который она опиралась локтями, возвышались мази, капли и хрустальные горшки для целебных ритуалов. – Хм, да, захаживал такой намедни, парочку снадобий просил, какими обычно язвы мажут, а взамен дал…

Франц только успел обрадоваться, что наконец‐то раздобыл хоть что‐то дельное, как мамбо вдруг подавилась, да так сильно, что трубка выскочила у нее изо рта. По столу рассыпались табак и капли свежей крови, потекшей по серпу морщинистого рта.

– Черт, совсем забыла. Дрянные цветы… Уходи-ка, вампир! – выдавила она, хватаясь за шелковый платок. – Ничего не знаю, ничем не помогу. Прочь!

Франца вытолкнуло из шатра против его воли – призванные бабкой лоа помогли или кто похуже. Он разглядел только костлявые руки, схватившие его, как марионетку, а уже в следующую секунду Франца, летящего вперед носом, поймала взвизгнувшая толпа прохожих.

Значит, Джек был прав? Кто‐то из жителей добровольно помогает Ламмасу? От этой мысли, что они смеют играть врагу на пользу после всего, что Джек для них сделал, Франц испытал острое желание вернуться в тот шатер и продолжать расспрашивать старуху до тех пор, пока она не выплюет заодно с кровью все внутренности. Помня, однако, завет не лезть на рожон, Франц только зашипел сквозь сжатые клыки и отряхнулся.

– Эй, чувак! Смотри, куда идешь.

Высокий мужчина бесцеремонно вонзился Францу в спину, будто обойти его не смог, хотя толпа вокруг шатра из-за переполоха расступилась. От толчка все накупленное посыпалось у него из карманов. Заведенный и трещащий от напряжения, как электрическая катушка, Франц развернулся с плохо скрываемым намерением это напряжение выплеснуть.

И оказался лицом к лицу с синюшным раздутым трупом.

– Что за…

На секунду Франц решил, что это просто гуль, который вовремя не удовлетворил потребность в плоти, – они всегда начинали разлагаться сами, если не съедали что‐то разложившееся хотя бы несколько раз в месяц, – но затем присмотрелся повнимательнее. Нет, это определенно был не гуль и даже не восстанец, как называли мамбо тех, кого сами же подняли из могилы в качестве прислуги с помощью своих плетеных кукол. У первых никогда не мутнела радужка, а вторые всегда были отмечены веве и обшиты под кожей нитями, освященными в земле из их могил. Перед Францем стоял самый настоящий труп, обычный, никак иначе: каштановые волосы лезли клоками на висках, черты лица растеклись киселем, губчатая кожа покрылась пятнами, широкие плечи странно ссутулились, в то время как отекшая шея проваливалась между ними. Прямо через нее, за безупречно белым воротником рубашки – для трупа мужчина был одет более чем опрятно – тянулся безобразный рваный шов. Судя по тому, что голова трупа немного косила в бок, натягивая толстые нити шва, изначально она была отдельно.

Хм, Франц как будто где‐то его видел… Или даже держал в руках…

Труп посмотрел на него в упор, моргнул полупрозрачными глазами и, не проронив ни слова – вряд ли на это был способен его раздутый рот, – двинулся дальше, прихрамывая. Франц проводил его озадаченным взглядом, но потерял в толпе: та сомкнулась вокруг кольцом, когда разнеслась молва, что у прилавка в центре разливают бесплатный пунш. Тогда же показались и другие трупы – в отличие от людей их угощения не интересовали. Они застыли посреди дорог как вкопанные, и Франц похолодел, пересчитывая их. Один, два, три… Примерно одного уровня «свежести», без отвратительных признаков гниения, но откровенно мертвые и в одинаковых классических костюмах, будто взятых напрокат.

Черт побери, сколько же их здесь?! Откуда? Они тоже жители города? Или его гости? Что еще за нечисть? Может, драуги? Стоп, нет…

«Я просто нутром чую, что Ламмас готовит что‐то! Еще с десяток трупов из городских моргов пропали вчера».

Франц передернулся и, напрочь забыв про рассыпавшиеся сувениры, спешно полез рукой в нужный карман. Маленький ведьмин камешек несколько раз выскользнул у него из пальцев и затерялся в складках ткани, прежде чем он наконец‐то сумел вытащить его.

– Эй, леди, уйдите с лодочного маршрута, пожалуйста! То есть упарите…

За оградой мостовой, где дальше начиналась территория Титании и где Францу следовало повернуть назад, разгорелась суматоха, несвойственная Немой реке, всегда оправдывающей свое название мерным течением и спокойствием обитателей на ее дне. Остроносые лодки, забитые туристами, встали в очередь и едва не столкнулись из-за женщины, шагающей им наперерез с другого берега прямо по воздуху. «Парила» и впрямь было лучшим словом, чтобы это описать. Даже шелки не были способны на такое: каблуки ее сапожек не касались водной глади и не оставляли после себя круги. Женщина шла по Немой реке легко и ровно, как по поверхности длинного зеркала, и только красный летящий подол юбки, слегка намокнув, тянулся сзади, словно тропа из крови.

Как это возможно?

– Не делай так больше, пожалуйста, – сказал ей рыжеволосый мужчина, встретив ту на берегу и учтиво подав руку, чтобы она могла на него сойти, перепрыгнув через ограждение.

– Извини, на пешеходном мосту было не протолкнуться. Я решила, что так безопаснее, ты ведь сам говорил избегать столпотворений… Ой, смотри! И там тоже эти дивные светлячки в стеклянном коробе!

– Это называется фонарь, Кармилла.

Кармилла. Конечно, Франц узнал ее задолго до того, как мужчина позвал ее по имени, но именно в тот момент он наконец‐то это осознал. Она и вправду здесь, пришла на Призрачный базар. Значит, и то ее появление в машине было никаким не сном…

И тогда, и сейчас – это кошмар, что происходит наяву.

Впрочем, выглядел он прекрасно: «кошмар» Франца кутался в плотную накидку с капюшоном из кроличьего меха, похожую на королевский плащ; несколько шпилек на затылке едва сдерживали натиск пышных золотых колосьев – локоны грозились вот-вот рассыпаться, забранные небрежно, но элегантно. Все черты Кармиллы противоречили друг другу: невинное и безмятежное выражение лица – острым клыкам, выступающим за бордовыми губами; расшитый старинный наряд – бумажному стаканчику в руке; звонкий мягкий голос – темно-красным глазам. Однако и тогда, и сейчас эти глаза смотрели одинаково – взгляд хищника, что не спрячешь за изнеженным фасадом, улыбкой и игривостью, с которой Кармилла, привстав на носочки, потянулась к болотному огню на верхушке фонаря. Рыжеволосый мужчина, стоящий рядом, любезно придерживал ее под локоть.

– Херн, помоги мне… Что? Да. Подожди, я еще…

Фонарь мигнул, и несколько человек – кажется, те самые трупы в костюмах – вдруг загородили Францу весь обзор. Кто‐то пихнул его в плечо, едва не сбив, и он, неприлично выругавшись, быстро понял, что к чему – стоило ему отвлечься, как Кармилла и ее сопровождающий исчезли.

Нет, не в этот раз!

Франц встрепенулся, забросил ведьмин камень обратно в куртку и, расталкивая прохожих, помчался к фонарю, а оттуда – по тротуару между крытыми столами с разложенной на них буддистской атрибутикой и книгами по шаманизму. Затем чуть дальше, за поворот, к кирпично-красному дому с аптечной вывеской, за которым мелькнул золотой каскад. Прическа Кармиллы все‐таки рассыпалась.

Франц летел по ее следу, а не бежал. У нее не было ни малейшего шанса снова скрыться – мышцы его отзывались моментально, а тело, разогретое донорской кровью, двигалось послушно. Даже кости не ломило и не выкручивало от жажды. Привыкший превозмогать боль, жажду и нежелание жить вовсе, сейчас Франц был просто‐таки в отличной форме! Он буквально перепрыгнул через адскую гончую с пылающим хвостом, свернувшуюся клубочком возле прилавки хозяина-инкуба, и, даже не задев стоящие там горшки с прахами усопших, пересек автомобильный перекресток. Сердце его не билось, но где‐то в висках все равно пульсировало. Это был тот самый миг, за которым Франц, как за смертью, гнался все пятьдесят лет своего никчемного вампирского существования. Он просто не имеет права его – ее – упустить.

Ради себя. Ради Ханны, Берти, Фрэнсис, Хелен, мамы. Ради их отца.

Он так хочет вернуться к ним.

«Почти, почти, почти!».

Едва Францу начинало казаться, что его и Кармиллу разделяет не больше нескольких шагов, едва он предпринимал попытку эти шаги сократить и схватиться за подол ее плаща, как она вновь растворялась за чужими спинами, яркими шатрами и деревянными опорами. Франц будто бы ловил привидение, пальцы проваливались сквозь тень Кармиллы, так ни разу и не тронув ее саму, слишком шуструю и проворную в чересчур плотной толпе. Франц спотыкался, в отчаянии давил оранжевые тыквы, хлюпая воском под ногами, нечаянно туша и желтые, и голубые свечи. Его рычание, удушливый жасминовый парфюм, который он ловил носом, цокот каблуков – все тонуло в джазе и грохоте хлопушек. В бликах от болотных огней, вымостивших дороги, в сверкании серебристо-белого фейерверка, чествующего духов, красная юбка Кармиллы казалось костром, на котором Франц сгорал заживо. Это была даже не погоня. Это были догонялки.

Францу, однако, повезло, что догонялки – любимая игра его сестер. Никто не выигрывал в нее чаще, чем он и Ханна.

– Поймал!

К тому моменту, как толпа людей вокруг наконец поредела, Франц отбил себе все локти и колени, расталкивая их. Так он даже не заметил, как они очутились в глухом переулке меж красно-кирпичными домами Темного района и как подозрительно тихо сделалось вокруг. Золотистые локоны щелкнули его по носу, настолько близко он оказался к цели, и пальцы наконец‐то сжались на белоснежном плаще, дернули на себя с такой силой, что затрещала ткань.

– Кармилла! – вскричал Франц, задыхаясь, и она обернулась.

Тонкие светлые брови, такой же светлый лик, темно-красные глаза, которые при скудном освещении можно спутать с карими, чем она, очевидно, и пользовалась столько лет. Теперь Франц знал, что такими глаза становятся, если каждый день пить много, очень много крови. Даже больше, чем выпивают все живущие в Самайнтауне вампиры, вместе взятые. В ложбинке под лебединой шеей лежал лазурный кулон-камея с ангельским портретом – Кармилла до сих пор его носила.

Вот оно. Прямо перед ним – проклятие. Женщина, чей лик он видел последним, прежде чем смерть стала его мечтой. Женщина, которая меняла ему капельницы и ставила уколы, гладила по волосам, когда он стенал от лихорадки, и даже позволяла пялиться на ее грудь, снисходительно делая вид, что не замечает увлечения пылкого юнца. Женщина, которая уже давно должна была состариться и тоже умереть, но все еще оставалась молодой. Она больше не сжимала губы, чтобы спрятать верхние и нижние клыки, и не носила сестринский костюм с накрахмаленной косынкой.

Это была женщина, которая обратила Франца в вампира и в которую он теперь вцепился мертвой хваткой, сжимая ее плечи обеими руками. Она смотрела на него так, будто видела впервые.

– Простите, – сказала Кармилла. – Мы знакомы?

«Ты убила меня! Ты убила меня!» – встало в горле, как и многие слова, которые Франц в своей жизни так и не озвучил. Он окаменел, пальцы его разжались, выпуская плащ, и на секунду показалось, что весь Самайнтаун превратился в бездонную выгребную яму. Франц в нее упал.

Она его не помнит?

Она превратила его жизнь в бесконечное мучение и просто вычеркнула из памяти?

Она не в курсе, что сотворила с ним?

– Не смей, – прошептал Франц. – Не смей делать вид, что ты меня не знаешь! Больница святого Энгельса. Пятьдесят лет назад. У меня была лейкемия! Ты сказала, что покажешь мне кое-что, пришла через два часа после отбоя и поцеловала меня, а потом…

– Простите, – повторила Кармилла снова и вдруг хихикнула, будто глумилась над ним. – Не припоминаю такого. Ты меня с кем‐то спутал, милый мальчик.

Нечто, как ее слова, вдруг ударило Франца в висок.

Послышался чей‐то вскрик, и перед глазами завертелся переулок, кирпичные стены домов, лужи с гниющими в них листьями и красная юбка. Франц оказался на земле, пролетев несколько метров и свалившись на бок от удара настолько точного, будто его поразил не чужой кулак, а стрела, пущенная из лука. Быть может, то и была она, потому что, когда мир перед глазами перестал плясать, Францу показалось, что он слышит охотничий горн.

Волосы, воротник кожаной куртки, толстовка под ней – все вмиг пропиталось кровью, но в этот раз Франц не отключился. Перевернулся на спину и, привстав на локтях, посмотрел снизу вверх на рыжеволосого мужчину, о котором совсем забыл в пылу отчаяния. Кармиллы же и след простыл. Где‐то со стороны многолюдной улицы раздались визг шин и гудок автомобиля, в который Херн – «Ах, так вот он, новый ухажер Титании!» – поспешно затолкал ее, прежде чем нависнуть над Францем, расставив ноги по обе стороны от ног его.

«Это у меня в глазах двоится, или у него рога?».

– А Пак говорил, что они с Леми воткнули в тебя кол, – хмыкнул Херн, закатывая рукава двубортного пальто. Волки, лани, кролики, перепелки… И кельтские орнаменты, сигилы. На его коже, почти до самой шеи, была вытатуирована охота. – Неужто мимо сердца промахнулись? Криворукие совсем, что ли…

– Не промахнулись, – выдавил Франц. Кровь заливала ему глаза, мешая видеть, капала с челки и ресниц, и Франц зашипел сквозь зубы от разочарования: столько давился, сколько вливал ее в себя, а она уже вытекает наружу! Хоть бы денек продержался! – Просто что в меня ни втыкай, я не умру. Такой вот прикол. Сам от этого страдаю, не поверишь.

– Поверю, – произнес Херн. – Когда‐то я тоже мечтал о смерти. Это в природе всех живых существ – стремиться к ней, испытав потерю. Вряд ли твоя природа устроена как‐то иначе. Но, чтоб ты знал, я прежде не встречал никого, кто не смог бы умереть, если жаждал этого по-настоящему, а не только на словах.

– Тогда рад знакомству. Меня зовут Франц Эф, – весело представился он. – Как найдешь способ меня убить, дай знать, я тебе заплачу.

Херн склонил голову вбок. Кажется, набрасываться на Франца он не собирался, но и уходить почему‐то не уходил. Его присутствие казалось удушающим, словно он вобрал в себя весь воздух и свет, что были в переулке. Одна его тень, маслянистая и широкая, пригвождала Франца к земле, лишая силы пошевелиться. Форму она имела не такую, как ее хозяин – из головы, что в реальности имела лишь рыжие, как пламя, кудри, и правда росли ветвистые рога.

– Так, значит, ты для этого гнался за графиней Карнштейн по всему рынку? – спросил он. – Чтобы она даровала тебе освобождение от абсолюта жизни? До чего же глупо…

– Не твоего ума дело. Подожди, как ты ее назвал? Графиня?.. Мы ведь о Кармилле говорим?

– Миркалле, – поправил Херн. – Хотя она любит играть с анаграммами.

– Плевать. Мне нужно ее увидеть.

– А ей нужен покой, – возразил Херн снова. – Графине в ее состоянии не до черни, которую она из своего великодушия однажды наградила даром вечной жизни. Цени ее и то, что этот дар оказался настолько щедрым, что его невозможно отнять. Должно быть, Графиня поистине благочестива, раз боги ниспослали ей дар создавать таких детей. Гордись тем, что она была твоей хозяйкой, и более не тревожь ее, ты понял?

Франц сплюнул кровь вместо того, чтобы проглотить ее, и встал. Поступь его была нетвердой, шаткой, голова раскалывалась на части даже сильнее, чем когда он снес себе половину мозга из «винчестера». Вот только Франц привык к боли и страданиям. Ни те двое, «убившие» его, ни Херн со своими меткими ударами, ни даже Ламмас с вечным летом не пугали его так, как пугала необходимость жить. Ради смерти Франц был готов грызть зубами камни, драться, с кем придется, а если смерть ему способна даровать Кармилла – значит, он будет драться за возможность снова ее встретить.

И Франц готовился начинать уже сейчас. Занял стойку, какую еще в глубоком детстве показывал ему отец, расправил плечи и оскалился, шипя… Но вдруг Призрачный базар за его спиной взорвался криками и гудением сирен.

– Что происходит? – Франц, вмиг забыв о Херне и Кармилле, опустил глаза на свою куртку: сквозь отверстия в кармане просачивались голубой и зеленый свет, сменяясь.

– В ближайшее время мечтать о смерти будешь не только ты, – сказал ему Херн с усмешкой, и Франц бросился обратно.

* * *

Эта ночь проходила спокойно, а значит, что‐то было не так.

Джек никогда не жил у моря, но слышал выражение «затишье перед бурей». В Самайнтауне аналогичная поговорка звучала как «грим перед ужином». Все потому, что они, эти черные собаки с горящими глазами, рожденные из бед, всегда пригибались и замирали на несколько секунд, прежде чем вонзиться жертве зубами в горло. А собаки на Джека нападали часто – быть может, из-за круглой тыквы, похожей на футбольный мяч, – поэтому он не понаслышке знал, как оно бывает. Оттого Джек и не покупался на веселые игрища, хихикающих девиц, фотографирующих его исподтишка, зазывающих к себе под навес торговцев и бумажные фонари с бронзовыми колокольчиками, поющие на холодном ночном ветру. Джек был сосредоточен. Жилые дома угасли, как затушенные очаги, и нигде в зданиях не горело ни одного окна – все горожане собрались на площади. И хотя расходящиеся от нее лучами улицы тоже считались продолжением базара, чем дальше от центра, тем тише становилось вокруг.

На Старом кладбище, где базар проводился раньше и где теперь значился его конец, было совсем безлюдно. Лишь у кованых ворот, прямо под ликом Розы и полуразрушенной католической церкви, стояли пожилые торговцы, отказавшиеся изменять традициям. На расставленных ими скамьях продавалась антикварная посуда, записки с заговорами и ингредиенты для ритуалов столь редкие и противоречивые, что за пределами Самайнтауна многие из них объявили вне закона. Ближние к ограде могилы усеивали свечи, воск шипел на мраморе, и казалось, что вырезанные из него ангелы и вправду плачут. Немногие туристы доходили досюда, хоть к кладбищу в знак уважения к традициям и проложили особую тропу: вместо листьев по тротуару стелился ажурный туман, а болотные огни устроились в кронах низко нависающих деревьев, образовывая светящийся туннель. Именно Старое кладбище всегда оставалось сердцем Призрачного базара, и только здесь можно было прочувствовать и узнать, что такое октябрьский полуночный рынок на самом деле.

Призрачный базар – это еще одно напоминание о свободе, которой дышит Самайнтаун, возможности быть всем, чем пожелаешь, или не быть ничем. Это не только драгоценные побрякушки, на которые многие сектанты молились поколениями, и реликвии вроде ножа, превращающего кровь в мрамор, но и тайные знания, подлинные истории, передаваемые из уст уста. Это торжество ночи, которая все больше душит свет, – торжество тех, кто рожден в ней и кто не боится признаться в этом. Никаких масок и костюмов, как на День города, – никакого притворства. Призрачный базар нужен не для этого. Он – это мертвецы; их еще не видно, но они уже здесь, как бы медиумы ни убеждали всех в обратном. Это крики ночных птиц, запах влажной земли и гниющего лета, теплые блики, звон монет, исполненные желания и нарушенные клятвы.

Призрачный базар – это кладбище, которое есть у каждого из нас внутри и которое разрастается с каждым прожитым годом.

Может, большинство туристов сюда так и не дошли, не ступали этой тропой из тумана, вязов и болотных огней, но Джек, конечно же, это сделал. И не только потому, что ему нужно было проверить все вдоль и поперек, но еще и потому, что ему хотелось снова навестить Розу и хотя бы ненадолго задержаться среди родных покосившихся надгробий. То была и его могила. И его колыбель.

А заодно неплохо бы понять, почему Чувство так упорно хочет, чтобы Джек оказался здесь.

Оно давно не просыпалось. Джек даже перестал взывать к нему, пока патрулировал Призрачный базар. Однако вот оно, случилось – холод, прилипший к коже, как от сквозняка, и давление в ногах, будто за связанные щиколотки бечевкой тянут. Повернешь в другую сторону – и давление станет почти невыносимым, превратится в тупую ноющую боль. Джек – это все еще Самайнтаун, а Самайнтаун – это Джек. Несмотря на то что шум и толпы ослепляли, путали, мешали, переполняя улицы и тем самым переполняя самого Джека, он все равно слышал, когда кто‐то его звал. Когда кто‐то нуждался в помощи.

Смерть. Она оказалась совсем близко к Джеку, а один из жителей был близок к ней.

Джек следовал за Чувством тенью, не в силах ему сопротивляться. В этот раз он слился с Барбарой, а не наоборот. Мрак сгустился, спрятав их обоих, и даже поступь сделал совсем бесшумной. Никто в Самайнтауне не был способен обнаружить Джека, если он сам того не хочет. Поэтому Пак, роющийся между заброшенных надгробий в глубине Старого кладбища, далеко от фонарей, людей и шумного базара, в присутствии одних лишь вязов, даже не услышал, как за его спиной начала размахивать коса.

Джек подкосил его, подцепив тупым лезвием за ноги, одним броском.

– Попался!

Пак с кряхтением покатился по скользкой от росы траве, похожий на ребенка в темноте. С его спины упал тканевый мешок, фетровая шляпа слетела с головы, и он заворочался, как жук, под нависшим сверху Джеком и его взметнувшейся косой. Вот уже как второй день Джека терзало любопытство, а сможет ли он разрубить те клематисы, что прячут, сковывают и в то же время защищают души тех, кто присягнул Ламмасу на верность? Если Джек искромсает стебли, изрежет все цветы, они падут? Сможет ли он тогда добраться до души и прикоснуться к ней? Или она неизбежно пострадает тоже? Смелости проверить это на Винсенте Джеку не хватило, зато вот на закрывшемся руками Паке – вполне себе. Ни жалости, ни сострадания он не вызывал совершенно. Особенно когда Джек глянул на соседнее надгробие, откуда веяло сладостью несвойственных осени растений, и увидел темную фигуру, неподвижно лежащую на цоколе под стелой с наполовину стертой эпитафией «Боже, упокой…».

– Ох, нет!

То была беременная женщина, которая еще днем отчитывала Джека за безалаберную работу, и которую он же убеждал в том, что ей ничего не угрожает. На ее подоле, прямо под круглым животом, растекалось алое пятно, похожее на нечаянно пролитый вишневый сок. Надеясь, что это сок и есть – или узор, или игра света, или кровь чужая, но только не то, о чем подумал Джек, – он бросил Пака, подскочил к ней и принялся судорожно срывать с нее цветы. Они росли на той повсюду: скручивали посиневшие голые лодыжки, сбросив туфли с ее ног; хлыстами впивались в тонкие запястья, оставляя глубокие, до костей раны. Шея была пережата тоже, а еще грудь, колени, бедра. Лоснящиеся фиолетовые бутоны напоминали леденцы, свернувшись трубочкой над ней, но вздрогнули и раскрылись от прикосновений Джека, как от солнца. Тычинки, похожие на паучьи лапки, липли к коже женщине, будто пили ее досуха. Не только обездвиживали, но и питались, погружали в сон. Женщина, однако, еще дышала. Обрезав все цветы, заставив их рассыпаться и поникнуть на земле с жалобным пищанием, Джек сунул несколько пальцев ей в рот – даже туда клематисы забились под завязку. Прошла почти минута, прежде чем он сумел вытащить все их наружу, вытянуть из горла вместе с вязкой слюной и сгустками пыльцы. Женщина тут же схватила воздух освобожденным ртом, закашлялась и задышала глубже. Тогда Джек осторожно вытер ей глаза – из-под век стреловидные лепестки торчали тоже.

– Нет, нет… Минутку… Это ведь не то, – озвучил Джек, когда разметал по округе все умершие стебли и убедился, что вокруг не осталось ни одного ростка. На всякий случай он переложил бедняжку с цоколя могилы на сырую землю, туда, где холоднее, но точно безопаснее. Затем Джек сел рядом, держа ее запястье, будто старался удержать и пульс, и оглянулся на Пака. Тот стоял там же, куда упал, с руками за спиной и невинным видом. Он совершенно не мешался, не убегал и не делал ничего, что должен был бы делать, поймай Джек его с поличным. – Эта женщина не жертва, так ведь? Ты раньше никого не убивал. В преддверии настоящих убийств Чувство всегда молчало, а тут вдруг заговорило… Мне сразу следовало догадаться. Это просто отвлекающий маневр.

Пак ухмыльнулся, поднимая и возвращая на лоб фетровую шляпу.

– Башка‐то тыквенная, но не тупая! – сказал он. – Хотя, раз ты повелся…

– Барбара, – позвал Джек собранно, снова обернувшись к женщине. – Отделись. Будь здесь и защищай ее!

Тень послушалась, коса распалась в его пальцах, растеклась по каменным надгробиям с истертыми датами. Затем она укрыла женщину, очнувшуюся и схватившуюся за свой живот, обернулась вокруг нее, как теплый плед, тут же умерив дрожь и успокоив стоны. Джек же в это время поднялся и бегом бросился назад, через Старое кладбище. Ведьмин камень в его ладони уже мигал: зеленый, голубой, опять зеленый…

И вдруг красный, красный, красный.

Что же там творится?! Неужели Джек снова опоздал?

– Стойте, господин Самайн! Не мешайте господину Ламмасу! Вам лучше оставаться здесь.

Удар в спину был для Джека ожидаем и нестрашен. Он лишь споткнулся и упал на одно колено, когда что‐то пронзило его сзади, прямо по центру грудной клетки, и едва не выскочило насквозь. От сильного толчка тыква слетела у Джека с плеч и покатилась по надгробиям, раскалываясь на половинки. Резко похолодевший ветер лизнул гладкое основание шеи, как приветливый щенок, растрепал воланы на рубахе. Кровь у Джека не лилась, но сердце все равно едва не разорвалось от боли. Тем не менее он лишь выгнул назад руку, перехватил за основание торчащее между лопатками древко – тонкое, как цветочная ветка, – и выдернул. Древко упало, и Джек переступил его, даже не сбавив шага.

Он изо всех сил бежал на Призрачный базар, но было слишком поздно.

* * *

Что она наделала?

Светло-оранжевый, с нотками мускатного ореха и облепиховых ягод, пунш бурлил на низком огне. Высыпанные семена растворились в нем, как сахар, ушли на дно и стали абсолютно незаметны. Лора схватилась за черпак, принялась грести, но так и не выловила ни одного зерна, хотя в котелке их должно было быть минимум пара тысяч. Осознание, какой же это риск – не только для жителей, но и для нее, живущей с парнем, способным читать души и комкать их, как бумагу, – обрушилось на Лорелею, точно еще одно проклятие. Она судорожно завертела головой, ища взглядом полевую раковину, и даже допустила мысль якобы нечаянно опрокинуть на себя котел, еще горячий. Все равно ведь нижняя половина ничего не чувствует, чего ей стоят ожоги после того, что она сама делала с собой?

Главное, вылить, вылить, вылить! Пока не поздно!

Или не выливать?

Лора опять замешкалась. Застыла, глупо хлопая глазами, глядя в пунш, как в воду, будто он мог сделать выбор за нее, подсказать, как правильно. Точнее, нет – стоит ли оно того.

Ступать по тротуару вместе с другими пешеходами, причем на высоких каблуках. Плясать, когда играет музыка, как та толпа, что обступала сцену. Прыгать, спешно перебегать на красный свет, чтобы успеть в автобус. Карабкаться и залезать на холм. Тянуться на носочках за тарелкой на верхней полке или книгой. Кружиться, приседать, если что‐то выпало из рук, пинать, если кто‐то бесит. Чувствовать, как песок мешает в ботинке, и по этому песку ступать, да босиком, вдоль рек, озер, морей. Мучаться от мозолей и усталости, но ходить, ходить, ходить. Везде, где ей захочется.

Возможность, что так оно и будет, даже данная человеком, которому Лора может доверять лишь наполовину (или того меньше), против людей, на которых Лоре плевать, но которым почему‐то не плевать на нее. То или это? Мечта, ради которой она приехала в Самайнтаун, или сам Самайнтаун? Человек или все‐таки русалка?

– Без тебя мы звучим просто ужасно, правда?

Лора вздрогнула, черпак выскользнул из пальцев и с бульканьем нырнул в пунш. Душица стояла по ту сторону столов, смотрела на платформу и Лору, улыбаясь острыми зубами, как у Титании, но еще более крупными и неровными, будто бы акульими. Ее нежно-лавандовые волосы завивались в модном нынче конском хвосте с начесом у лба, а жакет, как для верховой езды, заканчивался чуть ли не выше талии. Благо, там же начинались усыпанный стразами пояс и юбка с ярко-розовыми колготками под ней.

– Давай, пошли! – махнула головой Душица, и Лора подумала, не проспала ли она ненароком какой‐то важный разговор? Ибо та вела себя так, словно они уже все обсудили. – Ты ведь барабанщица, а не кухарка.

– Я ушла из группы, – напомнила Лора, прислушавшись и обнаружив, что музыка на сцене стихла. Даже джаз. Очевидно, объявили перерыв, которым Душица воспользовалась, чтобы прийти сюда. – Эти идиоты тебе что, ничего не сказали?

– Сказали, конечно, и еще добавили, что ты дрянь. Но какая разница, насколько грязный у тебя рот, если ты и впрямь хорошо играешь? Да и мне лично ты ничего не сделала, так что давай слезай и сыграй с нами, Лорочка. У нас скоро будет второй раунд, одна группа заболела, выступаем вместо них. И ты мне все еще за те ножницы торчишь.

– Они не сработали…

– Плевать. Последний шанс даю, короче. Ты идешь на сцену?

Душица подмигнула, и Лора потерялась окончательно. Желание снова взяться за барабанные палочки было даже сильнее, чем необходимость иногда взять в руки карандаш или веник, чтобы как следует отхлестать Франца, когда он снова начинал действовать ей на нервы. Подняться на сцену, откликнуться на первобытный зов звучать, творить, очаровывать… Лора правда этого хотела. Она любила музыку – то немногое, что приносило ей хоть какую‐то радость. И пускай барабаны не могли сравниться с пением или танцами, Джек был прав – Лора создана для них.

Она прекрасно играет свое отчаяние.

– Ладно, ладно, убедила. Только сначала помоги мне вылить пунш, я… не те специи добавила случайно.

– Какой пунш?

Лора махнула головой на плиту, а затем поняла, что никакого пунша там уже нет – плита пустая. Наташа радостно разливала его в бумажные стаканчики всем желающем в самом конце стола, и при виде того, как первый взявший стаканчик человек делает из него глоток, у Лоры упало сердце.

– Давай уже, шевели колесами! Нам еще через толпу надо как‐то протолкнуться. Мэр у нас не из болтливых, долго выступать не будет. Сейчас его черед.

Все перемешалось в голове у Лоры, а затем перед глазами смешались декорации, бумажные фонари, болотные огни и туристы вокруг. Душица почти вприпрыжку везла ее к главной сцене, спустив с платформы, а Лора все оглядывалась на островок кафе, где мелькал мышиный пучок и откуда слышались броские зазывания попробовать «самый согревающий и сладкий тыквенный пунш в мире!». К тому моменту, как Лора с Душицей добрались до сцены, каждый третий человек в толпе уже держал в руках стаканчик с логотипом тыквы.

«Все будет хорошо. Я снова буду ходить, я буду ходить», – повторяла про себя Лора снова и снова, думая о чем угодно, но только не о музыке и барабанных палочках, которые ей уже всучили, втащив на сцену. Она даже не обратила внимание на сморщенные лица группы, начавшей шептаться и ворчать. Софиты раскаливали воздух, и там, где стояла установка Лоры – прямо под лапами гигантской бумажной летучей мыши, подвешенной на тросах, – сцена напоминала печь. Пот собрался на висках, потек по переносице, размывая голубые тени и тушь на кончиках ресниц. Пока Лора фокусировала разбегающийся взгляд на бронзовых тарелках и своем перекошенном отражении в них, на сцене суетились.

– А что, мэр так и не выступал с речью? – спросила кого‐то Душица.

– Похоже, нет. Его на Призрачном базаре никто вообще не видел.

– Может, приболел? – откликнулась клавишница. – Или расписание поменяли?

– Хм, странно… Впрочем, нам какое дело. Нас о замене никто не предупреждал, так что играем, ребята!

И Лора, кивнув, послушно заиграла. Правда, пальцы стали такими липкими от пота, что она несколько раз чуть не выронила палочки из рук. Только косой взгляд Душицы, держащейся за микрофон, более-менее привел Лору в чувства. Со сцены вид на базар открывался скромный, не такой обширный, как она себе представляла: теснота шатров закрывала не только обзор на соседние улицы и ряды, но и даже четверть неба. Зато Лора видела людей: они снова прильнули к сцене, едва зазвучали первые ноты, защелкали зажигалками, вскидывая их над головой. Все знали эту песню – единственную. что написала Душица еще два года назад, но которая, на удивление, не надоела до сих пор ни им, ни даже самой Лоре.

Тыквы, голубые свечи и коса, Мертвецов на улицах слышны голоса.

Ступай за болотными огнями скорей, Самайнтаун к себе приглашает гостей!

Однажды мы сгорим в своих грехах дотла,

Но здесь такая жизнь нам всем мила,

В Самайнтауне, друг, о смерти нет тревог, В Самайнтауне никто не одинок.

В какой‐то момент Лорелея даже поверила, что все обойдется. Туристы и горожане опустошали свои стаканы глоток за глотком – кто‐то даже залпом, чокаясь, – и ничего страшного с ними не происходило. Ряды слушателей пружинили, пританцовывали, а какие‐то школьницы визжали от восторга, фотографируя Душицу со всех сторон. Она всегда пела с закрытыми глазами, стоя неподвижно, и тем напоминала древнее божество – только они могли выглядеть так величественно и отстраненно, когда на них устремлялись тысячи глаз. Ее голос ткал осеннюю песнь, а удары Лоры по барабанам ее взрывали. Она снова начала играть невпопад, промахиваясь мимо тарелок, когда заметила, что люди на площади вдруг перестали смотреть на сцену и стали смотреть друг на друга, странно вздрагивая и куда‐то нагибаясь.

А затем отовсюду стало доноситься все громче и громче, сквозь музыку и поверх нее, пока все не стихло, кроме этих пронзительных визгов:

– Дорогая, что с тобой?..

– На помощь! Человеку плохо!

– Мне… Мне тоже нехорошо…

– Нет, нет, нет! Пусть это прекратится!

«Что будет с людьми, проглотившими семена? – спросила Лора тогда у Ламмаса в кафе. – Они ведь не умрут от этого, правда?».

«Не умрут, – ответил он. – Они просто познают истинное лето».

Лора опустила палочки, глядя на Ламмаса, стоящего в толпе почти у самой сцены. Он держал на весу бумажный стаканчик пунша в руке и, покачивая им, улыбался, пока всех вокруг рвало кровью и цветами.

Акт 2

Две недели до Великой Жатвы

8

Цветочное воскресенье

Морская ведьма дала нам вот этот нож; видишь, какой острый? Прежде чем взойдет солнце, ты должна вонзить его в сердце принца, и пускай теплая кровь его брызнет тебе на ноги [21].

Ханс Христиан Андерсен «Русалочка»

В историю Самайнтауна и все желтые газеты инцидент на Призрачном базаре вошел под названием «Цветочное воскресенье», а болезнь, захватившая их первые полосы и самих жителей, получила название «клематисовая лихорадка».

Ах да, еще Винсент Белл тоже был мертв.

Это выяснилось часом спустя, когда паника на базаре поутихла, опрокинутые костровые чаши потухли, а пелена фиалкового дыма, вьющегося по верхушкам многоуровневого фонтана, рассеялась достаточно, чтобы проступили очертания развешенных на нем частей тел. Тогда переполох начался по новой – не всех к тому моменту успели эвакуировать с площади, и Джека, маленького, худощавого и невзрачного без тыквы на плечах, чуть не задавили. С его вельветовых штанов сыпались засохшая грязь и могильная земля, по которой он здорово проехался на Старом кладбище, когда упал, а одна подтяжка лопнула и болталась на уровне колен. Джек стоял возле фонтана так долго, что его ботинки успело припорошить листьями, багряными от крови – та все еще капала с центрального шпиля, на который была нанизана оторванная голова Винсента, наполнявшая отключенную чашу вместо воды. Главный фонтан Самайнтауна превратился в жертвенный алтарь.

Все четыре башенки по его периметру цвели, засаженные клематисами. С правой свисала правая же нога, обрубленная по колено, с левой – левая. Зато отсутствовали руки. Туловище, привязанное зелеными петлями к пику между ними, напоминало огрызок, который прожевали и выбросили, потому что тот не пролез в горло. Оказывается, у Винсента было несколько кубиков пресса, почти не поплывших, несмотря на возраст, а на выпирающих ребрах шла какая‐то змеиная татуировка. Там, где в синюшной плоти не зияли дыры и не торчали вывернутые кости, кожа выглядела удивительно чистой и опрятной, будто кто‐то ее омыл. Джек все смотрел и не мог понять, по какому принципу рассредоточили его останки: лодыжки там, суставы здесь… Казалось, его просто бездумно порезали и превратили в кашу. Даже никакой одежды не оставили – только перстни на отрезанной ладони с пальцами, подвязанной к голове бечевкой, из-за чего казалось, будто труп зевает или чешет щеку. Глаза Винсента, таращившиеся с центральной чаши, выглядели испуганными, на выкате и с покрасневшими белками. Кажется, смерть застала его врасплох, как, впрочем, и Джека. Он, конечно, не верил в честность Ламмаса, но это было слишком даже для него. Принести в жертву того, кто его же в город и пригласил, кто помогал во всем и слушался? Откуда такая непомерная жестокость? Или Джек что‐то упускает? Где он промахнулся на этот раз?

Сначала Винсента Белла бросились искать, потому что он так и не поднялся на сцену Призрачного базара с традиционной речью об итогах года. Затем усилия по поиску удвоили, чтобы уведомить его о массовом отравлении на площади, из-за которого уже к утру переполнились все городские больницы. Только когда ни это, ни вой сирен, ни объявление в рупор не дали результата, стало ясно: с Винсентом случилось что‐то страшное. А уже через полчаса мэра – простите, бывшего мэра – нашли по частям на местной достопримечательности, которую он же и отстроил в честь своего третьего переизбрания. Фиолетовые цветы, которые торчали из разинутого рта Винсента и красовались на его седой макушке, сплетенные в венок, забили все стоки фонтана. Из отверстий в изувеченном теле они, кстати, торчали тоже, точно букеты из вазы. Пышные бутоны набили Винсенту живот, как вата.

Стоя там, Джек волей-неволей вдыхал их приторный запах, смешанный с запахом рвоты: даже матерых полицейских вокруг рвало. Назвав место преступления «алтарем», Джек был прав лишь отчасти – в равной степени это напоминало произведение искусства. Цветочную композицию, как икебану, которую Ламмас захотел явить миру. Недаром он выставил Винсента на всеобщее обозрение, хотя прежде всегда выбирал места потише и неприметнее. Это был вызов.

Это было доказательство, что Самайнтаун его уже наполовину, как и позеленевшие кругом деревья с крупными почками, проклюнувшимися вместо бронзово-красных листьев всего за несколько часов.

– Ну что, доволен? – спросил Джек у Ральфа. Тот стоял столбом на противоположной стороне фонтана, и пачка сигарет валялась у его ног вместе с зажигалкой, выпавшая из рук в тот момент, когда он попытался достать их из кармана. Джек поднял и то и другое, когда подошел, но лишь затем, чтобы выкинуть в ближайшую урну. Хоть город и погряз в кишках и хаосе, мусорить в общественных местах он все равно считал недопустимым.

– Сукин сын, – выругался Ральф и пригладил блестящие от геля волосы нервным жестом. Руки у него дрожали, значок шефа полиции съехал набекрень, прикрепленный к наплечной кобуре под коричневой кожанкой. – Не ожидал, что зайдет так далеко. Он всего про несколько жертв говорил, но про такое – ни слова. Чтоб ты знал, Джек, я здесь ни при чем…

– Все ошибаются, – ответил он снисходительно. – У тебя еще есть шанс искупить свою вину. Если поможешь мне с Ламмасом…

– Не помогу. Извини, Джек. – Ральф впервые посмотрел на него так серьезно, что тот поверил в искренность его слов, даже не притрагиваясь к его душе. – Вся моя стая сегодня утром те же семена съела, от которых теперь блюет весь город. Ламмас заставил… Теперь, если я подведу или ляпну что‐то не по делу, с ними будет то же самое.

– Ах, так вот как оно работает, – хмыкнул Джек. – Оно хоть того стоило? В медвежьих комедиях [22] участвовать.

– Ну, если переживу эту осень, то смогу уйти на пенсию уже весной и безбедно жить до конца своих дней.

– Не хочу тебя расстраивать, но ты ее не переживешь. Закон есть закон. – Джек сунул большой палец за уцелевшую подтяжку и, развернувшись на каблуках дерби, двинулся прочь, оставляя фонтан, алтарь, предателей и разруху позади. – Когда я казню Ламмаса, я приду казнить тебя.

– Хорошо, – кивнул Ральф ему вслед. В его прокуренном хриплом тембре звучало что‐то, что показалось Джеку облегчением. – Но сначала разберись с Ламмасом. Пусть у тебя получится.

Клематисы, как и кровь, теперь были всюду. Лужи с ними, извергнутые туристами и жителями, хлюпали у Джека под подошвами. Вся городская площадь напоминала красно-фиолетовое море. Похолодевший ветер трепал брошенные шатры, сломанные прилавки лежали на земле в окружении разбросанных амулетов, книг, тотемов и раздавленных тыкв. Даже самые жадные торговцы кинулись бежать, оставив вещи, когда поняли, что началось. Джек никогда не забудет, как люди метались и падали, давились кровавыми лепестками, что все лезли, лезли у них изнутри. Несколько умерло на месте – как правило, то были старики, но большинство просто мучительно кричало. Всех, у кого обнаружились симптомы клематисовой лихорадки, госпитализировали, но Джек сомневался, что даже местный ковен сможет им чем‐нибудь помочь. Утешало лишь то, что болезнь, похоже, была не заразной: пока Джек в пылу всеобщей истерики бросался от человека к человеку, он увидел, как один юноша поцеловал свою девушку, чтобы успокоить. Из ее губ к его губам прижимались цветочные лепестки, но спустя несколько часов, когда девушка все‐таки задохнулась у него на руках, юношу недуг так и не коснулся. Очевидно, причина была не в воздухе, а может быть, в еде… Хотя какая уже разница, когда лекарство в любом случае можно найти лишь у одного человека?

В тот момент у Джека что‐то кольнуло в груди, и он немного наклонился вперед. Барбара будто тоже почувствовала это, туго обвилась вокруг его лодыжки жгутом.

– А? Барбара? Нет-нет, я не проиграю так просто, обещаю, – успокоил он ее, жужжащую. Джек не любил врать, поэтому в любую ложь отчаянно заставлял верить и самого себя тоже, настолько, что она мало-помалу становилась правдой. – Ты хорошо позаботилась о той беременной женщине. Ее забрали, да? Умница, умница.

Барбара вернулась к нему со Старого кладбища, еще когда он стоял у фонтана, не в силах ни подойти к нему ближе, ни уйти прочь, парализованный тем, как, оказывается, больно не суметь выполнить обещание. Только Барбара, нежно к нему прильнувшая, заставила тогда Джека наконец‐то отпустить последнего прямого потомка Розы и перестать мысленно молить ее о прощении. Барбара же и прикатила к нему с кладбища потерянную тыкву – опять треснутую, но более-менее пригодную для носки. Джек подобрал ее – выпрашивать у Наташи новую, уже третью за месяц, было чревато – и двинулся домой. К тому моменту пострадавших людей на площади не осталось, автобусы с уцелевшими туристами разъехались, и Призрачный базар полностью опустел, действительно превратившись в безликое привидение той радости, что здесь царила.

По пути до Крепости Джек хорошенько почистил свою тыквенную голову и привел ее в божеский вид, умыв в Немой реке. Заодно он умылся сам – протер руки, шею, немного одежду – и передохнул. В левом подреберье, прямо возле сердца, пульсировало при каждом шаге, отчего Джека то и дело бросало из жара в холод и обратно. Из-за этого домой он не вошел, а ввалился, но тут же выпрямил спину и взял себя в руки, когда обнаружил в гостиной Франца, разлегшегося на тахте.

– Ах, Джек! – Он сразу вскинул руки в театральной манере. – Фестиваль в этом году выдался просто головокружительный, ты согласен? Нет, крышесносный! Выходишь на улицу, и прямо‐таки башку срывает от…

– Я понял, Франц, – вздохнул Джек. – Ты видел, как я ходил по площади без головы.

Франц улыбнулся от уха от уха.

– Ага, видел. Так вот о твоем безбашенном поведении… – И он продолжал сыпать однотипными шутками пулеметной очередью.

– Очень свежо и оригинально, Франц. Молодец, продолжай стараться.

Под этот юмористический аккомпанемент Джек прошел к зеркалу в прихожей, снова снял тыкву – после долгого дня от любой тяжести ныли плечи – и отложил ее на комод, заставленный парфюмерными флаконами Франца и губными помадами Лоры и Титы. Затем он посмотрел в зеркало и поправил кружевной воротник. Пальцы за ним проваливались в пустоту горловины, и Джек, несмотря ни на что, заставил себя подбадривающе улыбнуться своему отражению. Точнее, он представил, как улыбается.

– Мы в полной заднице? – спросил Франц из гостиной.

– В беспросветной, – честно ответил Джек.

– Тебе тут, кстати, трезвонят на домашний уже несколько часов, – сообщил Франц, потягиваясь. – Фанатки, наверное.

– Знаю, – сказал Джек. – Но вряд ли это фанатки.

Только он успел задуматься о том, как же ему унять волнения в городе, стационарный телефон зазвонил опять, да так, что аж начал подпрыгивать на своей тумбе-консоли. Джек, однако, удивлялся не столько количеству этих звонков – они и впрямь стали следовать дин за другим, сколько тому, что возмущенные жители и местные репортеры до сих пор не осаждали Крепость. Очевидно, худшее начнется завтра. Значит, и разбираться с этим Джек тоже будет завтра. Сейчас были проблемы поважнее.

– Как девочки? В порядке?

– Титания все еще в больнице, пытается «договориться» с цветами, как она выразилась. Не понял, что это значит, но, надеюсь, что поможет. А Лора, как всегда, наверху. – Франц откинул голову на спинку, посмотрел в потолок и прислушался. – Не верю, что говорю это, но она, похоже, плачет. Полчаса назад успокоилась и начала играть, а теперь вон опять. Наверное, из-за Наташи. Она ведь прямо у нее на руках, ну, это…

– Что?

Джек встрепенулся и замер, как тогда, когда увидел Винсента Белла подвешенным на фонтане. Всех, кого Джек терял, он терял одинаково болезненно, независимо от того, любил или нет. При мысли же о Наташе, которую он видел всего пару часов назад, бойко раздающую указания волонтерам и официантам, у него и вовсе чуть не подкосились ноги.

– Она не умерла, – поспешил утешить его Франц, наполовину свесившись с тахты и размахивая оттуда руками. – Но в коме. Говорят, ее ввели в нее искусственно, какая‐то проблема с легкими… У нее, оказывается, бронхиальная астма от цветения, вот она в Самайнтаун и переехала, где цветения не бывает никогда. Ты не знал?

«Конечно, знал, – хотелось ответить ему. – Но забыл». Держать ее вдали от Ламмаса нужно было в первую очередь. Однако это лишь подтверждало догадку, что отрава была в пище, ибо Наташа всегда пробовала все свои блюда перед подачей – убедиться, доведены ли те до вкуса. И это же доказывало, что цель Ламмаса – уничтожить Джека не физически, а морально. Даже одного из самых отзывчивых, трудолюбивых и добродетельных людей Самайнтауна он не пощадил.

От этой мысли Джек резко вдохнул, а выдохнуть почему‐то не смог. Вцепился ободранными о косу и землю ногтями в верхние ребра: те будто выворачивало наизнанку. Что‐то царапало его изнутри – чувство, подобное тому, что возникло, когда Пак пронзил его на кладбище каким‐то суком. Вспомнив об этом, Джек на всякий случай вернулся к зеркалу, расстегнул рубаху и обнажил плоскую бледную грудь с острыми ключицами, усыпанную веснушками. Мозолистыми пальцами он обвел область возле сердца, гладкую кожу, где уже не было никаких следов ранения. Тем не менее даже при надавливании было больно, будто там, внутри, в идеально сросшейся плоти, осталась предательская заноза и образовался гнойный нарыв.

В воздухе откуда‐то все еще веяло цветочной сладостью.

– Слушай, Джек, мне надо рассказать тебе кое-что, – снова заговорил Франц из гостиной. Подниматься для этого ему, очевидно, было лень, а может, просто тяжело. Когда Джек только вошел в Крепость и заглянул за арку, то увидел, что толстовка на нем красная и задубевшая от крови, особенно капюшон, а глаза прозрачные-прозрачные, едва подсвеченные оранжевым где‐то в глубине. Явные признаки истощения. – Насчет той истории, почему я хочу умереть… Наверное, тебе сейчас это не особо интересно, но я встретил на базаре женщину, которая, можно сказать, ответственна за это…

– Да-да, продолжай.

Джеку нужно было успокоиться и собраться с мыслями. Поэтому он пошел на кухню, открыл первый попавшийся ящик с резным прованским узором и выгрузил оттуда алюминиевую кастрюлю, которая как раз хорошо подходила для сырного супа с жареным беконом благодаря толстому антипригарному дну и широким ручкам. «Не знаешь, что делать – делай сырный суп», – повторял Джек про себя заповедь Розы, пока рылся в холодильнике, ища сливочное масло и другие ингредиенты. Обычно это и вправду помогало: нарезая сельдерей, он будто резал на части проблему, а когда раздавливал лопаткой комочки муки, то будто давил сомнения.

– Так вот… Ее зовут Кармилла, – продолжил Франц. – Она вампир, судя по всему, очень древний. С ней был Херн, ухажер Титании. Не знаю, почему они вместе и что вообще делают здесь, но это именно Кармилла обратила меня. Возможно, она знает и способ убить меня окончательно, поэтому я бы хотел попросить тебя… То есть спросить. Ничего, если эти дни я буду…

Кастрюля с грохотом покатилась по полу вместе с крышкой и черпаком, когда Джека снова согнуло пополам.

– Эй, что с тобой? – Франц прервался. Скрипнула тахта, прогнувшись под его весом. – Мне подойти?

– Не надо! Все нормально, просто устал.

Он опять соврал. Поднял кастрюлю, выпрямляясь, когда боль немного утихла, приступообразная, и поставил кастрюлю на плиту. Затем Джек снова просунул пальцы под пуговицы своей запахнутой рубашки, где кожа вдруг показалась ему чуть горячее. Что с ним происходит?.. Ах, на самом деле он знал ответ. Понял еще там, на городской площади. Это наверняка скоро пройдет, но что, если…

Безумная идея заставила Джека выключить плиту и засунуть кастрюлю обратно в ящик. На этот раз до готовки дело даже не дошло – его уже озарило. Правда, пришлось несколько раз махнуть рукой, чтобы отогнать от себя Барбару: та, почуяв неладное, собралась у его ног неоформленной кляксой, начала липнуть и мешать. К счастью, говорить она не умела, да и была слишком послушна хозяину, чтобы продолжать тянуть его за штанину, когда Джек слегка на нее наступил и шикнул. Ничего не поделать. Она смирится. Как и все они.

– Слушай, Франц… Я отойду ненадолго, ладно? Хочу соседей опросить, да и в больницу заглянуть надо. Как Титания вернется, скажи ей, что ее лавка должна продолжать работать, люди всегда стремятся к радости и красоте в сложные времена. Пусть следует за зовом сердца, а не природы. И вы с Лорелеей… Заботьтесь друг о друге тоже, хорошо? Что бы ни случилось, держитесь вместе. Хватит грызться по пустякам и делать вид, что вам обоим все равно. Спасибо, что были моей семьей, хоть и недолго.

– Ты говоришь так, будто прощаешься, – весело отозвался Франц и наконец‐то встал. – К чему эти напутствия? Ты же не собираешься… Джек?

Когда Франц выглянул в коридор, Джека уже не было, зато была его треснутая тыква с пустыми и темными прорезями для рта и глаз, оставленная на комоде.

* * *

Одиночество было знакомо Лорелее с рождения. Она даже не знала, как и у кого появилась на свет, но и светом‐то это было назвать нельзя. Вся ее жизнь – его отсутствие. Темная глубина, куда тот почти не проникает, под толщей воды в недрах губчатой пещеры – таким был ее дом. Рутина же была и того хуже: сплошь охота, но не такая, как у Титы или другого хищника, нет, а монотонная и бесхитростная. Добывать пропитание в море легче, чем в лесу, особенно когда ты это море во плоти и есть; когда хвост, длинный и гибкий, будто немного змеиный, и с округлыми полупрозрачными плавниками делает тебя быстрее любой добычи, а твой голос приманивает рыб так же, как спустя годы стал приманивать людей. Потому Лорелея преимущественно рыбу и ела: мелкую и крупную, белую и красную, иногда даже акул, ведь зубы в ту пору у нее тоже были, как у них.

Однако временами море отчего‐то пустело, и не оставалось ничего, кроме электрических угрей и медуз, не пригодных в пищу, Лорелея жевала безвкусные растения, которыми поросла ее пещера. На них же она спала, их же обнимала, сгребая в охапку и представляя, что обнимает кого‐то другого, подобного себе, кто не шипел на нее при малейшем приближении, как все русалки, живущие в округе. Все они были заложниками инстинктов, замкнутые и дикие, а вот Лорелея уже тогда была заложницей подвижного ума, будто ее душа изначально принадлежала людям. Она не поднималась на поверхность для того, чтобы спеть рассвету, как другие, ведь понимала, что солнце взойдет и без нее. Она не собирала блестящие раковины, не хранила их в каменных ларцах, не вплетала в волосы, тянущиеся за ней по воде, точно второй хвост. Она не пряталась, завидев плавучие дома, сбрасывающие в их обитель сети и отнимающие у них еду, а наоборот, подплывала ближе. Последнее, впрочем, было зря – Лорелея поняла это, когда лишилась плавника, угодив в ту же ловушку, что и стайка разноцветных антиасов, с которой она пыталась слиться. Оказывается, веревки способны отсекать и резать, как ножи, когда их натягивают сверху. Повезло, что они, по крайней мере, перегрызаются не как ножи, а гораздо легче.

После этого Лорелея долго не покидала своей пещеры – боялась и лечилась, лежа под потолком со сталактитами. Они мерцали, когда Лорелея высовывала из пещеры кончик хвоста и ловила им солнечные блики. Рассеивая встречные лучи, ее хвост озарял родную впадину жемчужным светом. А на это свечение к ней заползали крабы и моллюски – единственные, с кем она общалась, не зная слов, но зная нежные прикосновения кончиками пальцев.

Одинокая, одинокая Лорелея!

Когда все раны зажили, то и след в памяти, проеденный страхом, тоже затянулся. Тогда Лорелея снова стала выбираться из пещеры и с благоговением созерцать со дна плавучие дома. Так, однажды один из них, особо шумный и большой, проплывая в аккурат над ее пещерой, вдруг сбросил в воду не сеть, а розовые лепестки. Собирая их, Лорелея слушала новые дивные звуки, которые порождал этот дом, а затем, не выдержав, всплыла наверх. Оказалось, люди на нем, эти причудливые двуногие создания без плавников, прежде казавшиеся ей еще более дикими, чем сородичи, скакали по его поверхности туда-сюда, прыгали, визжали. Дивные звуки, однако, доносились не из них самих, а из инструментов, на которых они играли. Так Лорелея узнала о существовании музыки, а еще чуть позже – о любви.

Она и раньше подолгу висела на воде, греясь в лучах солнца и провожая взглядом птиц, благословенных своей стихией – а не проклятых ею, как она, – но всегда возвращалась домой. В этот же раз Лорелея не вернулась. Она последовала за плавучим домом – кораблем – и кучерявым юношей на его корме, под чьими длинными пальцами мандолина пела звонче, чем любая сирена с южных островов. Несмотря на то что с этим звучанием никому было не сравниться, в какой‐то момент Лорелея не выдержала и запела тоже, в унисон. Тогда‐то юноша и узрел ее. Да не мельком, как узревали моряки других русалок, иногда ворующих у них улов, а пристально, во всем ее великолепии. Слишком завороженная тем, как развевается на теплом порывистом ветру его рубаха и какие большие, круглые у него глаза, Лорелея не нырнула обратно, а приблизилась.

«Морская невеста». Так он ее назвал, прошептал, точно молитву, и даже прижал к губам деревянный крестик, когда Лорелея поднялась над водой выше, чем по пояс, и над рябью проступил жемчужный пояс ее хвоста вслед за голой грудью. Христиан. Так назвался он сам, и Лорелея научилась выговаривать его имя не сразу, а лишь спустя две или три встречи, что случались каждую ночь на причале в тихой гавани под выжидающим взглядом деревенских домов, растущих прямо на каменистых скалах. Больше Лорелея никогда не возвращалась в свою пещеру и не встречала других русалок. Каждый день она ждала Христиана на одном и том же месте, слушая музыку с кораблей днем, а треск сверчков вечером. А однажды, спустя месяц или два, Лорелея вышла к нему из моря на собственных ногах, шатаясь и спотыкаясь, пока он не подхватил ее под руки.

«Хочешь всегда с Христианом быть?» – спросила морская ведьма незадолго до этого. Лорелея ни разу не видела ее лица, покуда хриплый женский голос говорил с ней из черной, завивающийся, как бараний рог, матовой ракушки, которую она нашла там, где рыбаки обычно бросали снасти. Откровенно говоря, Лорелея даже не была уверена, что то и вправду ведьма. Спустя годы, уже став Лорой, она задалась вопросом, а не демон ли то на самом деле был, не джинн ли какой, решивший обрести свободу, исполнив чужое желание, как они то делали, дабы вырваться из заточения? Или, может, ракушка предназначалась для кого‐то другого, кто всем бы рискнул, чтобы ее добыть? Как бы там ни было, тогда Лорелея внимала ей, затаив дыхание. И часто-часто закивала головой, когда ракушка спросила снова: «Хочешь всегда эту дивную музыку слушать? Плясать, бегать и прыгать, как они? Хочешь больше никогда не быть одинокой?»

Лорелея сбилась со счета, сколько раз в ответ на это пропела в раковину, приложившись к ней губами. Людскую речь она на слух знала хорошо – подслушивала рыбаков, но вот сама говорила еще с трудом. На вопрос ведьмы (или чьим бы ни был этот голос) спросила, а готова ли Лорелея предложить взамен соразмерную плату, которую та затребует позже, в любой момент, когда и какую захочет, Лора кивнула в последний раз.

Раковина рассыпалась прямо у нее в пальцах на сотню мелких острых осколков, и все они, будто живые, вонзились в ее хвост до самого кончика, изрезали так, что Лорелея сорвала певчий голос и чуть не откусила себе язык, пока кричала и пока у нее выпадали зубы, плавники и лишние кости. Позже волна сама вытолкнула ее на берег, смыв за собою все кровь, и Лора – уже Лора – впервые пошла по земле. После этого Христиан всю ночь играл ей на мандолине, и она уже не подпевала ему, а танцевала рядом.

Этот прекрасный танец длился пять с лишним лет, но прекратился в одночасье.

Под толщей воды море всегда оставалось спокойным, и лишь оказавшись на суше, Лора узрела его истинную мощь. Каждый шторм словно раскалывал мир на части, а там, где они с Христианом поселились – среди гор, на окраине той маленькой деревеньки с одной-единственной площадью, где главной отрадой для местных, в перерывах между дойкой коз и приготовлением сыра, были оркестры и шашки, – бури случались чуть ли не каждую неделю. Лора так и не смогла к ним привыкнуть, пряталась под крышей или цветастым платком, едва темнел горизонт. Поэтому, когда Христиан сказал, что хочет уехать и повидать мир, Лора так обрадовалась, что забылась от восторга и запела, пока снова не поперхнулась кровью. К тому дню на их пальцах уже сверкали дешевые обручальные кольца, а в доме даже появилась детская – на будущее. Стоило Лоре начать собирать вещи к отъезду, как шторм начался опять. Море будто не хотело отпускать ее. Вместе с небом оно кричало всю ночь, волны бились о скалы под окнами, и по их вине Лора так и не смогла уснуть.

Вместо сна она, бесшумно выбравшись из супружеской постели, отправилась упаковывать последние чемоданы. Вытирая отрезом бархата глянцевые изгибы мандолины с порванной струной, заменить которую Христиану никак не хватало денег, Лора услышала, как в дверь стучатся, и открыла, потому что Христиан учил ее всегда приходить соседям на подмогу, и только один дом неподалеку от них и был. На пороге, однако, оказалась вовсе не доярка с ведрами прокисшего молока, желающая распродать его на творог за бесценок, а кинжал длиной с ладонь, похожий на мизерикорд.

Стоило Лоре наклониться и притронуться к его круглому, как глаз, навершию с белой жемчужиной, кинжал сказал ей тем самым голосом из черной раковины:

«Пришел час плоть людскую плотью выкупать. Или хвост твой к тебе вернется!»

Резкая слабость в коленях, заставившая Лору упасть, напугала ее в разы пуще, чем разыгравшаяся буря. Она не была уверена, что это сделала ведьма, а не страх вернуться на морское дно к поеданию сырой рыбы, – но подняться с первого раза все равно не смогла. Доползла до спальни, волоча за собой длинную копну светлых, почти платиновых волос, и случайно зацепилась платьем о торчащий в полу гвоздь. Раздался треск, и осознание обрушилось на нее, как ливень на их черепичную крышу.

Это что же, она и платье, ярко-желтое, пошитое для нее всего неделю назад, больше не наденет? Подсолнухи, какие на ее юбке выбиты и какие растут на заднем дворе, пальцами не погладит, пить масло из них и жарить на нем свежие клецки не сможет? Не обменяет бутыль этого масла на новую книгу в тканевом переплете, какие привозят в деревню на крытом грузовике в начале каждого месяца, и, разувшись, не шагнет по росе вокруг дома под пастушью флейту? Только глухая тишина ждет ее и блеск соляной пещеры – не дома, а тюрьмы. Никаких красок, кроме синего цвета и черного, и никаких эмоций, кроме тоски.

Если, конечно, не заплатить, как было обещано. Если, как просил кинжал, не убить.

«Убей, убей, убей! – А просил он настырно, шипел в ее трясущейся руке, подначивая. – Убей того, кто сердцу дорог, и не будет ни тоски, ни синевы, ни моря. Эти стройные белые ножки останутся с тобой до конца твоей жизни! Окропи их кровью возлюбленного, сделай их своими навсегда».

Лора любила Христиана, по-настоящему любила…

Но человеческую жизнь она любила больше.

Христиан спал так мирно в их постели, в мягких лоскутных одеялах, рубахе нараспашку, ею же заштопанной в нескольких местах. Спал да больше не проснулся. Лора не издала ни звука, пока всаживала нож. Быстро, без промедлений – сначала в само сердце, погрузив до рукояти, а затем – в живот и легкие, в горло и лицо. Била, куда придется, и столько раз, чтобы лезвие его полностью покрылось кровью, как нож сам того просил. Молния за окном вспыхивала, шторм бился в окна, пытаясь остановить ее, тряс маленький одноэтажный домик из дерева, который Христиан для них построил. Когда силы в руках Лоры иссякли и скользкий кинжал сам выскочил у нее из рук, она отшатнулась от забрызганной постели и упала тоже.

Ноги и вправду остались при ней, а возможность двигать ими – нет. Тело Христиана, закопанное в окровавленные одеяла, уже остыло к тому моменту, когда Лора наконец‐то поняла, что сотворила. Она вновь чуть не порвала голосовые связки, пока рыдала и пока внушала заглянувшей соседке отвезти ее на вокзал и посадить на поезд. Лора сбежала из деревни, кинжал оказался забыт и исчез. Прошло семьдесят с лишним лет, прежде чем он снова оказался у нее в руках.

Прямо посреди Призрачного базара в центре Самайнтауна Ламмас протянул ей его.

В тот момент Лора все еще сидела на сцене за барабанами и не могла отделаться от ощущения, что шторм, который она не видела столько лет, наконец‐то догнал ее и обрушился на город. Небо гремело, поднялся ветер, унося запах жареных каштанов и пряностей, заменяя его свежестью зелени и соленостью крови. Душица спрыгнула в толпу, бросилась помогать прохожим и укладывать на землю тех, кто больше не мог стоять, извергая лиловые лепестки и внутренности. Остальная группа бросилась врассыпную: клавишница с криком «Мамочка!» понеслась к гадальному шатру, басист сиганул в машину и уехал, а гитаристка плакала, мечась туда-сюда. Лора даже не заметила, как осталась одна на сцене и как Ламмас поднялся к ней.

– Молодец, – сказал он, улыбаясь. – Ты хорошо справилась. Держи свою мечту.

Кинжал, который Ламмас вложил в ее заледеневшую ладонь, ощущался ровно так же, как в ту самую ночь. Прямое узкое лезвие, обоюдоострое, шириной едва ли с иглу; обжигающе холодная сталь, но теплое круглое навершие, похожее на широко раскрытый глаз, с темно-серой жемчужиной в гарде. Лора могла поклясться, что раньше жемчужина была белой, но это точно был тот самый нож. Он по-прежнему походил на мизерикорд. Правда, теперь она знала, что сходство то обманчивое: мизерикорд – пощада, милосердное орудие, коим не смерть, а облегчение приносили раненым в бою рыцарям. Достаточно тонкое, лезвие легко проходило между доспехами, чтобы закончить их мучения. Этот же кинжал заканчивать ничего не собирался – он муки только порождал. Казалось, его клинок, потемневший от времени, до сих пор в крови. На пальцах даже осталось мерзкое липкое чувство, желание немедленно помыть их.

– Убей любимого – и сохранишь человеческий облик.

– Что? – выдавила Лора растерянно, подняв на Ламмаса глаза.

– Нечто подобное тебе сказал этот нож, не так ли? – уточнил он и пояснил, когда она заторможено ему кивнула: – Это же очевидно. Наличие ног не означает способность ходить, поэтому за первое платишь одним, за второе – другим. Убей еще раз того, кого любишь, вот и все.

– Но я… Я не люблю никого, – пролепетала Лора, уставившись на клинок.

– Ну, это уже не мои проблемы. – Ламмас пожал плечами, и разница между тем, каким обходительным он был тогда в кафе, когда уговаривал ее, и каким равнодушным стал сейчас, когда она выполнила свою задачу, стала Лоре так же очевидна, как и то, что ее использовали.

Ламмас помахал ей рукой, облаченной в серую вельветовую перчатку, и, сойдя со сцены, скрылся в визжащей толпе. Лора видела лишь его широкую спину, облаченную в черное, мелькающую в месиве людей и облаке фиолетово-красных лепестков. Никто не обращал на него внимания. Точно так же никто не заметил, как Лора спрятала кинжал себе за пазуху, прежде чем кое‐как скатиться с помоста и приняться искать хоть одно знакомое лицо.

Что же она наделала?

Этот вопрос Лорелея задавала себе не единожды на протяжении всей жизни, но еще никогда столько раз подряд, как сегодня. Каждый встречный человек, кашляющий соцветиями сквозь прижатые ко рту пальцы, и каждый погром был для нее этим самым «Что ты наделала?».

Автобусные остановки, которые она же помогала расставлять и проектировать, ломились от тех, кто в спешке рвался покинуть город. «Что ты наделала?» Тротуары и велосипедные дорожки, проект которых до сих пор красовался у нее в спальне на пробковой доске, исчезли под кровавыми лужами, а под колесами ее коляски хрустел попкорн и дольки разломанных тыкв, в которых дымились затушенные голубые свечи. «Что ты наделала?» Испугались и угасли даже болотные огни, отчего весь Призрачный базар на какое‐то время погрузился в кромешный мрак, пока красно-синим не замигали «Скорые» и полицейские машины. «Что ты наделала?» Коляску Лоры мотало из стороны в сторону, толкало так, что дважды она перевернулась, но залезала в нее снова не без помощи прохожих и разбитых коленей и локтей. Ехала вперед, крутила головой, кричала имена, как и многие вокруг. Искала Титу, искала Франца, искала Джека и, главное, Наташу, к точке-кафе которой ее привели оранжевые следы тыквенного пунша.

– Ты цела? Цела? Пресвятая Осень… Как хорошо, что ты цела, – прошептала Наташа пепельными губами, лежа на носилках под навесом.

Покупая в канцелярском магазине чистые листы, Лора всегда выбирала самые белые, хоть они и стоили в полтора раза дороже желтых. Вот таким же белым было лицо Наташи. Лепестки налипли ей на рот и щеки, муж бесконечно стряхивал их, но они вылазили опять, из горла. Руки ее, натренированные перетаскиванием тыкв и ящиков с ними, сейчас безвольно свисали вниз, мяклые и холодные.

– Зеленый чай с молоком, – сказала Наташа вдруг, еще тише, чем до этого. Голос ее, как и взгляд, затухал. – Там, в термосе… На полевой кухне. Зеленый чай твой любимый же, да? С жасмином, апельсиновой цедрой, медом и сливками. Ты его всегда заказываешь, когда в кафе приходишь…

– Да, да, точно, – ответила Лора растерянно, стараясь не шмыгать носом.

– Я приготовила для тебя целый термос, только не успела отдать. В благодарность за помощь. Сможешь забрать? Клянусь, он не отравлен, ха-ха. Все теперь вокруг только и будут думать, что это я травлю людей… Мои хот-доги или пунш… Вот так реклама, а…

– Не в них дело, Наташа. Не ты это сделала, – сказала Лора. Честное «Это я» она выдавить из себя так и не сумела, зато взяла и крепко сжала скрюченные пальцы Наташи в своих, скрепляя обещание. – Я заберу и выпью чай, спасибо. Все будет хорошо, мы с Джеком во всем разберемся. С городом и не такое случалось раньше, верно? Ведь так, Наташа? Наташа?.. Наташа!

Ответом Лоре стали брызги крови и клематисов, выстрелившие изо рта Наташи ей в лицо. Рука, ослабевшая настолько, что все‐таки выскользнула из ее пальцев, безвольно упала с края носилок.

– Наташа! – вскричал следом ее муж и оттолкнул коляску Лоры в сторону. – Отойди, отойди!

Все это время Лорелея считала, что никто не способен страдать больше, чем она. Предложи ей выбор, она бы без раздумий предпочла, чтоб страдали вместо нее другие. Чужое горе вызывало у нее брезгливость, чужая боль – желание закатить глаза. Возможно, потому что реальной боли, как и реального горя, она прежде еще не видела. Лора переезжала с места на место быстрее, чем они или другие человеческие чувства, слабости и привязанности успевали ее нагнать. Возможно, именно поэтому она так оцепенела сейчас, когда вдруг поняла: ее вчерашние страдания – ничто по сравнению с сегодняшними. Потому что, глядя, как страдают другие, она, оказывается, страдает еще сильнее.

Лора откатилась назад, давая к обмякшей Наташе доступ врачам и подоспевшим ведьмам. Ее кровь осталась у Лоры на губах – не тыквенная, как все завсегдатаи кафе шутили, и даже не сладкая. Обычная, железистая, соленая. Горячая и живая. Пока что.

Что же она наделала?!

– Лора, – позвала ее Титания, подав хлопковый платок. Лора не увидела, с какой стороны та подошла, потому что согнулась и съежилась в своем кресле, как только «Скорая» с Наташей уехала. Под педалями коляски протянулись острые носки знакомых черных туфель и длинная, стройная тень. Где бы Тита ни была все это время, очевидно, без дела она не сидела: блестящая юбка пошла грязными пятнами, волосы выбились из гребневых зубцов на затылке. Она небрежно стряхнула их с круглого большеглазого лица, прежде чем сказать: – Поезжай домой.

– Но я…

– Найди Франца и уезжай, Лора. Ты сделала достаточно.

Затем Титания сразу развернулась на каблуках и двинулась к следующей жертве лихорадки, которая слезливо звала на помощь, сидя на асфальте. Тем не менее глаза Титании сказали Лоре достаточно. Если раньше она всегда на них троих смотрела снисходительно, как мать, то теперь на Лору смотрела Королева фей. Эту разницу было не передать словами, но ощутить легко, как иглы, на которые ты ложишься вместо мягкого матраса.

«Она знает». – Лора поняла это так же ясно, как и то, что облажалась.

Почему‐то Тита считала себя больше хищником, чем женщиной, но Лорелее же казалось, что все в ней гармонично – ровно пополам. Инстинкты Титы, ее дикость, интуиция нередко приносили пользы и знаний больше, чем Лоре – отточенный образованием ум. Из-за того, как неприятно было это признавать, Лора о том постоянно и забывала. Рефлекторно отбрасывала мысль, что, пока следит она, кто‐то может следить за ней.

«Я столько всего приготовил! Ты ведь любишь клафути, разве нет?»

«Ты говоришь о нас так, будто мы семья».

«Наташа тебе доверяет. Ты ведь почетный горожанин!»

Лора никогда не плакала из-за кого‐то, кроме самой себя, и никогда не играла, думая о ком‐то. По возвращении домой, запершись в спальне, она, однако, делала и то и другое. Снова взялась за палочки, снова принялась колотить тарелки, но легче никак не становилось. Тогда Лора поддалась естеству и запела, а пение вдруг обернулось звоном стекол. Окна в ее комнате разлетелись, осыпав подоконник с не сданными в срок кассетами, но Лора обнаружила это, лишь когда переломила барабанные палочки пополам и открыла заплаканные глаза. Плакучие ивы, растущие на заднем дворе, скребли деревянные рамы, будто просились в комнату. Как странно… Лора не была сиреной, голос ее даже под водой был слаб и немощен по сравнению с ними, но, очевидно, она знала о нем меньше, чем думала. Как, впрочем, и о самой себе.

Почему она так упорно стремилась объяснить людям вокруг, что все они ошибаются на ее счет и что она плохая, вместо того чтобы просто и вправду стать хорошей? Почему она отвечала на любовь ненавистью, а они на ненависть – все равно любовью? Почему никто ее не слушал, когда она пыталась объяснить, что ей не стоит доверять? Она ведь просто пыталась спасти их от самой себя!

«Я, по крайней мере, не только хочу умереть, но и реально пытаюсь. У меня, в отличие от тебя, кишка не тонка!»

Франц был единственным, кто почти никогда не ошибался на счет Лоры. До сих пор на лодыжках бледнели хаотично разбросанные штрихи, как доказательство его слов и ее трусости. Даже сейчас, подняв с пола один из осколков – острый и длинный, как будто созданный для того, чтобы перерезать им вены, – Лора тут же выронила его обратно и свернулась калачиком на постели.

Трусливая, трусливая Лора!

Кинжал теплел под перьевой подушкой, спрятанный от посторонних и даже ее глаз, пока она продолжала плакать, закутанная в плед, а с комода плыл душистый аромат жасминового чая – забранный с базара термос стоял открытым. Лора делала то, что умела лучше всего, несколько часов кряду до самого вечера – страдала и жалела себя, пока с первого этажа Крепости вдруг не донеслось пронзительное:

– Джек!

«Нет, – встрепенулась Лора тем не менее тут же и спешно сбросила с себя одеяло. – Только не это».

* * *

«Только это», – понял Джек еще тогда на кухне, и поэтому случилось то, что случилось.

Самайнтаун – это Джек, а Джек – это Самайнтаун. Точно так же, как он чувствовал его петляющие улочки и кирпичные дома, любовно переплетенные на перекрестках, он чувствовал и то, как стремительно они пустеют. Вместе с ними будто пустел и сам Джек. Он и без того уже некоторое время был не в лучшем состоянии, толком не оправившись после Лавандового Дома, а теперь от него каждую минуту еще и отщипывали кусочек за кусочком – так отрывались от Джека души горожан. Минимум половину населения Самайнтауна его Чувство больше не охватывало, словно все, кто заразился цветочной лихорадкой, теперь принадлежали не осени, а лету. Пересекая мостовую, Джек физически ощущал, как теряет свои владения, и оттого слабел еще быстрее.

Ночью, когда весь центр города заполонил Призрачный базар, он мог созерцать лей-линии, как вены в теле любого существа, пульсирующие под городом и пронизывающие его насквозь. Теперь же весь город был нем и тих, силы его затаились, как и все живое, от которого эти силы к Самайнтауну – и к Джеку – стекались. Улицы вымерли, и даже солнце выглядело одиноким, прыгая по верхушкам красных крыш и пытаясь подсмотреть в зашторенные, а то и заколоченные окна. Вокруг фонтана по-прежнему развевались желтые полицейские ленты, но самой полиции уже не было. Вместо них город караулили соломенные куклы – они висели то там, то тут, заполонив собой почти каждый метр окружающего пространства: на медленно зеленеющих деревьях, барельефах статуй, навесах магазинов. Джек больше не утруждал себя тем, чтобы срывать их и выбрасывать – что толку? Слишком много. Слишком некогда и незачем. Они, в ярких лоскутах и с косами, провожали его невыразительными лицами, следили за тем, как Джек петляет между домами, но нигде не задерживается. Куклы сидели даже на Старом кладбище, прямо на надгробиях, как птицы, но Джек нашел способ спрятаться от них. Он пошел не по главной аллее, где коптились заговоренные незатухающие свечи, забытые торговцами, а по узким тайным тропам между вязовыми деревьями, заросшим осокой и гвоздикой. Болотная трясина хлюпала под его ботинками, пока Джек не достиг одной из бронзовых табличек:

«Эта жизнь есть коридор. Короткий или длинный – в любом случае благодарю».

– Благодарю, – вторил Джек, прошел еще немного между новыми, еще не отшлифованными временем, ветром и руками гулей могилами, и нашел могилу старую, полуразвалившуюся, на которой капли застывшей за ночь крови образовывали узор-мильфлер.

Место, куда Пак заманил его, и место, где Джек нашел то, от чего у него до сих пор ныло, жгло в грудной клетке. Он поднял кончиками пальцев брошенную на земле цветочную ветвь, покрытую нераспустившимися бутонами клематисов, и, забыв об осторожности, сделал то, что должен был.

«Самайнтаун? Почему ты хочешь назвать город именно так?» – спросил Джек у Розы однажды, целую вечность тому назад.

«Потому что мы встретились в Самайн, – ответила она ему тогда. – Теперь это мой любимый день в году».

Застегнув рубаху до горла, чтобы скрыть следы своего плана, Джек двинулся нетвердой походкой к особняку Винсента Белла, стараясь не слишком сутулиться и кряхтеть. Он уже знал, что там его будет ждать новый хозяин города и дома: голая ежевика, прежде оплетающая ворота, распушилась и покрылась ягодами. Соломенные куклы разом к нему повернулись, рассаженные на перилах крыльца, и даже верхушках тыкв с голубыми огоньками внутри, когда Джек вдавил палец в кнопку дверного звонка.

Ему открыли незамедлительно. Он даже позавидовал такой скорости и прыти – очевидно, те самые куклы сообщали Ламмасу все, что видели, даже раньше, чем то же самое делало Чувство Джека. Одна такая, с отличающимся от остальных лицом, – напомаженная и как будто более хитрая, прозорливая, с улыбкой, как у ее хозяина, – торчала у показавшегося в проеме Ламмаса прямо из кармана пальто.

– Это картофельные пирожки? – спросил он, подцепив рукой в перчатке и сдвинув в сторону вафельное полотенце, наброшенное на корзинку, которую Джек поставил перед ним. – Ты что, Красная Шапочка?

– Ты где‐то видишь у меня шапку?

– Я у тебя даже головы не вижу.

– Вот именно. Я оставил ее дома. Поэтому и пирожки я купил, а не от бабушки принес или приготовил, – честно признался Джек. – В пекарне по пути за полцены продавали, вчерашние. Никто другой не брал, ну, сам догадываешься, почему. Решил добрым делом хозяевам помочь, да и с пустыми руками идти неприлично, когда собираешься в гости. Скорми их уткам там, голубям или своим подручным, я не знаю.

Судя по тому, с каким голодным видом Пак выглянул из-за спины Ламмаса, сглотнув слюну, за судьбу пирожков Джек мог не переживать. Он демонстративно протиснулся между ними двумя и молча, с неприсущей ему наглостью двинулся по коридору к спальне Доротеи. Встречающаяся ему по пути прислуга низко склоняла голову, но не перед ним, а перед Ламмасом, идущим следом. В глазах их всех стояли слезы – три бедные женщины остались с этими чудовищами под одной крышей один на один, когда Ламмас пришел сюда и предъявил права на дом как на свой собственный. Ибо прямых наследников у Винсента не было, а тех, кто посмел бы возразить Ламмасу, и подавно.

Джек погладил каждую прислугу по плечу, прошептав, чтобы они просто продолжали выполнять свою работу и ни о чем больше не тревожились. В конце концов, Ламмасу они ни к чему – интерес к ним проявлял разве что Пак. Хихикая и перепрыгивая с ноги на ногу, как подобает летнему лесному трикстеру-хобгоблину, он толкал женщин то коленом, то плечом, вскрикивая им на ухо, отчего они вздрагивали и отшатывались. Благо, ни голема, ни Херна поблизости не было. Зато были мертвецы, забеленные глаза которых вдруг замелькали в окнах, на заднем дворе за забором и даже на парковке за двумя раритетными машинами – любимыми авто Винсента, которые он обычно держал в гараже. Половина картин в громоздких рамах на стенах куда‐то подевалась, мебели тоже стало меньше, зато цветов в горшках на подоконниках – больше, да всяких разных, от ромашек до пионов. Хорошо, что, по крайней мере, в спальне До все осталось по-прежнему.

Закрытые окна. Экран, мигающий в такт сердцу, которое бьется медленнее, чем вода капает из желоба на крыше. Скрипящая от чистоты постель, плюшевые подушки, уютный полумрак и тепло от электрического обогревателя возле стены. Раньше Доротея мерзла лишь зимой, когда и в Самайнтауне осень немного свирепела, но теперь – днями напролет. Верный признак того, что тело ее остывает и душа уже почти не здесь, чтобы его согреть. Ее час близился. Она даже не разомкнула веки в этот раз, когда Джек наклонился к ее постели. Желание сгрести в охапку, обхватить и унести было таким непреодолимым, что лишь писк случайно задетой трубки отрезвил его. Отключишь – и возможно, писк станет еще громче, а сердцебиение – тише. А столкнешься же с Ламмасом в дверях…

Все три прислуги, собравшиеся в углу, кивнули, давая Джеку понять, что здесь Доротее и вправду будет лучше. По крайней мере, здесь есть кому о ней заботиться.

– Не тронь ее, – предупредил Джек Ламмаса, обернувшись к нему, подпирающему плечом дверной косяк.

– И не собирался. Ей, чтоб умереть, помощь моя ни к чему.

Хоть тот и улыбался, как обычно, безумия в его улыбке стало чуть-чуть меньше, а слова звучали спокойно и серьезно. Джек неохотно ему поверил, отпустил край простыни Доротеи и, взглянув на нее в последний раз, вернулся к двери. В доме Винсента Белла ему всегда было тяжело находиться, особенно теперь, как его самого не стало. Именно поэтому Джек проигнорировал приглашение Ламмаса пройти в гостиную и, сунув сжатые кулаки в карманы тренча, молча вышел на задний двор.

– Значит, здесь теперь жить будешь?

– Ага, – ответил Ламмас беззаботно, ступая рядом по свежей, только проклюнувшейся под его поступью траве. – В Лавандовом Доме слишком шумно. Представляешь? Одни мертвые, казалось бы, но так гремят!

– Да, здесь намного лучше, – вздохнул Джек, решив не заострять внимание на делах Дома. Он плюхнулся на подвесные садовые качели под одним из старых вязов на окраине участка и устало вытянул ноги. Вельветовые штаны задрались, оголив тощие лодыжки и следы болотной грязи с кладбища на них.

Как бы он этого ни отрицал, но лето тоже имело своеобразную прелесть. Запах цветов был Джеку противен, зато ему нравились тепло и безоблачное небо, а еще то, как резко контрастировали сухие, желтые и разлагающиеся листья на земле с такими же, но зелеными на деревьях. В присутствии Ламмаса вязы принарядились, сбросили позолоту и надели самые сочные свои наряды. Они больше не звали Джека уснуть под их пологом, не тянулись к нему, чтобы нянчить, и не баюкали шелестом. Если осень – это грань между жизнью и смертью, то теперь эта грань в Самайнтауне стерлась, и жизни вокруг было больше, чем чего‐либо еще. Даже Джек испачкался в ней, когда прикоснулся к дерябому стволу: пальцы слиплись от смолы и сока. Старые друзья Джека вороны тоже молчали, но пели синицы, которых он не слышал тут отродясь.

Лето… Может быть, Джеку даже оно нравится. Может быть, он бы никогда не увидел его воочию, если бы не все это.

– Итак, зачем ты пришел? – поинтересовался Ламмас, заслонив своей фигурой всю красоту вокруг.

На фоне леса его силуэт, одетый сплошь в черное, напоминал уголь, случайно упавший в чан с изумрудами. Отчего‐то он показался Джеку ниже, чем был до этого, но выглядел, как всегда, опрятно. В отличие от Барбары, все это время мечущейся внизу от беспокойства, тень Ламмаса лежала за ним спокойно, вполне естественных размером и форм, почти неотличимая от обычной. Покой ее, однако, был иллюзорным: теперь Джек знал, что в мгновение ока она тоже может обратиться в острое оружие.

– Хочешь сдаться? – спросил Ламмас в шутку, приподняв уголки вечно растянутого рта еще повыше.

– Да, – ответил Джек серьезно.

Вороны все‐таки закричали, захлопали крыльями, возмущенно поднимаясь в воздух. Барбара последовала их примеру, будто тоже захотела взлететь. Раскрылась, растеклась там, где солнце светило ярче всего и где тень не могла лежать априори, и полезла к Джеку, карабкаясь по его ногам, пока он осторожно, но бескомпромиссно не смахнул ее назад и не прижучил носком ботинка.

Если в Самайнтауне и был истинный предатель, то это Джек.

– Самайнтаун твой, – сказал он Ламмасу с качелей, разведя руками. – Забирай.

– Вот так просто? – склонил Ламмас голову на бок. Льняные спиральки волос разметались, упав на темные, почти черные глаза, которые тот насмешливо сощурил. Рот его, казалось, вот-вот порвется – даже по своим обычным меркам он улыбался слишком широко, обнажая весь ряд щербатых, немного неровных зубов.

– Ага. Ты ведь не станешь своих же жителей душить цветами, правда? Ты вроде не тиран, да и в этом нет никакого смысла. Кем же тогда править? Если для того, чтобы Самайнтаун окреп и жил счастливо, мне нужно его отдать – то так тому и быть. Я клялся Розе сберечь город, а не свою гордыню. О. – Джек щелкнул пальцами и резко откинулся на спинку, а затем оттолкнулся, раскачиваясь. Цепочки, державшие его вес, звякнули. Джек прочертил носками ботинок полоску на земле, едва до нее дотягиваясь. – Разве что ты все‐таки соврал, и тебе не сам Самайнтаун нужен, а нечто, в нем сокрытое, и ты не знаешь, где искать, потому что это знаю только я.

Ламмас усмехнулся, затем кивнул Паку, мол, все нормально – трикстер мялся на крыльце дома, подглядывая, – и уселся рядом с Джеком. В тот момент у Джека внутри снова засвербело, и он вцепился ногтями в гладкую древесину качелей под собой. Костяшки пальцев побелели, настолько тяжело было сдержаться. Ламмас сидел слишком близко, а потому мог прочесть каждое его движение. Их колени почти соприкасались. Джек не встал лишь потому, что иначе наверняка бы упал.

– И к чему же ты ведешь? – поторопил его Ламмас. Не имея возможности смотреть Джеку в лицо, он поднял взгляд на воротник его тренча и аспидовые пуговицы, поблескивающие на солнце.

– Давай так. Я дам тебе то, зачем ты прибыл в Самайнтаун на самом деле, если ты сыграешь со мной в одну игру.

– Игру?

– Мне показалось, ты любишь игры. Та, о которой я говорю, зовется «Правда и ложь».

Ламмас придвинулся поближе, и от запаха клематисов, будто пытающихся забраться ему под кожу, Джеку вконец подурнело. Пак, чавкавший пирожками на ступеньках крыльца, с корзинкой на коленях, мешал сосредоточиться. Запах Ламмаса, приторный и сладкий, мешал тоже. И боль, нараставшая в груди. Джек не представлял, как справится со всем этим, особенно учитывая то, что он ни черта не умел ни во что играть и потому всегда проигрывал.

Пресвятая Осень, дай ему сил!

– Может, «Правда или ложь»? – уточнил Ламмас с усмешкой, и Джек, забыв, что голову оставил дома, попытался покачать из стороны в сторону пустотой.

– Нет, именно «Правда и ложь». Это другая игра. Меня ей Франц научил. Правила очень простые: мы задаем друг другу по два вопроса подряд, и только на один из них можно ответить ложью. Что именно ложь, а что правда, узнать ни во время игры, ни после никак нельзя. Только по реакции, если себя выдашь. Почти как покер, но без карт и денег.

– А если я солгу два раза подряд? – спросил Ламмас, закинув ногу на ногу и отклонившись на подлокотник качелей. – Или дважды скажу правду?

– Пожалуйста. Но разве тогда будет интересно?

– Хм.

Ламмас задумчиво поправил перчатку на правой руке. Та немного сползла, обнажая полоску какой‐то слишком темной, неровной кожи. Джек не верил, что ему и правда удалось его заинтересовать, но на то и был расчет. Ламмас – человек азартный, любопытный и самоуверенный, иначе бы вообще не начал то, что начал. Спросить такого в лоб? Либо соврет, либо просто не ответит. Бросить ему вызов? Другое дело! Главное, теперь самому не ошибиться.

– Ладно, давай я начну, чтобы показать, как это делается. Итак, мой первый вопрос, для разминки: у тебя когда‐нибудь были домашние животные? Сейчас можешь ответить как правдой, так и ложью.

Ламмас замолчал на целую минуту. Джек даже не ожидал, что тот воспримет игру всерьез, но, очевидно, они и впрямь были его слабым местом.

– Куры с овцами считаются? Если да, то были. Правда, я их всех выпотрошил в итоге. Пошли на мясо. Но родители завели новых, так что…

– М-м, хорошо, – выдавил Джек и, если бы у него был рот, то он бы нервно сглотнул сейчас. – Теперь второй вопрос. На него надо соврать, если ты сказал правду до этого, или наоборот. За что ты меня ненавидишь?

В этот раз Ламмас ответил без запинки, не колеблясь, и у Джека похолодело внутри, ибо теперь он даже не сомневался, в какой именно момент Ламмас ему солгал, а в какой ответил честно:

– Потому что ты когда‐то ненавидел меня тоже. Хочу уничтожить все, что тебе дорого, как ты сделал это со мной. Хочу увидеть, как ты канешь в небытие.

– М-м, хорошо, – повторил Джек опять и резко свесился с качелей.

«Черт, нет, не выйдет, – запаниковал он, пытаясь делать вид, что просто перевязывает шнурки на дерби, а не корчится от боли, что сверлит все сильнее изнутри. – Долго не продержусь. Надо поспешить. Придется ограничиться только главными вопросами. В принципе, когда он лжет, а когда нет, я вроде понял… Вроде».

– Теперь мой черед, да? – Ламмас встрепенулся и потянул Джека за край тренча, привлекая его внимание. – Что бы мне спросить… Ах, придумал! Какое блюдо ты любишь готовить больше всего для своих друзей, Джек?

«Издевается?!» – вскипел Джек тут же, но быстро остыл. Возможно, Ламмас просто взял его подход на вооружение: начал с простого, чтоб прощупать почву, а затем так же, как сделал он, перейдет в атаку. Франц учил, что так проще всего понять, когда человек лжет, – на вещи бытовые, простые, мы все рефлекторно отвечаем правдой, и выбора потом не остается. С Ламмасом, однако, соврать сейчас было сложнее: его куклы вокруг Крепости висели тоже, и Джек бы не удивился, если бы одна из них подсматривала за ним и передавала хозяину, что и когда он готовит на своей кухне.

– Сырный суп, – ответил Джек. Безопаснее правду сказать сейчас, чем потом, решил он. Ведь эта игра, им затеянная, палка о двух концах – острых, как копья. Напороться могут оба. – Роза научила меня его готовить. Это была ее любимая еда. Меня успокаивает, когда я плавлю и размешиваю сыр.

– А как вы с Розой познакомились?

«Он ведь понимает, что это уже второй вопрос?» Джек опешил, но ответил послушно, причем ложью, как полагается, стараясь не думать о том, откуда Ламмасу про Розу вообще известно:

– Я спас ее, когда она скакала… э-э… на лошади. Шел дождь, гроза напугала жеребца, и он понес галопом.

– Как романтично!

Нет, точно издевается! Ламмас, похоже, даже не пытался извлечь выгоду из их игры, как то пытался сделать Джек, хотя возможность для этого была самая что ни на есть благоприятная для обоих. Неужто он не нуждается ни в каких ответах? Или считает Джека наивным простаком и дает фору? Показывает, что справится с ним и так, и играет просто по доброте душевной? Стоило Джеку задуматься об этом, как голубой огонь внутри начал разгораться – и опалять растущие в нем цветы, уменьшая боль. Пришлось повести плечом, смахнуть с себя и пару упавших с вяза листьев, и раздражение, чтобы не позволить ситуации в Лавандовом Доме повториться, а себе выиграть, когда нужно было проиграть.

– Продолжаем, – объявил Джек и развернулся к Ламмасу всем корпусом. – Что за болезнь поразила Самайнтаун?

Ламмас даже не удивился такой смене темы – уже понял, для чего Джек затеял это. Он ответил достаточно быстро, но не слишком, отчего Джек запнулся, неуверенный, правда это или ложь – ну и попробуй теперь понять, где что:

– Это не болезнь. Это просто цветы.

– Как же они тогда внутрь моих жителей попали?

– Кое-кто из твоей семьи помог мне подбросить семена в напитки на базаре. Своим подручным я тоже семена даю, но они принимают их добровольно. В этом вся разница, потому и разные последствия.

– Кое-кто из моей семьи?.. – переспросил он, забывшись.

– Сейчас мой черед, Джек! – пожурил его Ламмас. – Ты любишь свою семью?

– Нет. Мы просто чужаки, которые живут под одной крышей. Я приютил их из жалости, чтобы заодно присматривать, мало ли бед наворотят. Сам видел, какие они буяны.

– Как думаешь, кто из них мог бы предать тебя?

Джек запнулся. Так вот почему Ламмас согласился играть в эту игру – не чтобы тоже узнать что‐то полезное, а чтобы рассказать.

– Лора, – ответил Джек невозмутимо. – Ради возможности снова ходить, я думаю, она бы легко пошла на такое, – Ему стоило больших усилий не поддаться и продолжать спрашивать то, что нужно, а не то, что хочется: – Болезнью можно только через пищу заразиться?

– Нет, через поцелуи и тесный контакт тоже.

– Это как‐то связано с убийством Винсента Белла?

– Нет, он был пожертвован ради другой цели. Просто момент показался мне подходящим. Люблю праздники! Скажи, Джек… – Ламмас к нему наклонился. – Ты часто испытываешь одиночество?

– Да, постоянно, – произнес он. – Но чувствовать и быть одиноким – не одно и то же.

– Ты бы простил того, кто обманул тебя, кто предал?

– Нет, никогда. Обманувший однажды обманет дважды. Есть способ вылечить жителей Самайнтауна?

– Тоже нет. Они обречены.

– Тогда как замедлить болезнь?

– Чем больше сожалений, тем быстрее растут цветы. Наверное, если избавиться от сожалений, это могло бы помочь, но я не уверен. Никогда до этого не травил своими семенами целый город, ха-ха!

Ни один из этих ответов, какой бы из них ни был ложью, а какой правдой, Джеку не понравились. Почти на каждом из них земля уходила у него из-под ног, хотя он давно перестал раскачиваться на качелях и замер. Один вариант был хуже другого. Теперь, стараниями Ламмаса, из ума предательски отказывалось выходить имя из четырех, а иногда и из семи букв. Понимая, что этого Ламмас и добивается – заставить его сомневаться, жалеть о своей доброте, ненавидеть, задавать вопросы другие, лишние, о прошлом или о ноже, торчащем у него из спины, – Джек снова расправил плечи. И вправду, еще много вопросов у него было, на которые только у Ламмаса были ответы. Еще много чего Джек не успел узнать и сделать… Но самое важное он уже получил. Да и нет больше сил сдерживать натиск цветов. Пора им уступить.

– Сожаления… – прошептал Джек, посмеиваясь, растирая грудину, где не было ни раны, ни царапины, ни следа, но где боль резко стала нарастать. Теперь уже с его позволения. – Значит, они все‐таки и у меня тоже есть… Надо же. Спасибо за игру, Ламмас.

– Мы уже закончили? – удивился он. – Как быстро. Ты ведь и про свою голову узнать можешь. Или про прошлое…

– Да, могу, но не хочу. Для меня ничего из этого больше не имеет значения. Эй, Барбара! – Джек оставил Ламмаса недоуменно хмуриться и глянул на тень, вставшую на дыбы, сделавшуюся матовой и непроницаемой, как купол, будто она пыталась загородить хозяина от всего остального мира. – Иди домой. Передай Титании все, что здесь услышала. Дальше я сам.

Но Барбара уходить отказалась. Она вцепилась в Джека, как прищепка для белья, и даже рукой он не смог ее отогнать, никаким усилием воли, хотя прежде он всегда хвалил ее за преданность и послушание. Тень тянула за штанину, шипела, бурлила, будто чернила кипели на плите. Поэтому Джеку пришлось подняться и просто делать то, что должно, не замечая ее. Не оглядываясь на Ламмаса, с любопытством наклонившего голову на бок, он поднялся на крыльцо особняка, обошел Пака, измазанного в картошке, и подобрал одну из тыкв возле двери – самую большую и круглую, где голубое пламя горело ярче всего, почти трещало. Обратно к Ламмасу он отнес тыкву бережно, держа двумя руками, как сокровище, и прижимая к шее сухой ее хвостик.

– Что это? – спросил Ламмас. За то время что Джек отходил, тот успел раскачаться на качелях и развалиться, заняв больше их половины.

– Моя плата за игру, хоть она и вышла короткой. Я ведь обещал, – ответил Джек, а затем просунул тонкие пальцы внутрь тыквенного рта, обхватил ими тонкую длинную свечу с сапфировым огнем и вытащил ее наружу. Опустевшая и потемневшая без своего сердца тыква тут же покрылась гнилыми пятнами и будто сама спрыгнула на землю, упала и разбилась. – Держи. Это Первая свеча.

– Это не она, – фыркнул Ламмас, не задержав взгляда на протянутой ему свече и на долю секунды. Ни намека на сомнения не отразилось в темных глазах, и Джек тихо рассмеялся, а затем уронил свечу тоже, следом за тыквой. Черный закопченный фитиль и голубое пламя, лижущее его, нырнули прямо в кучку сырой земли под старым вязом. К небу завился дым – огонек потух.

– Разумеется, не она, – признался Джек. – Я просто хотел проверить, ее ты ищешь или нет. И раз ты знаешь, как Первая свеча выглядит… Вывод очевиден. Интересно, ты правда думал, что я так просто возьму и отдам тебе то, что должен охранять?

– Разумеется, нет, – усмехнулся Ламмас. – Я играл с тобой потому, что хотел играть, дурачок. К тому же, все только и говорят о тебе как о самом добропорядочном и честном… Было интересно убедиться лично, что это не так. Хотя бы в этот раз ты меня не разочаровал!

– Зато разочарую сейчас. Я не отдам тебе Первую свечу, – подчеркнул Джек снова. – Никогда.

Ламмас неестественно накренил голову на бок, так низко, что почти прижался к плечу щекой. Соломенная кукла, торчащая из его кармана, вдруг сделала точно так же, а затем и все те, что висели на заборах, перилах, вязах вокруг. Только солома захрустела, и Джек почувствовал на себе сотни колючих взглядов со всех сторон.

– Ты хотя бы помнишь, для чего она нужна?

– Нет, но это и неважно. Я парень простой: сказали, что погаснуть не должна, значит, не погаснет.

– А если я продолжу Самайнтаун разрушать? – спросил Ламмас таким тоном, будто невзначай. – Горожан убивать твоих, семью, друзей… Наташу, например. Милая женщина, ты знаешь. Слышал, цветы сильно по ней ударили… Но это далеко не все, на что они способны.

– Хорошо.

– «Хорошо»?

– Я же сказал, что ты можешь забрать мой город. Делай с ним, что хочешь. Вот только будешь ли ты продолжать, когда это потеряет смысл? Когда я перестану смотреть и ужасаться.

– О чем ты?

Ламмас подался к нему с качелей, нахмурив брови, несмотря на улыбку, а Джек же, наоборот, расслабился, ссутулился немного – иначе боль внутри росла быстрее. Облокотившись о вяз, он наклонился к его корням, которые уже поросли несколькими клематисами, и не без удовольствия сорвал один из них, чтобы пальцами размять его в труху.

– Знаешь, мне все это время покоя не давало, почему ты прибыл в октябре… Называешь себя летом, лето же несешь, но приехал отнюдь не на пике своей силы. Ты вообще не шибко расторопен, я заметил. Мог бы и раньше жителей всех потравить, для чего существует, например, водопровод? Но нет. Ты действуешь размеренно, не спешишь, потому что ждешь тридцать первое октября, чтобы все закончить. Ты ждешь Самайн.

Улыбка Ламмаса так искривилась, что почти исчезла. Зубы спрятались за плотно сжатыми губами.

– И какое мне дело до вашего Дня города? – хмыкнул он, откидываясь на спинку. Зазвенели цепочки эполетов на его плечах и куклы, снова поворачиваясь туда, куда поворачивался он.

– Не знаю. Может быть, на ряженых посмотреть хочешь? Или на мертвых, – сказал Джек. – Или на лей-линии, которые набухают и разрезают мир на части в этот день. Медиумы из Лавандового Дома, предводитель Дикой Охоты, древняя вампирша, о которой Франц упоминал… Ты их всех используешь. Я не проверял, но не сомневаюсь, что как минимум пару ведьм из местного ковена ты тоже обработал, если не весь. Очевидно, ты готовишь какой‐то ритуал, и последний ингредиент – Первая свеча. Наверняка затушить ее именно в Самайн надо, а? Если так, тогда как раз еще две недели есть, чтобы узнать, где она находится. Поэтому ты и спокоен. А на случай, если не найдешь, у тебя есть запасной план – меня разозлить, ведь ты откуда‐то в курсе, что мы со свечей связаны и моя ярость для нее как дождь. Вот ты и ломаешь все, что мне так дорого. Вот ты и пытаешься сломать меня.

– Ах, Джек! – Ламмас вдруг расхохотался, и куклы вокруг подхватили его смех, зашуршали тоже. Но в отличие от них Ламмасу не удалось скрыть в этом смехе свою тревогу. – Иногда ты и вправду просто глупая тыква.

– Значит, я ошибаюсь? Значит, ничего не произойдет, если ты до Самайна не уложишься? Если исчезнет тот единственный, кто может привести тебя к свече. Если исчезну я.

Под ребрами снова закололо, снова забились глубоко посаженные в ночь Призрачного базара, но медленно расцветающие и раскрывающиеся лепестки. Джек сдерживался долго, снова и снова сжигал их, обрывал, боролся со вчерашней ночи и еще усерднее днем, пока играл и говорил. Но стоило отпустить – и внутри будто раскрылся сразу целый куст. Его ветви царапали, скребли грудную клетку, и Джек успел лишь шагнуть к подскочившему с качелей Ламмасу навстречу, как тут же упал перед ним на землю. Ламмас даже не успел его поймать.

«Выбыть из игры – вот что я должен сделать».

Джек понял это еще тогда, в Лавандовом Доме, но все не мог придумать, как же ему сбежать, не убегая. Интерес Ламмаса к нему был очевиден, и то, что его так просто не победить, тоже. Решение нашлось случайно, когда Пак пронзил Джека цветущей ветвью на Старом кладбище. А перед тем, как прийти в особняк Винсента Белла, Джек пронзил себя ей сам. Три раза подряд, чтоб сработало наверняка.

Не дожидаясь, когда убьют его или еще кого‐то, Джек убил себя сам.

– Джек!

Если честно, он никогда не задумывался о смерти всерьез, и уж тем более ее не боялся. В конце концов, они были соседями, если не родней, сталкивались нос к носу на улицах настолько часто, что уже могли пить вино из одного фужера. Джек и сейчас не был уверен, что точно умрет, но морально к этому приготовился. По ощущениям‐то в нем и вправду рылась смерть: если голубой огонь разгорался естественно и даже приятно, точно осенняя прохлада, которую Джек вдыхал, чтобы выдохнуть грозу и смерть природы, то чужая стихия, посаженная внутрь меткими ударами, не церемонилась. Она выгрызала путь наружу, как крыса из горящего котла, и тело Джека стремительно превращалось в сад.

Посаженные в груди цветы вжимали внутренние органы в кожу и кости, рвали и ломали их, пытаясь вытеснить, засадить собою все нутро. Цветок за цветком, конвульсия за конвульсией, крик за криком. Джек впивался ногтями в собственные ребра, рывком порвав рубашку с тренчем. Шнурки и аспидовые пуговицы разлетелись вокруг вместе с листьями. «Внутри, внутри, внутри!» Если бы у него были голова и рот, он бы почувствовал вкус цветов, потому что они… «Растут, растут, растут!» Не вырвать, не выплюнуть, не избавиться.

Лето, посаженное внутри осени, пожирало ее.

– Прости, – выдавил Джек, когда Барбара снова окутала его, заплакала, приняв форму мелкую и странную, будто бы детскую. – Титания… позаботится о тебе, не бойся. Иди… к ней. Иди!

С тех пор как Барбара выбрала его, Джек никогда ее не прогонял. Они были неразлучны, и смотреть на то, как его собственная тень отдаляется и бежит, бежит, ускользая прочь и ныряя в тени домов и деревьев, чтобы выполнить последнее поручение, было так же невыносимо, как биться о землю, переживая нескончаемый припадок.

– Кретин! – услышал Джек на фоне сквозь собственные стоны. Он даже не сразу понял, что то голос Ламмаса, но обращался он не к нему. – Это ты сделал?! Ты?!

– Клянусь вам, Господин! – лепетал Пак. Все вокруг Джека смешалось, потекло, как краски на жаре, и он ничего не видел, даже когда представлял, что открывает глаза, как делал обычно. Мир пульсировал разноцветными пятнами, рябил, предметы наслаивались друг на друга, будто Джек очутился в калейдоскопе по ту сторону стекла. – Клянусь! Я всего один раз его пырнул, и то была царапина, чтобы задержать его, чтобы он на базар не поспел и своей осенью семена ваши не загубил…

– Так это все‐таки ты проткнул его?

– Да, но…

– Чем ты слушал меня тогда в Лавандовом Доме, Пак?! Не видишь сам, насколько он ослаб? Его сейчас и несколько ростков сморило бы, ты же ранил его плодоносной ветвью, которую я велел посадить на Старом кладбище. Она была ловушкой, а не оружием! Ты… Ты вообще понимаешь, что наделал? Как ты, ничтожный хобгоблин, вообще посмел поднять на Джека руку?!

Все, что услышал дальше Джек, напоминало шипение барахлящего радио на кухне Крепости: эхо, громыхание, скрежет и лязг, как если бы металл попытались разрезать вилкой. Что‐то упало рядом с Джеком на траву сразу после того, как где‐то там же раздался влажный булькающий звук, и на секунду пляшущие разноцветные кляксы вокруг сложились в форму непропорционального короткого тела. Рыжеволосая голова с вытаращенными зелеными глазами лежала от него отдельно, на краю качелей, куда Ламмас брезгливо ее отбросил.

Щелканье языка. Снова лязг – то был его серп. Запах цветов, но уже мягкий, утонченный, доносящийся обрывками, будто даже он боялся притрагиваться к Джеку лишний раз. Что‐то обернулось вокруг его дергающегося, дрожащего тела и подняло в воздух. Руки и ноги повисли, дыхание сперло, и в тот момент боль резко отхлынула, как волна, забрав с собой последние крупицы силы, надежды и сознания. Последнее, о чем Джек успел подумать – это о том, что все кончено.

Он победил и проиграл.

– Ах, Джек, – прошептал Ламмас, нежно прижав его к своей груди. – Почему ты вечно заставляешь меня улыбаться?

* * *

– Что случилось?

Через пятнадцать минут после этого Лора скатилась с лестницы на первый этаж Крепости едва ли не кубарем. Ее колеса повело, и она сильно ударилась плечом о косяк, но, даже не поморщившись, развернулась на месте и понеслась по коридору к входу в дом. Оттуда дул сквозняк: дверь раскачивалась, открытая нараспашку, ветер заметал внутрь сухие листья вперемешку с зелеными. При виде последних Лора поежилась, невольно прижала ладонь к груди, но вовремя вспомнила, что спрятала кинжал под подушку. На пороге уже все собрались: Титания, Франц и… Барбара. Одна.

– Прошу тебя, помедленнее! – взмолился Франц, размахивая руками над ней, растекшейся вдоль порожка под вешалками. Она собиралась то в одну фигуру, то в другую и трясла туда-сюда каким‐то крючковатым отростком, как хвостом, сметая листья в кучу. – Я тебя не понимаю! Пресвятая Осень, кто‐нибудь говорит на языке этой штуки?!

– Что‐то случилось с Джеком, – прошептала Тита, побелев даже больше, чем обычно.

В отличие от них, Лора никогда за Джека не переживала. Каким бы могущественным и сильным его ни описывали другие и каким бы слабым он ни был на самом деле, она всегда знала, что Джек будет в порядке. Быть может, потому что ей и впрямь не было до него никакого дела, а может, она просто верила в него даже чуть больше, чем другие, сама о том не подозревая. Как вообще можно сомневаться в парне без головы, у которого нет ни пульса, ни крови? Он должен был быть мертв уже сам по себе, так вряд ли его умертвит что‐то другое, считала Лора.

Она в очередной раз поняла, как сильно ошибалась и что же натворила, когда в только закрытую Францем дверь снова постучали. Листья замело внутрь Крепости опять, а вместе с ними – неподвижного Джека, оставленного на пороге в свертке из черного пальто.

Кто‐то закричал повторно, возможно, даже сама Лора:

– Джек!

9

Дверь в Волшебную страну

– Отец мой, отец, иль не видишь и сам

Лесного царя дочерей ты вот там?

– Сынок мой, сынок, я давно разглядел:

То ряд старых ветел во мраке так бел.

«Люблю тебя, сердцу ты мил моему;

Коль сам не пойдёшь, я насильно возьму».

– Отец мой, отец, вот меня он схватил, —

Лесной царь, я чувствую, мне повредил!

Отцу стало страшно, он гонит коня,

Он мальчика держит, что дышит, стеня, —

Насилу достиг он двора своего…

Ребёнок был мёртв на руках у него[23].

Иоганн фон Гёте «Лесной царь»

Тогда, сорок лет назад, Титания была счастлива наконец‐то снять с себя королевский венец из серебряной паутины и лунного света, потому что это означало больше никогда не принимать решений, которые заставляют сыпаться головы и камни. Однако кто‐то словно опять водрузил его на ее голову, когда, открыв дверь Крепости, она обнаружила на пороге бездыханный сверток, который некогда сам был Королем.

Конечно, даже верни Титания себе венец на самом деле, ей было не под силу исправить то, во что превратил город Ламмас. Клематисы, лезущие изо ртов горожан, говорили на каком‐то своем, непонятном даже Титании языке. То было низкое, вибрирующее гудение, точно жужжание насекомых, притаившихся в траве, чтобы ужалить. Клематисы, своевольные и непослушные, росли там, где им вздумается, и внутри тех, кто им понравился или, наоборот, пришелся не по душе. Они распускались от крови, а не от солнечного света, и пахли обманчиво сладко, будто сахар растопили на плите вместе с ванилином и сливками. При других обстоятельствах Титания бы и кончиком пальца к ним не притронулась – ее золотая пыльца почему‐то бледнела и осыпалась, если смешивалась с пыльцой их. Но все следующие сутки и еще двое после них она только и делала, что в этих цветах копалась, выдергивала их из людей, срезала золотыми ножницами, чтобы те наконец‐то смогли свободно дышать, и убеждала, убеждала, убеждала своенравные бутоны, тщетно пытаясь понять их, приручить. В конце концов, благодаря Барбаре и всему, что она рассказала, у Титы это все же получилось. Но не найти с клематисами Ламмаса общий язык, нет, а наоборот – заставить их замолчать.

«Чем больше сожалений, тем быстрее растут цветы».

Это было одно из многого, что начертила Барбара своей пляской на полу, пока Франц стоял над ней с блокнотом и с нервно подергивающимся левым глазом торопливо все записывал. Им троим, даже вместе с Лорой, которая первой додумалась одолжить у соседей доску Уиджи, потребовалось около пяти часов, чтобы собрать разрозненные обрывки фраз в единое целое. Барбара перечисляла все, что, очевидно, видела и слышала накануне. Там были какие‐то «Сырный суп, любимая еда», «Куры с овцами», «Это Первая свеча», «Тридцать первое октября», «Ради возможности снова ходить»…

Последняя фраза, собранная Барбарой уже при помощи сердцевидного планшета магической доски, произвела на Лору неожиданно сильное впечатление. Она побледнела и, пробормотав что‐то о том, как непростительно давно они не пили чай, уехала на кухню. Франц нахмурился, глядя ей вслед с глупым видом. Титания же осталась неподвижна. Когда‐то давно ее дети тоже ошибались, да и не единожды. Например, ели не тех и не тогда или просто ели, что, по меркам большинства, уже считалось преступлением. Лора же все еще детеныш даже среди детенышей – и тысячи лет не исполнилось! Что взять с ребенка, напрочь лишенного игрушек, но смотрящего, как играют в них другие? Материнское сердце Титы болело за нее, но за Самайнтаун оно болело чуть-чуть больше. Ради него она осталась непреклонна, отмела желание утешить и сосредоточилась на том, чтобы исполнить волю Джека.

Занять его место и всех спасти.

«Тита, Тита, Тита!»

Барбара повторяла ее имя снова и снова, как заведенная, когда дошла до части про цветы. В таких играх, как «Правда и ложь», Титания не разбиралась, да и о Первой свече ничего не знала. Зато она знала, что цветы порой говорят громче любых слов и так же сильно ранят.

Или исцеляют.

– Чем больше сожалений… – повторяла Титания шепотом, запершись в цветочном магазине на всю ночь в охапку со стопкой исписанных и исчерченных листов.

Она сидела над горшками долго, пока в одном из них клематисы, выдранные из чужих тел в больнице и насильно пересаженные, вдруг не стали скрючиваться и чахнуть. Это случилось, когда Титания раскопала землю рядом с их корнями и посадила там прекрасные хрупкие побеги, от обильного полива и ее присутствия распустившиеся нежными белыми первоцветами.

– В мороз пробиваются, потому что чуют тепло грядущей весны. Все оттаивает, все теплеет, и сердца тоже. «Я прощаю тебя, его, себя. Я прощаю все, что простить нужно. Я предвижу лучшее», – прошептала Тита, наконец‐то догадавшись. К тому моменту персиковые лучи рассвета только‐только прогнали из «Волшебной страны» зябкую ночную темноту, а руки ее были в земле по локоть, грязь забилась под длинные матовые ногти, замарав белые кружевные рукавчики и воротничок платья. – Прощение и смирение – вот, что противоположно сожалению. Подснежники.

Титания впервые улыбнулась.

Сорок с лишним лет она занималась тем, что исполняла людские просьбы и мечты, стараясь подсобить им там, где можно и нельзя. Каждый букет носил черты того, кому был предназначен, и пел голосом, который лишь тот человек и мог услышать. Потому ни один букет никогда не повторял другой – хотя бы одной веточкой, хоть одним листочком да отличался. Словом, никто не относился к цветам так трепетно, как Тита, поэтому ей даже в голову не приходило, что однажды она будет их кромсать, лишая красоты, и смешивать в микстуру.

Но все когда‐то бывает в первый раз, даже у Королевы фей, живущей не одно тысячелетие.

– Конечно, мадам Фэйр! Моя оранжерея полностью в вашем распоряжении! Только скажите, что вам нужно, и я немедленно вам подсоблю.

Профессор Цингер был человеком не только большого и гибкого ума, но и своего слова, поэтому уже через полчаса после того, как Титания нагрянула к нему под стеклянный купол, он предоставил ей мешок семян из личных запасов и четверть гектара земли, как раз освобожденной к посеву для других, привезенных из-за моря растений. Титания тревожилась, как бы клематисы, захватившие ранее черный дуб, с которого все и началось, не проникли сюда и не изжили подснежники до того, как они дадут стойкий урожай. Однако профессор успокоил ее, мол, нет больше никаких клематисов в оранжерее, исчезли они все, причем вместе с корнями, будто их не просто срезал кто, а выкопал.

«И я даже знаю, кто именно. Ах, почему я сразу не догадалась! – озарило Титу. – Вот как Ламмас смог в сердце осени лето посадить – сначала он посадил лето в лете. Воспользовался оранжереей, как я сейчас, дабы осень их не сгубила прежде, чем они окрепнут. Вот для чего приходил тогда и Херн – собирал урожай…»

– Значится, вы снова собираетесь чаровать? – профессор нарушил ход ее мыслей, спросив едва слышным шепотом из-за спины, хотя до этого момента благоговейно подглядывал за приготовлениями с уважительного расстояния в десять шагов. – Могу я в последний раз понаблюдать?

– Конечно, можете, – ответила Титания снисходительно, закатывая рукава. – В конце концов, это ведь ваша оранжерея.

Профессор, кажется, даже притопнул от восторга. Несмотря на седину и сгорбленную спину, там, внутри него, под морщинистой огрубевшей кожей и строгим пиджаком, все еще сидел тот очарованный ботаникой мальчишка, который видел в ней снизошедшее божество. А снизошла она к нему когда‐то давным-давно, буквально – спустилась с деревьев, по которым тогда еще перебиралась из одной части города в другую, пока Джек не научил ее пользоваться трамваями. В ту пору Титания все еще плохо ладила с людьми, в разы хуже, чем сейчас, и потому компанию ей в отсутствие Джека составляли травы. Титания заботилась о них и потому налетела на молодого Цингера, завидев, как он дергает и топчет какой‐то несчастный черенок. В те дни она еще ничего не знала ни о науке, ни об опытах, им проводимых. Оттолкнула, отбросила юнца, а затем склонилась над замученным черенком – кажется, то была смородина – и вдохнула в него новую жизнь.

«Вы фея? – угадал он тогда практически безошибочно. – Можете сделать так еще раз?»

Именно так Титания узнала, что мужчины, оказывается, могут смотреть на нее с открытым ртом не только от желания, но и от восторга. Точно так же этот юнец, ставший мудрым и известным на полмира профессором, смотрел на нее и сейчас, когда поле медленно, но уверенно покрывалось набухающими белоснежными шляпками. Те поднимались из невысокой травы, будто бы пробуждались ото сна. Семена всходили, политые не водой, но золотой пыльцой, оседающей на листьях и деревьях. Титания тянула ее за собою шлейфом и обходила грядки по периметру, раз за разом, пока воздух вокруг не стал тугим и плотным, будто сотканным из шелка. Он укрыл семена и, за считанные минуты их прогрев, взрастил цветы прощения, что помогали любые сожаления принять и пережить, тем самым лишая клематисы власти.

Чтобы подснежников хватило всему Самайнтауну, да не на один день, Титания срезала лишь половину цветов, а второй половине велела разрастаться, чтобы к ее следующему визиту поле заполнилось снова. Собранные цветы она, не без помощи Цингера, принесшего чемоданчик разных склянок и шприцов, размяла ступкой до вязкой и полужидкой кашицы. Все в ход пошло: и лепестки, и пестики, и тычинки с листьями, и даже стебли. Новорожденные и хрупкие, подснежники легко крошились, и свежий запах их, как дорогие благовония, пьянил.

– Профессор?

Титания обернулась. Когда она почти закончила сбор, Цингер вдруг выронил корзинку с оставшимися бутонами, осел на грунтовую дорожку между участками и приложил ко рту хлопковый платок, чтобы окропить кровью его, а не Титанию, тут же сорвавшуюся с места и опустившуюся подле. Пыльца ее потускнела, а следом потухли глаза. Они, зоркие, могли добычу за милю увидать, но оказались недостаточно внимательными, чтобы увидеть болезнь на расстоянии вытянутой руки. Хотя, как и в случае с Херном, догадаться, что Цингер тоже лихорадку подхватил, можно было сразу: все праздники Самайнтауна он посещал исправно, а в кафе Наташи и вовсе славился как завсегдатай. Особую страсть он питал к ее тыквенному пуншу…

– Профессор, пожалуйста, примите, – сказала Титания, натягивая флисовую юбку на колени, чтобы открыть на них уже заготовленную баночку, постучав по дну ногтем. – Нужно положить немного на язык и проглотить. Можно запить водой, а лучше белым чаем – он ускоряет всасывание. Я на людях еще не проверяла, но уверена, что должно помочь…

– Значит, поможет, – кивнул профессор, но протянутую Титанией руку со жменькой перетертых лепестков не принял. Откашлялся как следует и, снова промокнув платочком рот, поправил пиджак невозмутимо, будто не его дыхание свистело от того, что клематисы уже прорастали в легких. – На меня лекарство свое не трать.

– Профессор…

– Не нужно оно мне. Понимаешь, это ведь так прекрасно – когда тебя убивает то, что ты любил всю жизнь! – продолжил он запальчиво, покрытый от улыбки лапками морщинок по всему лицу. – Я ведь всегда мечтал взрастить самый дивный на свете сад… И я взращу. Пусть им станет мое собственное тело!

«Могу я в последний раз увидеть?» Значит, это он имел в виду…

Титания непонимающе склонила голову на бок, но спорить и переубеждать не стала. В конце концов, далеко не каждому было дано выбирать свою смерть, а Цингер этот выбор сделал. Позволить ему осуществить свою давнюю мечту – превратить себя в цветочный сад, коему он посвятил десятилетия жизни или даже всю жизнь целиком, – было меньшим, чем Титания могла отплатить ему за доброту. За то, что принял ее, первый из людей, и что узрел очарование в том, что прежде у нее самой порождало лишь кошмары.

В ту ночь, у черенка смородинового куста, она ведь впервые показала кому‐то из живых существ, как руки Королевы фей, всегда отнимающие жизнь, умеют ее дарить. Спустя еще год появилась «Волшебная страна» – уже не темное наваждение из прошлого, а лавка, где исполняются желания. Отыскав после встречи с Джеком одну часть себя, именно благодаря Цингеру она обнаружила другую.

– Хорошо, профессор, – сказала Титания и, утешаясь его радостной улыбкой, закрутила баночку с подснежниками обратно. – Да обретете вы покой в дивных лепестках.

– Цветы, цветы! Снова эти проклятые цветы!

Синекожая нимфа-лампада верещала, извиваясь на больничной койке, когда часом спустя Титания устроилась на краю ее постели с ложкой толченых подснежников, заваренных крутым кипятком и как следует настоявшихся в стакане. Эта лампада стала первой, к кому Титания сумела пробиться через ведьм, что с гримуарами наперевес окружили пациентов с возмущенными визгами, мол, «клин клином вышибают только идиоты». Лишь после того, как их Верховная куда‐то отошла и вернулась бледной, как поганка, будто обескровленной, дорога все‐таки освободилась. Но испытания для терпения Титании на этом не закончились: еще час у нее ушел на то, чтобы унять истерику лампады и убедить ее, что эти цветы «добрые, не злые вовсе», как те, которых она наблевала под постелью целый таз, и еще столько же, чтобы посидеть рядом, подождать и убедиться: оно работает! Прощение и сожаления – действительно заклятые враги.

Клематисовая лихорадка ослабла, и прямо у нее на глазах нимфа наконец‐то смогла поесть, умяла целую кастрюлю свежих куриных сердечек. «Хороший аппетит – показатель того, что трагедия идет на убыль», – сказал как‐то Джек, а он явно знал в премудростях жизни толк.

– Подснежники в избытке ядовиты, – предупредила Тита собравшихся вместе пациентов, врачей и ведьм, складывая в сумку опустошенные баночки. – Поэтому давать можно только по столовой ложке не больше раза в день. Завтра я принесу еще…

– А что же господин Джек? – поинтересовался вдруг кто‐то из обступившей ее толпы. – Вы ранее сказали, что подснежники клематисовую лихорадку не лечат, а только убирают симптомы. Когда же будет настоящее лекарство?

– Да, да, – подхватил кто‐то еще. – Чем занимается господин Джек? Что‐то его совсем не видно. Он сам‐то здоров? Где он? Почему господина Ламмаса вместо себя поставил, а нас не спросил, хотим мы того или нет? Как же выборы и демократия?

– Где хваленая защита и помощь Тыквенного Короля? – фыркнули вдогонку. – Город разваливается на части! Что происходит в Самайнтауне?! Это до сих пор вообще Самайнтаун? У меня во дворе вот все кусты позеленели… Кто‐нибудь расскажет правду наконец?!

Мало того, что «Бу-у!» на Призрачном базаре превратилось в «Бу-э», как невероятно метко выразился Франц, и что уже отвратило от города большинство туристов, так теперь еще и коренные жители судачили о Джеке. Титания думала, что готова к этому. Она знала, что рано или поздно вопросы расколют Самайнтаун, но не ожидала, что они вызовут у нее такое нестерпимое желание расколоть вместе с ним и черепные коробки тех, кто их задает. Возмущения, требования, упреки и «я», «я», «я». Обвинения Джека в безответственности, недосмотре, небрежности и во всех смертных грехах. Даже когда Титания уже уходила, злые голоса вонзались ей в спину, как ножи. Она молча радовалась, что то не спина Джека – он бы не выдернул и не отбросил их так просто, как она. Этих ножей оказалось слишком много: когда Титания вернулась в Крепость, там ее уже ждала новая толпа.

– Где Джек Самайн?!

– Почему Джек Самайн не выходит? Мы стоим здесь уже несколько часов и зовем его!

– Да это потому что он сам во всем виновен, вот и прячется!

– А ведь правда… Моя сестра видела его на Призрачном базаре, вокруг него распускались те цветы… Выходит, это Джек нас и потравил! С ним всегда было что‐то не в порядке! Ну, помимо отсутствия головы…

– Я уже ничему не удивлюсь. Вы, кстати, на эту фею посмотрите. Слышал, это она мужиков каждый год жрет, а Джек Самайн ее покрывает…

Титания встала на крыльце, как на помосте, глядя снизу вверх на узкую кирпичную тропу, что выкладывала путь через двор к дороге и которую, как муравьи, заполонили люди. Ветер – непривычно теплый для Самайнтауна, несущий лето, как он нес золотые сухие листья еще неделю назад, – трепал ее волосы и платье в следах сырой земли, в которой она копалась ради них всю ночь.

«Звери, – думала Тита, – тоже кусают руку, если та перестает кормить. Звери тоже воют, когда в лапу впивается капкан, и бросаются на тех, кто кажется слабее».

Как звери, люди были худшими из них, потому и годились только в пищу животным покрупнее. Их вид, беснующийся – может, справедливо, может, она даже могла бы их понять… – невольно вызывал у нее сосание под ложечкой. Во рту копилась слюна, и десны ныли от того, как сильно хотелось зубам вонзиться в плоть. Оскорбления в адрес Джека заостряли инстинкты Титы подобно точильному камню.

Услышав еще одно, она повернула голову под неестественным углом, заставив говорившего тревожно сглотнуть и потупиться. Никто не понял, что в тот момент волосы Титании треплет уже не ветер. Они шевелились сами, извивались, точно змеи, и ползли по ее щекам, плечам, спине, ища добычу, чтоб обвить и сломать хребет. Голова опустела от мыслей, человеческих, раздельных, внятных, каким учил ее Джек, – и наполнилась темными желаниями. Лицо, в равной мере пугающее, как и прекрасное, вдруг стало только пугающим, даже совершенно диким.

– А еще у нас в квартале прорвало канализацию, все подвалы затопило, воняет сплошь дерьмом!

– Я видел трупы, на улице разгуливающие… В Самайнтауне ведь полно детей! С каких пор мы стали давать зомби вид на жительство?!

– А что на счет Дня города? Я видел плакаты, что он все равно состоится… Это разве безопасно? Кто гарантирует нам, что история с базаром не повторился?!

– Пусть эта эгоистичная самовлюбленная тыква покажется и все сама нам объяснит! А то…

– ПРОЧЬ!

Единственное, что было в Титании сильнее, чем голод, – это преданность Джеку. Он возлагал на нее надежды, которые она не могла не оправдать. Но именно это бы Титания и сделала, если бы перерезала всех жителей Самайнтауна, как хотела. Поэтому она закричала, во все горло, скалясь и шипя:

– Пошли прочь от крепости и Джека!

Часть слов прозвучала неразборчиво из-за того, что все они слились в рычание, зато толпа резко замолчала. Где‐то мелькнули вспышки фотоаппаратов – журналисты местных газетенок слетелись, как стервятники, – и Титания разбила их объективы все до одного, подобрав с земли мелкие садовые камешки. Посыпались стекла камер и экранов, несколько человек вскрикнули и отхлынули назад. Чтобы закрепить эффект, Титания сиганула с крыльца и припала к земле животом, как кошка. Удивительно, сколь понятливы перед ее зубами и когтями оказались те, кто прежде не понимал человеческого языка: толпа, которую Франц до нее тоже пытался выпроводить несколько часов кряду, разбежалась в разные стороны в мгновение ока. Вскоре двор Крепости полностью опустел, остались лишь соломенные куклы, раскачивающиеся на плакучих ивах под окнами дома, на которые Титания, выпрямившись, устало махнула рукой. Сколько бы они ни срывали их, те на следующее утро появлялись вновь. Так что вместо этого она сгребла с земли листовки, оброненные кем‐то из толпы, и зашла наконец‐то в дом.

«Ламмасград. Добро пожаловать в город вечного лета!»

Титания фыркнула и разорвала новую городскую брошюру пополам, прежде чем скормить ее огню в камине зала. Даже Франц, наблюдавший за ней из окна, не отпустил ни одной глупой шутки, когда та прошла мимо. Его вытянутое лицо было настолько белым, что из-за такой же белой кухонной стенки на фоне могло показаться, будто оранжевые глаза парят в воздухе. Когда Титания проходила мимо арки еще раз, на этот раз, чтобы подняться наверх, Франц задрал в руке пустой фарфоровый чайничек:

– Может тебе… э-э… налить чаю?

– Нет.

– А есть не хочешь?

– Хочу живьем сожрать тех, кому Джек всего себя отдал, но кто на деле не стоит ни одного его кусочка! Сожрать бы так, чтобы страдали, по кусочку же и отрывать, жевать, проглатывать, пока еще живые…

– Ух ты, – сказал Франц и, поскребя пальцами взъерошенный затылок, для вида порылся на полке со сладостями. – Человеческого мяса у нас, к сожалению, нет. Но, может быть, шоколадное печенье подойдет?

Титания не ответила. Взошла по лестнице, но не к себе, на третий этаж, пожухший в ее отсутствие за последние дни, а на второй – этаж друзей. Туда, где поверх обоев с шелкографией в широкую полоску стены покрывали панели из коричневого шпона и натюрморты. Хрустальные светильники, громоздкие, висели настолько низко, что их подвески с бусинами чиркали Титанию по темечку, несмотря на ее невысокий рост. Она обычно долго плутала между комнатами, теряясь в любых коридорах быстрее, чем путники в ее угодьях, но теперь выучила маршрут до спальни Джека наизусть. Та располагалась в самом центре дома, будто его сердце, и пускай оно не билось, в нем все еще царила жизнь. Ее вдыхал каждый из них троих по очереди. Сейчас вот был черед Лоры.

– Как дела? – спросила Титания, переступив порог.

– Паршиво, – ответила Лора унылым тоном, развалившись в своем инвалидном кресле, приставленном к небольшой чугунной печке, сквозь прорези в которой за ними подглядывали тлеющие угли. – Голова трещит от кофе.

– Так перестань его пить.

– Ага, конечно. Еще скажи, чтобы я перестала всем хамить. – Лора фыркнула, смахнула с лица выбившуюся из заколки прядь и указала пальцем на постель в алькове. – Посмотри на него. Вот, кто по-настоящему доволен жизнью. Лежит себе в теплой кроватке, бездельник. Еще и улыбается.

Шутка прозвучала неуместно, но у Титании все равно дернулся уголок губ. Наверное, от ужаса, который было невозможно не испытывать, глядя туда, где покоился тот самый сверток худых конечностей и тканей, неподвижно лежащий вот уже третий день подряд.

Ведь Джек так и не очнулся.

Титания дернула за шнурок торшера с розовым абажуром и подошла к алькову поближе, стараясь не задевать локтями безделушки, нагроможденные тут и там: надаренные жителями Самайнтауна поделки из дерева, виниловые диски для единственного проигрывателя в углу, новые картины, которые уже некуда было вешать, выцветшие журналы и музыкальные шкатулки… Одна тихонько играла на прикроватной тумбе, такая старая, что мелодия превратилась в скрип. Ветер игрался с подвеской из белого кварца и совиных перьев, приколоченной к оконной раме, и нес в комнату лесную свежесть, унося взамен аромат мирры от благовоний, курящихся под зеркалом. Дым скользил по его глади, образуя призрачный силуэт, будто кто‐то стоял по ту сторону и тоже сторожил Джека.

Титания протерла пыльную книжную полку рукавом платья и, собравшись с духом, наконец‐то посмотрела на Джека. Лора не соврала: он и впрямь улыбался.

Точнее, его новая тыква, купленная Францем, тщательно вырезанная им же и надетая Джеку на шею в знак уважения, ибо видеть Джека без нее было сродни тому, чтобы видеть его голым. За все три прошедших дня тыква ни разу не изменила своего положения на подушке, как не передвинулось и само тело: руки по-прежнему лежали вытянутыми по швам, а ноги торчали из-под краев одеяла. В своей неподвижности Джек отчего‐то казался еще меньше и тоньше, чем когда стоял и крутился – возможно, просто потому что из-за подобной суеты его всегда было тяжело рассмотреть. Длинные пальцы с сухими, загрубевшими мозолями от древка Барбары, клубочком свернувшейся на ковре, оставались на ощупь холодными, как сама осень. Титания прикоснулась к ним, погладила, прежде чем поправить одеяло и подоткнуть, будто оно каким‐то образом могло сползти.

– Не разлагается, – проверила Титания на всякий случай. Кажется, уже в десятый раз. Для этого она заглянула под одеяло и осторожно кольнула Джека в плечо заколкой, которую одолжила у закатившей глаза Лоры. Мышцы, мягкие, прогнулись под ним, упругая кожа тоже отозвалась и будто бы даже немного покраснела, несмотря на отсутствие крови в жилах Джека. – И не коченеет. Пахнет как обычно, – последнее Тита добавила, водя над ним дергающимся носом. – Корица, листья, гель для душа с апельсином…

– Почему он должен разлагаться? Или коченеть, или пахнуть, – хмыкнула Лора с коляски. – У этого парня нет ни башки, ни пульса. В смысле никогда не было. Вряд ли такие, как он, умирают так же, как все.

– Такие, как он, не умирают вовсе, – возразила Титания. – По крайней мере, от того, что попыталось его убить.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Спит он просто.

– А чего же не ворочается тогда?

– Спит крепко.

Лора многозначительно приподняла выщипанную бровь, но – о, чудо! – промолчала. Только взяла кружку в следах от ее помады со столика и отхлебнула остывший кофе, морщась от того, как из-за него же у нее болит голова. Типичная Лора.

– Ты правда веришь, что он проснется? – спросила она.

В этот раз промолчала Тита.

«Жил Самайн в краю жестоком – дух пира, что считался слишком добрым. Несмотря на то, у Самайна было все: семь братьев, кров, одно веселье. Не смолкали крики в час его явленья».

Нет, дело было вовсе не в предании. Титания и вправду верила, но не из-за давних сказок крестьян, а просто потому, что Джек – это Джек. Даже сейчас Тита ощущала его присутствие в мелочах: в шелесте кольчатых горлиц, вьющих гнезда из опада под выступами кровли; в крике ворон, вьющихся над дымоходом, будто бы тоже разбудить его пытающихся; в желто-алых красках деревьев вокруг, темнеющих в преддверии Самайна, точно запекающаяся кровь. Самайн… Нужно лишь его дождаться. Тогда коса разрежет снова – и мироздание, и цепи. Если, конечно, она права, и то действительно лишь цепь, а не конец. Осень еще не сдалась лету, но продержится ли она так долго?

Все свои страхи и чаяния Титания, однако, держала строго при себе. Как и заповеди Джека в себе носила наравне с легендами и сказками. «Не лезьте на рожон» – звучало одно из его учений. «Заботьтесь друг о друге» – так звучало другое, последнее, переданное Францем накануне, и Тита не могла отделаться от мысли, что между ними есть ужасное противоречие. А значит, одно так или иначе придется нарушить. Джеку это не понравится. Джек в гневе будет, когда узнает.

«Ну и пусть!» – решила Тита. Зато она защитит его, как давно себе поклялась. Зато перестанет быть еще одной его тенью и станет полноценной тьмой. Топить в себе врагов – ее удел. Да и довольно на Джека надежды возлагать – пора самим со всем справляться.

– Клематисы тем быстрее растут, чем больше в человеке сожалений, – прошептала Тита, поворачиваясь к Лоре и столу, загроможденному посудой, накопленной за время их дежурств. – Если бы тебе хоть одно семечко попало в рот, ты бы умерла на месте.

Титания услышала, как Лора судорожно вздохнула, а как выдохнула – нет. Глаза у той запали, обведенные синими кругами бессонницы вместо любимых теней. Очевидно, совесть в ней еще жила – и наказывала весьма сурово. За все эти дни Титания даже не видела, чтобы Лора ела, хотя Франц то и дело подбрасывал ей на блюдце желтые яблоки. Титания запретила себе сочувствовать и пытаться что‐то изменить, ибо любой урок должен быть усвоен сполна, чтоб не повторяться.

– Я знаю, как Ламмаса из города спровадить, – сказала Тита, сложив на груди руки с черными ногтями. В ладони намертво въелись золотистая пыльца и грязь. Она больше даже не пыталась их отмыть. – Без твоей с Францем помощи мне не обойтись. Согласна?

«Готова искупить вину?» Звучало это так, и Лора, покуда хотела оставаться в их доме, была вынуждена кивнуть. Глаза ее, ярко-голубые, как у куклы, смотрели сквозь Титанию на Джека и – она не сомневалась – видели все те неверные решения, что привели их к этому моменту. Тита предлагала их исправить. По крайней мере, попытаться.

– Лавандовый Дом, – продолжила она, и в Крепости где‐то что‐то заскрипело, грюкнуло, точно одно упоминание призраков самих призраков сюда сразу и привлекло. – Туда смерти все ведут, там Ламмас впервые Джека надломил. Там мы найдем ответ, зачем Ламмас убивает. Узнаем цель жертвоприношений и куда подевались части тел, возможно, узнаем его слабые места… К насильно убитым взывать, которым не исполнилось и сорок дней, однако, у медиумов под запретом. Так что придется тебе сделать то, что ты умеешь делать лучше всего – врать. Сеанс провести и покойника вызвать нужно любой ценой.

– Сеанс провести? Покойника вызвать? – повторила Лора, как эхо. Титания не ждала от нее воодушевления и восторга, но и такого пустого выражения лица, какое было у нее сейчас, тоже. Лора запоздало обомлела, прохлопала глазами с минуту и уточнила с долгим «э-э» между словами: – Я правильно поняла, что ты вызвать одну из убитых Ламмасом жертв хочешь? Узнать, как именно они умерли? – Титания кивнула, и на этот раз Лора захлопала не глазами, а ртом. – Но… Но… Разве для этого не нужна личная вещь усопшего? Где я ее тебе добуду?

– У всех жертв были семьи. Можно попросить у них, – спокойно отозвалась Титания.

– И сколько у нас есть на все про все времени?

– До Дня города – Самайна – нужно уложиться.

– Полторы недели?! Да сеансы Лавандового Дома за два месяца расписаны!

– Уверена, ты справишься. Я верю в тебя точно так же, как и в Джека.

Повисла тишина. Титания снова по привычке расправляла складки на его одеяле, как делала каждый раз перед уходом, смотря на сложенное на стуле черное пальто с эполетами на плечах, в котором его принесли. Половицы жалобно скрипели, пока Лора каталась по комнате от стены к стене в мрачных думах. То, что она все‐таки не сдержалась и фыркнула, показывая характер там, где стоило бы впервые показать смирение, было вполне ожидаемо для Титы:

– А что Франц? Его работой, как всегда, будет ходить за мной по пятам с несчастным видом и мечтать о самоубийстве?

– Не только. У Ламмаса четверо подручных… Чтобы мы сравнялись в силах, их должно остаться хотя бы двое.

– Полагаю, себе ты оставила того, кто посимпатичнее?

Титания посмотрела на Лору с улыбкой, будто не заметила сарказма в ее голосе. Улыбалась она так не всегда, а только когда наконец‐то утоляла неустанно свербящий в животе голод или только собиралась это сделать.

– Я иду на охоту, – ответила она.

Умный охотник знает, когда бросаться выслеживать добычу, а когда, наоборот, залечь на дно, чтобы добыча нагрянула в силки сама. Титания тоже была умной. Она охотилась на хищника себе под стать, такого, что вцепиться ему в горло можно было лишь ценой собственных зубов, поэтому ждать ей пришлось тихо и терпеливо. Но, надо сказать, не так уж долго, как она предполагала. Буквально на следующий день, когда все сети были расстелены и надежно спрятаны в листве, колокольчик ее коробочной ловушки звякнул.

Дверь в «Волшебную страну» открылась.

Титания сделала вид, что не заметила его, потому что слишком занята. Отчасти так оно и было. Она и раньше трудилась над вязкой букетов в поте лица, но никогда так много, как после «клематисового воскресенья». Теперь утром, на заре, когда трава еще лоснилась от серебряной росы, усиливающей любые чары, она шла в оранжерею благословлять подснежники, собирала их, измельчала и, растирая с маслом – так оказалось эффективнее, – отправляла вместе с Францем по больницам. После этого Титания возвращалась домой проверить Джека, а затем ехала на трамвае до конечной остановки – и даже не пересаживалась на другую линию, чтобы объехать Рябиновую улицу, а просто зажмуривалась и терпела головную боль с тошнотой, чтобы не терять драгоценное время, которого Тите катастрофически не хватало – даже на проводы профессора Цингера она смогла выкроить его с трудом. Лишь взрастила любимый им жасмин поверх свежевскопанной земли, где захоронили старческое изъеденное клематисами тело, и сразу же ушла.

Каждый день посетителей в цветочной лавке становилось все больше, словно по городу снова, как в первый месяц после ее открытия, пошла молва о чудодейственных букетах. Титания была убеждена, что их теперь бояться станут, а лавку – обходить за милю. Ведь кому нужны цветы, когда такие же лезут изо рта? Но нет! Джек и здесь оказался прав: в тяжелые времена люди искали красоту в простых вещах. Хоть Ламмас неожиданно залег на дно, а жизнь вернулась в свою колею, невооруженным глазом были видны те лески, за которые Самайнтаун подвесили в воздухе. Ритуальные убийства продолжались, стали чаще и теперь случались почти ежедневно, но как будто бы приелись и стали восприниматься жителями как еще один городской порок. Даже снова открылись рестораны – правда, не «Тыква», – дети вернулись в школы, запели шелки на улицах с протянутой рукой, замигало и закрутилось колесо обозрения в парке. Всем нужно было продолжать жить, и вскоре в тихие кварталы вернулись толпы, хоть и заметно поредевшие в отсутствие туристов. Соседние цветочные магазины, впрочем, и вправду позакрывались, обанкротившиеся, но только не лавка Титании – ее букетам и в ее букеты люди по-прежнему верили безоговорочно.

– Примула вечерняя. Скорое выздоровление. «С тобой я буду до конца, и все пойдет на лад». Подсолнух. Он пророчит счастье. Подснежник, падуб и герань. Надежда. «Я защищу тебя». Оберег от зла.

Никогда раньше Титания не изготавливала столько похожих букетов. В этот раз все цветы слышали от нее одно и то же: «Оберегайте тех, кому подарят, дайте сил», – а все люди: «Это обязательно поможет, все будет хорошо». Очередь выстроилась такая длинная, что хвост ее терялся где‐то за входной дверью, и уже к полудню у Титы закончились горчично-желтые ленты, символизирующее здоровье, а вскоре и вовсе осталась только бечевка. Даже прыткая Линда, которая в плохие для Титы дни порой одна обслуживала посетителей от открытия до закрытия, успевала лишь ронять все в спешке. Она вышла на работу тоже, несмотря на то что Титания позвонила ей еще утром и разрешила взять оплачиваемый отпуск. Линда сначала сказала «Да», а затем оказалась под дверью лавки с новеньким шиподером в руках и заявила, что работать лучше, чем целыми днями смотреть новости о развале Самайнтауна и медленно сходить с ума. Что ж, с этим Титания поспорить не могла.

Когда поток клиентов наконец‐то немного поредел, Титания отложила заляпанные зеленым соком инструменты и взяла из блюдца с канцелярской мелочевкой круглый ведьмин камень. Связанный с камнями Лоры и Франца, он худо-бедно заменял им сотовые телефоны и избавлял от необходимости бегать к стационарному или автомату, чтобы позвонить на тот единственный, что они так и не смогли между собою поделить. Пока камень не полыхал зеленым, красным или голубым, все шло как надо. Титания покрутила его в пальцах и вернула на место – туда, где всегда могла держать в поле зрения.

– Мадам Фэйр, это случайно не ваш друг?

Тита услышала робкий голос Линды, но глаз от крафтовой бумаги, в которую заворачивала очередной букет, не оторвала. Зато Линда вместо нее выкрикнула непривычно громко приветствие из-за кассы, и Тита убедилась окончательно: да, это и вправду он.

В его шагах гремели кости и доспехи, а среди волос в полумраке могли померещиться ветвистые рога. Он прошелся сначала по небольшому залу, заставленному горшками и контейнерами, а после – остановился у стеклянных камер, где жили виды более капризные и хрупкие. Воздух, влажный, заставлял его волосы виться на висках, а грудь – вздыматься чаще и тяжелее. Он постоял там, заглядывая за стекло, а потом отошел к окну, откуда падал задушенный витражами и вывесками свет. Затем встал рядом с классическими садовыми цветами – розами, акациями, тюльпанами – и прошелся мимо тропических. Он осматривался внимательно, но не придирчиво, а скорее с любопытством самого преданного клиента. Титания успела обслужить еще двоих, исколов пальцы о шипы до крови, прежде чем он наконец‐то подошел к ее столу.

– Я же говорил, что не стоит ходить на Призрачный базар.

Титания не ответила. Чирк, чирк, чирк. Ножницы продолжили срезать шипы, в то время как сама Титания покрылась ими с головы до ног, пусть и невидимыми. Она давно заметила, что некоторые мужчины любят раниться о них, будто чем тяжелее сорвать плод, тем он слаще. Херн, судя по всему, был именно из таких.

– Ты в порядке? – спросил он, и его неестественно смоляная для светлой лавки тень заслонила стойку, мешая Титании работать.

– Да, – ответила она, вынужденно подняв на него глаза. – Тыквенный пунш Наташа готовит вкусный. Я тоже собиралась его испить, но не успела. А могла.

– Я… – Херн судорожно вздохнул, потер пальцами переносицу и пробормотал, не отнимая руку от хмурого лица: – Я не знал, что в пунше будут семена. У каждого из нас своя работа, а полностью в свои планы Ламмас никого не посвящает. Если бы знал, предостерег тебя конкретнее. Мне следовало подойти на Призрачном базаре, но я был…

– Не один, – оборвала его Титания, и ее когти вслепую нашли последний шип на розе, поддели его и сломали пополам, нечаянно вместе со стеблем. – Твоя «работа» изящнее оливы и бледнее молока, пролитого на снег. Ваши пути тоже норны переплели?

Вместо того чтобы смутиться, Херн вдруг усмехнулся, и Титания задалась вопросом, правильный ли выбрала прием. Раньше ей не приходилось его использовать – не подворачивалось ни повода, ни женщин, достойных быть упомянутыми ею. Но та, увиденная ею на базаре случайно, была хороша настолько, что Тита отлично ее запомнила: до кончиков вьющихся белокурых волос, до глубины темно-красных глаз, до клыков, выпирающих из-под губ, пухлых и алых, как маковые лепестки. Херн вел ее под руку между шатрами не как кавалер, а как гончий пес, высматривая и расталкивая тех, кто подходил к ним слишком близко. Это позже Титания узнала от Франца, что имя молоку да оливе Кармилла, но тогда она просто стояла в толпе, смотрела на них и глотала слюну от голода, прежде ей незнакомого. Раньше Титании не доводилось хотеть живьем сожрать женщину, а не мужчину.

– Да, она и правда часть моей работы, – признался Херн. – Ламмас тому виной, а не норны. Если хочешь, я могу рассказать.

– Не хочу. – Титания ответила резко. Франц наверняка не простит ей, если узнает, от чего она отказалась, но только о чужих женщинах она еще не слушала! К тому же нельзя о главной цели забывать. Цель надо всегда преследовать только одну, как добычу, иначе уйдешь из леса с пустыми руками. – Ты и твои друзья нарушили закон гостеприимства. Дом мой по вашей вине разрушен. Так не мешай мне его чинить.

Херн замолчал, но с места не сдвинулся. Титания же продолжила невозмутимо обхаживать цветы. Она отодвинула засов низкой, по колено, дверцы, вышла из-за стойки и зашла в холодильную камеру, чтобы прошептать истосковавшимся по ней хризантемам несколько ласковых слов. Взгляд Херна все это время за ней тянулся, точно привязанная к подолу юбки невидимая нить. Как бы она ни пыталась эту нить запутать, петляя меж клиентами и столами, та лишь сильнее обвивала ее ноги и запястья. Только иногда ослабевала и отпускала, когда Линда просила Херна снять тяжелые ящики с верхней полки или, наоборот, поднять их. Удивительно, но он не только им не мешал, но и даже помогал. Несколько раз Тита слышала, как Херн рекламирует сомневающемуся клиенту ее букеты и как протирает запотевшее стекло цветочной камеры, молча взяв из подсобки тряпку. Невзирая на уничижительное равнодушие Титы, даже не обращающей на него никакого внимания, он так и не ушел.

Титания осталась очень довольна.

– Что ты делаешь? – спросила она, когда вышла на улицу после рабочей смены. Едва она попрощалась с Линдой, провернула ключ в замке три раза и услышала, как по асфальту забарабанил мелкий дождь, как над ее головой раскрылся темно-серый зонт. Херн, держащий его, был достаточно высоким, чтобы Титания смогла дотронуться до металлических спиц над ней, только если привстанет на носочки.

– Я провожаю тебя до дома, – ответил Херн таким тоном, что Тита поняла: это не вопрос, не просьба и не приглашение. Это констатация факта.

– Мне на трамвае ехать минут двадцать…

– И идти до остановки еще десять под дождем.

– Осилю. Феи рябины и железа боятся, а не воды.

И Титания вынырнула из-под зонта, двинувшись вперед, однако ни одной капли не упало на ее лицо, ибо купол зонта за ней последовал неотрывно. Херн плавно, будто предугадывая ее движения, шагал рядом.

– Не заслуживаю быть Королем для Королевы, – сказал он. – Так позволь мне быть слугой.

И Титания, вздохнув, позволила. В тот миг, когда она не ответила и не кивнула, но замедлила шаг и не прогнала, на нити между ними завязался узел.

На веревке, что должна была обмотать добычу вокруг горла и подвесить – тоже.

Так продолжалось всю неделю. Уже на третий день Херн стал встречать Титу не у лавки, а недалеко от дома, на перекресте за молодыми деревцами каштанов со змеиными стволами, будто мечтающими отсюда уползти. Тита не сразу заметила, что с тех исчезли соломенные куклы – очевидно, Херн заботился о ее комфорте, а может, и о своем тоже. Он следовал за ней повсюду, словно дорожка света по воде за луной: держался позади на несколько шагов, но никогда не отставал. Недаром говорят, что ко всему хорошему быстро привыкаешь, – точно так же и Титания вскоре привыкла к его присутствию: что он дверь придержит, отгонит в трамвае злые взгляды, закрыв своей спиной, снова подставит зонт под слезы плачущего неба и принесет на обед еду из китайского кафе – ее любимого, потому что специй в такой еде больше, чем самой еды, и вкус мяса, прекрасного и ненавистного, совсем не ощущается. При этом Херн ни разу с ней не заговаривал, если первой то не делала она. Словом, идеальный компаньон! Продолжал быть рядом и лишь единожды куда‐то отлучился на полдня, из-за чего Титания испуганно подумала, что потеряла хватку и охота ее завершилась неудачей.

Но нет.

– Подснежники? – удивилась она на следующее утро, когда зашла в лавку и обнаружила, что ей, похоже, лучше снова выйти: к кассе было не подступиться из-за количества цветов, глядящих на нее с поддонов. Все бутоны, как один, безупречные, еще не раскрывшиеся, а оттого девственно белые, с бархатистыми лепестками, которых даже страшно касаться, не то что толочь. Но толочь все‐таки придется – на рассвете Титания как раз собрала в оранжерее последний урожай. Новый должен был проклюнуться лишь завтра – даже ее пыльца имела свои пределы, а вот люди могли начать снова кашлять кровью и умирать уже сегодня.

– Довезли один из наших старых заказов? – уточнила Тита у Линды, найдя ее за пышными копнами, роящуюся в бумагах. Очевидно, она подумала точно так же и бросилась проверять, но спустя минуту покачала головой.

– Мы не заказывали подснежники ни в этом, ни в прошлых месяцах.

– Тогда кто же их привез? Видела машину?

Линда покачала головой опять.

Титания стала еще довольнее.

После этого она решила не дожидаться конца дня, и, едва над дверью лавки звякнул колокольчик, приветствуя Херна, она отложила ножницы и подозвала его к себе. Для этого хватило взгляда – Херн понимал Титанию так же хорошо, как эти расставленные цветы вокруг, что льнули к ней из горшков и ласково оплетали пальцы.

– Это ты тогда заставил ведьм пустить меня в больницу, когда я пришла испробовать лекарство?

Херн пожал плечами. Сегодня на улице заметно потеплело, будто зачинался март, а не заканчивался октябрь, – еще один тревожный знак, и Херн явился без пальто, в одной клетчатой рубашке, обтягивающей крепко сложенное тело. Когда он позавчера придерживал для нее стремянку, Тита заметила мозоли на его руках, какие обычно остаются от рукоятки топора. Мужчин с такими руками Титания всегда любила. Она берегла их, а первыми всегда съедала изнеженных и избалованных. С их гибелью мир ничего не терял, а вот смерть трудолюбивых, воинственных, преданных делу оставляла ее опустошенной.

Но, как назло, они были самыми вкусными.

– Разве твой господин не будет в ярости? – продолжила она, проходясь по лавке, заботливо все осматривая и зная, что Херн снова вышагивает за ней.

– У меня нет господина. Есть только госпожа, – ответил он, и в его словах отчетливо звучала улыбка. – Ламмас мой партнер. Плевать хотел я на его ярость.

– Хорошо. Раз так, то я согласна.

Эти слова повисли в воздухе, как облако цветочной пыльцы, которую Титания стряхнула со своих рук на керамические вазы, прежде чем повернуться к Херну и обнаружить, что застигла его врасплох, как того и хотела. Словно кошка, зависшая над прудом с карпами, она смотрела, как под поверхностью его самоконтроля лихорадочно мечутся чувства и мысли. Ей хотелось насадить их все на когти, и, чтобы сделать это, она добавила:

– Там, при встрече у Лавандового Дома, ты приглашал меня на свидание…

– Ты не пожалеешь.

Это все, что он сказал. Отвел одну руку за спину и поклонился ей так, будто они и вправду стояли у трона в ее замке, а затем развернулся и ушел. Ведьмин камень, который все это время лежал в блюдце на стойке с растительным сором, мигал голубым, но Титания не увидела этого, потому что не моргая смотрела Херну вслед.

Ее охота наконец‐то подошла к концу.

По крайней мере, так она считала, пока Херн вдруг не изъявил желание поохотиться вместе с ней. Буквально. Он так и сказал: «Что насчет королевской охоты?» Это не только перечеркнуло все планы Титы, но и едва не заставило бежать с позором, потому что привез ее Херн прямо на кромку вязового леса неподалеку от Старого кладбища, куда она клялась себе, Джеку и луне никогда не заходить.

«Вернись, вернись, вернись к нам. Мы скучаем по тебе!»

В этот раз она не слышала зов своих детей, но знала – они по-прежнему зовут. Сейчас преддверие Самайна, а значит, тонкое время, когда миры пересекаются настолько, что начинают рваться. В воздухе трещало электричество – верный признак чар. Золотистая пыльца бесконтрольно осыпалась с ее пальцев, внутренняя природа откликалась на темное время года. Титания смотрела в чащу и видела раскрытую пасть своего прошлого, такую же зубастую, как у нее. Несмотря на то что солнце еще не зашло и небо кровоточило, вязовый лес истекал чернотой. Переплетенный и дремучий, он стал еще выше с тех пор, как Тита вышла из него. Молодые саженцы окрепли, древние деревья стали еще древнее, шире и могучее. Титания была готова поклясться, что даже узнала те, по которым скакала тогда у Джека над головой. Бронзовые листья шептались, и Тите мерещилось, что шепот то о ней – предостерегающий.

Такси, на котором они приехали, все еще стояло на обочине дороги, как ее последний шанс. Однако вот Херн вытащил из багажника увесистый лук с колчаном стрел в черном оперении, похожем на платье Титы, – она думала, что они поедут в какой‐нибудь банальный ресторан, – и постучал по капоту. Водитель тут же ударил по газам и скрылся. Остались лишь они: Королева фей, предводитель Дикой охоты и чащоба, от которой ждать только беды.

Херн шагнул в лес первым.

– Я знаю, – сказал он мягко, обернувшись, когда Титания осталась стоять на месте. Она скрипнула в ответ зубами, очень сомневаясь в его словах. Если б правда знал, то не привел бы ее сюда! Да и откуда ему знать? О маленьких мерцающих крыльях, урчащих животах, укусах на бедрах и груди, стоптанных в кровь ногах, клубах пара изо рта и беге… Однако Херн повторил уверенно, настолько, что она почти ему поверила: – Я знаю, Тита. Со мной тебе нечего бояться.

– Но здесь… – Титания осеклась. Не сдержалась, поежилась, попятилась. Взгляд волчий, оскал – тоже. Ей больше не было стыдно – пусть пристыдит, коль захочет, лишь бы позволил спрятаться.

Но вместо этого Херн, мягкий с ней, чуткий и смиренный, как ни один мужчина до него, произнес:

– Одно твое слово, Королева, – и мы уйдем. Я просто хотел тебя развлечь. Хотел увидеть тебя настоящую, свободную, и чтобы ты увидела настоящего и свободного меня.

Конечно, она тоже этого хотела. Она понимала, что Херн привел ее сюда, не просто чтобы похвастаться оружием и умением из него стрелять, а чтобы доказать: они из одного теста, горького, травяного. Потому что оба охотники и в то же время звери. Потому что не чувствуют они себя нигде живее, чем в ночном лесу, ведь из сырой землицы и опады соткана их плоть, а кровь набрана из растаявшего снега и крови чужой. Да и в конце концов, не в ресторан же им на свидание идти? Свинина в кисло-сладком соусе хороша, но мясо, свежее, сырое, добытое и разделанное собственноручно, куда лучше.

Титания жуть как по нему соскучилась! Во рту собралась вязкая слюна. Херн соблазнял ее, но не собой, не обещанной любовью или нежностью, а ее же естеством. Вернуться бы и впрямь к истокам, хотя бы на день снять с себя эту маску из пудры и человеческих одежек да надеть шкуру… Вязовый лес звал Титанию, но уже не голосами ее детей. Прошло слишком много лет, когда она слышала их в последний раз. Услышит ли снова, если и впрямь последует за Херном доверчиво и слепо? Сможет ли он защитить ее? Ждет ли ее в вязовом лесу расплата?

Она даже не подозревала, что так отчаянно тоскует по нему, пока не подошла настолько близко. Мятный холод, сырая свежесть, терпкий мускус хмелили. И Титания подумала: а может, прошлое давно осталось в прошлом и лишь страх по-прежнему при ней? Лишает ее куда большего, чем дает, и себя терять заставляет. Джек помогал ей бежать, но что, если Херн поможет ей вернуться?

– Это просто лес, – сказал он, опустил лук, который удерживал на плече, и протянул ей раскрытую ладонь в тех самых мозолях, которые на самом деле были от тетивы, а не от топора.

– Это просто лес, – вторила Титания, принимая ее.

И вместе они пошли среди вязов.

Присутствие Херна ощущалось как тяжелый шерстяной плащ. Оно легло на лес и задушило в нем все звуки. Даже птицы умолкли, а трава пригнулась. Титания ступала рядом медленно, разувшись и оставив туфли у дороги, и ореол той силы, которую Херн источал, скрадывал их дыхание и шаги. Впервые она не вела, а была ведомой – шла на один шаг позади, вертела головой и дергала ушами, вглядываясь круглыми широко распахнутыми глазами в сумрак. Лей-линии, которые обычно набухали в преддверии Самайна и прожигали дыры в мироздании, сейчас были едва заметны, как бледные вены, зарытые где‐то глубоко под землей. Титания гадала, кроется ли причина в том зимнем холоде, который Херн источал и который даже лей-линии словно погружал в спячку. Ведь существуй где‐нибудь другие города, подобные Самайну, Херн бы однозначно выбрал Йоль. Нет, не так… Он бы ему причитался. Ибо Дикая Охота – вестник смерти Солнечного бога, рычаг для нового поворота Колеса. Титании никто об этом не рассказывал, но она читала. В той самой книге, обтянутой зеленой бархатной обложкой, которую оставила в сумке на краю дороги, как и свои туфли. Там же она наконец‐то оставила страх.

– Это место… – произнесла вдруг Тита, оглянувшись, когда они зашли достаточно далеко, чтобы между деревьев почти не осталось просветов. – Точно. Это оно! Вон там, чуть дальше, тот самый вяз… Здесь я повстречала Джека.

– Что ж, значит, отсюда и начнем. Утром я приманивал дичь, – сообщил Херн, спуская с плеча лук. Титания задрала голову вверх, выглядывая сквозь крону огненно-рыжие лучи заката, и прислушалась. Лес все еще молчал, зато с ней громко говорила ее природа. – Желаешь взять на себя кабана или волка?

– Тебя.

– Что?

Херн чуть не переломил стрелу в пальцах, которую уже вытащил из колчана. Титания ощерила в широкой улыбке зубы, больше не скрывая, а показывая, какие они у нее острые. Тоже хвасталась.

– Поймай меня, Херн Охотник, пока я не поймала тебя!

И она нырнула в темную чащу.

Тьма понесла Титанию вдаль и ввысь. Родная, бархатистая, она будто соскучилась по Тите точно так же, как и та по ней: сразу приняла в свои объятия и скрыла от мира, от невзгод, от Херна и его стрелы, уже лежащей на натянутой тетиве. Он что‐то крикнул ей вслед, но что именно, она не услышала. В ее ушах пел ветер и ворчала древесная кора, крошась под черными ногтями, когда Тита ухватилась за вязовую ветвь и взобралась вверх по стволу. Ее вечернее платье – скользкое, шелковое, на тонких бретельках – задралось до молочно-белых бедер. Болеро, которое прикрывало цветник на ее коже, спало. Порвались и слетели бусы, растрепались волосы, ожили их пряди, помогая цепляться и карабкаться. Лесной воздух во рту таял, словно сахарная вата. Сам лес ей принадлежал, как любой мужчина. Чем она думала, отказавшись навещать его? Это ведь то же самое, что не пить, от жажды умирая, или царапать кожу, в которой ты родился. До чего же глупой Титания была… И какой свободной чувствовала себя сейчас!

Она смеялась, ища укрытие в остроконечной кроне, как смеются дети, когда играют в салки. Внизу бродили тени, и Титания мысленно отсчитывала минуты до заката. Она хотела победить до того, как солнце сядет окончательно, чтобы видеть удивление на лице Херна, когда ее зубы накроют его горло.

Мимо просвистела пернатая стрела.

– Шустрая! – похвалил Херн откуда‐то из-за деревьев.

Титания без труда вильнула в сторону и повисла на ветке вниз головой, обвив ее ногами, чтобы стрела вонзилась в ствол, а не ей в лоб. Однако над головой тут же пролетела следующая, а затем еще одна. Херн выпускал их друг за другом, вслепую выдергивая из колчана, и в конце концов одна из стрел – с зазубринами на наконечнике – полоснула Титу по виску.

– Осторожнее, Королева, – подразнил он, выглянув из-за куста с клюквой. Его пламенно-рыжие волосы сливались с недозревшей ягодой. – Я не хочу ловить тебя так быстро.

Следующую стрелу Титания перехватила. Поймала в воздухе гибкими пальцами и раскрошила у него на глазах, показывая: беспокоиться Херну не о чем, ни за что и никому не поймать ее. Она перескочила на соседнее дерево, и по воздуху разлетелись перья, капли крови, ее волосы и сухие листья. Титания снова затаилась, на этот раз уже всерьез: не смеялась больше, притихла, пригнулась. Однако Херн опять ее нашел, и все повторилось. На ходу выдергивая из земли промахнувшиеся стрелы и возвращая их в колчан, он не отставал от нее ни на шаг, ибо чутьем обладал превосходным. А стрелы его словно жили своей собственной жизнью и обладали волей. Даже если казалось, что стоит Херн к Титании спиной, наконечники их все равно каким‐то образом вонзались рядом. Поймать его и при этом не быть пойманной самой и впрямь оказалось сложно, но еще сложнее оказалось стряхнуть с себя это лесное наваждение, отзывающееся в груди давно похороненными трепетом и истомой. Она даже забыла, что поклялась больше не влюбляться и зачем пришла сюда на самом деле.

Нужно было себе о том напомнить.

Иди же, прелестный малютка, скорей: я дам тебе в няньки моих дочерей. Мои дочери станут ночною порой плясать и, баюкая, петь над тобой. Люблю тебя, сердцу ты мил моему; коль сам не пойдёшь, я насильно возьму![24]

Очередная стрела вспорола бронзовые юбки вязов, но промахнулась и улетела гораздо дальше, чем все другие. Титания усмехнулась и продолжила напевать. Эти строчки из книги в зеленом переплете с трикветром на корешке, которые она перечитывала украдкой все прошлые дни, теперь были выгравированы в ее памяти, как и легенды о Джеке; как и легенды о ней самой и многих других существах.

Отец мой, отец, вот меня он схватил. Лесной царь, я чувствую, мне повредил!

Тита снова ухватилась за ветвь, снова подтянулась, пытаясь выследить бесшумно крадущегося по земле Херна, как он выслеживал ее. Голос ее был холодным и бесстрастным, как тот ветер, что протягивал между ними след из звуков и запахов:

– Отцу стало страшно, он гонит коня, – продолжая, она наконец‐то углядела под вязом мужской силуэт. Держа навесу лук, Херн бесшумно пристраивал на тетиве новую стрелу. – Он мальчика держит, что дышит, стеня. Насилу достиг он двора своего… Ребёнок был мёртв на руках у него.

– «Лесной царь» Гёте? Ах, да, говорят, на самом деле Гёте написал его о Дикой Охоте, ведь любой, кто увидит нас, обязан стать одним из всадников… Слышал, он и вправду был мною одержим, гулял допоздна накануне праздников Колеса, вглядываясь в ночное небо, – весело отозвался Херн, крутя головой вслед за шелестом и треском кроны под босыми ступнями и пальцами. – Наверное, все‐таки следовало обратить на него свой взор. Тогда бы он не написал такую чепуху, будто вместо крепкого отца я забрал больного сына.

– Щадишь детей? – спросила Тита, подглядывая за Херном сквозь листву.

– Не щажу, а не выбираю, – пояснил Херн. – Зачем мне в войске те, кто не способен управляться с оружием и седлать лошадей?

– Войско, – повторила Титания эхом и прижалась щекой к дереву, на верхушке которого пряталась. Обугленное от удара молнии когда‐то, оно до сих пор пахло грозой и дымом. – Ты все еще его собираешь?

– Да. Я не могу не собирать.

– Ты уродился таким?

– Нет, уродился я обычным, сыном мельника и прачки, а затем просто… оступился. – Что‐то рассмешило Херна, очевидно, давнее воспоминание. Хворост затрещал под его ботинками, и Тита тут же перепряталась: он подошел слишком близко. – Убивал не тех и не там, где следует, вот и был проклят. В древности то дело было… А древние боги были злее, чем те, что заправляют всем сейчас.

– Сколько же у тебя уже должно быть мертвецов…

– Много. Очень много. Но не вечна их Охота, в отличие от моей. Рассыпаются прахом да освобождаются, а мне вот новых набирать надо, иначе призывать не только трупы и полутрупы начну, но и живых, здоровых. Такова она – природа. С ума сводит, если ее не слушать, и, если слушать слишком внимательно, – тоже.

– От этого бремени Ламмас избавить тебя обещал? Разве это возможно?

– Не знаю. Он обещал, что на себя бремя мое возьмет. Получится ли, покажет время. Уже скоро оно придет.

– Насколько скоро?

– В Самайн. Когда Ламмас исполнит свою часть сделки, и войско станет мне – ему – ни к чему.

Понимал ли Херн теперь, зачем Титания на свидание согласилась? Почему на самом деле позволила в лес себя затащить и не сбежала? Не только ведь свободы ради, но и ради помощи, которую он уже ей оказал тогда с цветами и которую – она не сомневалась – окажет вновь. Вопрос лишь в том, добровольно или же по глупости мужской.

Будто в ответ на ее вопрос, Херн замолчал и закашлялся. Даже с высоты вяза Титания почуяла аромат цветов и железистый оттенок крови на их лепестках. Вот, значит, как оно работает… Цветов в легких и желудке тех, кто Ламмасу в преданности поклялся, не меньше, чем в отравленных им жителях. Разница лишь в том, что первые от них не мучаются, покуда не болтают лишнее, как Херн.

Интересно, как много Титания сможет выяснить, пока он окончательно не задохнется?

– Думаешь, он тебя отпустит так просто? Я бы вот не отпустила… – промурлыкала Тита, неторопливо, невесомо перебираясь дальше по деревьям следом за Херном, который, отплевываясь от цветов и вытирая окровавленный рот, брел по лесу, выискивая ее глазами такими зелеными, что в них можно было увидеть еще одну чащобу, его собственную. – Редко найдешь «партнера», готового убивать ради тебя. Поэтому ты слишком ценен.

– Кто сказал, что я кого‐то убиваю? – поинтересовался Херн. Звери разбежались от них двоих уже давно, но вот вокруг снова начал подниматься гул: сверчки, пробужденные отнюдь не осенним теплом, а затем мыши и совы, которые на них охотились, хлопая крыльями у ползущей по деревьям Титании над головой. – Нет-нет, обычно Ламмас занимается таким сам, чтобы Чувство Джека, как он это называет, не вмешалось. Лишь Ламмас для него невидим. А мы… – Снова кашель. – Рабочая сила. Сейчас, однако, когда Джек больше не помеха, Лемми иногда тоже участие принимает. Но, надеюсь, до меня очередь не дойдет. Я как‐то не горю желанием горожан в жертву приносить. Это больше по части маньяков и духов пира.

– Духов пира? Ты знаешь о них?

– Как и ты. В конце концов, их всего двое.

– Теперь, – прошептала Титания.

– Пока, – прошептал Херн.

В следующую секунду он согнулся пополам, и жухлая, болотно-соломенная трава под ним окрасилась в ярко-алую. Вокруг ног закружились и улеглись на землю фиолетовые лепестки. Мелкие, розовые ошметки плоти, которую цветы выталкивали у него изо рта, падали рядом с ними.

Не то от запаха мужской крови, не то от услышанного инстинкт Титании вдруг возобладал над здравым смыслом. Он сказал ей «Сейчас!» и толкнул в спину. Их с Херном глаза встретились сквозь листву, которую Тита раздвинула руками, прежде чем он скинул с плеча лук, посадил на тетиву стрелу и выстрелил ей в лицо.

– Йольский кот! – выругался он, когда Титания отбила ту ногтями со звоном таким, будто наконечник встретился с железом. Затем она оттолкнулась от вязовой ветви и, проделав в той борозды, сиганула на Херна сверху, повалила его наземь и выбила лук одним ударом.

Охота официально завершилась. Херн даже не пытался ей сопротивляться. Чумазые, покрасневшие от тетивы пальцы потянулись к лицу Титы, но щелчок ее челюстей заставил их одернуться. Второй щелчок, однако, не подействовал: Титания скалилась, но пальцы Херна все равно прижались к ее щеке. Она замерла так, сидя на его бедрах в платье, перепачканном в траве, смоле и крови (с непривычки она разодрала о кору коленки). Длинные черные волосы разметались, погребли под собою и разбросанные по опушке стрелы с упавшим колчаном, а ягоды терна с сонными цветами, взросшие под ними, образовали мягкую подстилку. Титания даже не заметила, как с нее снова посыпалась пыльца. Холодная стылая земля и зимой бы плодоносила там, где Титания чувствовала желание и любовь. Это было восхитительно – снова испытывать их сейчас.

– Восхитительно, – прошептал Херн, погладив под ними зацветшую подстилку. – Из твоих рук плетется сама жизнь… Ты… – Он приподнялся на локтях и посмотрел на нее так, будто не знал, что она его использует. – Ты – прекрасный сад!

Тита даже не заметила, как одна из лямок платья лопнула. Черная блестящая ткань сползла на грудь и ниже, почти до ребер, но Херн смотрел вовсе не туда. Он прижался губами к ее предплечью, где расцветал белоснежный асфодель, переплетенный с цветами маленькими и большими, тусклыми и пестрыми, покрывающими почти каждый дюйм ее тела от щиколоток до спины.

– Я кладбище, – возразила Тита. – Вечный мемориал тем, кому не посчастливилось хоть ненадолго побыть моей любовью.

– Не посчастливилось? – переспросил Херн почти оскорбленно. – По-твоему, я выгляжу несчастным?

– Какой самоуверенный, – ухмыльнулась она. – Ты знаешь, что я делаю с теми, в кого влюбляюсь по-настоящему?

– Нет, но надеюсь, что узнаю рано или поздно, – улыбнулся тот, заправляя извивающуюся прядь волос ей за ухо. Та терлась о его пальцы, будто бы ластилась. Титания, глядя на это и на его полуприкрытые глаза, всерьез задалась вопросом: нет, он правда не знает? Иначе бы ведь не был здесь с ней. Иначе бы бежал без оглядки. Ведь инстинкты Титании, ее голод, не щадят никого – даже предводитель Дикой Охоты не сможет стать исключением. – Я не обычный мужчина, Тита. Я не боюсь шипов. Они у всех красивых цветов есть, это их защита, – прошептал он, будто бы прочел ее мысли и затаенные страхи. – Поэтому среза́ть шипы не собираюсь тоже. Я готов о них колоться, чтобы ты цвела.

– Красивые цветы не только колют. Они еще и ядовиты, – ответила она уклончиво. Руки ее обвили его шею, как плющ обвивает старое надгробие. Она позволила себе придвинуться ближе, прижаться грудью к груди, а бедра к бедрам и шепнула на ухо: – От некоторых расстаешься с жизнью, даже не поняв, чего именно ты успел коснуться.

Херн глубоко вздохнул и откинулся немного назад. Его рука соскользнула с ее колена, где лежала прежде, стирая ссадины и сочащуюся из них темно-бордовую кровь, чтобы проникнуть в траву, под копну черных разметавшихся волос. Там он сорвал один из плодов ее терна, – голубоватую ягоду, матовую, будто покрытую инеем, – и, едва Тита успеха ахнуть, забросил ее себе в рот. Прожевал медленно, пачкая губы в темно-лиловом соке, и ухмыльнулся, когда ничего ему от этого не стало.

– Яд, значит, – протянул он. – Тогда я бы пил тебя день и ночь напролет.

Щеки Титании вспыхнули, хотя она была уверена, что давно утратила способность краснеть. Ребра заныли, будто наизнанку грозили вывернуться, настолько сильно забилось сердце о них. Сделалось так хорошо, что почти больно. Голод – вот он! – поднялся в ее желудке, опять набрал полный рот слюны, но Тита проглотила ее и все пороки обратно. Забыть о клятве, данной самой себе, она могла, но о клятве, данной Джеку, – нет.

Не за тем, чтобы наедаться досыта, она здесь. Не за тем, чтобы из охотника добычей становиться. Раз начала, то должна закончить.

– Что Ламмас с жертвами будет делать? Для чего части их забирает? – спросила она в лоб. Боялась снова в Херне потеряться, а потому надеялась, что он, услышав это, сам ее и отрезвит. Его брови – такие же рыжие, как кудри, падающие на них, – действительно сошлись на переносице, рот изогнулся серпом. Он даже не скрывал своего разочарования, хотя явно знал: к теме той она обязательно вернется. Похоже, просто хотел верить, что не настолько скоро.

– Ты сказала, будто знаешь, кто такие духи пира, – произнес Херн. – Откуда?

– Торговцы и селяне, которых я для детей приводила домой, любили травить байки перед смертью. Они и рассказали. Расскажи и ты мне теперь. Пожалуйста. – Титания никогда и ни о чем не просила. Не притворялась слабой, как сейчас, не подчинялась, ибо хищники не притворяются, что ранены – так делает добыча. Оттого и выходило у нее это неуклюже, снова комкались слова, снова шипел, срывался голос. – Ты подснежники добыл. Защищать меня стремишься. Помогаешь. Так помоги еще! Пусть Ламмас бремя твое заберет, как обещал, но своего не получит. Возможно так? Возможно?

Херн мягко отстранился и отвел глаза от глаз ее, точно тоже их, как все, страшиться начал: непропорционально крупных, совиных и серебряных, похожих на мать-луну, что, налитая, сверху на них глядела. Титания притихла, словно снова пряталась, выпрямила спину и неловко поправила платье, уже готовясь встать и уйти с тем, что есть, но без того, что было нужно. Однако Херн придержал ее запястье.

– Колесо, – сказал он сквозь новый приступ кашля. Ему пришлось отвернуть голову, чтобы не забрызгать ее кровью. – Колесо на место поставить хочет. Поэтому не ходи на День города. Не ходи, слышишь? То, что Ламмас сотворил на Призрачном базаре, покажется детским утренником по сравнению с тем, что он собирается устроить тридцать первого октября.

– Ты сказал… Колесо? – переспросила Тита. – То самое? Ты… Ты серьезно? Но как? В обмен на жителей Самайнтауна, верно?

Херн не ответил. Его рыжая щетина уже окрасилась в красный. Он только схватил Титу за плечи, уселся с ней нос к носу на холодной земле, где терн завял и сгинул, а разбросанные стрелы разломились в труху. Голос его стал треском костра и волчьим воем, одновременно убаюкивая и покрывая от страха гусиной кожей:

– Уйди со мной. Останься со мной. Будь со мной. Даже в Самайнтауне нет места таким, как мы, и ты это знаешь. Я видел, как в трамвае на тебя смотрят, как оглядываются, как не доверяют. Все потому, что даже здесь люди все еще люди. Они не понимают даже самих себя, так как они могут понять Королеву фей? Кого‐то вроде нас? Я лучший выбор для тебя, поверь мне. Пусть духи пира сами разбираются друг с другом, а мы тем временем…

В словах Херна было зерно истины, а может, даже целый ее плод. Титания вполне могла вкусить его, ибо новорожденная ночь, истекающая чернотой, терновый сок на пальцах и отблески костра волос прекрасно к этому располагали. Она даже наклонилась к Херну, подула слегка, чтобы смахнуть клематисовый лепесток, запутавшийся в кудрях. С его нижней губы все еще капала кровь, и Тита стерла ее большим пальцем, улыбнувшись, когда он поцеловал ее ладонь в ответ, разозленный, несогласный, но все еще удивительно нежный.

А затем где‐то в чащобе хрустнула ветвь.

Раньше вся жизнь Титании состояла сплошь из леса. Замок ее, белокаменный, обвитый колючими розами и расписанный позолотой, тоже был им изнутри: растения в стенах, гнезда вместо кроватей, лунный свет заместо свечей. Каждый раз, покидая его, Тита просто переходила из одного леса в другой. Затем в следующий и следующий… Так она выучила наизусть, как какой зверь, живущий в них, звучит. И что ветвь не хрустит настолько тяжело под копытом оленя или кабана. Так ветвь хрустит лишь под человеческой ногой.

– Тита, нет! Все в порядке!

Она вскочила, прильнула спиной к кольцу деревьев и припала животом к земле, щеря зубы в ответ на смерть. Ее воплощение стояло там, в кустах напротив, и смотрело на нее бельмами, как тогда в оранжерее.

Это снова был не призрак и не сон, а Артур Мор. Ее бывший любовник, восставший из мертвых.

– Спокойно, Тита! Это просто охотник из моего войска!

Так вот, что оно теперь такое и почему преследует ее. Херн поднялся между ними и, даже не отряхнув штаны от налипших клочков земли, выставил руки по обе стороны. Все, что Тита видела, даже когда Херн загородил Артура собой, – это синюшное раздутое лицо, как у пугала, принадлежавшее некогда умному, харизматичному мужчине. Ошибки быть не могло. Титания с трудом фокусировала взгляд на чем‐то, кроме трупных пятен на его щеках, но все‐таки заметила безобразный кривой шов на шее, из-за которого его голова немного кренилась на бок, будто ее не к тому телу пришили.

– Что он здесь делает? – Она шипела, а не говорила. Онемевшими замерзшими пальцами, будто ветер поднял вместо сухих листьев метель, Тита ткнула саму себя в предплечье, в асфодель, что был набит в память об Артуре Море. Она надавила на него так сильно, что ноготь почти вошел под кожу. Воспоминания и животный ужас, какой она обычно испытывала лишь тогда, когда случайно отрывала головы во время поцелуев, снова ожили. – Зачем ты призвал его в Дикую Охоту?!

Херн Хантер – не просто имя. Это действительно проклятие, и собирать мертвых в услужение – его задача. Титания знала это, как знала и то, что слуг Ламмасу нужно много, а значит, нужно много мертвецов. Вот трупы и пропадали все это время из моргов, на что не раз жаловался Джек. Вот только холодильники вскрывать не то же самое, что вскапывать могилы. А Артур Мор был в могиле. Джек с Францем вернулись в ту самую ночь с лопатами, похоронив его на кладбище без почестей, но надежно, как подобает. Даже по законам Дикой Охоты он, уже упокоенный, не должен был стоять здесь с приоткрытым беззубым ртом, пошатываясь и отравляя воздух гнилью.

Титания вопросительно смотрела на Херна, и тому не оставалось ничего, как объясниться, виновато и по-мальчишески скребя пальцами затылок:

– Извини. Артур… Он действительно не входил в мои планы. Просто пока я прибирался в переулке за кинотеатром, чтобы у тебя не возникло проблем, я подумал, что, раз он уже мертв, то ему не составит труда рассказать побольше о тебе, чтобы я мог, ну…

– Ты был тогда у кинотеатра? – прервала его она. Ее плечи немного расслабились, опустились, когда чувство острой угрозы, но не тревоги, миновало. – И ты призвал Артура, чтобы узнать больше обо мне? Узнать, как мне понравиться? Но… Но зачем ты привел его сюда?

– Я не приводил! – воскликнул Херн и развернулся к нерадивому охотнику, стиснув зубы. – Он сам пришел, наглец! Я велел тебе быть с Лемми, как и остальным. И вправду, почему ты здесь?

Артур Мор сделал шаг в сторону, так, чтобы выглянуть из-за спины Херна и чтобы Титания хорошо его видела. Медленно он поднял руку над кустом, а вместе с ней – отрезанную голову с белокурой копной, кучерявой, как вьюнок. В них зацепились съехавшие очки и маленькие золотые цветочки-сережки. За толстыми стеклами в немигающих глазах отражалось непонимание, а побелевший рот был слегка приоткрыт, но только слегка – очевидно, даже закричать она, Линда, не успела.

Артур потряс ее головой, и кровь закапала ему на брюки из неаккуратно разрубленной шеи.

– Какого… – выдохнул Херн.

Титания не умела испытывать горечь утраты. Вид любого человеческого мяса отзывался чем‐то приторно-сладким, отнюдь не горьким на ее языке. Но мысли это вызывало такие же, какие невольно приходили ей на ум, когда кто‐то из бестолковых лесничих и ловцов топтал и ломал ее детей.

«Растоптать и сломать в ответ. Не забуду. Не прощу».

– Я ему этого не приказывал! – принялся оправдываться Херн. – Титания, послушай…

Слушать она, конечно, ничего не собиралась, как и более находиться здесь. В темноте глаза Титании, сияя, видели все так же хорошо, как днем, а потому голову Линды она рассмотрела и запомнила во всех деталях. Артур держал ее перед собой, как затухший фонарь. Снова хрустнула ветвь, на этот раз под ногой самой Титы.

– Титания!

Херн окликнул ее, но останавливать не стал. Да и не смог бы. В тот момент Тита все для себя решила. Лето, которое на секунду запахло теплом и солнцем для нее, снова ударило в нос солью и железом. Пожухла для нее трава и облетели все деревья, как те вязы, из заточения которых она вырвалась, бросившись бежать обратно в город. Осень, которую она едва не предала, снова заключила ее в объятия и стала ближе всех. Зябкая, непогожая, золотая и ароматная в своем гниении. Во имя этой осени она сожрет лето живьем и сломает Колесо.

Она ни за что не позволит Ламмасу вернуть к жизни таких, как он и Джек.

10

Почти мертвое еще живое

Дух, проявившийся таким образом, был, очевидно, злонамеренный. При вызове он оказался весьма злым и недоступным никакому доброму чувству. Однако молитва, кажется, возымела полезное влияние. Но после непродолжительного отдыха беспорядки начались снова [25].

Аллан Кардек «Книга медиумов», 1861 год

Всю неделю, пока Титания охотилась, Франц от нее не отставал – охотился тоже. Но исключительно из своих корыстных побуждений. Он так и услышал, когда Тита позвала его в гостиную и сообщила, что планирует позаботиться о городе вместо Джека: «Франц, я сама со всем разберусь, а ты до тридцать первого октября полностью свободен. Будь эгоистичным засранцем, занимайся только тем, что нужно тебе! А о нас забудь». И хотя губы ее двигались совершенно несинхронно с этими словами и там промелькнуло имя какого‐то Лемми, который якобы мог помешать им троим спасти Самайнтаун, Франц был уверен, что расслышал все верно. Пока его голова кивала, как у болванчика, а брови хмурились, изображая для Титании умный и сосредоточенный вид, он мечтал о том, как будет кормить собой в земле червей. Ведь…

Джека больше нет. Неважно, временно или навсегда. Взяв на себя его заботы, Титания окончательно дала ему зеленый свет, избавив от опасений и угрызений совести. Да, Джек никогда не перестанет быть для Франца лучшим другом, он по-прежнему уважает его, чтит и все такое, но… Джека больше нет! А значит, некому стоять у него над душой, пытаясь убедить, что жизнь прекрасна, или следить за тем, куда он пошел, и каждый раз приобщать к какой‐нибудь работенке, чтобы от безделья дров не наломал. Теперь Франц может пустить на эти дрова хоть целый лес за Старым кладбищем! И ему не придется объясняться. И прощаться тоже… Словом, не найти времени лучше, чтобы наконец‐то умереть.

«Кармилла. Я должен отыскать Кармиллу».

Это стало молитвой, с которой Франц ложился на кровать лишь для того, чтобы немного полежать с закрытыми, высохшими от усталости глазами, а затем, лишая себя прелести нежиться днем под одеялом, снова надеть вещи поплотнее, обмазаться солнцезащитным кремом и отправиться в город. До тридцать первого октября оставались считанные дни, а значит, он сильно рискует, если будет тратить время впустую. Ибо вряд ли Кармилла пробудет здесь дольше, чем Ламмас, который ее сюда и привез, а Ламмаса, судя по тому, что Франц понял, только Самайн и интересует. Словом, если все они уедут, не видать Францу холодного поцелуя смерти как своих ушей.

Вот только в Лоре неожиданно проснулся альтруизм, и она тоже согласилась выполнять какую‐то работу во имя «общей цели», будто у Франца и без нее было мало проблем. Теперь ему приходилось возить ее на машине из Светлого района в Темный по несколько раз на дню, хоть и не так часто, как раньше, когда у Лоры еще не разбежались все заказчики или она посещала репетиции. В общем‐то, реально сильных хлопот это не доставляло, и в промежутках между ее вылазками – то куда‐то на окраину тыквенных, заросших клематисами ферм, то в заколоченную бакалею, то в парк аттракционов в тир – Франц снова возвращался к тому, что искал следы Кармиллы по городу и расспрашивал с диктофоном прохожих.

А еще он готовился.

– Ты разве все это уже не перепробовал? – поинтересовался кассир с засаленным бейджиком «Джерри», когда Франц водрузил ему на прилавок целую корзину с медвежьими капканами, цепями, патронами для домашнего «винчестера» сорок четвертого калибра и арбалет со стрелами и наконечниками-гарпунами для них, которые раскрываются, когда достигают цели. Ах, да, сам гарпун он тоже захватил – на всякий случай. Словом, основательно обнес охотничий магазин на перекрестке Роза-лей и Тихого переулка, куда в последний раз заходил в конце сентября, когда прочитал в газете про обсидиан и его опасность для некоторых существ. Ассортимент с тех пор ничем толковым не пополнился, но Францу было достаточно и этого. Вампиров, кроме самого себя, он еще никогда не убивал.

– Это не для меня. На сей раз, – ответил Франц, вытягиваясь через стойку, чтобы получше рассмотреть стеллаж с удочками и наживками, на что кассир Джерри недоверчиво сощурился. Он работал здесь уже двадцать лет, а потому повидал многое, включая Франца в разных его состояниях с разными идеями, к этим состояниям же и приводящими. – А осиновых колов у вас что, нет?

– Уже как лет семь. Забыл? Под запретом же после того инцидента с охотничьей семейкой.

– Точняк. – Франц вздохнул и бросил беглый взгляд на свои руки. Жилистые и со вздувшимися венами, они были не такими тощими, как у Джека, но худее, чем ему бы хотелось. Когда ты постоянно пытаешься покончить с собой, времени на то, чтобы качаться, совсем не остается. Интересно, хватит ли ему сил самому выточить кол? С покупными все было проще… – Ладно. Дай мне тогда вон те штуки на витрине слева. Это же лыжи? Что‐нибудь придумаю.

– Нож надо? Или топор?

– Не, у меня дома их навалом.

– А, ну да.

После того как Франц закинул будущее оружие в багажник, и перед тем как поехать забирать Лору к Лавандовому Дому, поблизости от которого ей зачем‐то приспичило покататься туда-сюда, он заехал еще в одно место, как раз по пути. Вывеска его горела неоном даже в самый солнечный погожий день, а урна на входе лежала опрокинутой. Наружу высыпались скорлупки от фисташек и обертки от мороженого – очевидно, это сделали подростки, самые захожие гости в видеопрокат кассет. Превозмогая брезгливость, Франц прибрался на тротуаре, ведомый голосом Джека, записанным где‐то на подкорке, а уже затем вошел в магазин, размахивая в воздухе еще двумя тяжелыми пакетами.

– Вы что, уже все посмотрели? – удивился продавец, но стопку видеокассет в износившихся картонных футлярах, которые одну за другой достал и передал ему Франц, послушно принял. – Впервые вижу, чтобы кто‐то залпом смотрел такое количество фильмов за два дня!

– Мне нужно еще, – объявил Франц решительно. – Что‐нибудь новое.

– Тоже о вампирах? Боюсь, вы арендовали все, что у нас о них было… Больше ничего не могу предложить.

Задумчиво потеребив в ухе круглую сережку, Франц огляделся, будто надеялся подловить продавца на лжи и сам что‐нибудь найти. Для такого маленького городка, как Самайнтаун, выбор здесь был вполне достойный: чтобы изучить все лабиринты из стеллажей, ушло бы около нескольких часов. Полки пестрели разноцветными корешками обложек, а со шкафов на Франца смотрели постеры последних киноновинок и бумажные указатели, какой жанр в каком углу находится. Из-за бархатной шторки справа, где располагался отдел с фильмами для взрослых, слышались неприличные звуки, завлекающие лучше любой рекламы. Как раз рядом с ним и возвышался стеллаж, предлагающий фильмы ужасов на любой вкус, но, черт возьми, сейчас на пике популярности, как назло, были серийные убийцы, а не вампиры.

Франц потеребил сережку еще раз. От кассет пахло пылью и жженной пленкой, а от самого магазина – попкорном, жвачкой и газировкой, как в настоящем кинотеатре. Пожалуй, это было самое приятное место, которое Францу доводилось посещать за последнее время и которое даже слегка притупляло его желание покончить с собой.

Но все еще недостаточно.

– Тогда дайте мне «Билли Кид против Дракулы» и «Блэйд», пожалуйста, – решил он в конце концов.

– Опять?

– Опять.

Франц не понял, что так смутило продавца. Неужто то, что во всех фильмах, которые он смотрел на повторе вечерами в гостиной, когда все расходились по своим комнатам, вампиры так или иначе мучительно погибали от рук людей? Из каждого фильма Франц выписывал что‐нибудь полезное на газетный листочек, то хитрый боевой прием какой, то мысль про бомбочки из святой воды, то вдохновляющую цитату, не дающую сдаться. В отличие от Титании опыта в охоте Франц не имел никакого, и пускай эти старые фильмы были дурацкими, странными и чаще всего недостоверными, это показалось ему лучше, чем ничего. Совета‐то спросить не у кого, ведь иначе точно услышишь нечто вроде:

– Вы, надеюсь, не охотником на вампиров решили заделаться? А то был у нас тут один такой семь лет назад, плохо дело кончилось…

– Да знаю я, знаю, – закатил глаза Франц. Все только об этом ему и напоминали. Врать Франц не любил, но, чтобы не стали напоминать еще чаще, он оттянул пальцами сначала свою нижнюю губу, а затем верхнюю, и показал продавцу, собирающему в сумку новые кассеты, четыре безупречно острых клыка. – Я сам вампир. Зачем мне охотиться на своих же? Пф-ф, бред какой, скажете тоже!

Несмотря на уверенный тон и безупречную игру, натренированную годами игр в дочки-матери с сестрами (чаще всего ему приходилось изображать преступника, пытающегося выкрасть у младшей, Берти, младенца), поджилки у Франца затряслись. Но вовсе не потому, что он боялся быть разоблаченным, а потому, что сам до конца в происходящее не верил.

Убить вампира. Нет, он правда собирался это сделать?

Собирался. Но вот только как именно и сработает ли это, даже не представлял.

Кажется, эта идея пришла к нему во время просмотра одного из фильмов, где обращенные Дракулой вампиры, зовущиеся уничижительным словом «отпрыски», погибли следом за хозяином, когда в него самого воткнули кол. Франц тогда даже кружку с растворимым кофе опрокинул себе на джинсы, настолько резко подался к экрану с криком «Вот оно!». Может быть, поэтому он не умирает? Потому что жива Кармилла? Изменится ли что‐то, если сгинет та, кто заразил его бессмертием? Даже если нет, то заявиться к ней на сей раз во всеоружии кажется логичным, ведь без оружия Франц уже пытался – и услышал только:

«Не припоминаю такого. Ты меня с кем‐то спутал, милый мальчик».

Что ж, запамятовала. С древними вампиршами, повидавшими за тысячу лет сотни тысяч лиц, это наверняка бывает. Но если он попробует всадить кол ей в сердце, это должно освежить ее память, верно?

Не дожидаясь возвращения домой – Лора как раз задерживалась, отправившись на какое‐то «чаепитие» в бакалею, – Франц вырезал из мебельных ножек пять таких кольев прямо в машине. Древесная стружка летела на резиновый коврик, пока он, ловко орудуя коротким охотничьим ножиком, стачивал с шершавых брусочков слой за слоем. Вопреки легендам, будто осиновое дерево такое же проклятое, как вампиры, оно оставляло в пальцах Франца заноз не больше, чем любое другое, и даже не обжигало. Когда‐то он пробовал повеситься именно на осине, следуя по стопам Иуды Искариота, чье самоубийство осину и прокляло, но нет – древо как древо. Прочное, однако, и при этом гибкое, а потому идеально подходит для кольев. Наточил его Франц быстро и практически идеально, до ровных краев и тонкого, как игла, наконечника.

С мечтательной улыбкой подумав, что таким и себя приятно было бы убить, Франц спрятал три готовых кола в бардачок, а два – себе под куртку.

Они грели небьющееся сердце, слегка постукивая друг о друга во внутреннем кармашке, когда Франц широким торопливым шагом вошел в бар «Жажда» на закате четвертого дня бесплодных поисков, которые и привели его туда, куда он поклялся больше никогда не приходить. Не себе, правда, а тем, кто, как всегда, встретил его там, развалившись на высоких барных стульях возле мигающего, но абсолютно пустого танцпола. Весь бар казался заброшенным, как и многие заведения, после событий прошлого воскресенья. Сцена, где стояли музыкальные инструменты и барабаны Лоры, на которых Франц постарался не задерживать взгляд, залитая белоснежным светом софитов, выглядела одинокой. Лишь самайнтауновские вампиры вечно кутили здесь без оглядки на все и всех – и это была одна из причин, почему Франц старался с ними не пересекаться. Но, увы, далеко не первая в списке.

– А ну проваливай отсюда, дневничок! Тебя сюда никто не приглашал.

«Дневничок? Так они меня больше всего не любят все‐таки из-за того, что я могу ходить под солнцем и в отличие от них не превращаюсь при этом в котлету-гриль?» – задумался Франц невольно и усмехнулся, не в силах ничего поделать с взыгравшим чувством превосходства. Забавно, что сам он всегда ненавидел эту свою способность и завидовал другим так же, как завидовали ему. Впрочем, вряд ли только его список причин для ненависти был длинным. Франц не сомневался, что местные вампиры назовут еще с десяток, если спросить, почему они его не любят. Кто‐то наверняка вспомнит, как он неуважительно скривился и шлепнулся в обморок, когда ему протянули пакет охлажденной крови из холодильника «выпить за знакомство»; а кто‐то – что у Франца нет родителя, а это, считай, то же самое, что родиться с клеймом «отброс» на лбу. Кто‐то же наверняка припомнил бы, как однажды Франц выхватил у новоиспеченного полицейского «глок», которым тот решил похвастаться перед друзьями, и пустил себе пулю в лоб, даже не удосужившись выйти и забрызгав мозгами всех присутствующих.

Именно во время последнего инцидента Франц, кстати, и узнал, что вампиры, оказываются, не жалуют тех, кто не гордится тем, что он вампир. Хотя, может, дело и тут было в обычной зависти… Ведь когда ты бессмертен до первого луча рассвета, а кто‐то бессмертен абсолютно, твое «бессмертие» внезапно перестает казаться таковым и превращается в распиаренное фуфло.

Франц сунул руки в карманы и повернулся к стойке, где со стульев на него зыркали алыми глазами. У некоторых здешних вампиров клыки были даже подлиннее, чем гвозди, и едва помещались в рот, словно они одолжили челюсти у гончих. Кому‐то, однако, повезло и того меньше, и один или сразу два клыка отсутствовали вовсе – неудачная встреча с охотником в юности или врожденная аномалия, если обращение протекало как‐то не так. Зато все вампиры, как один, по загадочной для Франца причине щеголяли в гранже: платья из глянцевой кожи, колготки в крупную сетку, рваные футболки, начесы и, конечно, черная помада (даже у парней). Лишь один носил обычную джинсовку и растянутое худи, да и в принципе выглядел обычно, обнимая за талию девушку в короткой юбке и с красным сердечком, вытатуированным на запястье – меткой «доноров», которые на самом деле были никем иным, как торговцами собственной кровью. Но, в отличие от большинства спекулянтов, эта девушка выглядела опрятно. Только две маленькие изящные точки выглядывали из-под бархатной черной ленты у нее на шее.

Франц сглотнул сухость, вдруг образовавшуюся во рту, и вспомнил, что в последний раз пил кровь еще до Призрачного базара, при Джеке, когда он же на том и настоял. В подтверждение того, как давно и мало ее было, мышцы будто прочесали наждачкой. Франц повел плечом, растер шею и, превозмогая заигравшую на изнанке кожи боль, забрался на свободный стул.

Вампиры возмущенно зашипели, красные глаза стали еще краснее, но Франц миролюбиво улыбнулся и обратился к бармену:

– Я просто зашел выпить, вот и все. Один «Ихор», пожалуйста.

Стул, однако, он предусмотрительно выбрал на самом краю стойки, чтобы до него было сложнее достать. Не то чтобы Франц был трусом – в этой жизни его ничего не пугало сильнее, чем сама жизнь, – но силы свои он оценивал трезво. Один, почти обескровленный, даже абсолютно бессмертный вампир не ровня крепким и сытым семерым. Прежде чем наглеть, учинять очередную драку и вылетать из бара вперед носом, ему нужно выяснить как можно больше.

– Вы все в том же составе, да? – спросил Франц как бы невзначай, лелея в руке поданный бокал и внимательно разглядывая, как янтарно-золотой нектар оставляет мерцающие разводы на его рифленых стенках.

Куполообразный, как нераспустившийся цветок, бокал был ледяным на ощупь, но в напитке при этом не плавало ни одного кусочка льда – только сам «Ихор», чистый и неразбавленный. Франц удивился, когда впервые его увидел и узнал, что пускай кожа у лампад нежно-голубая, как новорожденные васильки, но кровь же золотая, точно у самих богов. Из нее этот коктейль и готовили. Франц понятия не имел, как именно (и не был уверен, что сможет его пить, если узнает), но не мог отрицать, что на вкус это было действительно божественно. Вязкая сладость растекалась по языку, немного липкая, как арахисовое масло, но со свежим мятным послевкусием, будто кровь смешали с микстурой от кашля. Саму кровь Франц ощущал тоже, но лишь вначале, когда кончик языка только‐только касается каймы бокала, – легкое железо, соль и снова пряный жженный сахар. Пожалуй, это была единственная кровь в мире, от которой Франца не тошнило, но злоупотребление которой тоже было чревато: однажды он выпил пять бокалов залпом и превратился в сухофрукт. Буквально. Ибо недаром говорят, что от одного стакана «Ихора», начинаешь видеть призраков, а от трех – становишься одним из них. Точнее, скелетом с потрескавшейся кожей и провалившимися глазницами. Ведь пока ты пьешь «Ихор», он пьет тебя. Такова плата за то, чтобы прикоснуться к божествам.

«Но, Пресвятая Осень, до чего же это вкусно!»

– Тебе чего надо? – спросил вампир, широкоплечий и огромный, как шкаф с бутылками за его спиной. Франц хорошо помнил его по апперкоту, чуть не выбившему ему в прошлый раз клыки, но, увы, не по имени.

– Я просто хотел узнать, не было ли в последнее время в Самайнтауне прибавления семейства. Ну, знаете, каких‐нибудь новых вампиров… Красивых, светловолосых, преимущественно женщин. Очень древних и… Странных, может, как будто себе на уме. Нет, не было?

Воцарилось долгое молчание. Кажется, кто‐то даже музыку на фоне приглушил, чтобы Франц почувствовал себя еще более неловко. Он заерзал на стуле и снова улыбнулся, делая глоток «Ихора», но не слишком большой, чтобы голова вконец не опустела. Неудивительно, что в Самайнтауне действовало негласное правило не продавать одному клиенту больше шести коктейлей в неделю, чтобы хотя бы один день ты проводил на трезвую голову, хочешь того или нет. Ибо чувство неги, вытесняющее все заботы, легко вызывало зависимость. Как и галлюцинации, всегда сопровождающие у новичков первый глоток… Жаль, что Франц больше их не испытывал. Раньше он постоянно пил «Ихор» только ради того, чтобы снова помочь Ханне со снятием мерок для нового свитера или чтобы подраться с Фрэнсис подушками за последнюю пачку печенья. Теперь же в этом не было никакого смысла.

– Ты типа кого‐то ищешь? – склонила на бок голову та самая девчонка-донор, и Франц невольно поправил прическу, приглаживая длинные нижние пряди, как всегда инстинктивно делал перед хорошенькими девушками. И перед Лорой, – невольно подумал он, – тоже.

– Можно сказать и так. Ее зовут Кармилла. Обычно с ней ходит рыжий кудрявый парень, высокий такой, в жилете с брюками или в чем‐то подобном. Возможно, вы даже видели их двоих на Призрачном базаре… Они вам нигде не встречались больше? Сюда случайно не заглядывали?

Вампиры обменялись короткими взглядами из-под своих длинных косых челок, а затем снова посмотрели на него. Ничего нового, кроме прежнего отвращения и презрения, Франц в их винно-красных глазах не увидел. Тогда он вздохнул и, покончив с остатками «Ихора», полез рукой под куртку за бумажником, чтобы расплатиться.

– Если вдруг увидите Кармиллу или кого‐то похожего на нее, то дайте знать. Позвоните по номеру Джека на домашний или… Ой.

Это самое «Ой» было единственным, что успел сказать Франц, когда из внутреннего кармана куртки вместо бумажника выскочил осиновый кол. От голода конечности и без того не слушались, а после коктейля тело и вовсе будто бы жило само по себе. Ватные дрожащие пальцы дернули не за тот карман, и вот драгоценное оружие Франца резво стучит по полу. Ударившись о ножки барного стула, оно прикатилось прямо к ногам вылупившегося здоровяка, указывая неаккуратно срубленным острым концом на Франца, как стрела.

– Это что еще за хрень?!

То, что брать с собой осиновые колья в вампирский бар явно плохая идея, Франц понял слишком поздно. Примерно, когда тот самый здоровяк взял его за капюшон толстовки, выглядывающий из-под ворота куртки, и опрокинул вместе со стулом с такой силой, что от гранитовой стойки, о которую Франца приложили головой, откололся маленький обломок.

– Ты совсем, что ли, не соображаешь, куда приперся?!

– Да он же беспризорник… Говорил как‐то, что даже не знает, кто его обратил. Все вампиры становятся отморозками, если их бросает родитель.

– Эй, парни, смотрите, у него тут еще одна деревяшка есть!

– Может, в задницу ему их все воткнем, чтоб неповадно было, а?

– Только не в задницу, – прохрипел Франц, чувствуя, но не видя за черными мушками перед глазами, как чужие руки роются у него под курткой. Кровь, которой и так оставалось критически мало – одна капля на десяток пульсирующих, горящих от жажды вен, – собралась у него на виске и потекла под старые пластыри на шее. – Клянусь, они не для вас… Это для Кармиллы… Я думал, что могу застать ее здесь, вот и…

– Так ты сказал, что она тоже вампирша. Выходит, ты все‐таки…

– Вампир охотится на вампира! Он и впрямь совсем больной, ребята!

Размытые силуэты над ним взволнованно зашипели. Франц вторил им стоном, но не боли, а разочарования: под ботинком здоровяка один из его кольев жалобно хрустнул, ломаясь пополам. Утешало лишь то, что часть кольев была припасена еще в машине и что лишиться одного такого все же лучше, чем выйти с ним, но торчащим из твоей задницы.

Музыка стала громче, заглушая новый хруст, но уже не деревяшки, а костей. Сестры учили Франца быть снисходительным к тем, кто его обижает. Улицы же и морской порт, где тот работал вместо школы, учили давать сдачи. Несмотря на то как сложно было выбрать между первым и вторым, Франц все‐таки выбрал первое – исключительно из уважения к сестрам, конечно.

– И больше не суйся к нормальным вампирам, уродец!

Он действительно вылетел из бара «Жажда» носом вперед, как и ожидал, после чего приземлился прямо в лужу, подернутую опавшими листьями. Один кол в итоге все‐таки уцелел – выглядывал у Франца из груди, воткнутый по рукоять, на которой он предусмотрительно оставил несколько засечек, чтобы было удобнее держаться. Благо, что сердце не задел и не отправил его в беспамятство.

– Мысли‐таки материальны, – застонал Франц снова, прижимаясь стремительно наливающейся синяком щекой к влажному асфальту и пытаясь перевалиться на бок, чтобы собственным весом не вдавливать кол еще глубже. Тот и так царапал легкое, каждый вздох отзывался мучительной резью в подреберье. – Жаль только, что не те. Ну, хотя бы не в задницу…

– У тебя какие‐то проблемы с твоей задницей? Психологическая травма? Ты про нее уже раза три повторил, наверное.

Кто‐то вдруг заговорил с ним из-за мусорного контейнера, не показываясь, но выглядывая: из-за крышки торчал козырек бейсболки, похожей на ту, какая тоже осталась у Франца в машине на заднем сиденье. Он все‐таки смог подняться на локтях, радуясь, что его, по крайней мере, выбросили не через главный вход прямо на проезжую часть, а через задний, на парковку. Видимо, чтобы не отпугивал других посетителей, распластанный на земле в крови. Толстовка пропиталась ей, и даже любимую кожаную куртку Франца в этот раз не пощадили: кол прошел через нее насквозь, заодно раскрошив и пачку ментоловых сигарет. Табак посыпался из него, как плюш из набивной игрушки, когда Франц обхватил кол обеими руками и попытался вытащить наружу.

– Откровенно говоря, ты прав. Была одна неприятная история у моей задницы с косой Джека… Если тебе интересно, то подобное ощущается как геморрой, правда, ты не только сидеть не можешь, но и ходить, – пробормотал он, морщась, и не без усилий, с омерзительным хлюпаньем, с каким обычно открывается прокисшая банка солений, все‐таки выдернул кол из груди. Даже с первой попытки! Похоже, начинает привыкать. – А ты кто такой вообще? Эй!

Использованный, а потому скользкий и приметный, кол улетел в тот же мусорный контейнер, из-за которого доносился голос. Растирая одной рукой грудную клетку, второй он перебрал в пальцах крошки табака, ворча, пока наконец‐то не нашел одну уцелевшую половинку сигареты без фильтра. Звякнув бензиновой зажигалкой, Франц сделал затяжку, с облегчением выдохнул горький ментоловый дым, облегчающий голод и то ноющее чувство, с котором заживало легкое, им наполняемое. Лишь тогда Франц подошел поближе.

Козырек бейсболки тут же юркнул обратно за контейнер, будто играл с ним в прятки. На закате Самайнтаун всегда загорался, как праздничный торт на день рождения, и в отличие от Светлого района, который даже ночью выглядел благородно, Темный превращался в один сплошной джазовый клуб. Неоновые вывески подмигивали, как гуляющие по переулкам нимфы в шелковых платьях, саксофон пел из каждого бара, на балконах жилых домов из красного кирпича распивали ежевичное вино, танцевали или сбрасывали прохожим в руки маленькие брошюрки с рекламой и приглашением в гадальные лавки. Даже сейчас, окутанный клематисами, что, увивая стены, выталкивали и крошили кирпичи, будто пытались просочиться внутрь квартир, город не растерял своего шарма и запаха, пускай и стал гораздо тише. Франц оглянулся, прислушался к этому шуму, к жизни, что кипела на улице с другой стороны бара, а затем нырнул под ярко-розовую вывеску, прячущую за собой темноту и еще один огонек.

Незнакомец, оказавшийся вполне знакомым, тоже курил.

– Я тебя помню! – Франц щелкнул пальцами перед его крючковатым носом. – Симон, да? Ты единственный, кто не избивал меня тогда в доме Эрика или как там его, когда я шторы распахнул, забыв, что вы все солнца боитесь. И сейчас, кстати, ты тоже меня не бил. Хм, спасибо… Наверное.

– Во-первых, я Саймон, – поправил его вампир. Худи и джинсовая куртка Францу не солгали: похоже, он и впрямь был единственным нормальным в этой компании. Правда, стряхивал пепел от сигареты прямо Францу на кроссовки, но из чувства благодарности тот решил тактично промолчать. – Во-вторых, я не бил тебя только потому, что не приемлю насилия, а не потому, что не считаю придурком. Заявился к нашим с кольями… Да это почти прямая угроза! Ты чем думал?! Хорошо еще, что не с арбалетом! Короче, я вышел, чтобы сказать, что видел тут на днях одну белобрысую мадам с рыжим парнем, похожих на тех, кого ты описывал…

– И? – поторопил его Франц, притоптывая. От взыгравших нервов он даже случайно выронил половину тлеющей сигареты, и ветер унес рассыпанный табак и раздраженный вздох, с которым Франц закатил глаза, когда услышал:

– Скажу, где их искать, если дашь кое-что взамен.

– Чего ты хочешь, Симон?

– Саймон!

– Чего ты хочешь, Са-а-аймон? Ящик донорской? Новый гроб? Садовые качели?

– Номерок девчонки, которую ты, вижу, иногда на инвалидной коляске возишь. Она ничего так, симпатичная.

«Лоры? Он говорил про Лору?!»

Было абсолютно очевидно, что Франц возит лишь одну девчонку-инвалида, других таких в Самайнтауне он не встречал. Но мозг его треснул пополам в этот момент, будто его снова приложили головой. Он уставился на Симона и молчал почти целую минуту, пытаясь выплыть из того жара, что накатил волной и заставил кровь, еще оставшуюся в жилах, закипеть.

– Нет.

Слово короткое и хлесткое, как пощечина, даже самого Франца ударило наотмашь. Но губы зашевелились сами, абсолютно ему не подчиняясь, как и то чувство, от которого его лицо с желтым синяком на скуле, уже сходящим, скуксилось и заострило свои черты.

– Уверен? – хмыкнул вампир. – Ты ведь так отчаянно ищешь ту вампиршу, раз даже сюда приперся… Да и чего тебе это стоит? Ты же просто ее сиделка, верно? А не бойфренд.

– У Лоры просто нет, э-э, сотового телефона.

– Тогда познакомь нас сам.

– Не пойму, на кой она тебе сдалась? Тоже покатать ее коляску хочешь?

– Скорее прокатить. – Симон усмехнулся, и что‐то такое мерзкое Франц углядел в его крысьем лице, что тут же мысленно поставил крест и на худи, и на джинсовой куртке. Нет, ошибся он, нормальные вампиры такое не наденут, уж лучше дырявые футболки. – Я слыхал, что как раз те, кто ног не чувствует, кайфуют, когда у них оттуда кровь пьешь. Типа появляется ощущение, будто ноги снова при тебе, как фантомные боли, знаешь, только приятные. Ну, и еще мне интересно, какая там кожа на ощупь, такая же, как у всех, или, может, мягче, тоньше, как рисовое тесто и…

– Я тебе сейчас клыки выбью, – сказал Франц серьезно. – Все четыре. И жевательные зубы тоже. Всю оставшуюся жизнь кровь будешь через трубочку сосать, как я.

– Эй, эй, полегче! Я же не досуха пить ее собрался. Успокойся!

Симон вскинул руки в примирительном жесте, пятясь к мусорке спиной. Мужчины, которые выступают против насилия, на самом деле обычно просто не умеют драться. Франц прекрасно знал это, потому что сам был таким, и испуг в чужих глазах, который он прежде ни у кого и никогда не видел, вдруг показался ему очень красивым зрелищем. Почти как Лора, когда стучала по барабанам и за их грохотом не слышала, что Франц стоит в дверях с тарелкой тыквенных оладий от Наташи и наблюдает уже десять минут кряду, покачиваясь в такт. Или тоже как Лора, но когда рисует за обеденным столом, держит мягкий восковой карандаш в одной руке, а в другой – розовый махровый персик, и сок льется у нее по пальцам, образует липкие пятна на полотне и такие же липкие мысли в голове у Франца. Он бы Кармиллу и сам нашел, по следам жасминового парфюма, смешанного с запахами осоки и яблок в карамели, которыми торгуют на площади, да по разговорам и сплетням, но и близко подойти другим вампирам к Лоре бы не дал. Даже ради себя любимого и заветной смерти.

В конце концов, он обещал Джеку заботиться о ней, не так ли?

И она его подопечная, не так?

И Франц влюблен в нее, не так ли?

Ой, нет, не то.

– Ту блондинку с рыжим частенько на причале видят, со стороны Светлого района, где канализацией до сих пор воняет.

Франц встрепенулся и обернулся на заднюю дверь бара, что, как черный вход, в черный цвет и выкрашена была. Свет от лампы на ней, тоже розовой, ложился на кожу вышедшей девушки мягким свечением, придавая ее нездоровой, но характерной для всех доноров бледности клубничный оттенок. Из-за этого татуировка сердца на запястье почти сливалась с кожей. Девушка развязала бархатную ленту на шее, потерла пальцами два свежих прокола, откуда еще сочилась кровь, и спустилась с крыльца к Симону, застывшему с открытым ртом.

– Проклятье, Вероника! Зачем ты ему все растрепала?! У меня тут классная сделка намечалась!

– Извини, не удержалась. Его так отпинали за какую‐то несчастную пару колышков, что стало жалко. – Донор до того очаровательно улыбнулась Францу, что он опять невольно пригладил растрепавшуюся прическу и порванную куртку с кровавым пятном под ней. – Ты это, заглядывай снова, если вдруг захочешь перекусить. Для таких красавчиков мои вены всегда за полцены. Только колья с собой не приноси больше, ладно?

Франц часто-часто закивал головой, но ноги уже несли его к машине. Причал, значит… Что ж, это могло оказаться правдой. Всяко лучше, чем ничего или бесполезные зацепки, что были у него раньше, которые заставляли его бесцельно петлять по городу, постоянно заводя в очередной тупик. Пора бы его поискам принести свои плоды, ведь в конечном счете оставалось меньше недели до Дня города. К этому моменту Франц потратил впустую целую неделю…

– И к твоему сведению, – он высунулся к ворчащему Симону из окна машины, уже держась одной рукой за руль, пока старый урчащий мотор «Чероки» разогревался, – у тебя с Лорой все равно нет ни единого шанса. Это она сожрет тебя живьем, а не ты ее. Считай, что Вероника спасла тебя, Симон.

– Я Саймон!

– Увидимся, Симон.

На прощание Франц громко посигналил и нечаянно сбил мусорный контейнер.

На причале он проторчал почти шесть часов до самого рассвета. Повезло, что Лора с вечера сидела дома, и ведьмин камешек в кармане Франца, который он периодически гладил пальцами, представляя, как на той стороне она держит свой, оставался матовым и черным. Франц разгуливал по окрестностям, водил по воздуху носом и иногда, доставая камень, перебрасывал его из одной руки в другую. Небо тем временем медленно менялось, будто черничный джем смешали сначала с молоком, а потом с лимонной цедрой. Франц прошелся по спящему рыбному рынку, где по выходным в обеденное время устраивали аукцион сазанов и готовили свежевыловленных карпов на открытом огне, а затем обогнул еще запертые близлежащие магазины и вернулся к парковке у жилых домов, где бросил «Чероки», предварительно попрятав оставшиеся колья под куртку. К пятому такому кругу Франц и почуял аромат жасминовых духов. Смешанный с железистым ароматом крови, который ветер принес следом, он непроизвольно вызывал желание бежать, бежать, бежать ему навстречу. Так Франц и поступил – побежал, что хватало сил, сбереженных тогда в баре только ради этого момента.

Кармиллу он увидел уже спустя несколько минут. Правда, со спины. Она брела вдоль реки, будто на воскресной прогулке, прикрывая голову ажурным белым зонтиком от солнца, которое еще не поднялось, но просачивалось сквозь лимонно-лиловый шов, соединяющий ночь и утро. Цокот ее туфель тревожил тишину на прилегающем к дороге пирсе, окруженном качающимися на воде паровыми катерами и лодками Харона – именно отсюда зачинался водной маршрут Самайнтауна, протягиваясь по всей Немой реке так же, как протягивалась узкая тропа из мелких алых капель по брусчатке следом за Кармиллой. Успей Франц подойти поближе, он наверняка бы увидел, как те летят с подола ее голубого платья при каждом шаге, сделанном по направлению к машине, вдруг притормозившей на обочине.

Графитовый внедорожник. Он ждал ее, а Франца, вынесшегося следом за Кармиллой из-за брезентовых шатров рыбного рынка, уже ждал Херн. Францу оставалось сделать всего несколько шагов, чтобы очутится у Кармиллы за спиной, когда мускулистая рука вдруг вынырнула из-за фонарного столба и на полпути перехватила Франца за шкирку, как котенка.

Вместо того чтобы сопротивляться, он, однако, улыбнулся. В конце концов, это была его первая зацепка за прошедшую неделю, которая оказалась верной.

Франц наконец‐то их нашел.

Вот только Кармилла даже не посмотрела на него. Может, не заметила. Херн отшвырнул Франца от нее слишком быстро, тихо и далеко. Кармилла в тот момент уже нырнула в машину с темными непроницаемыми стеклами, и Франц успел разглядеть лишь ее точеный профиль, а еще то, как она облизывает окровавленные пальцы. Как только дверца ее захлопнулась, из-за руля вылез громила. Высокий, с каменными наростами на руках и похожий на уродливую горгулью с характерно тупыми чертами лица, он сложил руки на груди и подпер эту дверцу собой, будто чтобы Кармилла не видела происходящее на причале. Затем Громила посмотрел на Франца в упор и ухмыльнулся.

Спросить, что так его забавляет, тот не успел. Пришлось резко пригнуться, чтобы уйти от удара Херна, – вампирские инстинкты спали, но не умерли. На секунду запустив руку себе под куртку, Франц замахнулся в ответ одним из кольев. Вот почему Франц их так любил: колья одинаково хорошо втыкались что в вампиров, что в проклятых охотников. По крайней мере, в живот Херну тот вошел прилежно, один в один как нож в сливочное масло. От неожиданности, крайне довольный собой и своим метким ударом, Франц даже ойкнул.

– Знаешь, вампир, ты начинаешь мне надоедать. Твое абсолютное бессмертие и впрямь та еще морока, – процедил Херн, когда кол вдруг выскочил из его живота и перекочевал в живот Францу. В отличие от предводителя Дикой Охоты, который лишь поморщился от боли и, пролив неестественно мало крови, невозмутимо выпрямился, Франц рухнул на асфальт плашмя. Это было уже второе ранение за сутки, а с его обезвоживанием даже после первого драться было сродни тому, чтобы танцевать канкан со сломанной ногой. Словом, шансов не было изначально, но он все равно полез, дурак. – Обычно прихлопнул назойливую муху – и дело с концом… – продолжал ворчать Херн. – А эта все летает и летает!

– Бз-з-з, – не удержался Франц, упрямо поднимаясь на ноги. От удара его повело в сторону, и он немного покружился на месте, разведя руки в стороны, будто бы и впрямь муху изображал. – Ох. Ты думаешь, мне это не надоело? Я бегаю за вами уже неделю! А я ведь просто поговорить с Кармиллой хочу!

– А колья для красного словца с собой таскаешь, да? – поинтересовался Херн, и Франц, который опять пытался вытащить из себя обеими руками собственную осиновую поделку, замялся, не зная, что ответить. Подловил так подловил. – Я уже сказал. Я не позволю тебе приблизиться к Кармилле. Ей нужен отдых. Мы всю ночь работали…

– Да плевать мне, что вы делали! – вспылил Франц. Выдернутый кол покатился по тротуару, а затем соскочил по лесенке на пирс и нырнул в воду. Причал, вампирша, возвращающаяся откуда‐то вся в кровище на рассвете, сопровождение в лице двух здоровяков… Все это пахло дурно, как рыбный рынок за их спиной, и явно имело прямое отношение к Ламмасу и ко всему, что он готовил. Но Франца, как всегда, интересовало лишь одно – только он сам. – Дай мне. С ней. Поговорить! Ты же знаешь, я не успокоюсь.

Он настырно шагнул в сторону машины. Херн шагнул туда же. Франц взвыл, понимая, что тщетно: тот не уступит. «Ну и ладно, – подумал Франц, – Мне ведь не привыкать». Разве борьба и впрямь ему в новинку? В конце концов, это то, чем он занимается каждый день на протяжении последних четырех десятилетий – преследует смерть. Вот уже неделю он преследовал ее в лице Кармиллы, а теперь… Теперь будет преследовать Херна! Точно, Херна. Эта мысль вызвала у него злорадную усмешку. Посмотрим, кто от кого скорее устанет.

Будто прочитав его мысли, Херн переменился в лице. Должно быть, тоже понял, во что вляпался. Никого не обрадует перспектива каждый день встречаться с одержимым самоубийцей, особенно учитывая, что они оба бессмертны, а значит, таких дней будет много. Очень много. Это осознание проявило неожиданные морщинки у Херна в уголках глаз, и Франц невольно прикинул, сколько же ему на самом деле должно быть лет. Интересно, Титания старше или младше? Что она вообще нашла в нем? Мускулистое тело, покрытое черно-белыми историями об охоте под закатанными рукавами дорогой рубашки, или оленьи рога, которые Франц почему‐то видел у его тени, но не у него самого? Титу пленило их сходство или же их различия? Или то, что у них одновременно есть и то, и другое? То же самое, что пленило Франца в Лоре когда‐то и стало настоящей причиной того, почему он согласился за ней присматривать.

– Ты убивал священных зверей, да?

– Что?

Херн, все это время преграждающий Францу путь, вторящий каждому ему шагу, замер. Франц ухмыльнулся снова, сунул руки в карманы, по привычке ища сигареты, и цокнул разочарованно языком, вспомнив, что стало с его пачкой после «Жажды». Сейчас закурить было бы как никогда кстати.

– Мой дедуля всякие байки любил рассказывать, – протянул Франц, перекатываясь с пятки на носок и обратно. – Это у нас семейное, видимо. Так вот… Когда я не слушался, он говорил, будто по лесам за нашим домом охотник бродит, который был проклят древними богами за охоту на священных зверей. Мол, друиды предупреждали его, а он не послушал. Сердце белого оленя стрелой пронзил и съел, белый медведь пошел ему на шубу, из белого лиса же он сделал шубку для жены, а из бивней белого кабана – бусы. Так и остался после этого в лесу том, когда боги приговор ему вменили. Должен он теперь покойников по землям собирать, вести новую охоту, дикую, раз праведную и человеческую не смог. Еще у того охотника, кажется, рога выросли, как у того божественного оленя, которого он первым убил… Так, значит, правда это? Только вряд ли ты в лесу за нашим домом жил, это дедушка уже придумал. Дом наш вообще‐то стоял в промышленном районе, многоэтажный, и не было там никаких лесов. Зато у моего деда к тому времени уже была деменция. Упокой, Господь, его душу…

Херн ничего не ответил. Бдительность он тоже не потерял, не расслабился и опять шагнул следом за попытавшимся приблизиться Францем, хотя тот постарался отвлечь его, как мог, даже паузы драматические расставил в нужных местах. Выдержав еще одну, подольше, он вздохнул и подался в бок последний раз, проверить. Херн опять последовал за ним. Оба чертыхнулись: один от того, что до его цели оставались считанные метры, которые было просто невозможно преодолеть, а другой от того, что был вынужден тратить время на игру в салки.

Франц сдался первым. Согнулся, оперся руками о собственные колени, превозмогая голод, скребущий по венам, и выпалил первое, что пришло на ум:

– Так, ладно. Давай попробуем по-другому. Я согласен поторговаться. Что ты хочешь в обмен на возможность встретиться с Кармиллой? Что‐нибудь, связанное с Титанией, может быть? Мы с ней, если что, под одной крышей живем, знаешь, я мог бы за тебя словечко замолвить, если нужно…

Франц плохо понимал людей, но вот мужчин обреченных, проклятых и запавших, как он сам, не на ту женщину, – весьма хорошо. Однако он все равно удивился, как быстро и легко подобрал нужный крючок, ведь сунул руку в чемоданчик со снастями практически вслепую. Тем не менее Херн приосанился, потер костяшками пальцев подбородок, заросший рыжей щетиной в два раза длиннее, чем раньше, и, кажется, наконец‐то задумался всерьез.

Кармилла все еще сидела в той машине, не выглядывала, не показывалась, будто перестала существовать, как одно из его видений, но Франц не мог отвести от капота глаз. Нет, она все еще там. Наверное, даже наконец‐то смотрит на него через темное стекло. Узнает ли теперь? Будет ли снова притворяться, когда он схватит ее за плечи и занесет свой кол?

– Видишь того урода? – спросил вдруг Херн, показывая на громилу большим пальцем, и Франц моргнул несколько раз, прежде чем смог сфокусировать взгляд на этом огромном големе (вот, на кого он похож!). Тот по-прежнему облокачивался о дверцу внедорожника, будто боялся, что Франц все‐таки сможет миновать Херна и открыть ее… Или же что это сделает сама Кармилла? – Он тут вчера ночью испортил мне дивное свидание «в назидание от Ламмаса», мол, чтобы я не отвлекался и дело им не запорол. Из-за этого Титания теперь видеть меня не хочет, джимпи-джимпи меня душит, едва я пытаюсь к вашему порогу подойти. Так что да, пожалуй, я бы не отказался от своего рода поддержки…

– По рукам! – воскликнул Франц радостно. Он даже не ожидал, что это будет настолько просто. – С этого дня только и буду говорить, какой ты славный парень, Херн Охотник. Самый лучший во всем мире! После Джека, конечно, а то Тита не поверит. В общем, считай, второе свидание уже у тебя в кармане, чувак. Клянусь. Но сначала ты…

– Нет, сначала ты. Пусть Титания ответит на любое из моих писем, которые я ей послал, и тогда, так и быть, я разрешу тебе увидеть Кармиллу.

И Херн ушел, помахав ему на прощание рукой. Франц так и остался стоять столбом, ошеломленный тем, как изящно, ловко и красиво он умудрился загнать самого себя в еще больший тупик, чем тот, о который бился головой до этого. Голем снова ухмыльнулся, а затем обошел машину и сел за руль, когда в нее нырнул Херн. Черный внедорожник вместе с Кармиллой уехал, и Франц остался с чем‐то, что было ненамного больше, чем ничто.

– Ты что, остатки мозгов умудрился себе вышибить?

Лора встретила его, как обычно, – недовольством. Но в этот раз оправданным: Франц вернулся домой на два часа позже, чем рассчитывал, потому что вырубился по дороге, даже не дойдя до своей машины, от кровопотери и голода. Кожаная куртка, изодранная, повидавшая всякое за прошедшую ночь, висела на нем клочьями, а по джинсам на коленях расплывались пятна грязи, рыбьего жира и мазута. Кто‐то, похоже, принял его за бездомного и сжалился, потому что, очнувшись, Франц нашел у себя в кармане булочку с картошкой. Выкинуть ее не поднялась рука, и Франц, хоть и не ел человеческую пищу, положил ее на обеденный стол, как только вошел в Крепость.

После этого он умылся, причесал волосы, с которых почти слезла черно-серая краска, обнажая такой же темный, но более естественный цвет, и содрал с тела липкую, задеревеневшую от крови кофту. Последнее он сделал прямо при Лоре, потому что она вкатилась на своей коляске в коридор в самый неподходящий момент. Франц увидел в отражении зеркального комода ее вытянувшееся лицо, покрытое почти белой пудрой с голубыми тенями, и порозовевшие щеки, прежде чем она отвернулась.

– Я тебе велела ждать меня в машине в десять часов утра. Я просыпаюсь, спускаюсь, завтракаю, выхожу, а у дома нет ни машины, ни тебя. Ты меня чем слушал?!

«Откровенно говоря, ничем. Я даже не помню, когда мы разговаривали в последний раз», – хотелось честно ответить Францу, но, вспомнив, что его протыкали колом уже дважды за последние несколько часов, он решил, что будет безопаснее промолчать. Ткань отлипала от кожи с противным треском, и, в конце концов полностью избавившись от нее, Франц остался голым до пояса и расстегнутых джинсов. Удивительно, что его образ не-жизни и дурные привычки резать себя, колоть и пороть чем придется до сих пор не оставили на нем ни единого шрама, который бы не зажил. Кожа ровная, гладкая, меловая. От отца Франц унаследовал жилистое телосложение и широкие плечи, но рак в свое время загубил в нем любые намеки на атлетичность, не считая нескольких уцелевших кубиков на животе. Впрочем, показывать их Францу все равно было некому, кроме не вовремя вторгающейся Лоры и патологоанатома.

Смочив под краном на кухне тряпку, он оттер со своих ребер и шеи сгустки запекшейся крови с грязью, достал клейкий бинт и ловким, отработанным движением замотал отверстие, что еще оставалось на уровне его солнечного сплетения. Безобразное и рваное, как прореха в ткани, оно заставило Франца надуть щеки от приступа тошноты, и он спешно натянул поверх чистую футболку, висящую на вешалке как раз на подобный случай. Лора же все это время продолжала причитать на фоне:

– Ты даже не представляешь, чего мне стоило выбить этот сеанс! Если мы опоздаем, то гори все синим пламенем! Я больше не буду носиться по городу, как шавка, выслеживая клиентов Лавандового Дома и пытаясь то подкупить их, то заворожить, чтобы они мне запись свою отдали. Ты меня слышишь, Франц? Это наш последний и единственный шанс, так что шевели задницей! Живее!

– Подожди, так мы едем в Лавандовый Дом? Ах, так вот чем ты занималась все это время… Выбивала нам сеанс…

– Ты что, издеваешься?

«Черт, решил же молчать!»

И правда стоило, ибо Лора посмотрела на него так, будто он съел все ее разноцветные хлопья-колечки, для пачек с которыми на кухне у нее даже имелся свой отдельный шкаф. Вопрос Франца прозвучал глупо, ведь это он всюду возил ее прошлую неделю и пару раз даже ждал в машине возле Лавандового Дома, где она каталась по аллее. Зачем она это делала, Франц понял лишь теперь – выслеживала клиентов. Все, кто выходил из спиритического дома, рано или поздно всегда в него возвращались, а значит, у многих уже были забронированы сеансы на будущее, которые у них можно было выкупить или как‐нибудь украсть.

Плотный слой пудры на лице Лоры скрывал усталость и бессонницу, а запах прополиса и шалфея леденцы, с которыми она рассасывала вместо вишневых, менее эффективных, но более вкусных – хрипотцу в голосе, какая всегда появлялась, когда ей приходилось петь. Внушать и зачаровывать, чтобы получить свое.

– Самым сложным было найти тех, кто записан в Лавандовый Дом именно на этой неделе, до Дня города, а не в ноябре или декабре, – поделилась Лора, когда Франц по ее требованию привел себя, как она выразилась, в «более живой вид» и, еще раз умывшись, посадил ее в машину и закинул коляску в багажник. Теперь она что‐то искала в своей сумке, разложенной на коленях, а Франц же послушно выполнял свою работу – крутил руль и вез их к спиритическому дому. – К твоему сведению, мне только позавчера наконец‐то удалось найти такого человека. Это оказался один из моих собственных клиентов, местный толстосум, который как‐то раз пытался заказать у меня чертежи для пыточной… Он сам передумал идти в Лавандовый Дом, потому что подхватил клематисовую лихорадку, но в обмен затребовал все те же чертежи и кое-что еще, не совсем приличное. Конечно, мне удалось уговорить его… В качестве моральной компенсации за сложную неделю он даже отдал мне содержимое своего сейфа и навсегда забыл о том разговоре.

Лора потерла горло вверх-вниз и снова зашелестела пластинкой с леденцами, наконец‐то найдя ее в недрах своей бездонной коричневой сумки, больше похожей на мешок. Бросив себе в рот сразу две лекарственные конфеты – голос ее и правда очень хрипел, она снова запустила туда руку.

– А это что? – поинтересовался Франц, на сей раз слушая ее внимательно и даже иногда поворачиваясь к ней лицом, когда они останавливались на светофорах.

– Записная книжка Джерарда Мэнли для призыва его духа, – сказала Лора, пролистывая разлинованные и исписанные косым почерком страницы с брызгами потекшей ручки и пятен от кофе. – Его жена сказала, он с ней не расставался. Не только доставку фиксировал и данные для закупок, но и мысли, планы на годовщины, воспоминания… Еще она на всякий случай отдала мне их семейный фотоальбом и отрезала свой клок волос, но, думаю, ежедневник более чем сгодится.

А вот и то, что Лора делала в бакалее – добывала вещи первой жертвы, убитой Ламмасом. Франца обжег стыд, что он не понял этого сразу и что не сделал ничего толкового за всю неделю. Только и гонялся за девицей клыкастой да за смертью – словом, проводил будни как обычно. Впрочем, от этого все равно ведь есть прок, верно? Так Франц узнал, что Херн с тем големом и Кармиллой делают на причале что‐то зачем‐то. Он обязательно выяснит, что именно, когда все‐таки встретится с ней. Так он подберется к Ламмасу даже ближе, чем все остальные. Верно? Верно?..

Франц очень постарался себя в этом убедить, и у него даже почти получилось, пока Лора, как назло, не спросила:

– Ты свое‐то поручение выполнил?

– А?

– Разобрался с тем здоровяком уродливым? Рыжий коротышка, который тоже Ламмасу прислуживал, пропал куда‐то, так что у него их, по-видимому, трое осталось: твоя вампирша, Херн и этот здоровяк. Херн, Титания говорит, нам не угроза, вампиршу тоже не особо видно, а вот третий…

– Да, да, он в День города будет безоружен, как младенец. Я об этом позабочусь. То есть уже позаботился. Не парься, в общем.

Так вот, значит, что Титания хотела – чтобы Франц взял на себя громилу! Как она вообще себе это представляет?! Что, по ее мнению, Франц должен противопоставить существу, которое размером с его «Чероки»? От одного лишь воспоминания о том, как он просто прислонялся к двери машины и смотрел на него, уже мороз бежал по коже. Титания, должно быть, делала ставку на его безграничную фантазию, мол, раз смог придумать тысячу способов, как себя убить, значит, придумает, как и завалить такого монстра. Да и что Францу терять? Бессмертный же! Для него попытка, в отличие от других, не пытка, а даже удовольствие. Вот только стремление умереть не подразумевает глупость, а нужно быть беспросветно тупым, чтобы лезть на каменного голема во плоти.

И все‐таки Францу нужно было что‐то делать. Оставалось у него в запасе для этого несколько дней, и он, вздохнув со свистом, постарался сосредоточиться на дороге. Та петляла между коричнево-красными домами, занесенная красными же листьями, из-за чего казалось, что едет машина по ягодному полю. Туристов в городе почти не осталось, и вместо них Франц насчитал с десяток трупов в черных костюмах, прихрамывающих и с раздутыми синюшными лицами, как те, которых ему уже доводилось видеть на Призрачном базаре.

– Ламмас, – процедил Франц сквозь зубы как ругательство.

Лора почему‐то вздрогнула, услышав это. Впрочем, вздрагивала она постоянно, даже от скрежета камешков, случайно подворачивающихся под колеса. Теребила растянутые рукава свитера, с которых уже не отстирывалась тушь, и смотрела на кожаную сумку, из которой выглядывали краешек ежедневника и маленькая мятая фотография Джерарда с женой, приготовленная для медиума.

– Ты что, боишься? Это же просто привидения, – попытался приободрить явно нервничающую Лору Франц, когда они припарковались возле крыльца Лавандового Дома под навесом из алых вишен и сиреневой черепицы. Это место оказалось не занято впервые за все время, что Франц бывал здесь. Значит, его освободили специально для них. Их двоих определенно уже ждали. – Надо бояться не мертвых, а живых, слышала такую поговорку?

– Я ничего не боюсь, – фыркнула Лора и смешно напыжилась, как воробей, спрятав подбородок в воротник свитера и подняв руки, чтобы Франц, обойдя машину, перетащил ее в разложенное кресло.

Спорить он не стал. Только усмехнулся и помог переехать через дорожку из промокшей, пристающей к ногам листвы, стелящейся перед крыльцом дома, как ковер. В окнах на верхнем этаже дома, задернутых ажурными занавесками, мелькали глаза – белые, желтые и зеленые, а на этаже пониже Франц мог разглядеть блики от хрустальных шаров и такие же белые балахоны, как тот, в котором к ним вдруг вышла на крыльцо медиум. Отворившаяся за ее спиной дверь напоминала беззубый рот – снаружи казалось, что в Лавандовом Доме царит беспробудная тьма. Даже мебели не было видно.

– Добро пожаловать туда, где духи вас услышат!

– Этот со мной, – предупредила Лора, ткнув пальцем себе за спину. Франц даже не сразу понял, что она показывает на него, и оглянулся невольно. – Можно?

– Он вампир? – Медиум, маленькая, с короткой стрижкой-пикси, слегка наклонилась, присматриваясь. Глаза у нее вблизи оказались светло-светло серыми, и этот цвет почему‐то показался Францу совершенно бездушным, как и выражение ее лица. Она улыбалась, но абсолютно неискренне. – Хм. Да, конечно. Лишней источник энергии никогда не помешает, а у вампиров ее всегда много, как у батарейки. Хотя по этому и не скажешь…

Замечание было справедливым, так что Франц решил пропустить его мимо ушей. Он вообще‐то надеялся подождать в машине, как и все предыдущие разы, но уязвимый вид Лоры, нервно заламывающей пальцы и считающей, что этого никто не видит, убедил его. Кряхтя, Франц со вздохом поднял ее коляску по ступенькам на крыльцо, велев крепко держаться за подлокотники (без пандуса было тяжко), и вошел внутрь Лавандового Дома, где среди черных свечей и витражных окон будто бы царили вечные сумерки. Как и всегда, вместо благодарности Лора отдавила ему колесами пальцы ног, обогнав, чтобы подъехать к письменному столу на входе и взять из рук медиума листок с перьевой ручкой.

– Прежде чем мы начнем, будьте добры, заполните анкету. Пожалуйста, отвечайте на все вопросы честно. От этого зависят успех сеанса и ваша безопасность.

– Ага, ага.

Франц тем временем принялся осматриваться. Дверь за ними закрылась сама и, судя по щелчку замка, надолго. Хотя в длинном широком коридоре, усеянном дверьми по обе стороны, никого, кроме них троих, не было, Франца не покидало ощущение, что он пришел на людный стадион. С нежно-лавандовых обоев, кажущихся, однако, почти чернильными из-за недостатка света, на него смотрели старинные фотографии и портреты прежних посетителей Дома. Под одним таким снимком, где в чинных позах застыли три луноликие девицы, поблескивала медная табличка с гравировкой: «Кейт, Маргарет и Лия Фокс. Основательницы Лавандового Дома». Лица некоторых, кто окружал их в соседних рамках, казались восковыми, кукольными. Франц неожиданно для себя узнал среди них английского писателя Конан Дойля, певца Элвиса Пресли, американского президента Авраама Линкольна и – кто бы мог подумать! – ученого Исаака Ньютона. Взглянув на последнего, с его высоким седым париком, похожим на мертвого пуделя, Франц поежился и переключил внимание на мебель, тоже старую, бархатную, с резными завитками. Снаружи витражи окон изображали черепа, зарастающие маками, но с другой их стороны, оказывается, были видны только сами маки без костей. Черные свечи капали, источая удушливый и тяжелый запах воска с травами.

Франц нетерпеливо подошел к Лоре, сидящей под торшером с анкетой на острых коленках, чувствуя, как у него начинается головная боль. Ставя без запинки галочки напротив каждого пункта в листке, она равнодушно пробегала по каждому из них глазами… И вдруг, как раз когда Франц наклонился к ней, застопорилась.

– Все нормально? – спросил он шепотом, на что та кивнула молча. Ее сжатые челюсти и нахмуренные брови, однако, говорили скорее «нет», чем «да».

Лора опустила ручку к пункту в самом конце, который Франц не мог прочесть со своего места, и поставила последнюю галочку. Медиум тут же довольно забрала у нее анкету.

– Прошу за мной.

Ее белый балахон струился шлейфом по васильковым ковровым дорожкам, словно морская пена по воде. Только тонкие бледные руки выглядывали из-под складок ткани. Белоснежные волосы, заканчивающиеся там, где поблескивали маленькие золотые сережки в ушах, делали медиума похожей на пикси из детских книжек Франца, которые ему читали сестры. Что‐то вилось над медиумом, как еще одна тень, – нечто неосязаемое, бесформенное, что можно было увидеть лишь периферийным зрением, но тут же решить, будто просто померещилось. Сама медиум была маленькой и неприметной, но эта зернистая вуаль над ней вызывала чувство безусловного повиновения, заставляла коридор, где вечно хлопали двери и выли духи, затихать в ее присутствии, а гостей – следовать безмолвно и покорно.

Франц сглотнул, жалея, что не выпил крови перед тем, как сюда приехать. В Лавандовом Доме пахло кладбищем – полынь, сырая земля, зябкий холод, как от каменных надгробий, – и от этого ему нестерпимо хотелось есть. Смерть, сидящая у него внутри, невольно откликалась на смерть снаружи. Живых людей, клиентов Дома, Франц так нигде и не увидел, даже когда они поднялись по дубовым лестницам на третий этаж (куда ему снова пришлось, ругаясь, затаскивать коляску – теперь понятно, зачем Лора потащила его с собой на самом деле!). Очевидно, все клиенты попрятались по тем самым комнатам: из одной доносился смех, из второй – рыдания, а из третьей – вой. Несколько раз мимо прошмыгивали медиумы с подносами, неся бокалы с виски, а иногда – пучки дымящихся благовонных трав. Франц чихнул, когда дымное щупальце щелкнуло его по носу.

«Будь здоров», – сказал кто‐то сзади, но, обернувшись, Франц никого не увидел. Это резко придало ему сил, и он ускорил шаг, стараясь больше не отставать и не глазеть по сторонам.

– Если у вас есть с собой мобильные телефоны, прошу, выключите их. Они создают помехи, как и цепочки, кольца и браслеты, особенно золотые. Снимите и сложите все, что есть, в вазу слева на комоде.

Медиум начала раздавать указания сразу же, как они переступили порог нужной комнаты. В отличие от остального Лавандового Дома, усеянного фотографиями, коровьими черепами и засушенными бабочками в куполообразных склянках, она выглядела совершенно обычной. Непривычно голые стены в тонкую фиолетовую полоску, пара книжных полок, плотно зашторенные окна, кушетка и круглая голландская печь на ножках, где огонь горел сам по себе, без поленьев. Посреди ковра, вышитого дамасским узором, возвышался круглый стол, застеленный скатертью, как у бабушки в деревне. Франц бы даже мог назвать эту комнату уютной, если бы не мириады белоснежных и высоких, похожих на кости, свечей, расставленных и горящих всюду, даже на полу. Жар, исходящий от них, совсем не ощущался, потому что холод, царящий во всем Лавандовом доме, был гораздо сильнее.

– Поскольку вы присутствуете на сеансе впервые, сначала я должна прояснить несколько важных моментов. Во-первых, что есть Дух, которого мы призовем сегодня, – начала медиум, обходя все свечи в комнате по часовой стрелке с маленькими ножничками в руке, чтобы срезать верхушки фитилей и заставить их полыхать еще ярче. – Дух – это содержимое тела, которое он сбрасывает, когда оно изнашивается. Это его основная оболочка, но есть и вторая, полуматериальная, которая соединяет его с первой. Она зовется периспритом и имеет человеческую форму, привычную Духу. Это как мембрана в яичной скорлупе, что скрепляет саму скорлупу с белком и желтом. И именно эту форму, перисприт, вы сможете увидеть сегодня, когда я вытащу ее на эту сторону и сделаю видимой. Только учтите, что такая связь крайне нестабильна, и неизвестно, сколько времени займет ее установление и сколько она продержится. Так что не томите, когда дух явится. Спрашивайте быстро и только то, что волнует вас всерьез.

– А нам разве доска не понадобится для этого? – поинтересовался Франц осторожно, когда медиум прибрала со стола перед ними то единственное, что было разложено, – доску Уиджи с вырезанным на ней алфавитом и деревянным планшетом, точь-в‐точь такую же, какую Лора выпросила у соседей неделю назад, чтобы расшифровать сообщения Барбары.

– Господин Зальцман, пожертвовавший свою запись госпоже Андерсен, вместе с тем пожертвовал и полную предоплату, которую внес ранее. А он предоплачивал сеанс аженер – самый дорогой из нашего каталога и самый чистый, – ответила терпеливо медиум. – Только он может показать вам перисприт, о котором я упоминала прежде. Все остальные методы, такие как психография, запись за духом, или психофония, общение с духом посредством голоса медиума, – тоже хороши, но не настолько. Аженер – абсолютно уникальный опыт! Его главное преимущество в том, что вы лично убедитесь, что разговариваете с нужным вам духом, а не притворщиком.

– Притворщиком? – переспросила Лора с волнением. Впрочем, это «волнение» распознал только Франц, потому что слишком хорошо знал ее. Даже когда Лора волнуется, то всегда язвит и колет людей языком, как спицами. Но сейчас ничего этого не было: Лора с подозрительным послушанием кивнула и сняла все свои украшения при въезде в комнату.

Франц тревожно сглотнул.

– Это вторая вещь, о которой я хотела рассказать. Аженер минимизирует риск встретиться с притворщиком, поскольку принять чужой перисприт невозможно. – Медиум снова забегала по комнате, на этот раз против часовой стрелки, и у Франца, внимательно следящего за ней, невольно закружилась голова. – Притворщики – это духи, выдающие себя за тех, кем они не являются. Вы ведь не верите каждому, кто стучится в вашу дверь и заявляет, что он агент секретной службы? Так и с духами. Все они по-прежнему люди, и потому лжецы даже после смерти остаются лжецами. Был у нас один инцидент, когда клиент возжелал призвать дух Дон Кихота, сколько бы мы не убеждали его, что это вымышленный персонаж. И – о чудо! – к нам и впрямь явился Дон Кихот. Дух так живо рассказывал о своих приключениях, что сложно было не поверить. Только в конце он все‐таки сознался, что на самом деле был актером, давным-давно исполнявшим эту роль в театре, и ему просто захотелось поностальгировать по прошлому. О! А еще один клиент…

– Мы поняли, – не выдержал Франц, переминаясь с ноги на ногу. – Давайте уже начнем этот ваш анжур.

Медиум вздохнула и, наконец‐то остановив свой ход по комнате, указала рукой на стол. Лора бросила на Франца многозначительный взгляд, и тот, закатив глаза, освободил для ее коляски место за ним, сдвинув два стула из пяти к печи. Расстояние между тремя оставшимися местами было симметричным, но Франц, усевшись, незаметно пододвинулся к Лоре поближе. Так, на всякий случай.

В комнате резко потемнело. Франц никогда не видел спиритические сеансы прежде и тем более не принимал в них участия, ибо ему даже в голову не приходило тревожить мертвых – на кой им сдались прихоти и тоска живых? Но чего он не понимал еще больше, так это зачем мертвые каждый раз отвечают на зов. Неужели и Джерард Мэнли тоже ответит? Какой‐то толстой засаленной книжки и парочки фотографий, которые медиум жестом попросила у Лоры из рюкзака, перегнувшись через стол, действительно хватит, чтобы заманить его из вечного покоя обратно в мир, оказавшемся к нему таким жестоким? Франц бы вот, если бы сумел его покинуть, точно не вернулся. Хотя… Добудь кто‐то его личный дневник, как сделали с Джерардом они… Интересно, считается ли это за шантаж?

Пока Франц размышлял над по-настоящему важными вопросами, медиум разложила перед собой инструменты – маленький нож для писем, только острый, и бронзовую чашу с уже набитыми внутрь травами. Лемонграсс, корица и шафран. Уже в следующую секунду их затопила кровь: медиум вспорола этим ножом обе свои ладони по очереди, от кончика среднего пальца до костяшки на запястье.

Францу стало дурно.

– Если упадешь в обморок, я тебя убью, – прошептала ему Лора.

– Правда? – спросил Франц с надеждой.

Он прикрыл глаза, проглатывая кислый привкус желудочного сока, и вжался спиной в стул, а ногами в пол, чтобы комната вокруг него перестала вертеться. Когда он снова открыл их, чаша уже стояла в середине стола на ежедневнике Джерарда, как на подставке, и дымилась. Травы тлели, на кончиках зеленых стеблей трещали искры, облизывая маленькую фотокарточку счастливой семейной пары. Только вместо того, чтобы стелиться по столу или заволакивать комнату, дым, исходящий от нее, поднимался цельным столбом, кружевной и матовый, словно лоскут овечьей шерсти. Он почти не просвечивал, и потому лица медиума не было видно. Зато были видны ее окровавленные руки, протянувшиеся к Францу и Лоре через стол. То, чего она хотела от них, было понятно без слов.

Лора ущипнула оцепеневшего Франца за бок, и он усилием воли послушался – поставил локти на стол и взялся за руки и с медиумом, и с Лорой, тем самым замкнув спиритический круг. Правая ладонь Франца хлюпнула, пальцы сжали медиума прямо поверх разреза, и кровь побежала между ними, как смола, что соединяла одно с другим – мертвых и живых.

– В этот славный вечер мы обращаемся к Джерарду Мэнли, мужу Мэри Мэнли, чьи вещи лежат перед нами, о ком все наши мысли, по кому скорбят наши сердца. Мы приглашаем тебя в наш круг. Прошу, ответь на вопросы Лорелеи Андерсен, пожелавшей тебя увидеть.

Прошло немного времени, и что‐то громыхнуло под столом, будто кто‐то слишком резко поднял под ним голову и нечаянно приложился о дерево темечком. Франц вздрогнул, а затем еще раз, когда постучали где‐то совсем рядом, будто бы с потолка или в дверь. Чтобы не обращать внимание на звуки и мокрое липкое чувство в его правой руке, вызывающее инстинктивный порыв схватиться за ближайшее полотенце и вытереться, Франц сосредоточился на левой – на ладошке Лоры, которую в ней держал; мягонькой и нежной, но такой холодной, словно она подержала перед этим лед. Мысли о ней почему‐то прогоняли тошноту, и Франц решил смотреть только на Лору, а не на дым, комнату и медиума, чтобы и впрямь не потерять сознание. Он увидел каплю пота, скатывающуюся по ее виску под серебряной заколкой, удерживающей пушистую, сахарно-розовую прядь, и то, как дернулось ее горло, когда Лора вдруг проглотила остаток леденца. Кажется, случайно. Выкрашенные сливовой помадой губы приоткрылись и сложились в форму «О», когда она увидела нечто, что заставило Франца неохотно повернуть голову обратно к медиуму.

Пресвятая Осень!

Это случилось гораздо быстрее, чем он ожидал. Дым от трав, обратившейся в пепел фотографии и крови, кипящей на дне бронзовой чаши, сложился в мужской силуэт, висящий прямо над столом по пояс.

От этого зрелища ногти Лоры впились Францу в ладонь, оставляя глубокие лунки, еще белее, чем сама кожа. Он сжал ее руку в ответ и затаил дыхание, напрочь забыв все шутки, которые копил за жизнь. Мистика и паранормальные явления никогда Франца не впечатляли, особенно после того, как он сам стал вампиром и переехал в Самайнтаун. Здесь через дорогу с кружком шитья могли преподавать плетение кукол вуду, а по ночным болотам разгуливали медведи, еще днем носившие полицейскую форму. Однажды Франца до дома подбросило говорящее пугало, которое ехало с тыквенных ферм, где работало… пугалом. Словом, видывал он всякое, но вот настоящих призраков, удивительно – никогда. Ибо никогда и не ступал в Лавандовый Дом, что был единственным местом, где они могли проявить себя по-настоящему. Не рябь и мушки, мимолетно затерявшиеся в поле зрения на самом его краю, и не болотные огни, выстилающие лесные тропы, а оформленные, четкие силуэты, один в один человеческие. Только в Лавандовом Доме ты можешь смотреть на них, а не сквозь и слышать так же хорошо, как слышишь самого себя.

Ну, или почти.

– Мне… Мне… – Лора заблеяла, когда медиум кивнула ей, разрешая задать свой вопрос. Франц подбадривающе сжал ее влажные от пота пальцы с чернилами, въевшимися в папиллярные узоры на них, и тогда Лора вздохнула полной грудью. – Мне… г-хм… Мне надо узнать кое-что о вашей смерти, Джерард. Можете рассказать, как именно это случилось? Как вас убили?

– М-м-р… Долго… Держался… Держался…

Силуэт слегка поблек и колыхнулся в сторону, словно кто‐то открыл окно. То был мужчина с крупным подбородком и ямочкой на нем, толстыми губами и тучным телосложением, которое угадывалось в бочкообразной груди, ниже которой дым рассеивался, утекая обратно в чашу в центре стола. Привидение напоминало диафильмы, на просмотр которых семья Франца собиралась каждые выходные в гостиной. Джерард казался объемным и плоским одновременно, тоже был черно-белым или скорее каким‐то серым, тусклым, будто газета, слишком долго пролежавшая на солнце. При этом он выглядел точно так же, как на фотографии, которую они принесли: ни швов, ни безобразных ран, нанесенных Ламмасом. Никаких следов насилия. Джерард, казалось, сам не понимает, что он такое и где находился. Он только крутил головой, что на самом деле была единственной частью его тела, которую смогли найти.

– Человек… Улыбающийся человек…

Призрак снова попытался заговорить, и голос – фонящий, царапающий, будто старая радиопередача по радио в грозу, – шел изо всех темных углов комнаты разом. Или же он доносился из открытого рта медиума, неподвижно сидящей позади духа? Глаза ее закатились так далеко, что Франц и Лора лицезрели одни лишь белки, а разрезы на руках кровоточили настолько обильно, что уже пропитали скатерть. Франц почувствовал, как ее кровь заливается ему под рукава толстовки, становится вязкой, густой, как деготь, и чернеет на белом ажуре. Лора, очевидно, тоже боролась с желанием отдернуть руку и разорвать круг: втянув голову в плечи, она поежилась, но затем встряхнулась и посмотрела на явившегося духа серьезно. В конце концов, медиум их предупреждала: времени мало, а на то, чтобы тушеваться и мямлить, его совсем нет.

– Что Ламмас сделал с вами?

– Во дворе… Во дворе… Это было больно. Это было так больно… Вы не представляете… Больно, больно… Где Мэри? Где она? Как она? Скажите Мэри…

– Джерард, – перебила его Лора. Впервые она говорила жестко и сочувственно одновременно. – Сосредоточьтесь, прошу вас. Если вы не поможете нам, Ламмас снова сделает то, что сделал с вами, с другими жителями Самайнтауна. Возможно, даже с Мэри.

– Мэри…

Призрак мерцал, путался в словах, и черты его тоже будто путались, плыли куда‐то, становясь водянистыми, рыхлыми. Затем, однако, вернулись на место, и Джерард замер, перестал раскачиваться и посмотрел на них двоих, сидящих перед ним, куда осмысленнее, чем прежде, как если бы наконец‐то пришел в себя.

– Как это было? – переспросил он. – Ламмас посеял семена… Цветы держали крепко. Ламмас отрезал… Разобрал… Часть себе, часть – другим…

– Кому? – продолжила спрашивать Лора. – Для кого Ламмас ваше тело разобрал на части?

– Для тех, кто крутит Колесо, – ответил Джерард.

– Что это значит?

– Не знаю. Не знаю. Не знаю. – Голос призрака все еще двоился, расслаивался и, отражаясь от бешено пляшущего пламени свечей вокруг, обрушивался на Франца и Лору полым эхом. – Великая Жатва начнется, тела оживут, Колесо покатится снова. Улыбающийся человек это повторял, повторял, повторял…

– Великая Жатва? – вырвалось у Франца.

– Моя рука замерзает. Моей ноге очень жарко. Моим ребрам… Где мои ребра? Там цветы… Там, где цветы, найдите меня. Отдайте меня Мэри. Ты… Кто ты? Они пришли за мной, а не за тобой. Уйди!

В какой‐то момент дух снова подернулся мелкой сеточкой ряби и будто бы начал говорить не с ними, а с кем‐то еще, посторонним, кого никто не видел и никто не приглашал. Уже через несколько секунд Франц понял – так оно и есть. Они здесь теперь не втроем и даже не вчетвером. Их пятеро.

– Что происходит?! – воскликнула Лора.

Силуэт Джерарда, сотканный из дыма, порвался, как бумага. Травы в бронзовой чаше по-прежнему тлели, но сама чаша вибрировала, подпрыгивала на столе вместе с ежедневником до тех пор, пока не опрокинулась. Прожигая ткань, на белоснежную скатерть посыпались угольки, закопченная полынь и пепел. Тогда стол тоже затрясся, и ножки его забарабанили по полу, будто бы пританцовывая. Лора взвизгнула, инстинктивно подалась назад вместе с инвалидным креслом, но тут же зашипела и остановилась, когда медиум накренилась следом и вцепилась в нее и Франца ногтями.

– Не разрывайте круг! – приказала она, и Франц с Лорой переглянулись. В склерах ее белесых глаз отражались их испуганные лица. – Кто‐то еще присоединился к нам. Не расцепляйте руки, пока я его не прогоню!

– Что значит «присоединился»? – возмутился Франц. – Эй, чувак, это вообще‐то приватная вечеринка! Проваливай!

Его крик в воздух ничего не дал, а может, даже наоборот разозлил духа, ибо вибрация усилилась и скатерть сползла со стола, а вместе с ней чаша. Она покатилась по полу, рассыпая огарки, сбивая свечи, пламя которых вдруг пригнулось, оказавшись прижатым к полу от мороза, дыхнувшего из мира мертвых. Фитили трещали, и треск этот напоминал аплодисменты, как если бы здесь был не один, а сотня призраков, и все они рукоплескали. Лора заозиралась, заметалась в своей коляске, окончательно утратив самообладание, которое всегда так восхищало Франца в ней. Он все еще не понимал, что происходит, но зато вдруг начал понимать кое-что другое.

Вот чего на самом деле Лора боялась тогда в машине по пути сюда. Вот почему она так испугалась, как не пугалась ничего и никогда – ни Ламмаса с его прожорливыми цветами, ни темноты, ни крови, ни тараканов, которых могла прихлопнуть голыми руками, пока Франц бежал за тапкой. Лора боялась даже не привидений вовсе, а лишь одного из них.

– Лора! – громко позвал Франц. Он потянулся к ней через стол, но медиум, что‐то бормочущая на валлийском и снова погруженная в транс, а оттого раскачивающаяся на одном месте, как маятник, крепко держала его на месте. – Лора, посмотри на меня. Он ничего не сделает тебе, слышишь? Это всего лишь дух. Смотри на меня, Лора! Успокойся!

Но она не смотрела и точно не успокаивалась. Вряд ли она вообще слышала его, не то что верила ему на слово. Гул в стенах и тряска нарастали, и в какой‐то момент даже Франц допустил мысль, а точно ли они в безопасности? Вибрировал уже не только стол, но и вся остальная мебель. Книги сыпались с полок, хрустальная люстра звенела и раскачивалась, и даже карниз со шторами сорвался и полетел вниз, грохоча. Призрак проявлял себя куда сильнее, чем Джерард Мэнли, явно бесновался, громя комнату вокруг. Даже поднял один из свободных стульев в воздух и метнул его до самой двери. Пригнись Франц секундой позже, то встретил бы его своею головой. Разлетевшиеся обломки осыпали ковер, и в тот момент Лора не выдержала.

– Я не могу, – заверещала она. – Не могу, не могу!

– Лора! – воскликнул Франц снова. Он принялся тянуть ее за руку, зовя по имени, но маленькая ледяная ладошка стала совсем скользкой от пота. Лоре хватило сделать один рывок в противоположную сторону, чтобы выдернуть ее. Пальцы их разжались, Лора выехала из-за стола, и спиритический круг разорвался.

Тогда нечто обрело свой голос.

– Ло-ре-ле-я.

Так, мог поспорить Франц, звучит плита мраморного склепа, когда отодвигается. Если до этого в комнате было просто холодно, то теперь грянула зимняя стужа. Даже его дыхание обратилось в пар, тело покрылось гусиной кожей, а челюсти щелкнули и застучали друг о дружку. Мигнули свечи, встрепенувшись… И разом все затухли. Резко застывшая комната будто провалилась куда‐то в бездну, погрузившись в кромешный мрак.

– Лоре-лея… Мор-ская не-веста…

Кто бы ни явился к ним на спиритический сеанс, он и вправду сделал это ради нее. Франц не знал, как именно, но догадывался. Точно так же он учуял тогда Кармиллу на центральной площади посреди белого дня, ибо тьма тянется ко тьме. Теперь она полностью вырвалась на свободу, выпущенная из круга трех человек. Окно в людской мир, созданное медиумом, разбилось вдребезги. Франца, не успевшего вскочить из-за стола следом, буквально осыпало осколками, ибо окно в комнате, настоящее, витражное, разлетелось тоже. Медиум упала на пол, хватаясь за ворот своего балахона, будто тот душил ее, и принялась выплевывать на пол что‐то, что очень напоминало ее собственные внутренние органы, смешанные с сырой землей. Помня, что она единственная, кто знает, как это теперь остановить, Франц с ругательствами упал на колени рядом и принялся трясти ее за плечи, пока Лора долбилась в запертую дверь, тщетно пытаясь ее открыть.

– За что? За что? За что? – слышалось отовсюду разом, и Франц, сгорбившийся над полубессознательной медиумом, окончательно убедился в том, кто посмел испортить им сеанс.

От волны удушливого гнева, поднявшегося где‐то в груди, все его инстинкты тянулись, как струны. Тронь хоть одну – порвется. Мысли, лихорадочно мечущиеся от идеи выпрыгнуть в окно до чтения молитвы, сосредоточились на одной лишь Лоре. Оплелись паутиной вокруг ее образа и имени, стучащего в его висках. Он должен защитить ее. Защита… Разве это входит в то, чем занимается сиделка? Разве Франц смог защитить кого‐то, когда еще был братом? Так что он, обезвоженный вампир, может сделать теперь против того, кого даже не видит?

– Пожалуйста, пожалуйста. – Лора продолжала плакать в зернистой, неестественно плотной темноте, в которой были видны только бирюзовые всполохи ведьминого камня, зажатого в ее руке, через который она звала на помощь. – Я не виновата! Я ни в чем не виновата! Я просто не хотела снова быть одна!

Там, где опрокинулась чаща, рассыпав травянистый пепел, снова заплелись узелки дыма. Ныне скудный, молочно-белый, он увивался вверх и в конце концов вновь обрел нечеткий, рыхлый силуэт. Тоже мужской, но уже не по пояс, а по ноги, и тонкий, худощавый. То был юноша, еще даже не мужчина, нет. Дым, растревоженный и слишком жидкий, не позволял различить его лица, но в нем угадывался намек на кудри и изящные, созданные для музыки, а не работы руки с длинными пальцами. Призрак тянул их к Лоре, съежившейся в своем кресле у двери, и медленно приближался к ней шаг за шагом.

Мебель больше не дрожала, но парила вместе с ним. Потухшие, почерневшие до основания свечи плыли по воздуху, упавшие шторы развевались и вздымались, будто под ними прятался кто‐то еще. Стол тоже висел, как на ниточках, но недолго: нечто, будь то сам призрак или его чувства, хлещущие из того мира в этот, как гной из растревоженной раны, швырнуло стол к двери и разломило его на части прямо над головой Лоры. Ее, взвизгнувшую и закрывшую голову руками, осыпало обломками.

– За что? За что? – продолжал выть дух, и не было в этом вое столько злости, сколько тоски. – За что ты так поступила со мной, Лорелея? Я любил тебя, я любил тебя…

– Эй, ты, Каспер недоделанный! А ну отошел!

Терпение Франца лопнуло. Он бросил медиума вместе с попытками привести ее в сознание, хлопая по щекам, и перемахнул через кружащуюся в воздухе мебель одним прыжком. Зрачки его сузились, глаза зажглись, и темнота уступила бледно-оранжевому свету. Между призраком и Лорой оставалось меньше метра, когда Франц возник между ними, прямо перед ее коляской, и загородил собой. Колени его согнулись, спина выгнулась, клыки выступили вперед из-за поджавшихся, как у зверя, губ. Заслонив Лору, прижавшись к ней, Франц предупреждающе оскалился на призрака и зашипел.

– Лорелея… – повторил призрак снова, но остановился. Кончики его полупрозрачных пальцев зависли у Франца перед лицом…

И вдруг превратились в пальцы женские. Нет, девичьи, маленькие и тонкие, с едва различимыми ранками от иголок и шитья. Края свободной рубахи обернулись подолом изношенного клетчатого платья, а кудри – заколотым пучком.

– Братец?

Этого просто не могло быть. Наверное, ему мерещится… Наверное, то какая‐то отрава, сожженная в чаше вместе с остальными травами, играет с ним злую шутку или же накануне выпитый «Ихор». Ибо не может быть это взаправду. Не может быть здесь души Ханны!

Еще бы немного, и Франц бы понял животный ужас Лоры, тоже забился бы в истерике. Но по всему полотну, из которого было сшито тело призрака, снова прошлась рябь. Лицо его старшей сестры смялось и снова обернулось лицом юноши, а затем раздвоилось вместе с остальным телом, как если бы один дух пытался вытолкнуть второго, чтобы пролезть вперед, втиснуться в тесную кайму испаряющегося дыма. Тот был не просто материалом, из которого призванные медиумом души могли на время соткать себе тела; дым был зеркалом, что отражало в себе прошлое, привязанности и трагедии тех, кто в него смотрелся.

Франц понял это, когда на мгновение из дыма перед ним появилась другая его сестра, Фрэнсис… А затем зазвенели золотые колокольчики, и она, и Ханна, и тот юноша, что преследовал Лору, и даже Джерард Мэнли навсегда исчезли, точно их здесь никогда и не было. Зато медиум стояла там, под разбитым окном, откуда из-за плотно посаженных снаружи вишневых деревьев проникала лишь узкая полоска света. Отражая его, связка колокольчиков в ее машущей руке пела и бренчала, и каждый их задорный «звоньк!» заставлял комнату становиться все тише, светлее и спокойнее.

Приземлились обратно на свои места свечи, гарцующие по потолку, перестала раскачиваться люстра, затихло трещание мороза. Даже свет везде зажегся, правда, не благодаря духам или колдовству – медиум просто щелкнула пальцем по выключателю сбоку от камина. С ее ладоней больше не капала кровь, но свисали белые лоскуты, оторванные от ее собственного балахона, которыми они наспех перевязала раны. «Должно быть, нет крови – нет следа, по которому духи находят дорогу в этот мир», – подумал Франц, ведь в существовании вампиров человеческая кровь играла схожую роль. Она все и всегда возвращает к жизни или наоборот прекращает ее.

– Лора? Лора, все закончилось…

Ее пальцы, скрюченные, все еще отчаянно цеплялись за свитер на его спине. Франц и раньше слышал, как Лора плачет, но никогда не видел этого воочию, еще и настолько близко, как сейчас. Плечи, опущенные, мелко вздрагивали, пушистые клубничные волосы липли к глянцевым от слез щекам. Она казалась такой крохотной, когда сворачивалась клубочком в своем кресле, пригибалась, словно хотела сползти на пол. Франц не дал ей этого сделать, пускай после увиденного ему тоже хотелось забиться куда‐нибудь в угол. Вместо этого он наклонился, обхватил, сгреб ее в охапку и вжал в себя так крепко, будто хотел, чтобы они срослись. Сейчас это желание, очевидно, было обоюдным, потому что Лора прильнула к нему в ответ. В конце концов, срастись и впрямь не так уж плохо. Вдвоем никогда не бывает настолько страшно, как одному.

Утешительный шепот Франца, выдумывающего на ходу всякие глупости о ждущих ее дома хлопьях и горячем молоке, прервался его облегченным вздохом, когда она наконец затихла, а затем суровым голосом медиума из-за его спины:

– Зачем вы солгали?

Медиум и прежде не казалась Францу дружелюбной, но сейчас и враждебной ее назвать было бы преуменьшением. Она по-прежнему стояла посередине комнаты, где уже немного прибрала бардак, и прятала изрезанные ладони в широких рукавах. Рот ее, однако, все еще сочился черным.

– Мы ведь не просто так просим наших клиентов заполнять анкеты перед сеансом, – произнесла она громко. Лора вскинула голову, окончательно придя в себя. – Зачем вы ответили «Нет» на последний пункт, Лорелея Андерсен? Зачем соврали, что никого никогда не убивали?

Франц молчал. Теперь все точно встало на свои места. Та история Лоры с убийством собственного возлюбленного ради ног, которую она однажды растрепала, налакавшись водки, Франца прежде не особо беспокоила. Он вспоминал о ней лишь шутки ради, когда надо было ее позлить, ведь кто из них безгрешен? Лора, возможно, и вовсе из них четверых самая невинная – по крайней мере, она убила всего раз. С такой совестью, а точнее, ее отсутствием, Лора должна была пережить это, как раз плюнуть. Очевидно, он ошибался.

– Я боялась, что тогда вы откажете нам в проведении сеанса… – пролепетала Лора. Она отпустила свитер Франца, впитавший слезы и пошедший грязными разводами от ее голубых теней.

– Правильно боялись, – ответила медиум. – Мы бы и впрямь ни за что не стали проводить аженер, ибо это не просто связь, которую вы устанавливаете с мертвым, но и связь, которую они устанавливают с вами. В таких призывах границу и то, кто перейдет через нее, контролирует медиум, а медиум на сеансе должен быть только один. Когда же присутствует человек, уже испачкавший себя смертью, медиумов автоматически становится двое. Граница тоже раздваивается, и контроль над ситуацией переходит к духам. Вот почему в аженере запрещено участие убийц. Если бы я знала… – Она покачала головой и сказала: – Мы бы просто подобрали что‐нибудь другое. Доска Уиджи, хрустальный шар, маятник, та же психография и психофония… Существует множество альтернатив! Мы ведь живем в Самайнтауне. Если бы Лавандовый Дом не принимал убийц вообще, мы бы все остались без работы.

– То есть вы хотите сказать… – растерянно заморгала Лора.

– Что все это было зря? – закончил за нее Франц.

Медиум подняла несколько разбросанных по полу книг и махнула белым рукавом на дверь. Замок щелкнул.

– Верно. Вам не следовало лгать нам, Лорелея Андерсон. Теперь ваши сеансы пожизненно окончены.

Дорога домой прошла в абсолютной тишине, но стоило Францу переступить порог Крепости, как домашняя, расслабленная атмосфера вспорола образовавшийся между ним и Лорой вакуум, и из него снова полились всякие глупости и шутки. От облегчения, что все закончилось, он сполз спиной по стенке, бросив на комод ключи, и инстинктивно прислушался к звукам на третьем этаже и кухне. Им бы следовало отчитаться перед Титой за работу, хоть и проваленную с треском, но Крепость хранила гнетущее молчание. Дома ее, очевидно, не было. Без Джека, грохочущего на кухне кастрюлями, весь особняк казался унылым местом. Он сам по-прежнему спал где‐то наверху, и было тяжело поверить, что когда‐нибудь все вернется на круги своя. Оказывается, без суматохи в Крепости и парня с тыквенной башкой, помыкающего им, Франц чувствовал себя не в своей тарелке. Все вокруг выглядело близким и знакомым, но ощущалось совсем чужим без его друзей, а чучела оленей, зайцев и медведей, развешенные в каждом коридоре, теперь казались вдвойне жуткими.

Несмотря на то, что Лора въехала в Крепость следом за Францем, ее будто бы тоже тут не было. Коляска быстро скрылась в проеме гостиной, но Франц упрямо продолжал болтать:

– Кстати, забираю назад свои слова про то, что надо бояться не мертвых, а живых. Похоже, бояться стоит всех. Швыряются эти призраки мебелью будь здоров! Им бы в бейсбол играть. Комнате медиума предстоит капитальный ремонт… Хорошо, что нам не выписали счет за причиненный ущерб. Твой бывший всегда был таким чокнутым, а?

Последнее прозвучало слишком топорно, но Франц бы не угомонился, пока не прояснил парочку моментов. Растирая потянутую в переполохе шею, он двинулся за Лорой и прислонился к дверному косяку в проеме, наблюдая, как она ищет в комоде аптечку, прежде чем открыть ее у себя на коленях и повернуться к нему.

Потекшая, но уже засохшая тушь образовала паучьи лапки под ее светлыми, почти белыми ресницами. Пока они ехали домой, Лора успела вернуть на место заколки и немного привести себя в порядок, но пережитое сказалось болезненной бледностью на ее лице и пустым, невыразительным взглядом. Обломки стола оставили на щеке царапину, но куда больше на Лоре было синяков. Лиловые следы окольцовывали тонкие запястья и предплечья, скрываясь выше под футболкой, будто кто‐то хватал ее за руки.

Что ж, как раньше Франц не приближался к Лавандовому Дому, так и не приблизится больше. Будет держаться от него еще дальше, чем до этого. И Лору отныне не подпустит.

– Это был он, да? – снова спросил Франц. Лора выглядела измученной, но он решил, что правда ей новых страданий не добавит. Может быть, даже избавит от них. – Тот парень, которого ты много лет назад ножом зарезала, потому что морская ведьма так сказала сделать? Твой возлюбленный?

– Его звали Христиан, – ответила Лора спокойно. Голос ее звучал как прежде – в машине она съела оставшуюся пачку леденцов, а пальцы продолжали перебирать содержимое аптечки. Микстура от кашля, бинты, ватные палочки, цианид… – Да. Это был он. Семьдесят лет почти прошло. Не знала, что мертвые умеют так долго хранить обиды. Пресвятая Осень! Куда подевались все пластыри…

Франц знал, куда – он быстро расходовал их. Поэтому медленно подошел к ворчащей Лоре, отвел в сторону локон ее клубничных волос и, отклеив один со своей щеки, осторожно переклеил на ее щеку. Подушечкой большого пальца он бережно разгладил резиновую поверхность, чувствуя теплую кожу и жар воспаленной ссадины под ней. Пластырь оказался ярко-оранжевым, с маленькими тыковками, и Лоре он определенно шел больше, чем ему. Слишком уставшая, она даже не возразила и не стала причитать, как это негигиенично, а только сказала:

– Спасибо. – И от этого Франц уставился на нее во все глаза. «Да ладно?!» – Мне надо подняться наверх и записать все, что мы узнали, пока воспоминания еще свежи. Боюсь, Титания будет недовольна, но что есть, то есть. Колесо и Великая Жатва, значит…

Лора вернула аптечку в шкаф и дернула коляску. Францу показалось, что она не просто едет к себе в комнату, а сбегает от него. И это чувство – недосказанности, какой‐то пропасти, что раньше напоминала просто расщелину в скале, а теперь превратилась в морскую бездну с Харибдой, обитающей на дне, – толкнуло его за ней.

– Что с тобой происходит? – спросил Франц в лоб. Лора затормозила в проеме арки и снова обернулась, хотя никогда раньше не оборачивалась на такое. Никогда не замечала то, что ему не все равно.

– А с тобой? – Она опять увернулась от ответа. – Ты думаешь, я не заметила, как ты сам носишься по городу то с кольями, то с арбалетом наперевес? Ночью я в доме теперь вообще одна ночую: Титания в своей лавке, ты где‐то еще. Каждый из нас хранит свои секреты, поэтому не тебе говорить, что со мной что‐то не так.

– Я не об этом…

– А о чем?

– О самой тебе. – Франц неловко обвел ее рукой. – О том, какая ты, а не о том, чем ты занимаешься. Что‐то случилось с тобой после Призрачного базара, но я слишком тупой, чтобы понять, что именно, вот и спрашиваю прямо.

– А что тебе не нравится? Дергать не дергаю, возить меня на репетиции или к заказчикам, как раньше, не прошу, собакой не называю… Ты должен быть счастлив, что со мной «что‐то да происходит». Только благодаря этому ты и смог всю неделю за вампирской пассией своей гоняться. Я разве не права?

Да, она была права. Сразу во множестве вещей, надо признаться. Франц по юношеской дурости своей – с годами вампирской жизни она, видимо, не проходила – совсем забыл, что Лора только кажется к окружающему миру равнодушной. На деле же она, как и предупреждал Джек, гораздо наблюдательнее, чем он, и умнее. И того и другого в ней точно достаточно, чтобы заметить, как Франц вдруг перестал ходить за ней на поводке, и связать одно с другим. Не то чтобы он старался скрыть свои поиски Кармиллы, но почему‐то все равно почувствовал себя так, будто его схватили за ухо. Впрочем, Лора и в другом права была: ему бы радоваться, что наконец‐то от рыбьей сопли отделался, а он тут стоит и жалуется. Почему? Нужным себя, видите ли, больше не чувствует? А раньше, что, так уж нужен был?

«Был. И тогда нужен, и сейчас, идиот», – озарило вдруг Франца, когда Лора подвезла коляску к лестнице. Он вспомнил бирюзовые всполохи камня в зернистой темноте Лавандового Дома, когда она взывала за помощью хоть к кому‐нибудь, хоть как‐нибудь; вспомнил, как цеплялась за его свитер, похуже терновой колючки – даже если бы попытался вырваться, то не смог, – и как плакала почти до икоты. Умная, самодостаточная – вон до чего ловко им сеанс добыла, совершенно одна, еще и самый дорогущий! – но трусливая там, где Франц еще трусливее. Он пытался умереть, а Лора пыталась жить, как умеет. Не только он ей был нужен на самом деле, но и она ему.

– Эй, пропусти меня.

Он сам не понял, как его длинная нога вдруг вытянулась и встала преградой между инвалидной коляской Лоры и лестницей. Он не только не дал ей въехать на пандус, но и оттолкнул назад коленом, развернул по-хозяйски, закрутил, как юлу, отчего Лора вцепилась в подлокотники, чтобы не выпасть, и закричала.

– Эй! – повторила она уже злее. – Сдурел?! Поставь меня на место! Ты куда меня повез?!

Франц и сам до конца не знал, куда, но менять планы было поздно. Лора уже взбесилась – она терпеть не могла, когда ею, как она это называла, «управляли», – поэтому Францу оставалось лишь сделать так, чтобы его выходка хотя бы стоила того. Ламмас со своими цветочными джунглями, обуявшими весь город; «кома» Джека, недельная погоня, встреча с призраками и размытый сестринский лик, который он выбросил из головы сразу же, как увидел, чтобы не хотеть умереть еще сильнее, чем хотел уже… Разве они не заслужили чуточку покоя? Нормальными им, конечно, никогда не быть, и обычной жизнью в Самайнтауне не пожить тоже, но хотя бы провести спокойные полчаса они ведь могут. К тому же…

– Я твоя сиделка, – усмехнулся Франц, глядя на ее задранное пунцовое лицо сверху вниз. – Может быть, я и никудышный вампир и еще более никудышный друг, но у меня все еще есть шанс стать хорошей сиделкой, да. Хорошие сиделки заботятся о самочувствии своих подопечных и следят за их образом жизни. Так что будь послушной девочкой и позволь мне выполнять свою работу.

– О, у тебя приступ продуктивности? Работать хочешь? Славно. Есть у меня для тебя одна работа. Не пойти ли тебе в ж!..

«Ну вот, уже лучше», – подумал Франц довольно, когда Лора разоралась на него, прямо как обычно. Достаточно было лишь сказать это запретное «сиделка» несколько раз подряд, чтобы снять с Лоры чары смирения и терпимости, которые она сама на себя же наложила. Теперь колеса визжали, сама Лора и коляска тряслись. Она всячески цеплялась за спицы и рычаги, изо всех сил бодалась с Францем, пытаясь остановить ход своего кресла, которое он толкал все дальше и дальше, пока в конце концов не выкатил на улицу через главный вход.

– Хватит метаться, а то вывалишься.

– Верни меня домой!

– Прогуляемся и вернешься.

– Дел непочатый край! До Дня города несколько дней, Титания нас обоих…

– Ой, не драматизируй! Мы ненадолго. Она даже не узнает!

Так, споря и борясь, они обогнули Крепость, миновали задний двор через калитку и подобрались к кромке леса за ней, где вязы межевались с плакучими ивами и пнями давно вырубленных на строительство Самайнтауна сосен. Через этот лес можно было покинуть Самайнтаун, пересечь его границу и сбежать… А можно было просто пойти в сторону города параллельно дороге и очутиться у хвостика Немой реки, где она брала свое начало из подземных источников и питала болота за Старым кладбищем. Именно там, поговаривали, живут болотные огни, души утопленников – днем спят, а на закате выходят в город освещать его, дабы никто больше нигде не оступился и не утонул. Немая река или ее протоки и правда иногда попадались Францу там, где он даже не ожидал их встретить. Гулять он любил не особо, но лес за домом давно выучил наизусть: Джек частенько выгонял его туда, чтобы не пачкал дом, когда пробует новое ружье или пьет отбеливатель.

– Хм, дальше на коляске ты, боюсь, не проедешь. Застрянет…

– Так верни меня домой, придурок!

– Не-а.

Лора снова взвизгнула. Дралась она для своего положения неплохо: махала раз не ногами, то руками, как мельница; царапалась, даже кусалась, словно мелкий вредный зверек, пока Франц ее не победил – схватил за талию и поднял с кресла в воздух. Ее круглая задница невольно оказалась прямо у него под носом, и Франц сглотнул, только тогда допустив, что, наверное, закидывать Лору себе на плечо вниз головой было не лучшей идеей.

– Если ты меня уронишь…

– Не будешь обзываться, не уроню.

Лора измученно застонала и, еще раз ударив Франца по широкой спине обеими кулаками, как ударила уже с десяток раз до этого, наконец‐то угомонилась. Инвалидное кресло осталось позади, где выровненная, покрытая жухлой желто-зеленой травой земля сменялась рыхлой, дикой и влажной от дождя почвой. Грязь чавкала под сапогами, хворост трещал. Этот лес был не таким густым и темным, как вязовый, что обнимал город со всех сторон, но все еще оставался лесом. Франц старался пригибаться и изворачиваться так, чтобы ветки хлестали по лбу его, а не Лору. По весу она ощущалась не тяжелее рюкзака, но то и дело соскальзывала куда‐то вниз.

Франц, развеселившись, на секунду разжал руки, перебираясь через очередной бурелом.

– Ой!

– Держи меня, держи меня! – завизжала Лора. – Там грязь!

Франц засмеялся и, конечно же, удержал. Только наклонился немного вперед, чтобы Лора сползла назад, а затем неохотно сместил руки с ее тощих бедер ей на талию и ловко перевернул.

– Так лучше? – спросил он с улыбкой, держа теперь Лору за спину и под коленями, как должен был держать с самого начала, если бы не выпендривался.

Она не ответила. Фыркнула и, смахнув с лица всклоченные волосы, прижалась боком к его груди с таким видом, будто разрешала себя нести, не более. Ее лицо было так близко, что Франц мог пересчитать те маленькие бледные веснушки, которые, оказывается, скрывались на ее лице под слоем пудры и голубых теней. От нее пахло вишневыми леденцами, благовониями Лавандового Дома и солью, будто она только вынырнула из морских глубин ему на руки, но уже спустя несколько минут к этому запаху примешался дым от ментоловых сигарет и мужской одеколон. От этого аромата – уже не ее, а их – у Франца закружилась голова, и он едва не оступился по-настоящему. Лора, однако, не заметила. Она изучала глазами лес, будто бы ей и впрямь были интересны стволы, поросшие мхом и грибами с красно-пятнистыми шляпками, и кусты, ломящиеся от осенних ягод, которые клевали мелкие желтокрылые щеглы.

– Я так давно не была в лесу, – призналась Лора спустя минут двадцать или даже тридцать безмолвной, но умиротворенной прогулки, которая заживляла раны даже на небьющемся сердце. – Точнее, я вообще не уверена, была ли в нем когда‐нибудь…

– Мы уже почти пришли.

– Куда?

Впереди едва слышно журчала река. Если в центре города она была такой широкой, что по ней могли курсировать сразу несколько кораблей и не сталкиваться, то здесь, в лесу, всего в нескольких милях от Крепости, эту реку вплавь мог бы пересечь даже ребенок. Тот самый ее хвост напоминал озеро, изгибающийся полукругом там, где стачивал скалу и проваливался внутрь, под землю, к бурлящим ключам. Скованная вечной осенью, как и вся природа в Самайнтауне, Немая река никогда не замерзала. Франц тем не менее при взгляде на нее все равно каждый раз вспоминал, как сестры водили его зимой на застывшей ручей, где местная детвора разбивала импровизированный каток. С тех пор он никогда больше не катался на коньках, но, может быть…

Призрачный базар. Мгновения до того, как все пойдет наперекосяк. Белокурая женщина в красном платье, ступающая по воде, как по тонкому льду, но даже не дотрагивающаяся до нее, не распускающая после себя круги, не оставляющая рябь и след. Она парила, будто та мебель в Лавандовом Доме, тоже ведомая какой‐то древней силой, недоступной для понимания и оттого сокровенной.

Интересно, есть ли эта сила во Франце?

– Что ты собираешься делать? – спросила Лора недоверчиво и, когда он шагнул к кромке реки, крепко схватилась за его плечи, будто уже знала ответ на свой вопрос.

Франц смотрел на воду, примерился к ее кромке, лижущей носки его кроссовок, и прижал Лору к себе теснее. Обычно он пресекал любые мысли и фантазии о ней, заставлял себя кривиться, морщить нос и возвращаться к боли, к смерти, боясь случайно отвлечься от нее и позабыть, что он живет не ради кого‐то, а ради того, чтобы перестать жить вовсе. Сейчас же, однако, Франц, наоборот, на Лоре сосредоточился и вдруг ощутил невесомость, порожденную их контрастом. Ее живое тепло и его мертвый холод. Ее раскрасневшиеся от ветра щеки и его бледные скулы. Ее чешуя и его клыки. Во Франце действительно почти не оставалось крови, но зато в нем был воздух – он вдохнул его глубоко-глубоко, смешанный с запахом Лоры, и уцепился за трепет, который чувствовал от этого. Где‐то там, чувствовал Франц, и сокрыта та загадочная сила, что не позволяет ему умереть. Позволит ли она ему летать?

– Франц, не смей!

«Не падать, не падать, не падать!»

Не давая себе шанса передумать, он резко шагнул вперед и ступил на поверхность мутно-шафрановой воды, в которой на протяжении долгих лет отражаются лишь красно-желтые деревья и пасмурное небо. Немая река напоминала холст с засохшими красками на нем, и Франц заскользил по ней, как кисть, рисуя нечто новое. Лора пронзительно взвизгнула, так по-девичьи, что, не будь Франц сосредоточен на том, чтобы держать ее и держаться самому, точно бы рассмеялся. Что‐то – может, еще не уничтоженные крупицы воли? – образовывало невидимую прослойку между рекой и его ногами. Воздух словно затвердел и чуть-чуть пружинил, как плотно набитая подушка. Франц шел по нему ровно точно так же, как по земле, только поступь его была бесшумной и казалась в разы мягче. Он и впрямь летел.

– Испугалась? – наконец‐то заговорил Франц, когда они очутились посреди Немой реки, но так и не провалились в воду. Та струилась под ними, напоминая гладкое зеркало, и Лора свесилась вниз, не веря глазам. Франц, откровенно говоря, не верил тоже.

– Как ты… Как это… Что…

– Сам не знаю. Если честно, я не думал, что у меня и впрямь получится.

– Так ты никогда раньше так не делал?!

– Нет, но я видел, как это делает другой вампир. Захотелось проверить, могу ли я так же. Знаешь, я ведь никогда прежде не задумывался, на что способен… Типа, ну вампир я и вампир. А это ведь не только кровь и вечная жизнь, верно? Наверное, я еще что‐нибудь могу. Наверное, даже что‐то полезное…

Лора молчала, но смотрела на него как‐то странно. Он лишний раз удивился, какие голубые, почти лазурные у нее глаза, и какими большими они могут стать, когда он все‐таки находит способ удивить ее. Речная гладь отражала их обоих, парящих вместе над рекой, будто и вправду на коньках. Посмеиваясь, Франц заскользил вперед, прокатился по воздуху и так, и эдак. Достиг скалы, затем обратно, от одного берега к другому, и опять. Он даже немного покружился на одном месте и слегка присел, подражая фигуристам, отчего свешенные пятки Лоры почти чиркнули по воде. Она впервые так смеялась. Листья, сыплясь с верхушек рябин, дразнили реку, стелились по воде и путались в их волосах. Франц не заметил, но в какой‐то момент ему вдруг расхотелось веселиться – и захотелось кое-чего другого.

– Франц? – позвала недоуменно Лора, когда он наконец остановился посреди реки. – Франц…

Он немного подустал, дыхание сбилось. Концентрироваться одновременно и на Лоре, и на том, чтобы не провалиться в воду, оказалось сложно, особенно когда он до конца не понимал, что именно из этого работает, а одно постоянно перетягивало на себя внимание с другого. Когда же Лора запрокинула голову к его лицу, и солнечный луч, пробившийся через рябиновую листву, упал на ее плотно сомкнутые губы, внимание Франца рассеялось окончательно.

Интересно, могли бы они кататься так до самого заката?

Интересно, удалось ли ему забрать ее страх?

Интересно, ответила бы она, поцелуй он ее сейчас?

Немая река почти лизнула подошву его ботинок, будто разволновалась вместе с ним. Франц незаметно наклонил голову на бок и ниже, будто уворачивался от плывущих по воздуху сухих листьев, и желание узнать, какая Лора на вкус, возобладало над здравым смыслом. Быть может, в нем говорил голод – недаром питье крови часто заканчивалось сексом, но в тот момент Франц не думал о крови. Он думал только о губах.

Они разомкнулись в нескольких дюймах от губ его.

– Я хочу домой.

– Что?

Гнев в ее голосе хлестнул его, как оплеуха. Лора все так же смотрела ему в глаза, но уже иначе. Что‐то злое, что‐то напуганное, как тогда в Лавандовом доме, таилось в них, что тут же стерло с ее лица румянец, с его лица – улыбку, а с их танца на реке – всю красоту. Франц тряхнул головой, собираясь с мыслями, и вопросительно нахмурился, когда Лора повторила жестче, по слогам:

– Я. Хочу. Домой. Отнеси меня домой, Франц. Что непонятного?

– Я сделал что‐то не так?

– Нет. Просто… Хватит, ладно? Мне надоели ты и эти глупые детские игры. Пошли обратно.

В этот раз он ее послушался. Скользнул к берегу и ступил на твердую землю, больше не глядя никуда, кроме как на слабо вытоптанную тропу, которой они сюда пришли. Со дна ущелья, существовавшего между ними, через которое, как Франц думал, он почти построил мост, снова взывали чудища. Всю дорогу до Крепости он чувствовал зуд под кожей – снова это ощущение, будто ему лгут, хоть и не словами. Лора молчала, и Франц тоже молчал, но не потому, что сдался и правда решил оставить ее в покое. Он собирался продолжить то, что начал; собирался выскрести ногтями чувство, давно забытое, похожее на желание жить, чтобы понять, что же это все‐таки такое и к чему оно может привести…

Но затем Франц посадил Лору в коляску на краю участка за их домом, вкатил ее в Крепость и нашел там, на пороге, случайно придавленный ее колесом черный конверт. В тот момент, когда Лора, фыркнув, отдала письмо, потому что на обратной стороне значилось его имя, все хорошее, что могло у них быть, закончилось.

Ибо внутри лежала записка, выведенная безукоризненно ровным, витиеватым почерком:

В семь часов вечера. Самайн. Причал. Ты получишь то, что хочешь, милый мальчик.

К.

Франц вновь забыл о Лоре и вспомнил о смерти. Наконец‐то она ответила ему на зов.

Акт 3

Великая Жатва начинается!

11

Вампир, русалка, фея

Сказка старая: охотник Херн Лесничим был в виндзорском лесу, Всю зиму напролет в часы полночи Обходит дуб в своих рогах огромных. Деревья губит он, хватает скот, Кровь из коров доит и цепь качает Ужасным, отвратительным манером [26].

Уильям Шекспир «Виндзорские насмешницы»

Год – это всего лишь колесо. Оно не может перестать вращаться.

Даже в Самайнтауне над ним ничто было не властно. Да, пускай деревья оставались обречены на вечный полусон, а город – прозябать в крови и золоте их листьев, которые сразу вырастали жухлыми, Лора все равно каждое утро неизбежно переворачивала календарь. Когда на следующей его странице вдруг показалась надпись «31 октября», Лора даже не поверила сначала. Казалось, с исчезновением Джека Колесо, разогнавшись, неслось вперед так быстро, что давило всех на своем пути. Раньше под аромат его сырного супа с кухни, зеленый чай и болтовню о новых мельхиоровых ложках, подаренных ему за очередную помощь по хозяйству, дни тянулись сладко и долго, точно мед. Без него же, оказывается, они таяли в руках, как снег, который Лора не видела уже четыре года. Зарывшаяся в чертежах, бумагах, домыслах, пытающаяся упорно разгадать, что же они все упускают и как же именно Ламмас намеревается «вернуть на место Колесо», Лора не прожила, а буквально проморгала полторы недели.

Тридцать первого октября она, как обычно, проснулась в своей постели, потянулась и зевнула, а затем вдруг обнаружила на одеяле проклятый голубой костюм. Поддев его мизинцем, Лора со стоном отодвинула его от себя, хотя в глубине души уже знала: раз он очутился здесь – видимо, Титания принесла, то ей не отвертеться.

День города ведь уже сегодня вечером, а на этот праздник не принято приходить, не приодевшись, даже если вместо того, чтобы веселиться, ты собираешься драться со всемирным злом.

Вот только где были ее глаза, когда она покупала это?

Лора снова посмотрела на костюм и брезгливо сморщилась. Другого, впрочем, как и выбора, у нее не было. В конце концов, их план давно и предельно ясен – они должны потакать всем прихотям Ламмаса и не возникать, даже если в голову ему взбрело собрать всех жителей на площади в том самом месте, где треть из них полегла от страшной цветочной лихорадки всего полмесяца назад. Судя по тому, что Лора увидела из окна кухни, когда, решив сначала позавтракать, спустилась за миской хлопьев с молоком, они были не одиноки в своем решении не перечить этому психопату, узурпировавшему город: с самого утра Самайнтаун заполонили ряженые. По дорогам катились тележки, нагруженные спелыми круглыми тыквами с беззубыми ртами и треугольными глазами, прямо как та, что сейчас безжизненно лежала на подушке в комнате Джека, а дети с разукрашенными лицами по давней городской традиции выпрашивали у прохожих сладости в обмен на поделки из папье-маше, которые их научили мастерить в школе. Пока Лора хрустела шоколадными хлопьями, она насчитала пять зомби, двух оборотней в искусственных шубах с резиновыми когтями, целых семь Франкенштейнов, три мумии и даже одну банку с арахисовой пастой (вот это у человека фантазия!). Словом, жители Самайнтауна изощрялись как могли.

«В чем смысл наряжаться нечистью, когда ты уже нечисть?» – спросила Лора у Джека однажды, кажется, когда встречала свой первый День города несколько лет назад и точно так же тридцать первого октября выглядывала на улицу, только еще при этом постоянно крутила пальцем у виска.

«Ну, нечисти ведь тоже надоедает быть нечистью, – ответил Джек, промолчав перед этим целую минуту (видимо, прежде его никто о таком не спрашивал). – Иногда хочется побыть человеком или, скажем, нечистью позлее. Или, наоборот, покрасивее… На самом деле День города придумала Роза, объединив традиции Самайна с каким‐то там, э-э, Хэляуном, который праздновали тридцать первого октября в ее родном краю. Считай, это просто дань тому разнообразию, благодаря которому появился наш город. В Самайнтауне ведь кто угодно может быть кем угодно, помнишь? День города просто не дает нам забыть об этом. А ты, кстати, случайно не хочешь нарядиться летучей мышкой? Я тут на днях такой милый костюм в магазине видел, как раз твоего размера…»

Конечно, Лора не стала наряжаться летучей мышью. Вместо этого она заехала на первую попавшуюся распродажу во дворе жилого дома и купила там уже распакованный кем‐то ношенный костюм, который, по ее мнению, все равно выглядел лучше, чем то, что предлагал Джек, бегающий за ней с каталогом и магазинными брошюрками. Традиции он чтил свято, и потому Лоре тоже пришлось. Она решила, что это будет ее первый и единственный костюм, который она никогда не поменяет, ибо никогда не изменится сама. И хотя Титания всего лишь постирала его с лавандовым ополаскивателем и погладила – ткань была еще теплой от утюга, в этом году он будто сидел на Лоре совсем иначе. Или просто иначе ощущался. Как‐то по-старому, не так, как Лора хотела бы ощущать себя теперь, когда наконец‐то признала свои ошибки и пыталась их исправить. Платье сковывало ее по рукам и ногам, хотя вычурно блестящая многослойная юбка с верхним слоем из тафты оставалась все такой же воздушной, а вышитый жемчугом корсет – все таким же большим из-за отсутствия у Лоры груди. Крылья из проволоки и такого же блестящего полиэстера с разноцветными пятнами, как у бабочки, по-прежнему царапали спинку ее кресла, и Лоре оставалось только нахлобучить на голову дешевую пластмассовую диадему сверху, чтобы снова стать феей, которой она наряжалась из года в год, но которой – как и самой собой – вовсе не хотела быть.

Все‐таки летучая мышь пошла бы ей намного больше. А еще лучше крыса.

– Лора! Лора! Лора!

Лора поняла, что это будет Франц, еще до того как он начал истерично звать ее по имени, – по топоту ног и грохоту мебели, которую он всегда сбивал по пути в ее комнату. Едва она успела пожалеть, что не заперла щеколду на двери, как он влетел в нее с громким:

– Смотри! Смотри! Смотри! – И когда Лора наконец‐то посмотрела, неохотно отвернувшись от зеркала в полный рост, он закружился на носочках, как ребенок, демонстрируя ей развевающийся черный плащ из плотного бархата, в котором Лора узнала их старую штору из гостиной. – Узнаешь, кто я? Угадай!

Вопрос, надо признаться, совершенно не имел смысла. Со стоячим воротником, похожим на тот, какой надевают в ветеринарной клинике собакам, плащ доставал Францу почти до колен. Примерно там же, разве что чуть-чуть ниже, заканчивались брючины черных элегантных штанов, которые он явно позаимствовал из гардероба Джека, потому что они были ему откровенно коротки и слишком обтягивали зад. От белоснежной рубашки все еще пахло стиральным порошком, а от самого Франца – амбровым парфюмом, причем настолько резко, что создавалось ощущение, будто он в нем искупался. Франц даже зачесал волосы назад, словно готовился вступить в банду итальянских мафиози, и забрал длинные нижние прядки за уши, чтобы открыть черные и круглые матовые сережки в ушах. С неизменно мелового лица он при этом снял все пластыри, а с запястий под манжетами – бинты. Смотреть на него без них Лоре было так же непривычно, как на себя в блестящем платьице.

– Ты вампир, – констатировала Лора, окинув его оценивающим взглядом еще раз, и Франц довольно щелкнул пальцами.

– Именно! Мне даже пластмассовые зубы вставлять не надо, понимаешь? – Он наклонился к ней и поджал губы, демонстрируя по два длинных клыка сверху и снизу, прежде чем ткнуть в один из них пальцем. – У меня с-фои, настоя-фие!

– Очень оригинальный и свежий подход к созданию образа, – сухо ответила Лора, и Франц, выпрямившись, насупился, будто решил, что она заболела и оттого могла отреагировать как‐то по-иному.

– Ой, а сама‐то! Снова феей вырядилась. Этот костюм вообще‐то Титании полагается носить!

– С чего бы это?

– Э, – Франц запнулся и посмотрел на Лору так, будто она спросила, почему солнце восходит по утрам, а садится вечером. – Потому что она Королева фей, нет?

– Вот именно! Ты хоть понимаешь, как тупо наряжаться на День города тем, кто ты есть и так?

– То есть ты считаешь, что правильно делать наоборот? Хм. В таком случае почему ты не нарядилась ангелом?

Лора открыла рот, но затем закрыла его обратно. Франц же широко улыбнулся, глядя на нее снизу вверх, снова наклоняясь к ней так близко, что она могла пересчитать все его ресницы. Черные, длинные и пушистые, они почти ложились ему на щеки, отбрасывая под бледно-оранжевыми, как апельсиновая цедра, глазами лиловые тени. Он выглядел болезненно – впрочем, как и всегда, – но при этом светился от непонятного ей довольства. И с трудом стоял на одном месте, притоптывал, как если бы с нетерпением ждал чего‐то.

– А ты чего такой радостный? – спросила Лора в лоб, сощурившись подозрительно. – Надеешься, что на Дне города Ламмас тебя наконец‐таки убьет?

– М-м, ага, – промычал Франц таинственно и, развернувшись на пятках, направился к двери, впервые не дожидаясь, когда Лора сама начнет его прогонять. Это поселило в ней тревожные сомнения, а не скрывает ли он что‐то, попросту сбегая сейчас от разговора. Впрочем, ей все равно не следовало больше ничего выпытывать Ведь она поклялась себе, что не станет лезть, божилась, что это ее абсолютно не интересует… Только конец всего этого кошмара имеет смысл, а Франц пусть хоть на голове по Самайнтауну ходит, ей‐то что с того?

И все‐таки она решилась:

– Кстати… Ты так и не рассказал, а что было в том черном письме?

Франц остановился на полушаге, но не повернулся.

– Да так, один из дружбанов-вампиров весточку передал. Хочет пересечься сегодня на празднике, но ты не волнуйся, планы это наши не сорвет. Ты как подготовишься, приезжай в комнату Джека. Титания хочет собраться перед выходом там.

И он, мурлыкая себе под нос мелодию Душицы, ушел раньше, чем Лора успела спросить о чем‐либо еще.

Ох, нехорошо это, чуяла она. Если с того дня, как Лора оттолкнула Франца там, у хвоста реки, на душе у нее скребли кошки, то теперь где‐то рядом с ними протяжно выли волки. Одиноко так выли, тоскливо, будто перед затяжным штормом. Тогда у реки, в руках Франца, ей было тепло и становилось так каждый раз при воспоминании о тех минутах. Но почему‐то сейчас это не работало: в комнате вдруг стало слишком зябко. Лора даже потерла солнечное сплетение, пытаясь разжать стиснувшиеся на нем ледяные пальцы дурного предчувствия, а затем снова повернулась к зеркалу.

На ребрах ее ладоней темнели пятна туши и карандаша, – чтобы привести в порядок мысли, она нарисовала парочку чертежей для нового рынка взамен старых перед тем, как начать собираться, – но Лора больше не видела в отражении ни их, ни саму себя. Через зеркало она смотрела на подушку за своей спиной, где кошмары не только снились, но и жили с ней бок о бок. Они с Лорой буквально соприкасались каждый раз, как Лора переворачивалась во сне с боку на бок.

Ее коляска нерешительно подкатилась к постели, рука сунулась под наволочку и проверила – да, ее кошмар все еще там. Кинжал с круглым навершием, похожим на глаз, и с темно-серой жемчужиной в гарде, как зрачок. Он лег ей в ладонь так же просто и спокойно, как обычный карандаш, и вновь нагрелся, стоило ей задуматься о Франце.

Прямо как тогда на реке, куда он принес ее. Прямо как перед той паникой, что нахлынула на нее и заставила повелеть Францу срочно вернуть их обоих домой.

Да уж, носить кинжал повсюду с собой оказалось дурной затеей. Если в Лавандовом доме, куда она его потащила, он и впрямь мог принести пользу (ну, мало ли), то вот на прогулку она взяла его случайно, потому что не успела вытащить из кармана – Франц перехватил ее коляску прежде, чем она поднялась к себе. И там, возле реки, она совершенно о том забыла. Там ей было так хорошо… Когда они кружились вдвоем под бронзовыми листьями… Лора даже почти решила, что наконец‐то обрела покой. Она забылась, а ее сердце, наоборот, вспомнило – как биться, как колотиться, как замирать. Лора никогда не переставала злиться на Франца – потому что он болтливый идиот, потому что наглый, потому что ходит за ней по пятам, как преданный щенок, и никак не может наконец возненавидеть, – но эта злость вдруг стала ощущаться совсем иначе. Будто бы и не злость вовсе; будто бы она ею на самом деле и не была никогда; будто бы Лора трогала мягкий зефир кончиками пальцев или слизывала с них остатки фруктового сока – вот так ей было приятно, когда Франц ее держал. То, что она чувствовала тогда, очень сильно походило на…

Лора не успела понять, на что именно, потому что ровно в тот миг, когда она просто допустила эту мысль, кинжал в ее кармане неожиданно напомнил о себе. А может быть, она сама о нем вспомнила. Даже если ей мерещился его голос, то опасность, которой Лора могла – хотела – подвергнуть Франца, все равно была реальной. Потребовать вернуть ее домой, вновь ощериться, замкнуться, было спасением для них обоих. Глупый вампир! Он ведь даже не подозревал, насколько сильно тот кинжал жаждал его крови и каким он горячим стал, когда Лора почти позволила ее поцеловать.

Таким же горячим он вдруг стал и сейчас.

«Убей. Убей. Убей!»

Она невольно ахнула и тут же отбросила от себя нож, будто ужалилась. Скрипучий голос из глубин древних и темных, откуда они оба происходили родом, настырно повторил:

«Убей любимого, и способность ходить навсегда твоей станет».

«Ну же, исполни свою мечту! Окропи свои прелестные белые ножки кровью, и они тотчас заходят, зашевелятся, как будто всегда такими были…»

– Франц никакой не мой любимый, – выдавила Лора и, потянувшись через кровать с коляски, снова схватила надоедливый кинжал, впившись в него ногтями так, что те побелели. Она будто пыталась причинить ножу такую же боль, какую он причинял ей одним своим существованием. – Я вообще никого не люблю! Ни Титанию… – Нож снова нагрелся в ее ладони. – Ни Джека… – И вот опять. – Ни тем более Франца! – Он раскалился так сильно, что Лоре, шипящей, стало тяжело его держать. – Никто мне не нужен! Никто! И потому ты никого из них не получишь.

Лора глянула на подушку, затем на свой усыпанный стразами клатч, тоже добытый на одной из барахолок, и, стиснув зубы, все‐таки сунула в него кинжал, прямо к черному ведьминому камню, бутафорской волшебной палочке из пластмассы и губной помаде. Да, когда Лора носила нож с собой, ей было неспокойно, но когда оставляла дома, где его могли найти другие или где он сам мог найти кого‐то, ей было ужас насколько страшно. Тем более, если Титания не передумала и их план остается прежним, то кинжал может ей помочь. В конце концов, против зла иногда помогает только другое зло.

– А он ведь обещал, что я смогу ему костюм на День города выбрать… Эх, врунишка.

Это было первое, что услышала Лора, когда закончила припудриваться, впервые обведя глаза розовым, а не черным, и въехала в комнату Джека, где Франц и Титания ее уже ждали. Сам Джек будто бы ждал тоже: лежал все там же и так же, вытянув руки по швам в своем алькове, но уже не под тканевым покрывалом, а под шерстяным. Очевидно, Титании было тяжело видеть, как ничего не меняется здесь, и поэтому она меняла, по крайней мере, одеяла. На подоконниках, тоже ее стараниями, стало в разы больше цветочных горшков с домашними растениями, перенесенными из лавки, которую Титания закрыла насовсем после того, как спонтанно уволилась ее помощница. Вокруг люстры, будто ажурный плафон, вился дым от благовонных палочек с амброзией.

Этот запах, как и сам дым, напомнил Лоре о спиритическом сеансе, и она поежилась, растерла выступившую под блестящими рукавами гусиную кожу, прежде чем проехать глубже в комнату и погладить маленькие декоративные тыквы с голубыми свечами внутри, стоящие в ее углах, вырезанные не очень ровно, будто бы трясущейся рукой. Раньше Джек расставлял такие по всей Крепости ко Дню города, и вместе, вчетвером, они украшали дом. Даже плели гирлянды из желудей и сухих вязовых листочков, а накануне проводили грандиозную уборку, подметали, мыли полы и стены очищающим настоем из зверобоя и лимонника… В этом году, конечно, все было по-другому. Все было неправильно и не так. Даже Барбара не бесновалась в предвкушении веселья, как обычно, а лежала так же неподвижно, как Джек, забившись в щель под его кроватью, не шевелясь и никому не отзываясь, будто бы и впрямь всего лишь тень, отброшенная стоящим в изголовье ночником.

– А я, кстати, действительно выбрал! Костюм для Джека в смысле, – снова заговорил Франц, стоя рядом с понурым видом, и махнул головой на спинку стула, где поверх таинственного черного пальто, в котором Джека принесли к двери Крепости, висел с виду непримечательный свитер крупной вязки, джинсы с коричневым ремнем и еще какие‐то цепочки, браслеты. – Жаль, что он не сможет его надеть… Хотелось бы мне взглянуть на него в таком прикиде. Эй, а ты почему еще не в костюме, Тита?

А действительно, почему? Лора заметила это только сейчас, когда посмотрела на Титанию следом за Францем. Прихлебывая из фарфоровой чашки, она сидела в кресле нога на ногу в том же платье, в котором обычно копошилась в сырой земле: зеленый батист в коричневую клетку, белые рукавчики, кружевной воротничок, вышитый передник. Следы почвы виднелись на ее локтях – видимо, уже не поддавались стирке. Никаких украшений, никакой прически или макияжа на Титании не было, будто она, как Франц, решила притворяться на День города самой собой. В прошлом году она, помнится, была какой‐то там египетской богиней, а в позапрошлом – цветком со смешным ободком в виде лепестков. Титания уважала Джека, а потому чтила его традиции. Она бы никогда не отказалась наряжаться тридцать первого октября, как бы глупо ни было восставать против Ламмаса в праздничном костюме. Если только…

– Я не иду на День города, – произнесла Титания, как какое‐то проклятие, заставившее Лору сжаться в кресле, а Франца – стиснуть края своего плаща.

– Мы… Мы с Лорой пойдем вдвоем? – проблеял он как‐то совсем уж испуганно даже по меркам своей обыкновенной лени и трусости. – Но ты говорила…

– Я говорила, что нам нужно будет отвлечь внимание Ламмаса, когда все соберутся на площади, и отвлекать его так долго, как получится. Но «мы» необязательно означает всех троих, – пояснила Тита, со звоном возвращая чашку на блюдце. Лора вдруг увидела, что там плещется вовсе не чай, а нечто янтарное, оставляющее разводы на стенках и щекочущее нос горькими травами. Вино из белладонны. Впервые ей тоже хотелось его выпить, пускай это и был яд в чистом виде. – Вы должны чем‐нибудь занять Ламмаса и оставшихся его компаньонов, пока я тоже не приду на праздник.

– Что конкретно ты собираешься делать и почему именно во время самого празднества, а не, скажем, до? Сейчас? – поинтересовалась Лора раздраженно. Идея разделиться и тем самым разделить силы – причем совершенно несправедливым образом, Королева фей против калеки с бессмертным суицидником, ага! – нравилась ей ничуть не больше, чем Францу.

– День города – это не что иное, как Самайн, – ответила Титания. За окном еще светило солнце, но Лора все равно была готова поклясться, что увидела в ее больших, совиных глазах луну, круглую, зрелую и жемчужную. – Осенний праздник Колеса, Предельный День, когда заканчивается год. Ни один другой праздник не стирает границы так, как это делает Самайн, ибо то похороны природы, а на похороны принято являться всем – и мертвым, и живым. Они оставляют за собой двери нараспашку, и мне нужно в одну из них войти, дабы забрать свое по праву. Как только я это сделаю, у нас будет шанс навсегда изгнать Ламмаса из города, но очень важно, чтобы он не прознал об этом раньше. И чтобы не успел начать то, ради чего собирает всех жителей на городской площади сегодня. – Тита замолчала на секунду, и луна в ее глазах осветила умиротворенного Джека. – Чтобы он не успел начать свое жертвоприношение.

– Жертвоприношение, – повторил Франц эхом, и Лоре жутко захотелось огреть его своей волшебной палкой, чтобы он завязал с этой своей привычкой нагнетать. – Ты уверена, что Ламмас планирует именно… г-хм… это? То есть убить весь город. Ты сказала, Херн велел тебе «не ходить на День города, потому что он будет еще хуже, чем Призрачный базар». Но вдруг он имел в виду не это? А что‐нибудь, ну, типа восстания, захвата власти…

– Ламмас уже нарек себя мэром, ты что, не видел листовки? – фыркнула Лора. – «Ламмасград, город вечного лета», и все такое. Жители у него уже по струнке ходят, потому что половина из них болеет, а вторая половина боится той же участи. Зачем ему еще тащить всех горожан на площадь, кроме как не на убой?

– Сомнений нет. Так оно и будет. – Твердый голос Титы, подтвердивший это, погнал мурашки у Лоры по спине. – По-другому не поставить на место Колесо. По-другому духи пира не вернутся.

– Духи пира, – повторил Франц, и Лора, все‐таки не выдержав, достала из своего клатча топорщащуюся волшебную палочку и, подъехав поближе, как следует хлестнула его по спине. – Ауч! – подпрыгнул он. – Я просто так и не понимаю, о ком именно мы говорим! Кто такой наш Джек? Я всегда считал, что он вроде тех оживших пугал, которые фермы сторожат, только посолиднее, но ты утверждаешь, что он…

– Самайн, – Титания вздохнула, подошла к его постели и, заняв место Франца возле изголовья, материнским жестом пригладила на Джеке одеяло, словно оно каким‐то образом за эти несколько минут могло скомкаться. – Он дух, рожденный пиром, что устроили первые люди в честь окончания сбора урожая. Вот что это значит. Как и Ламмас – воплощение Ламмаса и есть. Всего праздников Колеса восемь, а значит столько же и духов пира быть должно: Самайн, Ламмас, Мабон, Йоль, Имболк, Остара, Белтайн, Лита…

– И что же случилось с остальными? – задумчиво протянул Франц. – В той твоей легенде, которую тебе один из твоих «обедов» рассказал, об этом ничего не было?

– Не знаю. Мои дети разделались с ним раньше, чем он закончил, – сказала Титания почти грустно. – Но, полагаю, что остальные духи пира могут быть… мертвы? – Это тоже прозвучало, как вопрос. – Я лично никогда их не встречала. Я даже не уверена, были ли они. Быть может, Ламмас хочет не воскресить их, а создать. Или я и вовсе ошибаюсь, не понимаю что‐то, но… Это единственное Колесо, которое я знаю. Это единственное, ради чего человек может принести в жертву целый город – ради своей семьи.

– Но Джека он ведь ненавидит, – возразила Лора и подкатила коляску еще ближе к ним двоим, вплотную, потому что почувствовала странное желание с ними сейчас не разлучаться. Расставание и так им скоро предстоит, возможно, уже навек. – А он ведь должен быть частью семьи Ламмаса в таком случае, не так ли? Частью Колеса. Однако Ламмас сделал все, чтобы заставить Джека страдать. Это, знаешь ли, как‐то не похоже на братские узы.

– Именно поэтому мне и кажется, что мы где‐то да упускаем нечто важное из виду, но… Что есть, то есть. Нет времени копаться дальше, корни этого цветка уходят слишком глубоко. Я надеялась, что сегодня Джек пробудится… Сидела здесь с самого утра… Ведь Самайн не может Самайн не встретить, верно? Но, похоже… – Тонкая ладонь Титании легла на его тыкву, ласково потерла гладкую оранжевую корку у черных треугольных глаз под сухим зеленым хвостиком на темечке, а затем точно так же погладила шершавые половицы под постелью, но на самом деле – Барбару, утопившую их в тени и будто бы тяжело вздохнувшую от прикосновения. После этого рука Титании вернулась обратно к тыкве Джека… И сжалась на ней в кулак. – Сон его глубок. Так пускай и дальше спит. Мы его посторожим и защитим. Ничего, кроме этого, – ничего, кроме нас троих, – между разрушением и Самайнтауном больше не стоит. Отвлеките Ламмаса, – напутствовала Титания опять, и смотрела она почему‐то именно в лицо притихшей, нервно заламывающей пальцы Лоре, а не Францу, стоящему с ней рядом. – Не дайте ему ритуал начать. Продержитесь до моего прихода любой ценой и Самайнтаун защищайте.

– Вдвоем… – простонал Франц, заставив Лору закатить глаза, и отвернулся к двери.

Больше он ничего не сказал. Лора – тоже. Ибо Титания обладала уникальной способностью рассказывать что‐то, умалчивая практически обо всем. Лора буквально на коже ощущала те туман и тьму, из которых она сплетала сети для сегодняшнего зла, и ей оставалось только слепо верить, что паутина эта достаточно крепка, чтобы в ее силки поймалось само лето. Несомненно, никто не смел безнаказанно вторгаться в дом Королевы фей, а нарушителей у королев принято казнить. Титания, сосредоточенная, но спокойно потягивающая вино из кружки, точно хищник, отдыхающий перед охотой, к этой казни явно подготовилась. Ее решительность была заразна, и Лора с осторожностью позволила себе ею заболеть.

Весь настрой портил только Франц. Глядя ему вслед, молча вышедшему из комнаты, чтобы спуститься и завести «Чероки», Лора чувствовала, как возвращается тревога. И неизвестные сомнения, что явно его терзали, тоже цеплялись к ней. Лора не понимала их природу и причину, потому что так и не открыла тот черный конверт, который Франц, найдя тогда на пороге, тут же убрал и спрятал от нее. Они оба по-прежнему держали свои секреты при себе, и Лора молча надеялась, что один такой не сведет сегодня их всех в могилу.

Спустя пятнадцать минут они уже выдвинулись. Сели в «Чероки» втроем, но доехали до площади уже без Титании – она попросила высадить ее на ближайшем перекрестке, где было полно машин и возвышался указатель: одна дорога вела обратно к дому, вторая – к торговому центру в Светлом районе, третья – к городской площади на реке, а четвертая – к Старому кладбищу у вязового леса. Учитывая, что сейчас было неподходящее время для шоппинга, Лора ничуть не удивилась, когда она пошла именно по четвертому пути. Ее стройный силуэт двигался не так, как раньше. Осанка строгая, руки вытянуты вдоль тела, но напряжены, ладони сжаты, а подбородок задран вверх. Титания выбралась из их машины просто Титой, а скрылась меж домов и деревьев, сойдя с асфальтированной дороги, уже Королевой фей.

Лора глубоко вздохнула, прижавшись носом к щели приоткрытого окна, откуда потянуло дождевой прохладой с шипучей карамелью из детских корзинок, и закинула леденец в рот. Вкус вишни после Лавандового дома почему‐то напоминал вкус крови, и Лора невольно подумала о том, пил ли ее Франц перед выходом из дома. Если им правда придется вдвоем предотвращать кровавую бойню, то они должны быть во всеоружии – и уж точно не падать в обморок от обезвоживания в процессе.

– Уже есть идеи, как мы Ламмаса отвлекать будем? – спросила Лора скучающим тоном, развалившись на задних сиденьях. В этот раз она уступила переднее Титании и не пожалела – одной сзади оказалось очень удобно!

– Не-а, – ответил Франц. – Но надо бы придумать…

– Так придумай, гений.

– Сама придумай!

– Обалдеть, – удивилась Лора, но вовсе не тому, что ее командная работа с Францем явно была обречена. Франц несколько раз стукнул по рулю, сигналя тормозящей впереди машине: на подъезде к площади они неожиданно встали в самую настоящую пробку, каких в Самайнтауне практически никогда не бывало. – Посмотри, сколько там людей! Прямо как на Призрачный базар, не меньше. И все в костюмах… Интересно, как Ламмас все‐таки заставил их прийти? Я была уверена, что никто в здравом уме и носа из дома не высунет. Неужто все дело в страхе?

– И в клематисах, – скривился Франц, растирая шею одной рукой. Очевидно, воротник дешевой рубашки, позаимствованной из проката, был слишком тесным и душил его. – По радио сегодня передавали, что на городской площади «всем заболевшим будут раздавать бесплатно чудодейственную микстуру от лихорадки, одобренную самим новым мэром». Нужно только прийти и – оп! – ты и твои близкие здоровы!

– Да ладно? Каким идиотом надо быть, чтобы купиться на это? Что кто‐то будет давать тебе что‐то столь ценное, ничего не прося взамен…

В зеркале заднего вида насмешливо блеснули клыки и бледно-оранжевые глаза.

– Поговорим об этом, когда тоже будешь блевать кровавыми розочками и не знать, что еще делать, кроме как плакать и молиться.

Звучало резонно. Рассматривая улицы и прохожих, Лора видела воочию, на что способен Ламмас, и отчаяние, им порожденное: по тротуарам брели не только радостные, наивные, ничего не подозревающие дети с плетеными корзинками для сластей в костюмах плюшевых мишек и принцесс, но и люди ссутулившиеся, болезненные, со впалыми щеками и платками в рукавах на тот случай, если снова нападет кашель. Издали их кровь, смешанную с цветочными лепестками, можно было спутать с яркой вышивкой на ткани. Следом, будто подгоняя и следя, чтобы жители никуда ненароком не свернули, шагали подчиненные Ламмасу трупы. И все как один в самых примитивных костюмах привидений – белых простынях с прорезями для глаз, которые хорошо скрывали их опухшие лица, покрытые иссиня-лиловыми пятнами. Лора узнала их лишь по раскачивающейся походке и тому, как много однотипных костюмов наводнили улицы – и каждый «призрак» шел рядом с какой‐нибудь семейкой или небольшим столпотворением. Они напоминали пастухов, сопровождающих овец, и Лоре сделалось не по себе, когда один из них уставился на их машину в упор. В руках у него, высунувшись из-под простыни, болталась соломенная кукла с пестрыми лентами, вплетенными в юбку из фуража. Лора насчитала еще с десяток таких кукол на деревьях только на одной улице, пока они проехали, и еще двадцать, когда Франц наконец‐то припарковался в плотном ряду машин в начале Рябиновой улицы. Эти проклятые соломенные куклы были повсюду, как и жители Самайнтауна – точно такие же куклы для Ламмаса.

День города, однако, проходил так же, как и во все предыдущие года, а может, даже наряднее и пышнее. Ничего на городской площади, круглой, как монета, и разрезанной поперек рекой, больше не напоминало о кошмарах Призрачного базара: вместо шатров – скамьи и лавки, вместо амулетов и проклятых вещиц на них – съестные угощения. Традиционный хлебный пудинг, яблочная пастила, оладьи, кукуруза-гриль, сосиски в тесте… Узнать места, где прежде чавкали под сапогами лужи из цветов и крови или лежали мертвые тела, можно было лишь по грязным трещинам в асфальте меж брусчаткой, слишком темным для светло-синего камня. Целая очередь выстроилась к чану со смородиновым пуншем, такому большому и глубокому, что в нем можно было утопиться вчетвером. На поверхности вместе с палочками корицы и лавровыми листами плавали мятые засахаренные яблочки, и любой желающий мог наклониться, держа руки за спиной, и попробовать выловить их зубами. Нимфы-лампады с челюстями, как у гончих, справлялись с этим просто на ура! Некоторые из них, голубокожих, раздавали «Ихор» на пробу в рюмках из-за соседнего стола. Проезжая мимо, Лора впервые увидела воочию, как его готовят: одна из нимф надрезала вены вдоль и сливала кровь, как золото, в кастрюлю к водке, лакрице, морской соли и росянке. Едва первая капля успевала соединиться с дымящейся настоянной водой, как тут же приобретала такой же солнечный искристый цвет. Сладостью «Ихора» тянуло аж через всю площадь, и точно так же к ее источнику стягивались горожане.

Франц шел через площадь быстро, но Лора ехала еще шустрее – как всегда, впереди него, давя ругающимся прохожим ноги и рассекая толпу, как топор волну. Они вместе миновали круг из шестов с насаженными черепами животных, между которыми желающие протягивали и туго завязывали красные нити на долгую жизнь, а затем обошли невысокий помост, где ифриты – красные и горящие, как само пламя, джинны – жонглировали живым огнем, заставляли его танцевать и принимать различные формы. Всюду гремели полупустые дубовые бочки, откуда в железные кружки и бумажные стаканы разливали имбирный эль, и толпы ряженых, в глупых костюмах, с глупыми же лицами, скакали по всей площади, таская бесплатные угощения с общих городских столов, будто прошлое их ничему не научило. Впрочем, в этот раз никто для них не готовил – жители сами несли накрытые фольгой блюда из дома, ибо существовало негласное правило: в День города, чтобы есть, ты сначала должен накормить.

Каждый год Лора озиралась по сторонам так же, как в первый, и все не могла понять, на что этот праздник походит больше: на безумство или же семейное застолье. Незнакомцы в этот день становились знакомыми, обменивались сладостями, угощали чужих детей и друг друга; пели старинные песни на вымерших языках, разводили маленькие и большие костры, рассказывали о себе и об умерших, вспоминали, играли в «чертов предмет», когда нужно было сунуть руку в таинственный закрытый ящик и постараться высунуть ее невредимой. Лора слышала, как на противоположном конце площади, через реку – стороне Светлого района, – поет группа Душицы, в то время как на стороне Темного бренчал костяной оркестр. Надо признаться, гремящие костями скелеты даже с пустыми глазницами и без мяса на пальцах умудрялись безупречно играть на виолончели, скрипке и дуть в саксофон (правда, не понятно, чем и как).

Несмотря на то что официально День города начинался только после заката, почти все жители уже были здесь. На небе же только смеркалось. Солнце протянуло луч к пурпуру горизонта, будто тоже подвязало нарядное платье из кучерявых облаков шелковым пояском. Темно-фиолетовый свод мерцал и гремел где‐то вдалеке от неспешно плывущих к городу грозы, которой пахло в воздухе, как яблоками в еще теплой и густой карамели, что грызли и лизали на бегу дети.

Все вокруг было идеальным олицетворением единства мертвых и живых – словом, самого Самайна. Так, как должно было быть, и даже лучше. Так, как понравилось бы Джеку, будь он здесь.

И это было странно.

– А где цветы? – встрепенулась Лора.

Сколько бы она ни вертелась по сторонам, сколько бы ни вглядывалась в затравленно улыбающиеся лица, украшения из засушенных ягод, обвивающие прилавки и сами столы, всюду виднелась только осень – и никакого лета. Ни Ламмаса, ни его обещаний превратить Самайнтаун в пресловутый Ламмасград, ни клематисов и той зелени, которую можно было лицезреть две прошлые недели как символы его завоеваний. Ветер, несущий шипение взрывных леденцов и пар отварной кукурузы, посыпанной тертым сыром и чесноком, нес с собой и сухие листья, сметал их Лоре под колеса, оранжево-красные, как и все вокруг. Даже на стенах жилых домов по другую сторону дороги, где раньше камень крошился под цепкими бутонами клематисов, не осталось никаких следов злополучного цветения. Изумрудный плющ, прежде оплетший фонарные столбы, тоже ссохся, будто передумал их обвивать, и отпал. Лора подъехала к одному такому, растерла в пальцах то, что осталось от стеблей, как пыль.

«Осень все же лето уничтожила, – подумала Лора – Сегодня и вправду истинный Самайн».

«Или…»

– Что‐то не так, – сказала Лора. – Ламмас мечтал о вечном лете, помнишь? Так где оно? И где он сам? Мы проехали через всю площадь, но я не вижу ни его, ни Херна, ни других. Даже трупов-марионеток нет! На площадь сгоняют, а сами не идут. Эй, Франц?

Лора развернула к нему коляску. Он следовал за ней так безмолвно, погруженный в наблюдения и мысли, и выглядел тоже так, будто хотел уйти, а их план как вероятность умереть сегодня совершенно его не беспокоит (хотя последнее вполне закономерно). Он что‐то – или кого‐то – высматривал в толпе, рыскал бледными глазами поверх чужих голов и переминался с ноги на ногу в своем идиотском, уже изрядно помявшемся костюме неудачника-вампира, пока Лора не ударила его кулаком в колено.

– Франц!

– Ауч! – скривился он. – Ты сегодня весь день будешь меня бить?!

– Да, если не возьмешь себя в руки! Что с тобой?

– Все со мной нормально. Мне… Мне просто надо отойти ненадолго, ладно?

– Что?

– Побудь здесь. Двадцать минут, не больше! Я клянусь. – Он посмотрел на нее так, будто от этого зависела его жизнь. Нет, его смерть. – Подумай пока, как мы можем Ламмаса отвлечь. Может, нам залезть на сцену и отобрать микрофон у Душицы, а? Я приду, и мы здесь такой переполох устроим!

– Франц, я не понимаю. Ты…

Он оперся о подлокотники ее коляски, наклонившись, и их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга, как там, возле реки. Острый нос, тонкие губы, высокие скулы и пушистые, как у девочки, ресницы. Только такая дура, как Лора, могла обзывать его уродцем. Только такая дура, как Лора, могла вдруг растеряться и проглотить свой ядовитый, колющий язык, когда Франц так очаровательно улыбнулся ей, демонстрируя и клыки, и ямочки на щеках, чтобы придать своему голосу елейность:

– Всего лишь двадцать минут, моя фея.

– Нет!

– Уверен, ты сможешь выдержать нашу столь короткую разлуку.

– Я сказала – нет! Ты что, не слышал? Нам нельзя разделяться, Титания велела…

– Мы не разделяемся, я просто сбегаю и на кое-что взгляну. Одна нога здесь, другая там. Я скоро, честно!

– Не смей снова бросать меня одну на площади, придурок!

Она выбросила вперед руку, но черный бархатный плащ проскользнул сквозь пальцы. Ее крики Франц уже не услышал или же просто сделал вид, что не слышит, пробираясь через толпу туда, откуда они пришли. А толпа была плотной, непроницаемой, и Лора знала, что утонет в ней, если попробует за ним погнаться. Ее снова будет мотать по всей площади, как тогда, когда из-за Франца она впервые повстречалась с Ламмасом, или как на Призрачном базаре, где она упала дважды или даже трижды, разбив все локти, ладони и колени. В те разы она не плакала, но вдруг разрыдалась сейчас. Горячие слезы навернулись на глаза, может быть, от обиды, а может, от страха. Она тут же проглотила их и утерла блестящим рукавом, чтобы не потекла подводка. Очевидно, это и называют справедливостью: Лора заварила всю эту кашу одна – одна и будет ее расхлебывать.

Потому что спустя двадцать минут Франц не вернулся. И спустя сорок тоже. И даже спустя час.

– Твою мать! Твою мать!

Она ругалась, катаясь на коляске туда-сюда, и на смену отчаянию пришла злость. Небо темнело, всюду загорались факелы и болотные огни, а значит, наверняка близилось и жертвоприношение. Сумка-клатч болталась на плече, ее содержимое опять ее звало, когда Лора тщетно пыталась забыть о Франце и перестать на него надеяться. Но что, если он попал в ловушку? Ведьмин камень в ее ладони, однако, оставался черным, не горел, о беде не извещал. Значит, дело в чем‐то другом. Что, если он просто бросил их? Виновато ли в его исчезновении то проклятое черное письмо? Почему же она тогда не сунула в него свой нос и не прочла!

Безглазые улыбающиеся тыквы пялились своими пустыми прорезями на нервничающую Лору со всех сторон, будто злорадствовали. Пытаясь успокоиться, она принялась считать их. Одна, две, три… Их было столько же, сколько и соломенных кукол, сидящих на них верхом или раскачивающихся на их крючковатых хвостиках. Тыквы большие и пузатые, гладкие и пупырчатые, голубые и серые, белые и оранжевые. Наставленные друг на друга, нагроможденные в телегах с сеном и кабачками, разложенные под фонарями и в углах, на прилавках, столах, скамейках. Из одних тек холодный лазурный свет – те самые белоснежные свечи с голубым огнем, которые было запрещено тушить, – а из других свет тек зеленый, изумрудный, как трава, – болотные огни, души утопленников, попрятались в них, играя друг с другом в прятки. Впереди, у фонтана, с треском и восторженными визгами заполыхал высокий костер на пирамиде из вязовых поленьев. От него по площади прокатился такой жар, что даже у Лоры, держащейся от него поодаль, вмиг пересохли губы. Наплевав на то, что еще недавно на том же месте висели части человеческого тела, вокруг вытанцовывали юноши и девицы в деревянных масках, с завитыми рогами и хвостами кошачьими, скорпионьими, лисьими. Они водили хоровод, целовались, смеялись, пили по очереди из одной увесистой кожаной фляги, и Лора вдруг поняла: Ламмас делает это опять.

Он опять отравляет жителей. Только в этот раз отрава не в еде и напитках, а в самом воздухе. Точнее, в тех, кто выдыхает его вместе с заклятиями.

«Это ведьмы?» – сощурилась Лора, вглядываясь в толпу.

Лора бы и не заметила их среди ряженых, если бы они вдруг не стали бросаться друг за другом в пляс. Конечно, были и те, кто веселился на празднике с самого начала, – не то слишком глупые, не то безумцы какие, но теперь Лора не находила среди них ни одного грустного лица. И ни одного разумного. Зато были лица сосредоточенные и нахмуренные, шепчущие что‐то, причем и губы двигались синхронно. Все были женщинами и все в лиловых остроконечных шляпках, какие они носили на День города каждый год, выражая свою преданность ковену.

«Вот же двуличные стервы!»

Титания, поделившаяся своими сомнениями во время одного из чаепитий, оказалась права: у Ламмаса в городе куда больше друзей, чем недругов, и большинство из них на самом деле дружили с ним уже давно. Кто‐то из «друзей» ведь должен подмешивать другим яд, как это делала Лора.

Или накладывать на весь город не менее ядовитые чары.

Вот, каким День города был на самом деле: ожившие трупы – пастухи, сцена с Душицей на другой стороне и прилавки с этой – ограждения, а сама площадь – загон для послушного, усмиренного стада. Самое что ни на есть настоящее жертвоприношение.

И Ламмас уже начинал его.

– Твою мать! Твою мать!

Лора забормотала снова, отъехала от ведьм и толпы подальше, забилась в угол, боясь, что заклинания и на нее подействуют. Она хорошо помнила наказ Титы оттягивать ритуал, насколько это возможно, но не менее хорошо помнила и то, что именно Тита из них троих самая сильная. Нет, не так. Она единственная, кто этой силой вообще обладает по-настоящему. Что может противопоставить воплощению лета бывшая русалка, навлекшая на саму себя несчастье? А вампир, который порой без помощи не может даже встать с кровати, потому что в нем всего две капли крови? По одной на последние две извилины мозгов, очевидно. Голоса Лоры хватит максимум на то, чтобы одурачить, и то лишь одного, не многих. Как же ей привлечь внимание целой площади, разделенной Немой рекой, и этого вечно улыбающегося овцевода?! Залезть на сцену, что ли, со своей коляской и попросить у Душицы микрофон… Или изобразить в толпе сердечный приступ? Наехать колесами на ноги одной из ведьм?

«Думай, Лора, думай!».

И она придумала.

Франца ждать больше не имело смысла. Не стоило изначально полагаться на него. Он всегда думал лишь об одном себе. И она всегда думала лишь о себе. Так зачем кому‐то из них меняться?

Лора снова осмотрела площадь и подкатилась к ближайшей башенке из трех одинаково пузатых рыжих тыкв. На самой верхней, балансируя, сидела соломенная кукла. Лора подтянулась к ней немного, насколько ей позволяли это налитые свинцом ноги, и сдернула куклу за лоскут растрепанной юбки вниз. Сжала в пальцах, да так сильно, что посыпалась солома, и вгляделась в ее нарисованное краснощекое лицо, которое улыбалось ей глумливо.

Ифриты, джинны, вейлы, нимфы, болотницы, гримы, оборотни, вампиры, мертвецы и гули, сытые множеством самайнтауновских смертей, но все равно облизывающиеся. Душица, поющая на сцене дрожащим, впервые фальшивым от тревоги голосом, и муж Наташи, которого Лора случайно увидела слоняющимся в толпе, одинокого и потерянного. Сама Наташа. Сама Титания. Все они… Никто из них не заслуживал сегодня умирать.

Однако теперь для Лоры вопрос стоял иначе.

Как не умереть ей?

– Встреться со мной, Ламмас, – сказала Лора кукле, приблизив ее к лицу. – Как можно скорее. Прямо сейчас! Иначе… Иначе будет слишком поздно. Титания знает, как тебя убить.

* * *

Вязовый лес, как и всегда, был темным и диким. И она была точно как этот лес – тоже дикая, тоже с темнотой в глазах, тоже с непокорным неприрученным зверьем, скребущимся у нее под кожей. Молодые ветви гладили ее по спине, будто приветствовали, а заскорузлые, которые она отодвигала с нехоженой тропы рукой, хлестали так больно, словно наказывали за то, что им пришлось долго дожидаться.

Титания наконец‐то вернулась домой.

Одна, босая, разувшаяся на краю дороги, чтобы чувствовать ступнями стылую сырую землю и чтобы пальцы погружались в нее, рыхлую, а силы этой земли наполняли ее, она брела через вязовый лес. Сердце неистово колотилось в груди, да не как у хищника, а как у добычи. Тревожно было в этом лесу, страшно в собственном родном чертоге. Ибо в прошлый раз она была здесь со стражем, предводителем Дикой Охоты, и когда звук его шагов нарастал, все вокруг, наоборот, затихало. Титанию же лес встречал громко, практически выл, и гул стоял такой, будто природа устроила торжественный пир. Щурясь, внимательно глядя вниз на бурелом, чтобы не споткнуться, Титания видела, как режут и вспахивают землю лей-линии. Голубые, светящиеся, тонкие, как вены на человеческом теле, уходящие на многие мили вглубь леса. Лей-линий было так много, точнее – повсюду, и они соединяли между собою миры. В такие дни, как в Самайн, на них можно было играть, как на лире, – столь крепкие, столь тугие и яркие струны, напившиеся закатного света и полуночного молока. По неосторожности ничего не стоило о них порезаться – или порезать ими.

Там, где лей-линии натягивались слишком сильно, открывались двери, точно в перетянутой ткани образовывались прорехи. К одной из таких дверей Титания и шла.

Но сначала…

В вязовом лесу Самайнтауна она бывала всего четыре раза. В первый раз, когда сбежала из своей Страны и повстречала Джека, а затем ушла за ним, укутанная в его верхнюю одежду, и даже не оглянулась, боясь, что вслед ей смотрят голодные маленькие глазки. Второй раз – когда она откликнулась на зов темной половины года, лет пять спустя и, кажется, тоже накануне Самайна, спустя час после первого своего убийства в городе. В крови, изодранном наряде, как обычно, босиком, Титания бежала сюда, потому что побоялась гнева Джека и той вины, укол которой впервые ощутила. Лес звал ее, звало первобытное нутро, а стоило ей переступить его черту – начали звать дети. Титания тут же бросилась обратно, Джеку в руки, и рыдала на груди – так рыдала! – точно сама была дитем.

Между третьим разом и четвертым прошла всего неделя, но с каждым новым визитом ей становилось лишь страшнее.

Любой хруст под ногами воспринимался как угроза. Любой запах – как чужой, даже если пахло любимой сыростью, землицей с перегноем, которую она неосознанно растирала по рукам, когда пересаживала цветы из горшка в горшок. Через кромку леса Тита и вовсе пробиралась добрых полчаса – шаг вперед и шаг назад. Потом обратно. Она мялась и топталась, оглядывалась на пустынную в этот день дорогу, соединяющую строй вязовых деревьев со Старым кладбищем. Вороны кричали, будто тоже пытались отговорить ее, и в какой‐то момент Титания сдалась. Зашипела, развернулась и кинулась назад. Но опять остановилась. Джек…

«Сделай это ради Джека. Сделай это, потому что он твоя семья».

Ведь Джек бы так же поступил ради нее. Не было ничего, что он уже не делал. Он даже умер – нет, уснул! – ради того, чтобы они были в безопасности. Сорок лет Титания доставляла ему проблемы, подводила, разочаровывала – убивала, когда клялась не убивать, и только плакала под одеялом, пока он все чинил. Слабая, слабая. Когда она стала такой слабой? Такой никчемной, такой хрупкой. Это с ней сделала его забота. Хищный цветок перестает быть таковым, если оказывается в неволе, в теплом доме, где в нем разглядели розу и решили беречь его под стеклянным колпаком от всех бед. Титания с Джеком расцвела, но иначе.

Однако ей пора вернуть себе шипы.

Она тряхнула головой и ступила в чащу, а затем углубилась дальше в лес. Гладила молодые ветви, позволяла им гладить себя. Страх не отступал, но вдруг оказался вполне терпим и сносен. Не было в лесу никогда ее детей и двери, что открылась бы сама, не изъяви она подобное желание. Не было зова Волшебной страны, не было ничего опасного в том, чтобы гулять здесь, лазать по деревьям и карабкаться, сколько ей захочется. В лесу всегда были только лесные звери – и ее выдуманный страх. Прошлое никогда не преследовало Титу – она сама взяла его с собой, лелеяла, обняв свои кошмары. Оказалось достаточно разжать руки, чтобы отпустить их.

– Здесь.

Несмотря на то, сколь редко Титания бывала в вязовом лесу, она могла поклясться, что по памяти отыщет любое древо, даже завязав себе глаза. А древо, возле которого когда‐то пала, – и подавно. Лес будто все время держал ее за руку, вел к сокровищу, которое она однажды похоронила в его недрах. Должно быть, мечтал поскорее его вернуть, ведь такая сила как заноза – вредит, зудит и чешется. Титания закопала тогда, сорок лет назад, здесь одновременно и отраву, и лекарство.

Как отрава оно отпугивало живность – Титания прислушалась: и вправду никого. Даже птицы упорхнули, оставили ее наедине с предназначением и последними крупицами нежелания его принять. Как лекарство же, самой земле ее сокровище дарило благо: она узнала это место по пышным красным макам и по клочку высокой лоснящейся травы на выжженной осенью тропе. Но маки – только авангард; там, за ними, сокровище охраняла истинная стража – бдительные сонные цветы и колючий терн. За это время они до того окрепли, что от их пыльцы даже Титу почти склонило в сон. Она моргнула, отряхнулась, наклонилась вниз и зарылась рукой в траву, затем – в землю, разгребая ее длинными ногтями.

Раскидистый вяз над головой шелестел от ветра.

– Здесь, – повторила Тита шепотом.

Здесь она пала перед самим Самайном и склонила голову под его косой, приготовившись ее лишиться. Здесь она уронила свою корону из серебряного света, диадему, сплетенную первородным восьмилапым пауком. Уронила и оставила, надежно зарыла ее в утробу Самайнтауна, ибо не была она больше Королевой фей – отныне она была самой собой.

Но разве это не одно и то же?

Диадема вынырнула из земли будто бы сама, или же Самайнтаун выплюнул ее – прямо Тите в руки. Чистую, сияющую, будто все это время ее хранил бархатный ларец. Паутина, образовывающая обруч, на голове прежде ощущалась невесомой, но держать ее почему‐то было невероятно тяжело. Точно роса, в ней запутались капли хрусталя, и, как обреченные на гибель бабочки, дрожали в нитях хрупкие осколки.

Титания закрыла глаза и наклонила голову, собираясь короновать саму себя.

– Так и знал, что найду тебя здесь, красавица.

Диадема упала снова, второй раз за ее жизнь и за этот век. Правда, на сей раз Титания сама ее отбросила: отвернулась и смахнула назад в траву, дабы уберечь. Конечно, вряд ли она была нужна еще кому‐нибудь, кроме нее самой: то даже не реликвия, а регалия, всего лишь подтверждение власти, но не ее хранилище. Диадема была напоминанием о прошлом и ключом к его принятию. Она значила для Титы так же много, как мог бы однажды значить мужчина с рыжими кудрями, не стой он напротив рядом с тем, кто отобрал у Джека все. И улыбался.

– Добрый вечер, Королева, – помахал ей рукой Ламмас.

Титания вскочила и попятилась. Инстинкты, изогнувшие пухлый рот в зубастый серп, вскричали, чтоб она бежала, забыв про план и двери. Взгляд невольно заперебирал деревья, ища нору в их кроне, а мысли тем временем искали объяснение.

Значит, Ламмас не на площади? Прошло ведь не больше часа, как она пришла сюда! Он почуял в ней угрозу и велел Херну показать дорогу к месту, которое на свидании показала ему она? Или они ждали здесь с самого начала? Тита любой лес ощущает, как собственное тело, но в этот раз что‐то пошло не так. Ослабла, увлеклась, сглупила. Титания даже клематисовый запах не почувствовала, не услышала ни шороха. А Ламмас тем временем явно подготовился к их встрече – она поняла это, когда у нее вдруг закружилась голова и тело повело куда‐то в сторону. Где‐то рядом – может, под его пальто? – прятались ядовитые для фей рябина и железо.

Понимая, что других вариантов нет, – диадема не столь для нее важна, как время и покой, чтоб дверь нужную успеть открыть, – Титания развернулась и бросилась бежать, но оступилась уже на полушаге. Над ухом что‐то просвистело, всколыхнуло волосы и ворот платья – кажется, стрела. В руках Херна дребезжал, словно пел, прямой английский лук с блестящей тетивой, которую уже отпустили его пальцы. Выстрела было целых два, но быстрых, как один.

– Прошу тебя, не дергайся! Ты делаешь только хуже, – взмолился Херн, когда Титания заметалась и зашлась животным рыком, вдруг оказавшись пригвожденной к вязу за ее спиной.

Стрелы не пронзили плоть, но все равно держали крепко: воткнулись в дерево по бокам от головы и протянули под самым горлом железный шнур, так туго, что она едва могла сглотнуть, не то что просунуть под ним ладонь и хоть немножечко ослабить. Стрелы жалили ее при малейшей попытке их коснуться, жгли, будто раскаленной кочергой. Выструганные мастерской рукой, гибкие и с серым опереньем, как ее испуганные круглые глаза. Вот, кто яд для яда нес! Херн, мерзавец, разом использовал те две единственные вещи, что были ей не по зубам! У Титании дрогнули колени, пошла кругом голова. Она вцепилась ногтями в шнур, но тут же отпустила. Ожоги, оставленные им, лопались, и наружу рвался темно-желтый гной.

Лицо Херна выглядело мрачно, но Титанию было уже не провести. Тогда в лесу, на их свидании, он ей поддался, чтобы бдительность и подозрения усыпить, но теперь же предстал во всей своей красе. Ловкий, смертоносный, меткий… Лживый, подлый, лицемерный! Истинный охотник на зверье. Титания запечатляла чернилами потери на своих руках, а Херн – победы. Там, в историях на его предплечье, обнаженном коротким рукавом футболки, стрела вонзалась в сердце священного оленя. И Титания чувствовала себя как тот олень. Она все еще брыкалась, шипела, кусала воздух, когда Ламмас, обойдя Херна, подошел чуть ближе и, разглядывая ее все еще довольно‐таки издалека, задумчиво сказал:

– Хм, вот это зубы… Боюсь, как бы она мной не отужинала. На всякий случай подержи ее, будь добр.

– Зачем? – Херн выпрямился, плечи поднялись, желваки заходили на лице с щетиной длиннее и небрежнее, чем Титания видела когда‐либо раньше на его щеках. – Теперь у нее нет другого выбора, как слушать, а я смогу ее уговорить. Я ведь обещал. Она отдаст…

– Пальцы‐то? – насмешливо спросил Ламмас. – Сама себе отрежет? Как ты себе это представляешь?

– Что? Какие еще пальцы? – Успей Титания влюбиться в Херна чуть сильнее, то, возможно, даже поверила бы, что он правда испытывает ужас. Ее подергивающиеся уши уловили скрип его зубов, взгляд – как сузились и потемнели его глаза, малахитовые, подернутые морозной йольской пеленой.

– Ты ведь сам мне сказал, что ее пыльца способна «жизнь ткать из ничего». Что ты ни у кого такого дара не видел, и что, возможно, это именно то, чего нам не хватает, чтобы конструкция перестала распадаться.

– Именно! Я сказал «пыльца», а не пальцы!

– Но ведь фейская пыльца развеивается сразу, как осядет, поэтому и надежнее взять то, что может источать ее. То есть пальцы феи. Увы, в Благом дворе дела идут слишком ладно, чтобы там интересовались нашим миром, поэтому остается двор Неблагой. А в Самайнтауне, как ты знаешь, живет лишь один его представитель…

Титания притихла и невольно опустила глаза. Даже сейчас ее пыльца сыпалась, янтарная; стекала по кончикам пальцев вместе с пóтом и мерцала на маковых лепестках и черных бутонах сонных цветов. Из нее Титания плела гламор и ткала путь цветов, их душу. Это были не просто очередные феромоны, как те, которые сводили мужчин вокруг с ума, и не простая физиологическая жидкость, как слюна. Это было то же самое, что кровь – ее натура. Отрезать пальцы? Он серьезно? Но пыльцу они ведь источают не сами по себе! Разве можно снять с человека скальп и ждать, что его волосы будут продолжать расти? Разве можно снять со зверя шкуру и заставить ее скакать отдельно от него? Того, что останется на ее пальцах, если Тита их лишится, хватит не больше, чем на склянку.

Или этого ему достаточно? Или дело все же не в самой пыльце, а в связи с волшебством ее Страны? Оживляющим вопреки тому, как умертвляли ее жители и Тита; скрепляющим и дающим силу…

Не говоря ни слова, Херн резко шагнул вперед и сделал выпад. Титания даже вздрогнула от неожиданности. За его спиной, перетягивая плечо широким кожаным ремнем с кованными бляшками, вздымался колчан стрел. Одна из них вдруг оказалась у Херна во вскинутой руке, вытащенная быстро, одним движением. Наконечник, каменный и острый, почти чиркнул Ламмаса по подбородку, метя в шею, но замер в нескольких дюймах от нее. Титания тоже замерла. От вида крови, побежавшей у Херна изо рта вперемешку с фиолетовыми лепестками, у нее почему‐то заныло где‐то в подреберье.

– Слушайся меня, охотник, – спокойно сказал Ламмас. – Или, по крайней мере, не мешайся. Иначе не быть нашему обмену, будешь возглавлять Дикую Охоту до скончания веков. Этого ты хочешь?

Титания увидела, как у Херна дернулся кадык. Он сглотнул кровь и лепестки, закашлялся, и стрела упала. Внутри него во всей красе расцветало обещание – клятва верности, принесенная Ламмасу, не ей. Он еще несколько раз порывался устремиться к вязу, но каждый раз давился и, не в силах превозмочь ни боль, ни жажду наконец освободиться, отступал. Ламмас, неспешно двинувшись к Титании, будто провел между ними и всем остальным лесом невидимую черту.

– Вечно все самому приходится делать!

Он жаловался и ворчал, пока шагал, облаченный в черное: водолазка, брюки, плащ, одна темно-серая перчатка. Титания никогда прежде не видела его воочию, но точно представляла себе не так. Тело казалось слишком длинным, а лицо – слишком молодым. Непропорциональный, хромающий не то на одну ногу, не то на обе. Он напоминал Титании соломенную куклу, как та, что болталась на его кожаном ремне. Кудри светлые, льняные, а глаза черные-черные, почти зрачка не видно – и веснушки, веснушки! По всему курносому лицу, точно брызги ее пыльцы. Улыбался он и вправду жутко, так, будто хотел, чтобы у него порвался рот. Все зубы было видно – и щербинку между верхними в том числе. Но не казался Ламмас при этом ни милым, ни забавным, каким бы мог быть человек с такой мальчишеской, «сельской» внешностью. Вместо этого он казался абсолютно чокнутым. И благоговения пред ним, как пред силой лета, подобно силе осени, она не ощущала тоже. Но знакомое… Нечто знакомое в нем все же было.

Еще одна спица Колеса.

– Херн говорил, ты с цветами ладишь. Как тебе мои?

Ламмас спросил насмешливо, когда оказался к ней вплотную. Даже досуха испитая рябиновым древком, едва дышащая – железный шнур, казалось, стягивает тем крепче, чем отчаяннее она пытается его порвать, – Титания взбрыкнула и ударила Улыбающегося человека наотмашь. Ногти ее рассекли воздух, но не широкую улыбку – он вовремя сделал шаг назад. Затем опять приблизился, и Тита поняла – второй раз ударить она уже не сможет: там, где на ее коже цвели черно-белые цветы, как память о возлюбленных, теперь расцветали клематисы. Тугие зеленые стебли обхватили щиколотки и запястья, развели их в стороны, а затем принялись мерзко пробираться под одежду и расти, расти, расти, покрывая ее, как кокон из хитина. Титания знала, что говорить с ними бесполезно, тем более когда хозяин рядом: язык клематисов еще более дикий, чем она, древний и запутанный. Трава позеленела под ее ступнями – чтоб не удушиться, стоять приходилось буквально на носках, – и в воздухе повеяло солнечным теплом. Лето потянулось к Титании и схватило. Она прижалась – нет, вросла – в вязовое древо, и вот Королева фей опять склонилась перед духом пира. Покорила ее осень, а подчинило себе – лето.

– Не волнуйся, мне нужны только кончики. Пальцы целиком я тебе отрезать не буду, у меня их и так много. Зачем мне лишний хлам?

Маленький серебряный ножик, похожий на перочинный, который Ламмас снял с ремня под своим плащом, заскользил через ее плоть гладко и легко. Ламмас придавил одну ладонь Титании к коре и расправил ее пальцы, принявшись поочередно срезать подушечки каждого из них, как ломти хлеба. От последней фаланги до основания ногтя, вдавливая лезвие по центру, чтобы, углубив затем, снять не только кожу, но и немного мяса. Будто кожуру счищал с морковки, кусочек за кусочком.

Титания завизжала. Не от боли – хотя больно было очень-очень, а потому, что больше сделать ничего и не могла. Однажды она уже лишилась своих крыльев – жесткая кора скребла изогнутую спину как раз там, где на лопатках бледнели розовые шрамы, – а теперь лишалась чар. Титания – не просто Королева фей и Матерь. Она еще паук. Плетет букеты, плетет их голос, плетет жизнь для попросивших о том людей, потому что сплести ее для тех, кого сама убила, она уже не может. Но что будет за паук без паутины? Кем она станет, если не сможет ее вязать?

– Еще немного… Ох, сколько пыльцы течет! Большой пальчик у нас самый сочный, а?

Маленькие отрезки плоти, розовые и нежные, с узорами на них, похожими на спилы дерева, Ламмас бережно складывал в отдельные платочки и убирал себе в карман. Кровь капала на его серую перчатку, на корни древа, платье Титы и траву. Сначала она кричала, но затем крик ее превратился в стон через стиснутые зубы. Раненый зверь в ней перестал бороться и звать на помощь, когда понял, что помощь эта не придет: Херн стоял там же, где до этого, за невидимой чертой, и боролся с собственным предательством, царапая пальцами грудную клетку. Больше подобраться к вязу он не порывался, и Тита не могла его винить, даже если и хотела. Она знала, что это такое – нести свое проклятие, и как сладко сама возможность излечиться от него. Сорок лет назад она была такой же. Сорок лет назад она бы тоже присоединилась к Ламмасу, повстречайся он ей раньше, чем Самайн.

– Почти закончил!

К тому моменту как Ламмас, напевая, принялся резать последний палец, голова Титании уже безвольно висела, поддерживаемая железным шнуром. Боль вспыхивала и угасала, сжигала и пульсировала в руках, словно Тита держалась за голую жаровню. Трава под ней сначала желтая, сухая, а затем позеленевшая, теперь сверкала алым, точно кто‐то расстелил рубиновый покров. Сжав и выкрутив ее мизинец поудобнее, Ламмас повернул ножик острием вперед, чтоб не цепляться за длинный ноготь, и протолкнул лезвие немного вкось. Титания снова вскрикнула, умытая в слезах, и инстинктивно дернулась. Клематисы захихикали, шурша, а затем вдруг стали отпускать. Сквозь звон, что стоял в ее ушах после собственного крика, Титания услышала характерный треск, с каким крошатся ветви, и Ламмас вдруг отступил назад.

– Все! – объявил он гордо, удерживая перед собой еще один маленький срезанный клочок. Обтерев лезвие ножа плоской стороной о листья, он спрятал его обратно за ремень.

Окровавленные руки Титании, с пальцев которых вязким сиропом тянулась кровь, безвольно опустились. Клематисы освободили сначала их, а затем ноги. Если бы не Херн, успевший подскочить и выдернуть одну стрелу из вяза, железный шнур ее бы точно задушил: Титания окончательно обмякла, навалившись на него.

– Тита, Тита!

– Проследи, чтобы она мне больше не мешалась, – велел Ламмас напоследок. – Ни в коем случае ее не отпускай, иначе наш договор будет расторгнут.

Сознание Титании, потускнев, испуганно спряталось в тайниках изувеченного тела. Руки Херна подхватили ее за секунду до того, как подхватил бы лес. Так ночь для Титании наступила раньше, чем для Самайнтауна, и она ушла в нее.

* * *

Для Лоры же битый час ничего не происходило, и это было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что жители Самайнтауна еще не лежали на жутких каменных алтарях, разделанные по частям, а продолжали веселиться, пить имбирный эль, плясать и мериться костюмами. А плохо, потому что Лора не могла понять, почему Ламмас не торопится: и к жертвоприношению не приступает, и на ее зов не откликается. Даже на площадь не приходит! Лора все‐таки вконец осмелела от отчаяния и объехала по периметру ее всю, стараясь не смотреть ведьмам в глаза и напевая под нос односложную мелодию, завораживая себя саму, чтобы ее не заворожил никто другой. Сжимая в одной руке черный камень на случай, если сквозь ее пальцы замерцают разноцветные всполохи, а в другой – острую заколку, чтобы, стиснув ее в кулаке, можно было легко привести себя в чувства, коль ведьминские чары все же подействуют, Лора исследовала центр города вдоль и поперек. Вместе с ней каталась соломенная кукла: Лора посадила ее к себе на колени, и вместе они смотрели, что творится на площади да как.

– Ну же! – воскликнула Лора в исступлении еще полчаса спустя. Она остановилась перед фонарем, в котором зажегся зернистый зеленый свет, и запрокинула голову к болотному огню, что висел под козырьком вместо лампы. Обращалась она, конечно, не к нему, а просто ворчала в воздух: – Ламмас, это важно! Имей совесть. Я отравила ради тебя целый город! Сделай одолжение и удели мне жалкие пять минут. Эй!

Лора перехватила куклу за ее плетенный поясок и потрясла перед своим лицом так, чтобы она посыпалась. Лоскутная юбка тоже заметно поредела за то время, что Лора таскала куколку вот так, метала и швыряла, вымещая злость. Она успела и покривляться перед ней, и побить, и даже пожонглировать, прежде чем окончательно сдалась. Вернулась к тыкве, чтобы посадить куклу на место, и потянулась вверх, к скрюченному корешку…

Но затем один из ее соломенных жгутов вместо рук поднялся и указал направо.

Лора сначала даже не поверила. Может, просто ветер играет с ней? Она ткнула в куклу пальцем и специально вернула на место ее руку, но та поднялась опять. И помахала вверх-вниз, как стрелка.

Друзья. Доносчицы. Зоркие глаза и указатели. Преданные слуги. Вот что такое эти куклы – жуткие, болтающиеся на деревьях по всему городу, как висельники; сидящие на витринах, оградах, бдящие неустанно, неустанно же подслушивающие. Неудивительно, что Ламмас так легко обвел весь город и Джека вокруг пальца. Эти куклы, марионетки-трупы, прожорливые цепкие цветы… Даже без Херна, той вампирши и других помощников он превосходил их четверых по всем критериям: сила, хитрость и, главное, безумие. Ламмас был везде, а Самайнтаун уже давно стал Ламмасградом. Возможно, гораздо раньше, чем Джек впал в этот глубокий вечный сон.

Лора снова посадила куклу на колени и поехала по ее указке. Сначала вправо, мимо чана с яблоками, где энергичные лампады не оставляли другим участникам и шанса; затем левее, когда кукла вдруг завалилась куда‐то в бок, будто упала нечаянно, но, стоило Лоре ее поставить, как она сделала это опять. И прямо, прямо, через мост и Светлый район, мимо сцены. Там Лора мельком увидела Душицу, взмыленную, измотанную, поющую непрерывно чужой репертуар, потому что другие музыканты, очевидно, отказались и потому что Ламмас вряд ли ей, как и всем, оставил хоть какой‐то выбор.

Вскоре кукла указала на берег Немой реки, точнее, на тропу, что шла ей параллельно, уходя к Старому кладбищу. Именно эту тропу так иронично сторожил во время Призрачного базара Джек.

Лора, пока ехала, невольно представляла, как он вышагивал по ней со своей косой и как болотные огни подсвечивали ему дорогу. Лорелее же никто почему‐то не светил: огней тут не было, лишь несколько фонарей мерцало вдалеке, и там, где могильный холод сталкивался с теплом толпы на площади, соломенная кукла наконец‐то вновь махнула ей. Лора вздохнула с облегчением: слава Осени, ей не придется трястись до самого кладбища по брусчатке! Руки, крутящие колеса, уже начинали уставать.

Она скатилась с тротуара на земляной вал, спускающийся к берегу. Это была ровно середина дороги, соединяющей площадь и кладбище. Теперь по одну сторону от Лоры текла река, по другую – редкие пешеходы в красочных, нелепых костюмах опаздывали, но изо всех сил спешили на праздник. В стороне темнели окна безжизненных, будто брошенных пятиэтажных домов. Между парой фонарей, установленных друг от друга слишком далеко и обеспокоенно мигающих, сгущался мрак. Где‐то лаяла собака, за голым шиповником мелькнул хвост черного кота. Лора спрятала в тесный кармашек юбки ведьмин камень и расстегнула сумку-клатч.

Соломенная кукла тем временем махала уже не ей, а Ламмасу, полощущему что‐то в реке на самом краю берега, где влажная земля резко уходила на глубину. Заслышав шелест гравия под коляской Лоры, он оглянулся, выпрямившись, неспешно взошел на вал и остановился у деревянной скамьи с пристроенным столом, где обычно старики играли в шахматы. Ламмас был один. Ни громилы (неужто Франц все же смог от него избавиться?), ни Херна, ни вампирши и того рыжего низкорослого дурачка, пропавшего, очевидно, с концами. Даже трупов или кукол и тех не наблюдалось вокруг Ламмаса – лишь та, что сидела в коляске Лоры. Она вдруг сама перепрыгнула к хозяину на стол, будто кто‐то дернул ее за леску. Ламмас погладил ее ладонью, как послушного щенка. Рукава его черного плаща тяжело свисали, промокшие насквозь, а из кармана торчал краешек полотенца.

– М-м… Что это? – спросила Лора сконфуженно, устремив свой взгляд на стол, где лежал развернутый платочек с семью круглыми кусочками чего‐то мягкого, красного и тонкого. – Пепперони?

– Пальцы, – ответил небрежно Ламмас. – Не обращай внимания. Ну, чего ты хотела?

Тяжело, однако, было не обращать внимание на чьи‐то отрубленные пальцы, сложенные на одинаковом расстоянии друг от друга, будто какая‐то закуска. Лора сглотнула и снова бегло оглядела их, невольно желая убедиться, что то действительно они. Вроде да, а вроде нет… Все же не сами пальцы, а скорее их уязвимые мягкие подушечки. Из каждой вместо крови сочилось нечто желтое, похожее на пчелиный мед.

– Титания хочет тебя убить, – сказала Лора, прочистив горло, прежде чем вновь заговорить. – Она сейчас в вязовом лесу, добывает что‐то, что, очевидно, может это сделать. Так что ты в опасности.

– Неужели? – спросил Ламмас, и Лоре не понравилось то, как насмешливо это прозвучало. Он бросил странный взгляд на пальцы, затем в упор уставился на нее и улыбнулся еще шире, чем улыбался мгновение до этого. – И почему ты решила меня предупредить?

– Потому что хочу жить. Я знаю, что ты готовишь жертвоприношение. Не хочется быть агнцем на закланье – хочется быть тем, кто туда его ведет.

Ладони у Лоры так замерзли, будто она тоже помыла их в реке. Одной рукой она держалась за колеса, подталкивая коляску ближе к Ламмасу, а второй придерживала сумку. Вал был некрутым, но скользким от покрытой сыростью травы, и в какой‐то момент кресло вдруг само понесло ее вперед. Ламмасу даже пришлось выставить колено, чтобы Лора врезалась в него, а не снесла скамью и стол. Ее щеки вспыхивали и снова гасли, бледность сменяла красноту и жар. Не больше, чем калека, в своем желании служить Ламмасу она, конечно, была смешна. Снисходительная ухмылка Ламмаса, с которой он покачал головой, буквально в лицо кричала ей об этом.

– Я еще не воспользовалась кинжалом, но обязательно это сделаю! – выпалила Лора оскорбленно. – И как только у меня снова будут ноги… Я буду в разы полезнее. Я умею петь и подчинять себе людей, ты в курсе?

– В курсе, – ответил тот. – Но ты крайне ненадежна. То и дело предаешь своих друзей…

– Так разве это, наоборот, не признак постоянства?

Ламмас хмыкнул. Он смотрел на Лору, а Лора – на него, снизу вверх, почти с земли – на этого высокого, долговязого мужчину, чье лицо казалось страшным, как у пугала, особенно в темноте, что сплеталась вокруг них в клубок. Небо будто подстрелили – синий смешался с красным и окончательно утопил дневную желтизну. Ночь на Самайнтаун всегда опускалась стремительно, но сейчас будто бы не хотела приходить. Видать, тоже пыталась отсрочить неизбежное.

Лора затаила дыхание, незаметно нырнув дрожащей рукой в расстегнутую сбоку сумку. Ветер понимающе гладил ее по волосам, и Лоре хотелось стряхнуть его с себя, как она всегда стряхивала любую нежность. Франц исчез, Титания – тоже. Впрочем, даже приди она сейчас, одной ей Ламмаса не победить, в глубине души Лора и так это понимала. Тепло его напоминало солнце, а ощущение от него – будто ты лежал в его лучах. Правда, чем дольше это длилось, тем выше был риск расплавиться. Если сила Джека укрывала, обнимала невесомо и легко, как шерстяное одеяло, то сила Ламмаса душила. Она казалась осязаемой – протяни руку и сомни, как глину. Правда, обожжешься, а может, сгоришь дотла. Перед Лорой стояло само лето, и никому, кроме осени, не было дано его сразить. Даже Королеве фей.

Поэтому…

– Съешь это, – сказал Ламмас, стоя так близко, что колени Лоры касались его коленей. Он нырнул рукой в карман и вытащил белесое, плоское семечко, похожее на рис, как те, мешочек с которыми Лора вывернула в тыквенный пунш на Призрачном базаре. Оно лежало прямо на его ладони поверх серого велюра и переливалось в свете снова замигавшего болотного огня. – Присягни на верность.

– Хорошо.

Лора не колебалась. Сожаления, предупреждала Тита, молниеносно ее убьют, но Лора сожалела бы куда больше, если бы не сделала этого. Ее ждала мучительная смерть…

Она оттолкнулась от спинки кресла и потянулась к Ламмасу. Бледная, дрожащая ладошка выглядела слабой, когда зависла над его рукой, но неожиданно окрепла. Вместо того, чтобы схватить семечко, Лора сомкнула пальцы у Ламмаса на запястье.

Перчатка, мягкая на ощупь, сползла вниз. Лора нечаянно чуть ее не сорвала. Она дернула Ламмаса на себя так резко, что сама едва не вывалилась из кресла. Ему не оставалось ничего, кроме как нагнуться, чтобы устоять ровно на ногах, и тогда Лора вытащила из сумки вторую руку, а вместе с ней – кинжал с круглой рукояткой. Жемчуг в ней загорелся, будто око распахнулось. Лора использовала его лишь однажды, но отлично помнила, как это делается – как им убивать. Ее коляска чуть не ушла в сторону, колеса опять заскользили на траве, но Лора не промахнулась. Занеся кинжал почти над головой, она первым ударом погрузила его Ламмасу в грудную клетку больше, чем наполовину, а вторым – по рукоять. Лишь тот самый глаз остался торчать снаружи… И снова почернел.

Ламмас пошатнулся.

Но устоял. Выпрямился, сделав шаг назад от Лоры, и, пока она задыхалась, будто пробежала марафон, – сердце колотилось от страха где‐то в горле, – снова хмыкнул. Длинные пальцы в скомкавшейся перчатке обхватили основание ножа и без церемоний выдернули его, словно заусенец, прежде чем демонстративно уронить на землю. Из прорехи в пиджаке и на рубашке сочилась только пустота.

– Ах! Глупая, глупая Лора, – зацокал языком Ламмас. Не то чтобы Лора ожидала увидеть его кровь – в конце концов, у Джека ее тоже не было, – но то, каким невредимым он остался, вызвало у нее горькую досаду. – Ты что, влюбилась в меня? Боюсь, я неподходящий для обмена твоих ножек кандидат. Это тело умереть не может. Оно уже мертво.

Лора была уверена, что кинжал в ее сумке голоден настолько, что только вонзи его в чужую плоть – сожрет и не подавится. К сожалению, она ошиблась. Но попробовать все же стоило, ведь так? Или, может, нет…

Она успела только пискнуть, не то что запеть или действительно изобразить пылкую любовь. Последний глоток воздуха вошел в легкие со свистом, но уже не вышел: рука в перчатке сжалась на ее горле так, что о возможности вновь дышать она могла только мечтать. Зато успела почувствовать запах гнили, такой кислый и тухлый, будто воткнутый ею нож вскрыл на груди Ламмаса не плоть, а просроченные консервы. Коляска опрокинулась назад – Лора сама нечаянно толкнула кресло, когда Ламмас поднял ее одной рукой, а она принялась брыкаться, пока еще могла. Парализованные ноги, болтающиеся тяжким грузом, не были оправданием для того, чтобы покорно умирать. Коль не могла пинаться, так царапалась; коль не могла бежать, так извивалась. Не было ни шанса, ни надежды, поэтому остались только вредность и целеустремленность. Вот куда, куда Лора вообще полезла?! Будь неладна эта Титания с наказом Ламмаса отвлечь!

– Я знал, что ты выкинешь нечто подобное, – прошептал он ей, приблизив к своему изуродованному улыбкой лицу. – Знаешь, что тебя выдало? Ты впервые не стала отрицать, что все эти люди – Джек, вампир и Королева фей – твои друзья.

Где‐то сзади, на вершине вала, затрещал гравий на тропе. «Спасите!» – вскричала Лора мысленно, пытаясь обернуться, и – о, чудо! – ей это удалось. Ламмас сам развернул ее лицом к семейной паре, проходящей мимо, и ослабил пальцы ровно настолько, чтобы Лора пропищала то же самое вслух:

– Спасите! Спасите!

Пара остановилась, замерла. Даже в полумраке Лору, трепещущуюся над землей, должно было быть прекрасно видно, а уж слышно и подавно. Она наконец‐то смогла выдохнуть и опять вдохнуть, но на этом дары Ламмаса для нее закончились. Даже сжимая с улыбкой ее горло, он приветливо помахал жителям Самайнтауна свободной рукой, и те, переглянувшись, побежали прочь.

– Видишь? Тебе плевать на жителей Самайнтауна, – произнес Ламмас ей на ухо, мотая ее в воздухе, как одну из своих кукол. – А им плевать на тебя. Вы, люди, все такие.

– Я не человек, тупица, – выдавила Лора. Ногти ее, короткие, потому что она так и не избавилась от привычки их сгрызать, впивались в его ладонь, но не проходили сквозь велюровую перчатку. Зато опять стянули ее и обнажили неровный, безобразный шов, с кожей невероятно темной, оливковой, совсем не такой, какая была у Ламмаса на другой руке. – Я русалка, хоть и бывшая! Так что это не считается.

– Точно. Русалка… Тогда как на счет воды? Уверен, ты по ней скучаешь.

«Титания, пусть ты успеешь сделать, что хотела…»

«Джек, пусть город выживет».

«Франц… Франц, Франц, Франц!»

Лора отпустила руку Ламмаса, прекратив бесплодные попытки ее разжать, и вместо этого спрятала руку в свой кармашек. Ведьмин камень, гладкий на ощупь, чудом не выпавший до этих пор, загорелся голубым, как свечи в тыквах, мерцание которых Лора видела вдалеке, во тьме, на площади. Бирюзовые всполохи, похожие на северное сияние, разлетались из ее ладони в ночи искрами, но уже спустя минуту они освещали речное дно.

Ламмас, волоком спустив Лору к берегу, окунул ее головой в воду и держал так до тех пор, пока она не стихла.

12

Это настоящая любовь

Очевидно, что в определенных ситуациях вампир подчиняется особым условиям. В конкретном случае, о котором я вам рассказал, Миркалла, по-видимому, была ограничена именем, которое должно было являться анаграммой ее настоящего имени. Таким образом появились имена Кармилла и Милларка [27].

Шеридан Ле Фаню «Кармилла»

«Лора, Лора, Лора!»

Франц очнулся с ее именем в висках, стучащим там вместо крови, будто кто‐то вышил это имя красной нитью с изнанки его лба и век. Прошла целая минута, прежде чем он наконец‐то смог наскрести любые другие мысли и наконец‐то пришел в себя достаточно, чтобы осмотреться по сторонам.

К цепям ему было не привыкать, но обычно они обвивали его шею, а не руки, как сейчас, и на сей раз он застегивал их на себе не сам. Сидеть на железном стуле с заведенными назад запястьями, прикованными к спинке, Францу тоже было ново, как и просыпаться где‐то в подземелье, о существовании которого под Самайнтауном он прежде даже не подозревал. А это определенно было подземелье: с потолка стекала влага, и губчатые стены настолько поросли плесенью и мхом, что Франц сначала решил, будто вокруг лес. Вот только благоухало здесь не ромашками, а застоявшейся водой и стоками, как в выгребной яме. Кроме низкого длинного стола и стенда, увешанного инструментами из грез хирурга, иной мебели в комнате больше не было. Зато был арочный свод, выложенный булыжником, и чугунная решетка с прутьями толще, чем его пальцы.

– Где я? Это что, бесплатная стоматология? – спросил Франц тишину, от которой, звенящей и оглушающей, начинала пухнуть голова. Он снова попытался пошевелить этими самыми пальцами, разъединить или сдвинуть скрещенные запястья хоть на дюйм, но не добился ничего, кроме лязга сковывающих их цепей. – Эй, что я тут делаю?

Тишина не ответила. Память же собиралась по кусочкам. Вот он ведет машину, они с Лорой едут на городскую площадь, и он, поглядывая на нее через зеркало заднего вида, думает о том, как одновременно любит и ненавидит это глуповатое блестящее платье на ней, ведь, оказывается, оно просвечивает на свету, но ему надо следить за дорогой. Вот они уже на площади, и ветер несет ароматы яблок и какао с общего стола, которые перебивает кислый запах страха. Им, в свою очередь, веет от Лоры. Франц чувствует его, когда наклоняется к ней и говорит, что ему нужно ненадолго отойти. «Двадцать минут!» – обещал он ей тогда, клялся, даже божился. Он и не собирался ей лгать!

Еще в Крепости, в спальне Джека, когда Титания велела им вдвоем отвлечь Ламмаса, Францу и вправду пришлось экстренно переиграть свой план. Он по-прежнему жаждал умереть – Пресвятая Осень, хоть кто‐нибудь еще в этом сомневался? – но совершенно не хотел, чтобы умирали другие. А их смерть была бы неизбежна, поддайся он содержимому того письма. Поэтому Франц рассудил так: да, он сходит на причал, куда позвала его Кармилла, чтобы наконец‐то встретиться с ней, но нет, он не будет умирать прямо там и прямо сегодня. В конце концов, он протерпел же как‐то полвека, значит, сможет потерпеть еще денек. Он всего лишь сходит и взглянет на Кармиллу одним глазком, дабы узнать правду о своем бессмертии, а затем выполнит свою часть плана. А вот уже потом… Словом, Франц и вправду собирался отлучиться не больше, чем на двадцать – ну, максимум тридцать, хорошо! – минут.

Но что‐то пошло не так. Кто‐то ждал его на пустом причале, и это определенно была не Кармилла. Существо напало сзади, едва он подошел к воде и вынул из-за пазухи письмо, чтоб его перечитать.

– Оу, – изрек Франц. – Точно. Вот теперь я вспомнил.

И опустил глаза. У него из груди, прямо между пуговицами накрахмаленной рубашки, которую он собственноручно стирал и гладил битый час, торчало острие осинового кола, воткнутого в спину и прошедшего насквозь. Сердце до сих пор болело, неспособное зажить, потому что его все еще царапали заусенцы на древке.

– Ох… Нет, нет, нет!

Франц заныл и задергался, пытаясь порвать цепи, но, обезвоженный – надо было все‐таки выпить кровь из морозилки перед отъездом! – добился лишь того, что едва не свалился на бок вместе со стулом.

Он должен быть не здесь! Он должен быть там, на площади, и коль уж умирать или быть запертым в ловушке, то не одному. «Лора, Лора, Лора!» Он опять бросил ее одну, уже который раз. Дал обещание и не выполнил. Собрался защищать, но поставил под угрозу смерти. Влюбился, а ничего хорошего для нее не сделал, только все испортил. Что она может там, одна, против Ламмаса и его марионеток? Ведь как Франц прикован к стулу, так она прикована к своей коляске. Ни встать, ни спастись, ни даже убежать. И Титании рядом нет. И Джека нет. Никого у нее нет теперь, даже Франца.

– Идиот, идиот, идиот!

Ему нужно немедленно выбираться отсюда и скорее нестись к ней! Разломать стул? Хм, не получится, для этого надо упасть откуда‐нибудь с высоты, а так Франц просто завалится, и все. Может быть, добраться до зажигалки и подплавить огнем цепь? А это вообще возможно? Ах, да, зажигалка осталась в куртке, а он без куртки, в этом дурацком бархатном плаще из шторы, который вдобавок еще порвался пополам, пока его, видимо, тащили по земле. А кто, собственно, тащил, кстати? Кто его опять почти убил? Причем тем же самым способом, что и в прошлый раз. Как скучно! Нет бы придумать что‐то новое. Хотя именно благодаря тому, что у нападавшего отсутствовала фантазия, Франц догадывался о личности тюремщика. Это должен быть тот, кто уже протыкал его прежде, а потому знал, что даже после подобного Франц все еще не труп. Иначе не было бы смысла брать его с собой и связывать. Иначе он бы вообще не оказался здесь, ведь…

– Поверить не могу! – раздался смех из темноты как подтверждение его догадок. – Ты уже очнулся! Не думал, что это происходит настолько быстро.

– У тебя почерк, как у бабы, – хмыкнул Франц. Решетка отворилась, и через порог перешагнул самый уродливый уродец в мире. Страшнее Франц в жизни не встречал. Впрочем, а каким еще должен быть самый настоящий голем? Здоровый и огромный, как скала, весь в каменных наростах, будто в чешуйчатой броне. Рубашка на его мускулах так натягивалась, что ткань трещала, и Франц не мог не задаться вопросом, не останется ли он без штанов, если нагнется или сядет. – Вот я наивный полудурок, эх… А я ведь и вправду поверил, что мне Кармилла написала. Зачем обманывать? Я ведь даже опасности для вас не представлял! Ну, мешался, да, бегал всюду следом… Но только из-за этого меня теперь что, в тюрьму сажать? Это даже для Ламмаса как‐то слишком уж жестоко!

– Да на кой ты сдался Ламмасу, – хмыкнул Голем. – Ты здесь исключительно по моей прихоти, милый мальчик.

Решетку за собой он не закрыл – очевидно, был настолько уверен в себе и в тех цепях, которые связывали Франца. Шершавая от ржавчины поверхность терла кожу, словно наждаком, и любое неосторожное движение все больше приближало цепи к его сухожилиям и костям. Франц застыл ненадолго, чтобы передохнуть и собраться с мыслями.

«Ты уже очнулся», – сказал ему Голем, и это маленькое «уже» дало Францу надежду, что не так‐то и долго он провалялся в отключке. Значит, у него еще есть шанс успеть к Лоре. Лишь бы ничего важного не пропустить, лишь бы вовремя оказаться рядом…

Пока он размышлял, – паниковал, точнее, – Голем сделал несколько кругов по камере, рассматривая его со всех сторон, как экспонат в музее, а затем подошел к стенду. Дернул какие‐то крепления и выдвинул из боковины еще несколько железных крепежей и потайных ящичков, из которых принялся вынимать и складывать на стоящий рядом стол все, что находил интересным. Блеснула чугунная вилка с тремя зубцами, затем классические клещи и ланцет. Тиски, какие‐то валики с веревками, набор обсидиановых игл… Выбрав штук шесть инструментов, Голем удовлетворенно хмыкнул, выдвинул из очередного ящика другой, поменьше, и размотал вытащенный оттуда фартук, как у кузнеца.

«Нет, минутку…»

Как у мясника.

– Никто из нас не служит Ламмасу безвозмездно. Кому‐то он платит освобождением от проклятия, кому‐то – обычными деньгами… Хочешь узнать, чем он платит мне? – спросил Голем, и, хотя Францу очень хотелось ответить «Да не особо, если честно», он решил, что лучше пускай болтает. Так он хоть чем‐то занят и тем более стоит к нему спиной, а значит, не увидит и не услышит, как Франц растягивает звенья цепей. – В обмен на то, что я выполняю самую грязную работу – доставляю тела, куда скажут, и делаю с ними потом, что нужно, – он иногда позволяет мне развлекаться. Не все убийства в Самайнтауне были нужны Ламмасу… Просто мои игрушки вечно приходят в негодность раньше, чем успеют мне надоесть. Но ты, говорят, абсолютно бессмертен… А я всегда мечтал об игрушке, которая не ломается.

Франц непроизвольно сглотнул, и память, которая еще несколько минут назад с трудом подчинялась ему, принялась сама плеваться ему в лицо фрагментами. Лавандовый Дом, где Голем впервые его почти убил. Призрачный базар, откуда он увез Кармиллу и где увидел Франца абсолютно невредимым. Причал, где Голем прислонялся спиной к машине и не сводил с него глаз черных, как те бусины у чучел в гостиной Джека. Франц думал, что он смотрит на него с опаской, но ошибся – то был интерес. Так дети смотрят в магазине на игрушку перед тем, как схватить и прижать к груди, чтобы понести с родителями к кассе.

Пресвятая Осень, да он же угодил в руки к маньяку!

Издав выразительное «Ой», Франц задергался на стуле и принялся тянуть цепи в разные стороны еще неистовее, чем до этого. На столе тем временем что‐то громыхало, лязгало: Голем перебирал инструменты, шлифовал и затачивал то, что можно было заточить, мурлыкая от предвкушения. Мало того что Франц купился на самую примитивную приманку, как кролик в короб за морковкой полез, так еще не может совладать с обычными цепями. Зато обещание свое, данное Титании, все‐таки сдержал: отвлек Голема на себя, так отвлек. Тупица!

– Хм, с чего же нам начать… – забормотал под свой кривой нос тот и повернулся. – Наверное, сразу перейдем к десерту. Уж очень мне не терпится попробовать тебя!

– Ты чего, мужик, – выпучил глаза Франц, завидев в его полукаменных руках длинную продолговатую трость с расширителем на конце, похожим на грушу. – Я не из таких, мне женщины нравятся!

– Я говорю о пытках, идиот. Эта штука нужна, чтобы вставить ее тебе в рот и разорвать его!

– А-а. – Франц с облегчением откинулся на спинку железного стула. – В рот? Точно в рот ведь, да? Тогда ладно.

Голем вопросительно склонил голову вбок. Франц же и впрямь успокоился: фух, просто пытки, значит?.. А он‐то невесть что себе нафантазировал! Тогда все не так страшно, и у него даже есть время, чтобы придумать план побега вместо того, чтобы думать о своей чести и том, как пережить унижения. Пока Голем, отвернувшись обратно к своему столу с мрачным видом, снова рылся в инструментах, Франц прыгал на стуле туда-сюда и крутил головой. Так, решетка открыта, значит, ключ добывать не нужно, уже неплохо. Неизвестно только, в каких он катакомбах и как отсюда выбраться, но можно ориентироваться на слух и запах – в конце концов, он все еще вампир. Значит, остается лишь одна проблема – цепи. Как бы их сломать…

Голем постоянно отвлекал его. Поворачивался то с одним инструментом, то с другим, будто ждал одобрения Франца и оценивал его реакцию.

– Это зубочистка? – усмехнулся он, и Голем тут же взялся за другое. – А это похоже на уточку для ванны. А это… Не, не подходит. Вампирам причиняет боль атрибутика лишь той религии, в которую они верят, так что… О! Уже лучше. Ты угадал, я католик. – Голем вдруг вытянул перед его лицом массивный золотой крест, усыпанный драгоценными камнями, и Франц действительно задергался, скривился, но то был внутренний вампирский зуд, заставляющий шипеть и отворачиваться, а не боль. Однако, когда Голем нажал грязным ногтем на один из самоцветов… – Оу, – завороженно выдохнул Франц, ведь из верхушки креста выскочил штырь размером с увесистый кухонный тесак. – Универсальная вещь! Интересно, это что‐то из чемоданчика экзорцистов?

Франц дернулся, когда Голем обошел его и рывком вытащил осиновый кол, торчащий из его спины. Теперь, если Франц вздыхал, воздух свистел через сквозное отверстие в грудине. Будто чтобы заткнуть его, Голем заменил отброшенный на пол кол на этот самый штырь. Мускулистая каменная фигура загородила собой единственный источник света в комнате, и у Франца совсем потемнело в глазах. Голем провернул крест по часовой стрелке, наматывая кишки на резьбу, будто прикручивал на место отлетевший винт.

Франц сжал зубы и зажмурился.

– Почему ты не кричишь? – спросил Голем спустя долгих несколько минут и, взбесившись, выдернул этот крест обратно, да с такой силищей, что вырвал его вместе с тем внутренности. Ошметки красного мяса брызнули во все стороны и разлетелись, как фейерверк, заставив Франца плотно закрыть глаза. Иначе его бы затошнило.

– А я должен кричать? – ответил вопросом на вопрос он и, приоткрыв один глаз, посмотрел на лицо Голема, перекошенное злостью вместо наслаждения, которое тот, похоже, надеялся сегодня испытать. – Ох, извини, малыш! Этот крест, конечно, не тайский массаж, но тебе придется приложить больше усилий, чтобы заставить меня кричать. Пока что это удавалось только Джеку и его косе, когда я случайно… Ах, нет, не буду подавать тебе идеи. Думай сам. Хотя, если тебя это правда так заводит, я могу симулировать…

Голем запыхтел, заковырялся где‐то под столом и вдруг выудил оттуда красный слесарский чемоданчик, откуда вскоре показался молоток с искривленным, уже явно использованным гвоздем. Вернувшись к стулу, Голем одним ударом вогнал его Францу в коленную чашку. Тот вздрогнул и нечаянно ойкнул, нога дернулась сама собой и отвесила Голему пинок по челюсти. Франц тут же извинился еще раз, виновато понурившись, и Голем, зарычав, воткнул гвоздь следующий, уже потолще и подлиннее, как те, какими заколачивают окна. Так началось веселье, о котором Франц и не мечтал.

Голем бил его, швырял, будто играл в песочнице с машинкой, которая ломаться‐то и вправду не ломалась, но при этом никак не хотела заводиться. Франц по-прежнему молчал, но он бы соврал, скажи, что это не доставляло ему ни капли дискомфорта. Боль была, да еще какая! Но растекалась по телу совсем не так, как когда‐то раньше, когда Франц свой путь к смерти только начинал. Давным-давно он плакал, жалел себя и накладывал строжайшее табу на пилу или бормашину – словом, на все, что пыталось убить его чересчур мучительно. Однако смерть, как и любое хобби, оказалась делом привычки. Постепенно от двухсот пачек безболезненного снотворного и пули в лоб Франц перешел к тому, что посложнее, а затем и к тому, что изощреннее. Не то от отчаяния, не то от скуки. Сначала выбирал те методы, где все же поменьше крови, но затем, со временем, стал пробовать и их. И до пилы, и до бормашины в конце концов добрался. И чем больше экспериментировал с собой, тем больше понимал, что боль – ох, эта боль! – прекрасна. В конце концов, что еще делает тебя к смерти ближе, чем она?

Для давно закаленного ею тела судороги напоминали обычную растяжку, какую Франца заставлял делать отец каждое утро. Вместе, еще до войны, они выходили на задний двор их многоэтажного дома и там, где ребята постарше играли в мяч, вдвоем подтягивались и отжимались. У Франца даже слезы навернулись от ностальгии, когда следом за нижней губой, вырванной нагретыми паяльником щипцами, Голем снова взялся за молоток. Удары обрушивались на его спину и позвоночник, на локти и затылок с такой частотой и размеренностью, будто Голем отбивал свиную котлету. Сознание Франца гасло и снова вспыхивало. Вместе со стулом он падал, но Голем снова их поднимал. Раны срастались, и он тут же наносил их снова. Когда очередная иголка входила Францу под ноготь, Голем уже держал наготове следующую.

– Как больно! Больно, больно, ах! Впервые это делаю с собой не я, – прошептал Франц с окровавленным ртом, в изгибе которого угадывалась улыбка. Однако сдержанная: клыки он старался не светить, чтобы Голем о них не вспомнил. Вот без них оставаться ему точно не хотелось. – Попробуй еще раз ту штуку с крюком на конце, ну, которой ты порвал мне щеку. Может быть, хоть у тебя наконец‐то получится меня убить.

Возможно, Францу не стоило его провоцировать, потому что из-за того, что боли стало слишком много, в какой‐то момент он чуть не забыл о Лоре и побеге. Агония все продолжалась и продолжалась, разодранная кожа горела, волосы слиплись на висках, и весь праздничный костюм Франца побагровел. От того, с какой яростью взбешенный Голем рвал его на части, время размазалось, точно масло по хлебу, и Францу пришлось поднапрячься, чтобы совсем не потерять его ход.

Еще немного. Еще чуть-чуть. Он почти…

– Лемми, тебе пора.

И все замерло. И все веселье закончилось.

И вся боль – настоящая боль, душевная, эту душу раздирающая, от которой он спасался физической, как бегством, – вернулась к нему опять, многократно.

– Лемми, – позвала Кармилла, совершенно внезапно появившись в камере, как будто мечта Франца о смерти наконец‐то обрела собственную плоть и выскочила из его подсознания. – Ты меня слышишь? Ламмас ждет. Помоги доставить их на площадь, я сама не донесу.

Пытки прервались. Дыхание Франца – тоже. Он сидел посреди комнаты на уже знатно поцарапанном, покореженном стуле, связанный, с налипшими на лоб красно-черными прядями, которые лезли ему в глаза, мешая видеть. Но тем не менее Кармиллу он узрел отчетливо: блестящие на фосфорном свету медовые локоны, вьющиеся на кончиках у лопаток; женственный силуэт, красный бархат коктейльного платья, округлые бедра, обтянутые им, и узкие каблуки. Лицо тоже округлое и с мягкими чертами, как с полотен французских художников. Белая кожа и клыки, которые она невольно показала от брезгливости, когда окинула камеру взглядом и на одно долгое, бесценное мгновение задержала его на Франце.

Голем обернулся к ней, отложив секатор для фигурной стрижки кустов, и только тогда Франц поверил, что Кармилла ему не мерещится.

– С какой стати я должен это делать? – огрызнулся Голем на нее. – А охотники Херна ему тогда на кой? Пусть сами тащат! У меня выходной.

– Охотники следят за жителями, как и ведьмы, чтобы те не разбежались, – невозмутимо ответила Кармилла. Ее аристократическая утонченность – она даже в камере пыток стояла, приосанившись, – сейчас выглядела почти гротескной. – Ламмас велел закончить все тебе. Сам знаешь, лучше не злить его. Поторопись. Великая Жатва должна начаться меньше, чем через час. Поиграть в своей песочнице ты можешь и после.

Голем грубо выругался, перевернул рукой стол с инструментами и выскочил из камеры, едва не сбив вовремя отступившую Кармиллу с ног. Он даже не оглянулся на Франца. Похоже, злость Ламмаса и впрямь была весомым аргументом.

Голова Франца резко опустела, как камера без Голема, прежде занимающего собою все пространство из-за телосложения и роста. Рот, изодранный кочергой, еще не зажил, и все слова, которые Франц хотел сказать Кармилле, булькали на языке от крови. Поэтому вместо них потекла сама кровь, пропитывая его рубашку. Кармилла вновь поморщилась и вдруг развернулась, тоже ступая за порог.

Ему бы оставить все как есть. Ему бы сосредоточиться на том, чтобы выбраться отсюда, и если уж умолять Кармиллу о чем‐либо, так о том, чтобы она сняла с него оковы, но…

– Постой! – окликнул ее Франц. Стул скрипнул, вновь едва не опрокинувшись, цепи натянулись, когда он рефлекторно попытался податься за ней следом. – Кармилла!

Она остановилась и повернулась в пол-оборота. Алые глаза распахнулись так широко, что светлые ресницы коснулись таких же светлых бровей.

– Мы знакомы?

Франц запнулся. Ладно, возможно, он погорячился и она и впрямь не помнит, как его убила. Но ведь не может она не помнить их встречу всего две недели тому назад! У вампиров не настолько короткая память. Она что, снова издевается над ним?!

– Мы встречались на Призрачном базаре, – прошептал Франц. В этот раз он решил начать издалека. – Херн тогда вмешался, и ты уехала, а я…

– Призрачный базар? – переспросила Кармилла. Она сделала шаг назад, возвращаясь в камеру, и закрыла за собой дверь. Это могло быть как хорошим знаком, так и плохим. Франц невольно сглотнул, мысленно делая ставки. – Ах, о чем‐то таком я где‐то слышала… Это вроде приморский рынок, да?

Ставки провалились, причем все. Франц уставился на нее и заморгал часто-часто. Сощурился недоверчиво и еще раз оглядел Кармиллу с головы до ног, проверяя, не спутал ли он ее с кем‐нибудь. Голем его здорово лупил по голове, конечно, но не настолько ведь. Может, все же галлюцинации? Однажды с ним такое уже случалось, тогда он не пил кровь целый месяц. Все закончилось тем, что Франц сидел на ковре в гостиной и травил анекдоты магазинной тыкве, которую не смог отличить от Джека. Франц инстинктивно шевельнул рукой, желая прикоснуться к Кармилле хотя бы кончиками пальцев, убедиться наверняка…

Но она вдруг коснулась его сама, прижалась ладонью к порванной щеке, оказавшись вплотную меньше, чем за один невесомый, неуловимый даже для зрения вампира шаг.

– Ах, милый мальчик, – проронила Кармилла нежно. Вьющиеся белокурые локоны по бокам лица делали ее похожей на тот ангельский портрет в камее, что она по-прежнему носила на своей лебединой шее. – Я тебя узнала! Больница святого Энгельса… У тебя был лейкоз, верно? Но теперь ты полностью здоров. Ты стал вампиром, ох, какая радость!

– Так ты помнишь меня? – Франц едва не задохнулся от счастья. Улыбка его была кровавой, но такой широкой, что порванная губа разошлась еще сильнее.

– Конечно. Как можно забыть? Ты был добр и снисходителен ко мне, даже когда я только училась ставить уколы. Помогал разносить пациентам еду, хотя сам едва держался на ногах после химии. И твои сестры… Они так часто навещали тебя, и вы вместе играли в карты. О такой дружной семье можно только мечтать. Вы восхищали меня. Даже энтропия не смогла бы стереть столь светлые воспоминания.

– Энтропия? – переспросил Франц, но тут же тряхнул головой, решив, что не так уж это важно. – Почему же ты тогда сделала вид, что не узнала меня?

– Когда? – нахмурилась Кармилла.

– На Призрачном базаре, – снова, уже теряя терпение, повторил Франц. – Две недели назад.

– Каком‐каком базаре?

– Ты что, смеешься надо мной?!

И тут Кармилла вдруг переменилась в лице. О, это ангельское, прелестное личико, которое Франц тайком рассматривал в больнице, потому что боялся уже не успеть увидеть других женщин, кроме нее и своих сестер. Сейчас оно вдруг сделалось таким трогательно-печальным, таким напуганным, что даже Франц на секунду испугался тоже, хотя сам не понял, чего именно.

– Подожди, ты вампир… – повторила Кармилла, отклонившись от него назад. – Вампир… Но ты был человеком в нашу последнюю встречу. Кто обратил тебя? Кто твой родитель?

– Ты, – ответил Франц, совершенно запутавшись. – Ты обратила меня.

– Этого не может быть…

– Я тоже понял это только недавно, когда увидел тебя в Самайнтауне. Я уверен, что ты единственный вампир, которого я встречал, будучи человеком. И ты работала медсестрой. Ты… Ты пришла ко мне однажды и сказала, что заглянешь ночью и кое-что покажешь, помнишь? Ты действительно пришла, обняла меня за шею и поцеловала. После этого было еще что‐то, но я не помню, что именно. Кажется, я лег спать, а проснулся уже в… Кармилла?

Кармилла отшатнулась – нет, отпрыгнула – назад к решетке. Ее всю заколотило, эта самая решетка заходила ходуном, когда Кармилла принялась биться о нее затылком, впиваясь красными ногтями в собственное лицо до таких же красных полос. Вот теперь, взирая на это, Франц испугался по-настоящему.

– Кармилла! Эй, что с тобой?

– Я не могла… Я… Бросила тебя? Оставила свое дитя? О нет!

Она упала. Точнее, осела на холодный каменный пол и свернулась там калачиком, прижавшись спиной к дребезжащим прутьям. Худые ступни выскользнули из туфель, сами туфли отлетели, платье задралось до бедер. Кармилла заплакала горько и протяжно, обхватив поникшую голову и провалившись куда‐то в прошлое, где она одновременно себя и нашла, и потеряла. Теперь не только Франц был весь в крови: слезы вампира – это кровь и есть. Когда они плачут, то истекают ею, и потому Франц никогда не плакал, физически не мог, ибо крови в его теле редко хватало на такое. Кармилла же не сдерживалась, сытая и наполненная, и теперь кровь окрасила ее ресницы и собралась в ямочке на подбородке, стекая по щекам.

Она вела себя совершенно не как та Кармилла, которую Францу все это время рисовало его воображение. Может быть, она и не должна быть такой жестокой, какой он представлял ее себе, но разве она не должна все равно оставаться вампиром? Древним, чувственным, величественным созданием, какое плыло тогда по воздуху через реку, точно сам Эфир, и которое вдохновило его учиться. Разве Кармилла не должна была ответить на все его вопросы и помочь распутать тайну, на которой Франц вешался снова и снова? Разве Херн не называл ее графиней Карнштейн? Так почему она ведет себя, как умалишенная?

«Умалишенная…».

– Почему ты не помнишь? – спросил тихо Франц. Еще недавно его рот пузырился от крови, но сейчас в горле стало сухо. Голос почти пропал. – Кармилла… Что с тобой не так?!

– Энтропия, – выдавила она.

Франц пододвинул стул немного ближе, царапая пол ножками, и наклонился вперед, насколько это возможно.

– Что-что?

– Энтропия…

– Что еще за энтропия, Кармилла?

– То, что забирает меня по кусочкам. Мою память. Мою жизнь, – прошептала Кармилла и принялась стучать указательным пальцем по своему лбу, так злобно, так сильно, что Франц забеспокоился, как бы она не проткнула себе череп насквозь. – Она в моей голове! Уничтожает все, что мне дорого. Сначала лишила меня прошлого, а теперь добралась и до настоящего. Иногда я даже не могу вспомнить, где я и как меня зовут. Святыня, почему это происходит со мной…

– Это что‐то вроде болезни? Ты больна? – спросил Франц, когда Кармилла опять замолчала надолго, снова заплакала горько, стыдливо отворачиваясь от него. Не выдержав, он закричал нетерпеливо, нервничая и злясь, боясь, что она снова его забудет: – Кармилла! Отвечай же!

– Болезнь?.. Болезнь… Да, да. В каком‐то смысле, – прошептала она наконец‐то, снова к нему вернувшись. Ее взгляд стал осмысленнее. – Энтропия – конец бессмертия. Не физического, но ментального. Мне две тысячи лет, милый мальчик, а может быть, уже и больше. Кровь продлевает нам, вампирам, жизнь, но она не способна расширить наши пределы. А они есть у всех. И коль тело не может разлагаться, то начинает разлагаться разум. Ведь чем дольше мы живем, тем больше воспоминаний копим. Вероятно, в какой‐то момент их становится настолько много, что они не могут уместиться и начинают пожирать друг друга, словно расплодившиеся крысы в замкнутой норе. И тогда приходит она – энтропия. Это разложение личности.

– Вампирская деменция? – нервно хохотнул Франц, но в глазах Кармиллы, полных кровавых слез, не было и намека на веселье. – И ты хочешь сказать, что в ту ночь, когда я стал вампиром, ты…

– Случайно забыла о тебе. – То, как это прозвучало, начисто лишило Франца всех сомнений касательно того, что Кармилла может лгать. Там, в больнице, ему доводилось видеть матерей, обезумевших от горя, когда те теряли своих детей. Одна женщина уронила младенца, потому что попыталась взять его, плачущего, из кроватки среди ночи, но от усталости не удержала. Кармилла смотрела на Франца, точно как на такое же дитя, будто он тоже приложился по ее вине об пол еще мягким, незаросшим темечком. У этой вины не было ни причин, ни оправдания. Она просто случилась и перечеркнула жизни их обоих. – Моя энтропия только начиналась в ту пору, и я еще не понимала, что со мной происходит, – продолжила Кармилла. – Я устроилась ночной медсестрой в ту больницу, потому что мне нужен был доступ к крови. Я постоянно хотела есть… Это один из симптомов энтропии – животный голод. Но я не хотела убивать, вот и пошла туда, где могла бы незаметно питаться. Поэтому же я помогаю Ламмасу – он позволяет есть. Пить кровь из тел, чтобы подготовить их для Колеса… Он обещал, что после Колесо дарует мне лекарство…

Франц ничего не говорил. Он снова вспоминал. В тот день, когда он впервые увидел Кармиллу в Самайнтауне, она тянулась рукой к солнечному свету, обжигалась и горела, но смеялась, словно правда не понимала, что еще немного, и умрет. Вампир с умом ребенка и таким же детским поведением. Провалы в памяти, рассеянность, потребность в том, чтобы кто‐то всегда был рядом…

Все это время Херн был не ее стражем и слугой.

Он был для нее нянькой.

– Я решила обратить тебя, потому что ты был таким же, – произнесла Кармилла, и Францу вдруг жутко захотелось, чтобы она опять замолкла. Обернуть бы все вспять и никогда этого не слышать! – Ты не был вампиром, но уже страдал от крови. Твоя собственная кровь была ядом для тебя. И мне… Мне стало жалко… Я хотела, чтобы ты поправился и воссоединился со своей семьей. Я не собиралась бросать тебя, клянусь! Вампир, обращающий и бросающий свое дитя на произвол судьбы, считается убийцей. Новообращенным ведь нужны забота, знания, контроль… Я собиралась оставаться рядом, учить тебя, но, пока ты лежал и обращался, меня, очевидно, настиг приступ энтропии. Я забыла. Просто забыла, – повторила Кармилла несколько раз, глядя Францу в глаза. – Прости меня, милый мальчик.

– Простить тебя… – повторил Франц эхом и, на мгновение замолчал, вдруг взревел. Словно спички бросили в стог сена. – Простить?! Простить?! – Слезы брызнули градом из его глаз – та самая кровь, которой, как он думал, уже давно в нем не осталось. Он заметался из стороны в сторону на стуле так, что едва не ударился об стену, почти до нее допрыгнув, и закричал во все горло, криком этим заставив Кармиллу съежиться в углу: – Все, что случилось со мной, все, что я сделал, из-за тебя, забывчивая ты дура! Ты хоть знаешь, кого ты сотворила? Знаешь, что я теперь не могу умереть, сколько бы ни пытался?! Ты знаешь, почему я хочу умереть? Что я сделал со своими сестрами, а? Знаешь? Знаешь?

– Ты не можешь умереть? – переспросила Кармилла и вскинула голову. Ее лицо тотчас же высохло. Она поднялась с места и осторожно, почти на цыпочках, приблизилась к нему, вконец озверевшему, будто пытающемуся выскользнуть не из цепей, а из собственной кожи. – Что ты сделал со своей семьей, Франц? Ты помнишь, как это было?

О да, он помнил. Сколько бы ни пытался, так и не смог забыть.

– Я их убил, – всхлипнул Франц.

Около пятидесяти лет назад в последний «живой» день

Морг был холодным местом.

Не то чтобы в больничной палате Франца было тепло и солнечно, но морг оказался и того хуже. Формалин, восковые бальзамы и спирт утяжеляли воздух, делали его тугим и вязким, почти пластилиновым. Темнота будто выела Францу глаза: сколько бы он ни открывал их и ни моргал, он по-прежнему ничего перед собой не видел. Попытался резко сесть – и ударился головой. Попробовал вытянуть в стороны руки – и уперся ими в стены. Там, где он лежал, было узко и душно. Франц еще не понимал, что ему теперь можно не дышать вовсе, поэтому запаниковал, хватаясь за свое пережатое страхом горло.

«Гроб, я в гробу!» – решил он и недалеко ушел от истины. Резко дернулся и, сползя немного вниз, вдруг обнаружил маленькую спасительную полоску света где‐то у себя в ногах. Он тут же ударил в нее пяткой, пнул нечто, оказавшееся железной дверцей. Та открылась нараспашку с первого же удара, едва не слетев с петель.

«Мерзко, как же мерзко», – подумал Франц, вывалившись из холодильника и стряхнув с себя белую накрахмаленную простынь.

«Странно и неправильно», – подумал он следом, когда обнаружил, что под этой простыней на нем нет совершенно никакой одежды.

«Домой, хочу домой», – забилось в голове, и память его – исковерканная еще незаконченным переходом между жизнью и смертью, который он совершил с полуночным визитом Кармиллы, сам о том не подозревая, – отозвалась острой болью в висках, навернулась под ресницами такими же неправильными красными слезами и потекла по лицу.

Его знобило так, будто ему вкачали сразу литр химии. Рот, высушенный до скрипа, без единой капельки слюны, горел. Неистово болели и чесались десны, словно лезли наружу новые зубы. Францу хотелось поскрести их основания ногтями, потереть или даже вырвать. Из-за лекарств ему частенько снились настолько реалистичные кошмары, что от этой самой реальности их отличало только то, что в них Франц не чувствовал себя самим собой. Нечто подобное происходило и сейчас. Ноги вдруг стали слишком быстрыми, руки – слишком сильными, а тело – чересчур легким, будто оттолкнись от земли – и полетишь. Все тело Франца ощущалось чужим и незнакомым, какое‐то словно не его. Он случайно выломал шкафчик, когда полез в него в поисках одежды, и чуть не порвал чьи‐то хлопковые штаны, пока натягивал их на себя. Затем, босой, Франц побрел по коридору, мимо письменного стола с контейнером остывающих макарон и металлических столов, на которых лежали, словно спали, люди. Такие же бледные и холодные, как Франц, но в отличие от него без шанса на то, чтобы вновь проснуться.

«Дом, дом, дом».

«Фрэнсис, Ханна, Хелен, Берти, мама…»

Все, что Франц знал, – что ему срочно нужно к ним. И эти неестественно быстрые, ступающие совершенно бесшумно, будто на мягких лапах, ноги сами понесли его туда. Все кружилось: Франц шел от стены к стене в бреду, прислонялся к ним каждые пять минут, а когда отталкивался, даже не замечал, как оставляет на бетоне борозды и трещины. Очень хотелось есть, настолько сильно, что его желудок словно пытался переварить сам себя. Не устояв, Франц стащил с дежурного стола открытое печенье, но тут же выплюнул. На вкус оно оказалось ничем не лучше грязи.

Покинул больницу Франц через окно, когда одна из медсестер все‐таки его заметила (наверное, по дорожке из крошек, которыми он плевался на ходу). Крики, шум и звон стекла. Даже пятый этаж его не остановил. Франц запомнил только осенний ветер, толкавший его в спину, будто подгонявший скорее добраться до дома, и гудки проезжавших мимо машин, которым он то и дело кидался наперерез, пересекая дорогу за дорогой.

– Франц?

Ханна встретила его с чугунным чайничком в руках. Видимо, подогревала воду. Ее кремовая ночная сорочка развевалась от впущенного Францем сквозняка, когда он открыл – нет, выломал, снова слишком сильно дернув ручку, – входную дверь. В квартире было тихо, все девочки и мама уже уснули, и только Ханна до сих пор не сняла поясок с заклепками для шитья: ко сну‐то переоделась, но вместо постели опять пошла к машинке. Францу хотелось сказать ей, что мама будет ругаться, если проснется и обнаружит, что та снова работает в ночи и что они обе заслужили отдых. Теперь Франц позаботится о них, он здесь. Он должен был сказать, как сильно скучал по всем и что больше не проведет ни дня в больнице, потому что чувствует себя здоровым. Но вместо этого…

– Хочу есть, – прошептал Франц.

Затем он сделал к Ханне неуклюжий, слишком широкий шаг, пошатнулся и упал ахнувшей сестре в объятия. Его лицо прижалось к изгибу ее шеи.

– Братец!

Младенцы, появившись на свет, инстинктивно чмокают губами, пытаясь утолить сосательный рефлекс. Вампиры же кусают.

Кровь густая, сладкая, как сироп, в считанные минуты затопила сухой и горящий рот. Францу сразу стало легче, десны перестали ныть, клыки нашли то, что искали все это время, и прорезались окончательно. Переход его был завершен, а чугунный чайник с грохотом упал и покатился. Кипяток ошпарил им обоим ноги, но никто из них не вскрикнул. Ханна уже даже не звала его, голос ее стих стремительно, почти мгновенно, потому что ел Франц неосторожно, действительно как неумелое дитя: не прокалывал, а грыз, будто кусок мяса, и случайно разорвал артерию. Из-за этого он, наверное, и не наелся: крови было много, да половина не попала, куда нужно, пролилась мимо и пропитала кремовую сорочку и его больничную рубаху. Ханна была такой приятно теплой, когда он только ее коснулся, но вдруг похолодела в его руках. Ослабли пальцы, которыми она цеплялась Францу за лицо и волосы, пытаясь оттянуть. Когда пить в Ханне стало уже нечего – а пить было не так уж много: вечно недоедавшая Ханна была крайне худосочной, он аккуратно опустил ее, обмякшую с открытыми стеклянными глазами, на пол.

И пошел по остальным комнатам квартиры.

Берти, спящая в кроватке в обнимку с мишкой, даже не проснулась. Ей было всего семь – в три раза младше Ханны… И в три раза меньше. Ее Франц и выпил за три минуты. Хелен, спавшую рядом – за семь. Фрэнсис, последовавшая за этим, проснулась от укуса, оказавшись чересчур чувствительной, и сопротивлялась долго, почти яростно. Брыкалась, визжала, плакала, хлестала Франца по лицу, пока он не сжал ее в объятиях слишком крепко и, не рассчитав силу, переломил в ней нечто важное, возможно, позвоночник. Однако было уже поздно – на шум явилась мама. Она единственная оставалась полностью спокойной, когда Франц укусил ее. Быть может, думала, что это сон, как думал Франц, будучи все это время в лихорадке. Когда он сжимал тело матери обеими руками, как уже мертвая Берти сжимала плюшевого мишку, и сидел с ней на полу, мама вдруг потянулась рукой к его лицу. Но не ударила, не впилась ногтями, не ущипнула, а погладила нежно-нежно, прежде чем эта рука упала вниз. Франц услышал ее последний шепот:

– Ты наконец‐то выздоровел, сынок. Неужели ты здоров?..

Франц пришел в себя только спустя час, когда, рыская по дому, будто ища еще кого‐то, споткнулся об одно из тел. Еще час спустя он плакал в окружении четырех своих сестер и мамы, сгребя их всех в охапку, как игрушки, которые сам же и сломал. А на следующий день, узнав от случайно встреченного на улице вампира, кем он стал, Франц впервые всадил себе кол в сердце и почему‐то выжил.

– Новообращенные вампиры забывают свое превращение, чтобы только старшие знали, как можно обратить других, – вздохнула Кармилла, дослушав его рассказ, который, однако, ей наверняка стоило больших усилий разобрать, потому что Франц рыдал в процессе до икоты и кричал, кричал, будто пытался докричаться до себя из прошлого. – Они также бредят первые сутки. И вправду могут случайно накинуться на человека, но обычно съедают не больше двух. Ты же съел пятерых… Возможно, все дело в лейкозе: новообращенные не так уж голодны, поскольку в них еще течет человеческая кровь, но твоя кровь изначально была отравлена. Это объясняет, почему ты был так голоден, но, эй, Франц… То был не ты, слышишь? Великие трагедии – предвестники великого блага, – прошептала она и, сидя на полу, придвинулась к нему поближе, схватила его за подбородок ласково, но жестко. Между оранжевыми и алыми глазами протянулась нить, как тогда между жизнью и смертью много лет назад. – Теперь ты благословлен, мой милый мальчик.

– Благословлен?! – снова зашелся Франц животным криком и мотнул головой, стряхивая со своего безобразно изувеченного и заплаканного лица ее белую ладошку. – Ты вообще слушала меня?! Я убил всю свою семью! Всех сестер и маму! Я сделал это, потому что рядом со мной не было никого, кто мог бы меня остановить. Какое это благословление?!

Кармилла грустно улыбнулась. Они впервые оказались друг к другу настолько близко с тех пор, как она подарила Францу его первый в жизни поцелуй и укус в больничной палате. Жасминовые духи вдруг стали ему тошнотворны. Он ненавидел ее всего лишь чуть-чуть меньше, чем себя и это свое проклятое неумирающее тело, поэтому даже когда Кармилла вновь подцепила лицо Франца ногтем и повернула к себе, он зажмурился, отказываясь смотреть ей в глаза.

– У штирийских вампиров, из которых я родом, есть одна легенда, – мягко начала она, и ее усмиряющий, материнский тон, каким она вдруг заговорила, разозлил Франца лишь сильнее. Он с трудом смолчал. – Согласно ей, первым вампиром была женщина. Лилит, жена Адама, непокорная, в отличие от Евы, а потому изгнанная и проклятая Господом. Она породила нас как своих детей, и, говорят, по сей день жива, потому что на заре временем, когда ангелы снизошли с неба для истребления нашего рода, Лилит испила досуха десять своих дочерей и стала неуязвимой даже к ангельскому гневу…

– Я знаю эту дурацкую легенду! – огрызнулся Франц. – Вампиры в «Жажде» пару раз ее травили. Глупая сказка, придуманная религиозными фанатиками, которые даже среди нечисти есть. Зачем ты рассказываешь это мне? Я что, похож на жену Адама?!

– Дослушай. – Она приложила длинный палец к его губам, нахмурив брови и придав лицу сердитое, почти обиженное выражение. – За свою жизнь я встречала нескольких вампиров, которые настолько впечатлились этой легендой, что пытались воспроизвести ее в реальности. Кто‐то был уверен, что загадка сокрыта в числе десять, и постоянно приносил в жертву по десять человек: то женщин, то мужчин, то даже младенцев… А один мой знакомый понял притчу буквально и выпил собственных новообращенных, за что, надо сказать, поплатился ранней энтропией, ибо каннибализм для вампиров хуже, чем пить самих себя. Словом, много кто хотел повторить судьбу Лилит и тоже стать неуязвимым… Но никому не приходила мысль, что просто кого‐то убить ради этого мало. Что, если дело не в числе и не в самом факте жертвоприношения? И даже не в том, кого именно Лилит испила. Что, если все дело в любви?

Холодные руки обхватили лицо Франца и привлекли к себе. Кармилла почти соприкоснулась с ним носами, в ее алых глазах плескалась кровь и отражалось его измученное и несчастное лицо, что становилось все несчастнее с каждым ее словом, на которое он принялся яростно трясти головой:

– Послушай, Франц, послушай! Дочери любили Лилит настолько, что хотели, чтобы она выжила любой ценой, чтобы она была вечной, не просто бессмертной. А Лилит, несомненно, любила их, ибо мать не может не любить свое дитя. Вот почему убить ради нее нужно своих истинно любимых, тех, кто любит тебя, несмотря ни на что. На практике это практически невозможно, ведь если ты убиваешь любимых осознанно, ради силы и неуязвимости, это делает твою любовь фальшивой, верно? Но когда ты в лихорадке и в тебе нет злого умысла… И когда твоя семья столько лет боялась потерять тебя… Чистую любовь ничто не оскверняет. Это превращается в обмен. Это…

– Заткнись! – не выдержал Франц.

– Благословение, – договорила Кармилла, сжав его лицо настолько крепко, что Франц больше не мог сопротивляться: ни ей, ни ее словам, ни правде. – Они отдали пять своих жизней ради одной твоей, а ты хочешь просто взять и избавиться от этого? Твоя жизнь – прекрасный дар. Люби ее. Ты просто обязан.

– Ты издеваешься?! – воскликнул Франц. – Да я ненавижу жизнь!

– Люби ее, – настойчиво повторила Кармилла. Она вдруг потянулась к своей шее и, отстегнув лазурный медальон с женским профилем на камее, застегнула его у Франца на шее, как бы он ни извивался и ни мешал ей это сделать. – Так же, как тебя любили. Абсолют вечности – это и есть настоящая любовь.

Франц снова заплакал. Больше сделать он ничего и не мог. Слова Кармиллы вонзались в него, точно Голем снова вбивал свои гвозди, но на этот раз они попадали во все его болевые точки. Та пытка была ничем по сравнению с этой. Истинная агония не тела, но души, содрогаясь в которой Франц даже не заметил, как Кармилла встала, положила возле двери какой‐то камешек и молча ушла. Может быть, опять забыла, кто он вообще такой и что она тут делает. А может, решила, что хватит с него насмешек, хоть и смеялась то сама судьба, а не она. Франц чувствовал себя даже хуже, чем в тот день, когда убил свою семью. Будто бы он сделал это еще раз. Или, оказывается, делал много-много раз на протяжении всех тех лет, что пытался избавиться от абсолютного бессмертия. Ведь если Кармилла не врет, если он и вправду случайно, по какой‐то необъяснимой вселенской иронии, стал живым воплощением легенды и его семья любила его настолько, что благословила напоследок жить за них, даже когда умирала от его зубов, то он… Он все это время ненавидел их любовь к нему? Ненавидел их самих?

«Они меня любили, – сказал он себе и повторил это несколько раз, чтобы поверить. – Они любят меня до сих пор».

И каждый раз не дают ему умереть.

Вот что все это время не позволяло Францу перейти границу между смертью и жизнью обратно. Вот, что каждый раз толкало его назад, будто…

Дар. Все это время это был дар, а не проклятие.

Однако принять это сразу, конечно, было непросто. Франц все еще ненавидел и его, и себя, но к тому моменту, как снова скрипнула решетка, он, по крайней мере, уже успокоился и сидел на стуле смирно. Кровавые слезы высохли, дыхание выровнялось, а мысли разгладились, образовав кристально-чистый и ровный поток, точно течение Немой реки. Он вымыл из головы Франца всю грязь и сор, и он наконец‐то смог всплыть на поверхность.

Не иметь возможности умереть – для самоубийцы это, несомненно, плохо…

Но для человека, который хочет спасти город и друзей, это ведь самая отпадная вещь на свете!

– Так-так, я снова здесь, – объявил Голем, перешагивая порог камеры с ручной пилой в руках, явно видавшей времена получше: несколько ее зубцов отломились и уже покоричневели. – Смотри, что я нашел! Продолжим нашу игру в молчанку, а? Уверен, если отрезать тебе сначала уши, а потом снять скальп, ты точно закричишь.

Франц не ответил, решив не расстраивать этого неудачника тем фактом, что Джек уже однажды четвертовал его, так что даже такой опыт не будет для Франца новым. Пока Голем примерялся к нему с пилой, Франц опять заерзал…

А затем поднялся со стула, полностью свободный.

– Что? – растерялся Голем, опустив пилу. – Как ты…

Не ломаются цепи, подумал Франц, значит, надо сломать руки!

А они уже превратились у него в желе. Он падал на них столько раз, сколько мог, специально вертелся и крутился, стараясь, чтобы стул каждый раз приземлялся на спинку и обрушивал весь его вес на бедные запястья. Первые разы они хрустели, точно чипсы, пока все крупные кости не разломились во всех широких и нужных ему местах. Тогда Франц начал ломать косточки потоньше, уже самостоятельно. Точнее, крошить их. С помощью большого пальца он давил на соседние, а затем перешел на суставы и несколько сухожилий – их тоже пришлось разорвать, дабы ладони стали мягкими и превратились в месиво, почти жидкое, а главное, податливое. Вскоре в руках Франца были уже не кости, а мука из них. Они висели, неспособные пошевелиться, как тряпки для окон, и Франц без малейшего труда вылез из цепей, будто просочился сквозь звенья. Со звоном они упали к его ногам. Франц лениво потянулся, стоя напротив Голема, настолько застигнутого врасплох, что тот даже попятился.

– Ты сломал себе руки?! – воскликнул он, и Франц был готов поклясться, что слышит благоговение в его голосе. – И даже в лице не изменился ни на секунду, ха-ха! Даже не пискнул! Похоже, мне стоило раньше обратить свой взор на вампиров. Если вы все такие…

– Нет, не все. Только я. И не потому что я вампир, а потому что я конченый, – хмыкнул Франц, цитируя Лору, и пинком отправил ящик с инструментами в стену. – Я ломал себе руки, ноги, ребра, шею столько раз, что в твоей тупой башке числа закончатся раньше, чем ты посчитаешь. Думаешь, что любишь страдания, малыш? Если ты не пытался на протяжении полувека покончить с собой, имея абсолютное бессмертие, то ты на самом деле ни хрена о страданиях не знаешь! Но ничего, я их тебе сейчас покажу.

Правда, Франц не придумал, как именно. О том, что его руки не успели восстановиться и все еще висят лапшой, неспособные сжаться даже в кулак, он подумал слишком поздно. Как, впрочем, и о том, что восемьдесят процентов тела Голема, судя по всему, покрывает настоящий камень (недаром он ведь так зовется). Прочные и плоские пластины где‐то шириной с палец, а где‐то с целую ладонь выглядывали из выреза его рубашки на груди и на руках. Тут даже извращенная фантазия Франца спасовала. Поэтому он решил действовать по старинке – побежал к двери.

– Не уйдешь, сосунок!

Голем, конечно, тут же схватил его за шкирку и отбросил, однако Франц легко устоял на ногах и, даже более того, так же легко увернулся, когда Голем следом попытался обрушить на него удар. Оказывается, пытал он славно, а вот дрался паршиво: слишком громадный, а потому неповоротливый, он только размахивал руками, бросив на пол пилу, пока пытался поймать Франца обеими руками, как прыгающего лягушонка в бочке.

– А ну иди сюда!

– Ага, – хмыкнул Франц. – Еще чего. А массаж тебе не сделать?

На каждый поворот Голему требовалось несколько шагов, а Францу – всего один. Он с раздраженным видом отмахивался от его тяжелых выпадов, но никак не мог подобраться к двери камеры: Голем специально оттеснял его к стене, загораживая проход. Понимая, что так продолжаться будет еще долго, Франц глянул на упавшую пилу и, немного размяв пальцы, косточки в которых наконец‐то стали собираться по частям, нагнулся и схватил ее. И выронил. И схватил опять, ругаясь. В конечном счете Францу удалось удержать ручку переломанными пальцами обеих рук, чтобы, сиганув на перевернутый стул, оттолкнуться от него, как от ступеньки, и взлететь до роста высоченного Голема.

Цвирк!

– Ого, какая острая! – протянул Франц. – Домой забрать, что ли…

Он завороженно поднес к глазам пилу, как рыцарский меч, которым убил дракона. Ей тоже хватило одного взмаха, чтобы победить чудовище и разлучить Голема с его головой. Уродливая, та отскочила и затерялась где‐то за стеллажом, громоздкое тело упало замертво. Каменные пластины‐то, может, и покрывали его везде, но только не на шее: там, заметил Франц, зиял просвет, прямо где артерия, которую его вампирский взгляд всегда находил инстинктивно. Теперь понятно, почему Титания поручила этого здоровяка именно Францу – убить его оказалось в разы проще, чем он думал. Или, подождите… Она настолько сомневалась в нем, что доверила ему только такого слабака?!

Франц фыркнул себе под нос и бросил пилу туда же, где валялась голова и другие инструменты, с грохотом упавшие. Из обезглавленного тела не лилось, только сыпалось что‐то, похожее на пыль или каменную крошку, но Франца все равно немного замутило. Прежде чем вылететь из камеры, он наклонился и подобрал с порога круглый камешек, оказавшийся ведьминым агатом, который, очевидно, вывалился из его карманов где‐то по пути, пока его тащили. Будто в ответ на прикосновение, соскучившись, камень резко потеплел… И вспыхнул бирюзовым.

«Лора, Лора, Лора. Скорее к Лоре!» – твердил он себе опять, будто боялся случайно забыть, ради чего несется по длинным коридорам, напоминающим соединения пещер, заросших дивными цветами. Те пробивались прямо сквозь стены и потолок. Где‐то журчала вода, и Франц побежал на этот шум, надеясь отыскать там выход, но за очередным поворотом вдруг всколыхнулась белокурая копна волос и красный подол платья. Нечто – возможно, привычка преследовать Кармиллу – сказало Францу: «Тебе туда!» Он вновь последовал за ее тенью, за шлейфом жасминовых духов, и миновал так еще несколько пролетов, бесконечно долгих и запутанных, на которых его ноги‐то и дело поскальзывались и заплетались от усталости. Кармилла – если то вправду была она, а не воспаленные инстинкты – привела его прямо к подъему на поверхность, крутой ржавой лестнице, карабкаясь по которой Франц разодрал все ладони и точно подхватил себе столбняк. Тяжелый люк, который несколько минут не хотел отодвигаться, выплюнул его где‐то возле Старого кладбища – сквозь уже опустившуюся на Самайнтаун темноту проступали треугольные очертания надгробий, и Франц тут же побежал по интуитивно знакомому маршруту, которым его водил Джек, до центра города.

Ведьмин камень в руке продолжал вспыхивать и гаснуть.

«Ну же! Где ты?!» – злился Франц, неся камень на расстоянии вытянутой руки, чтобы следить, в каком направлении он начинает светиться ярче и мигать. «Эти камни помогут вам найти друг друга, если что случится. Лучше телефона!» – нахваливал их Джек тогда, но сейчас бы Франц с этим поспорил. Как и любой маркетинг, реклама Джека тоже явно привирала: Франц сначала понесся в сторону Роза-лей, потому что камень рядом с ней вдруг озарило светом, но потом вернулся, потому что тот совсем потух. В итоге он прометался так вдоль Старого кладбища туда-сюда, теряя драгоценные секунды, пока камень наконец‐то не определился. Измазанный в крови, с порванной на груди рубахой и огрызком плаща, треплющимся за спиной, Франц легко бы слился с ряжеными, вот только на улицах их не было. Город словно вымер, но Францу некогда было переживать об этом.

– Лорелея!

Ведьмин камень так загорелся в его стиснутой ладони, что даже сквозь пальцы озарил все светом, как если бы Франц поймал падающую звезду. Трава вала, по которому Франц слетел почти кубарем к побережью Немой реки, окрасилась в бирюзовый, и все вокруг превратилось в бушующее море, а затем – в чернила. Камень потух резко и внезапно, без предупреждения, но, благо, Франц в нем и так больше не нуждался.

Он бросил камень и остановился в нескольких шагах от Ламмаса, возвышающегося у реки и одергивающего насквозь мокрые рукава и лацканы плаща. Чуть поодаль, запрокинутая на бок, стояла пустая инвалидная коляска.

– Где Лора? – спросил Франц. Голос в тот момент ему не принадлежал – говорил и не он вовсе, а то дикое, злое, животное, что показывало клыки и таилось в каждом жителе Самайнтауна.

Ламмас, однако, посмотрел на него скучающе, ничуть не впечатленный. Поблизости не было ни его подручных, ни Титы. Вообще никого-никого не было. Только он, стол для шахмат, заваленный какими‐то кульками, и река, на которую Ламмас вдруг метнул подозрительно веселый взгляд.

– Где‐то там. – Он махнул мокрым рукавом. – Решила вспомнить прошлое. Купается.

Немая река – тихая река, даже когда в ней кто‐то тонет. Ни пены, ни шипения, ни ряби – только гладь, подернутая шафраново-красной пеленой от листьев, находящих свой последний приют в ее воде. Францу померещилось, что где‐то там, под их покровом, бултыхается бледная рука и крылья из блестящего полиэстера. Обычно страх обездвиживал его, но только не такой. Этот страх схватил Франца за грудки и поволок скорее к реке. Он побежал туда наперегонки с подувшим промозглым ветром, несущим трагедию и дождь.

– Кстати, – вдруг окликнул его Ламмас, и Франц, уже на кромке, мельком оглянулся. В велюровой перчатке, с которой еще капала вода, свет отражал серебряный кинжал с круглым навершием, в котором темно-серая жемчужина походила на зрачок. – Этот нож способен тебя убить. Навсегда. А умереть, я слышал – твоя сокровенная мечта… Хочешь забрать его?

– Хочу, – ответил Франц. – Но не сегодня.

И бросился за Лорой в воду.

* * *

Титания вынырнула из ночи в ночь.

Когда глаза ее открылись, та над Самайнтауном уже как раз сомкнулась. Поначалу было почти не отличить, где заканчивается небо и начинается земля: в лесу мрак всегда казался гуще, будто именно отсюда брал свое начало. Любой бы поверил, что очнулся в наглухо заколоченном гробу, оббитом черным бархатом. Лишь сияющая россыпь, как пыль от стеклянной крошки, выдавала в его крыше звездный небосвод. Титания инстинктивно протянула руку, будто хотела зачерпнуть звезды в пригоршню, и увидела свои изрезанные пальцы. Кровь с них все еще текла, капала прямо на ее лицо. Ни одной уцелевшей подушечки на правой руке, зато сразу три невредимые на левой. Оказалось, Ламмас срезал только семь из них, но Титания запомнила настолько мучительную боль, что ничуть бы не удивилась, обнаружив, что Ламмас на самом деле отрезал ей руки сразу по плечо. Для нее, изнеженной цветами и мужским вниманием, даже это было слишком. Она не выдержала, отправилась в забытье прямо под сенью того вяза, где над ее природой столь жестоко надругались и где изогнутые, выступающие над землей корни нянчили ее, пока она не пришла в себя. Теперь деревья над ней гудели и склонялись, будто жаждая проверить, стало ли ей получше. Примятые маки жалостливо гладили Титанию по волосам, и лишь когда ее глаза привыкли к темноте, а рассудок собрался по частям, она наконец‐то заметила среди них еще и мужскую руку.

– Прости меня.

Титания резко села. Противно чавкнула мокрая земля, впитавшая кровь, как жертву. Теперь лей-линии, протянувшиеся в ней, горели, освещая блуждающие лесные тропы вдалеке. Самайн пришел, и они уже порезали весь мир, как праздничный торт, на части. Чем дольше Титания смотрела на них, тем больше видела: каждая нить переплеталась с другой и вела к дверям самым таинственным и дивным. И к ее двери тоже. Собственное тело отзывалось на тот тягучий, первозданный свет, что просачивался из ее щелей – так растения отзываются на свет солнечный. Глаза Титании лучились, будто два серых огонька. Как лей-линии, как их часть, Титания сияла изнутри.

– Тита…

Очарованная силой, которую хотелось пить и смаковать, как парное молоко, она даже не сразу обратила внимание на Херна. Тот восседал на земле рядом, нечаянно придавив коленом подол ее юбки. Он демонстративно оттолкнул от себя колчан со стрелами и лук с резьбой по всему древку, когда Титания ощерилась и отползла назад, с треском разрывая ткань.

– Стой, стой! Прошу тебя. Там опасно!

– Пусти меня!

– Я не могу, Ламмас запретил. Это к лучшему, тебе лучше остаться здесь, ты слышишь? Нет, нет!

Она попыталась вскочить, побежать, – небо, уже темное, кричало, как сильно Титания опаздывает, какая страшная беда вот-вот обрушится на головы ее друзей, – но Херн схватил ее за локоть. Так птицу ловят за крыло и возвращают в клетку. Титанию тоже вернули назад, усадили обратно под вяз, толкнув с такой силой, что она ударилась спиной о дерево. Херн прижал ее к стволу, навалился сверху, обхватив двумя руками – одной за плечи, другой повыше талии, так, что она оказалась совсем недвижна. Все, что оставалось Тите – это вонзиться зубами ему в горло и драться не на жизнь, а на смерть. Она была в шаге от того, чтобы так и поступить.

Как он посмел удерживать ее после того, что сделал?! Прикрывать заботой свою трусость, эгоистическое желание освободить себя, пленив ее? Все в ней выло, встало на дыбы, но Титания вовремя заметила: руки Херна, крепкие, сжимали не как новые оковы, а как объятия, и смотрел он на нее под стать – как любовник, что умолял поутру не покидать его постель. Оттого Титания застыла, растерявшись. Нет, ее прощение было не так просто заслужить, но возможно, есть исход получше битвы… В конце концов, она Королева, а не воин.

– Я виновен, – сказал Херн, и в лесной тьме, подсвеченной лей-линиями и кричащей голосами сов, его лицо выглядело изможденным, будто вмиг состарилось на количество прожитых им веков. – Виновен, как в тот день, когда возглавил войско мертвецов. Прости меня. Я до сих пор не понимаю, как мог позволить сотворить с тобой такое. Ты – воплощение красоты охоты, той дикой стороны всего бытия, от которой я всегда бежал. В твоих глазах сама луна – Дубовая, Воронья, Заячья; все луны, что были, есть и будут даже после нас. В тебе будто лес обрел плоть и кости; будто ночь надела женское лицо. Ты так прекрасна, когда ешь и убиваешь. Ты так нежна, когда составляешь свои букеты. Ты так свирепа, когда защищаешь близких. Ты так драгоценна, когда смотришь на меня. Прошу, смотри еще, сейчас.

Херн обхватил ее голову руками и привлек к своей. Если Титания светилась изнутри, то Херн не иначе как горел. Будто в лихорадке, щеки разрумянились, взгляд искрился и блестел, а на висках под рыжими кудрями собирался пот. Титания больше не чувствовала мороз – она чувствовала лишь жар, собравшийся на кончиках ее изуродованных пальцев, от которого воздух в лесу трещал. Тита невольно глянула сначала на них, а затем на покров травы и маков вокруг. Раздавленные ягоды терна и черные цветы, что прятались под ними, все еще благоухали… Сколько Херн просидел в них рядом с ней?

«А говорил, что способен пить мой яд днями напролет…» – подумала она с насмешкой. Хватило всего лишь часа, чтобы доказать: от ее ядов спасения нет. Даже предводитель Дикой Охоты пал жертвой любовно-сонных чар.

– Прости меня, Титания, – повторил он, прижавшись к ее лбу своим, влажным и горячим, расцеловывая ее обезображенные пальцы, будто собираясь собрать с них губами не только запекшуюся кровь, но и боль. – Прости, прости…

– Ох, Херн! Милый мой охотник.

Она зацокала языком, будто ругала отбившееся от рук дитя, а затем тоже сжала его лицо в ладонях, посмотрела ему в глаза, как он о том просил. Оскал исчез, пришла улыбка. Титания расслабилась, но по зверю никогда нельзя сказать наверняка, когда он правда присмирел, а когда просто затаился и готовится к прыжку. Свет лей-линий падал ей на зубы, похожие на гвозди, серебрил клыки и пухлые растянутые губы. Пока Херн зачарованно смотрел на них, Титания понемногу продолжала присваивать его себе: черные локоны потянулись и обвились вокруг широких плеч и шеи, руки обняли за голову так нежно, как только Королева Неблагого двора умела обнимать. Навечно.

– Ты любишь меня, Херн? – промурлыкала Титания и приглашающе раздвинула ноги, чтобы Херн оказался между ними, на коленях. Юбка платья задралась, и вид молочно-белых бедер, показавшихся под ней, должен был окончательно развеять все его сомнения, если те все еще теплились где‐то в глубине.

Проступивший на небе лунный серп танцевал на его брошенных в сторону стрелах. Огонь в кудрях словно бы потух, но теперь тоже засеребрился в пальцах Титы, выделяющих кровь и феромоны. Херн смотрел на нее снизу вверх, пусть все еще и оставался выше, с приоткрытым ртом, дрожащими ресницами. Изумрудный лес в его глазах подчинился ее ночи. Охотник пал жертвой другого охотника.

– Люблю, люблю, – прошептал Херн, податливый, послушный. Черные цветы вокруг раскрылись, откликнувшись на ту любовь, которую сами и сплели. Платье Титы задралось еще чуть выше, она обхватила его коленями за торс и скрестила лодыжки у него под поясницей. Твердый, Херн прижался к ней, вдавил всю ее в себя, и Титания заурчала ему в ухо:

– Хочешь искупить свою вину передо мной, о милый мой охотник? Хочешь, чтобы я тебя простила?

– Хочу, хочу.

– Все вы такие, мужчины, – прошептала Тита и повела острыми ногтями по его блаженному лицу, рисуя кровоточащие раны. – Такие глупые, глупые…

– Ради тебя я буду глупым, – ответил Херн, полностью закрыв глаза.

– И умрешь ради меня?

– И умру.

– Да будет так.

Она его поцеловала, как не целовала ни одного мужчину прежде – обрекая на свою любовь, а не даруя. Херн без колебаний раскрыл навстречу губы, язык коснулся языка. Сладкий на вкус, как засахаренные ягоды, и горький, как свежая полынь. Херн целовал ее так, будто и вправду пил, глоток за глотком, жадно вбирал в себя, сжимая пальцами ее бедра, инстинктивно толкаясь бедрами своими, прямо поверх ткани, интуитивно ища ее тепло. Титания отдала ему себя, чтобы затем забрать свое. Чтобы ее руки, нежно обвившись вокруг шеи, в какой‐то момент сжались слишком крепко, волосы, как петли, потянули на себя, а ногти оставили прорехи в рубашке на его спине и еще более глубокие прорехи в самом теле.

Титания снова позволила себе любить, и ее любовь излилась такой густой смолой, что Херну было из нее уже не выбраться. Страсть повернула ключи в замках, сняла все скрепы. Пока он горячо шептал ей что‐то, бродил широкими ладонями под юбкой и целовал без остановки, Тита чувствовала себя не только любящей, но и любимой…

И потому была жуть какой голодной!

– Титания, ах… – прошептал влюбленно Херн, и она обняла его до пронзительного хруста. Рыжая голова покатилась по траве, а зубы вцепились в то, что от нее осталось, с удовлетворенным стоном поглощая плоть.

Доедать его, однако, Титания не собиралась. Просто попробовала и убедилась, что он такой же сладкий, каким был их поцелуй. Крови почему‐то почти не было, и она толком не испачкалась. Сразу столкнула с себя тяжелое, обмякшее тело, схватила рукой паутинку диадемы из травы за ее спиной и встала. Оттолкнув ногой колчан со стрелами, Титания двинулась вперед, стараясь не оглядываться, чтобы не заплакать. Лей-линии повели ее вглубь леса, и туда же утянул еще более глубинный зов. Теперь она слышала его взаправду.

«Мама, мама, мама!» – доносилось из-за двери.

Сердце ее болело, тяжелое, как камень, но поступь оставалась легкой. Титания водрузила на голову корону и сняла одежду, развязав ленточки и пояски на платье, порвала ногтями рукава. Вместе с бельем оно упало, и Титания переступила через него так же, как переступила через страх, отрицание, голод и тело человека, который, возможно, и вправду мог ее любить, хоть и по-своему, не так, как любят люди, но как любят ночные звери, подобные им двоим. Титания всегда хотела принадлежать кому‐то, и она пыталась… Но по-прежнему принадлежала только Волшебной стране. Руки ее раскрылись навстречу лунному свету, сиянию лей-линий, темноте и двери, что отворилась даже без усилий, просто потому что она наконец‐то этого хотела. Мигом зазвенели крылья, как колокольчики в гривах господских лошадей, запахло медом и пыльцой, окутало теплом родных детей.

– Здравствуйте, здравствуйте, – улыбнулась Титания и смиренно подставила свои руки, груди и живот под маленькие, прыткие укусы, с которыми феи Неблагого двора прильнули к ней, как с поцелуями. – Идите ко мне, идите. Ах, как сильно вы изголодались! Простите, что оставила, простите, что не заботилась. Мои любимые крошки! Мать вернулась к вам.

13

Все спицы Колеса

Как‐то раз Франц в шутку спросил Джека: «А снятся ли безголовым безголовые овцы?» К сожалению, Джек не смог ему ответить, потому что ни один свой сон не помнил. Откладывая каждую ночь тыкву на придвинутый к постели стул, он, казалось, просто проваливался куда‐то на секунду, стоило ему поудобнее устроиться на постели – и вот уже наступало утро. Щелчок – ты заснул. Щелчок – и ты проснулся. В глубине души Джеку тоже было интересно, происходит ли что‐то еще между этими двумя событиями, и если да, то что. Что все‐таки снится ему по ночам и снится ли вообще?

Джек узнал ответ, когда ранил себя плодоносной ветвью и вместо того, чтобы умереть, опять провалился куда‐то вглубь этих цветов, заполонивших изнутри его собственное тело. Джек будто застрял в коридоре между двумя очень большими комнатами, потому что обе двери одновременно закрылись, но через их замочные скважины тек путеводный свет.

Оказывается, безголовым все‐таки не снятся ни безголовые овцы, ни какие‐либо другие сны. Вместо этого к ним приходят видения из прошлого.

И первой к Джеку, конечно же, явилась Роза.

– Самайнтаун? – переспросил Джек, замерев возле окна. – Почему ты хочешь назвать город именно так?

Роза выпустила из рук мутовку, которую неистово вращала туда-сюда, пока подмороженные за ночь сливки в маслобойке не схватились хлопьями и не загустели. Пальцы ее раскраснелись, покрытые мозолями поверх мелких шрамов от шитья, и, будь у Джека язык, он бы неодобрительно им зацокал. Ведь ручки у Розы, рожденной в семье гофмейстера и дочери зажиточного купца, были нежными, не то что ее характер, но Джеку не хотелось, чтобы это когда‐нибудь менялось. Поэтому он подошел, мягко отодвинул уставшую и вспотевшую Розу от маслобойки и, усадив ее на стул, взялся за мутовку сам.

– Как ты можешь спрашивать такое? – словно рассердилась Роза, но нежная улыбка выдала ее. – Мы ведь встретились в Самайн! Теперь это мой любимый день в году.

Ох, взбивать масло оказалось сложнее, чем Джек думал. Ровно как и выносить поддразнивания Розы. Мутовка взбесилась, подпрыгнула на упругом, уже скомкавшемся и воздушном масле и едва не перевернула весь бочок. Джек отпустил ее и уставился треугольными прорезями на Розу. Та продолжала улыбаться, будто до сих пор не подозревала, какую власть над ним имеет.

– Только поэтому? – спросил Джек, и это был первый раз, когда он порадовался, что у него нет головы. По крайней мере, Роза не увидит его румянец, который Джек чувствует жаром где‐то в области шеи. – Не подумай, что я против, нет, это ведь твой город! Ты в праве называть его, как хочешь…

– Город наш, – поправила Роза, в этот раз и впрямь сердито. – Прошу тебя, сделай мне одолжение… Перестань всем говорить, будто это место основала я.

– Но…

– Джек. Я не хочу, чтобы ты лгал людям.

Таким голосом, как у Розы, можно было одинаково хорошо исполнять что колыбельные, что оперетты; нежный, певучий, он умел грубеть до звенящей стали, которую она выплавила в себе сама после пережитого позора и изгнания. Сейчас этот «позор», кстати говоря, беззаботно бегал за домом по лужайке, чернявый и курносый, больше похожий на своего отца, о котором Роза никогда не говорила, чем на нее саму. Джек слышал звонкий смех Доротеи, когда она ловила очередную бабочку в сачок, и видел в уголках тепло-карих глаз Розы те мелкие морщинки, которыми ее наградило столь раннее и трудное материнство в глухом лесу. За шесть лет она сильно изменилась, но больше внутренне, чем внешне.

– Я не лгу, – пробубнил Джек, снова возвращаясь к маслобойке. – Ты просто саму себя не ценишь.

– А ты меня ценишь несправедливо высоко. Я всего лишь ухаживаю за домом, Доротеей и шью одежду на заказ. Да, я вырезала пару городских табличек, читала молитвы над усопшими, пока у нас не появился пастырь… Но это ты стругал для них гробы и обустроил кладбище. Это ты строишь целые дома, ездишь в соседний город, до которого три дня пути, за семенами и пшеном, ведешь собрания, суды, выкапываешь колодцы, помогаешь всем желающим прижиться и найти себя… Волков и то ты отгоняешь, тоже сам!

– Последнее я делаю ненамеренно, – вздохнул Джек. – Они сами меня боятся и скулят. Это, между прочим, несколько обидно.

– Ты истинный основатель Самайнтауна, – продолжила Роза, одернув белые рукавчики на домашнем платье, прежде чем показательно сложить руки на груди. – Мне не нужно признание и извинения моей семьи, если ты думаешь об этом. Даже если до них дойдет молва, ничего это не изменит. По крайней мере, для меня. Мне важны только ты и Доротея, Джек. А теперь и наши жители, которых, кстати, тоже приводишь ты. Вернее будет сказать, притягиваешь.

– Вот это уже спорно, – хмыкнул он и, наконец‐то расправившись со сливками в бочонке – те задубели и дали жидкость, – принялся выгребать их в кадку, чтобы затем промыть на кухне колодезной водой и убрать куда‐нибудь в прохладу. Солнце, несмотря на вечную осень, что уже окончательно подчинила себе здесь все прочие сезоны, грело в окна их прежде маленького домика, к которому теперь пристроились амбар, второй этаж и богатый погреб.

Роза вздохнула, раздраженная упрямством Джека не меньше, чем Джек порой раздражался ее добротой к нему. Хотя и того и другого в них было поровну. Недаром соседи шутили, что они настолько схожи – оба мягкие снаружи и твердые внутри, но в глубине этой твердости, однако, снова мягкие, – что, наверное, и ругаться не знают как. На самом деле очень даже знали – ругались, да частенько, пускай и не всерьез. Джек всегда позволял Розе побеждать, и сейчас, когда она возразила, тоже:

– Я не знаю, как ты это делаешь, но открой дверь и выгляни на улицу. За те годы, что мы тут живем, на нас случайно набрело пятеро семей, три путника и два ликом будто бы дитя, да на самом деле старше меня втрое – так и не сказали, кстати, кто они… Но определенно все не-люди. Половина из тех, кто проживает здесь сейчас, мне даже по бабушкиным сказкам незнакома. С зеленой кожей, красной, с голубой… А кто‐то без нее вообще! И ты правда считаешь, что ты здесь ни при чем?

Стул скрипнул. Джек не повернулся, когда Роза подошла, – не смог: она обхватила сзади его тыкву и заставила смотреть перед собой, в окно с двумя многослойными шторками, которые Роза выкроила для уюта из своего старого передника, еще когда ходила на сносях. За годы и десятки стирок ткань из белой стала желтой – и весь лес, трава, равнина за ними пожелтели тоже. Будто выжег ее тот голубой огонь, что в стеклянном фонаре мигал Джеку с подоконника. Они с ним часто смотрели друг на друга, когда Джек ложился спать, расстелив под лестницей постель, и иногда он слышал, как тот шепчет: «Огонь такой же горит в тебе. Гаснет в фонаре, когда ты злишься, потому что вспыхивает ярче там, у тебя внутри. Вот почему путники сами в город тянутся – на свет его летят, как мотыльки. Изгнанники, чудаки, мертвецы, чужие всюду, как и ты. Ты светишь для них всех во тьме лесной и становишься опорой, как центр колеса для спиц».

Из-за этого шепота и мыслей, порожденных им, Джек иногда терял покой. Он не чувствовал себя каким‐то важным иль благословенным, каким его считала Роза, – он лишь больше ощущал себя потерянным. Мало того что не помнит ничего и головы лишился где‐то, так еще и притягивает к себе существ, которых никто другой не захотел бы видеть на своем пороге. Не то чтобы Джек сам не хотел с ними знаться, но, проснувшись однажды и отправившись проверять охотничьи силки, вдруг обнаружить, что пойманных ими кроликов уже догрызает какой‐то полуволк, и вправду было жутко. Еще через месяц некто, кто назвался гулем, каким‐то образом очутился у них в курятнике, перебив почти всех куриц, а еще через пару дней пришла семья вампиров, бегущих от охотника. Конечно, Джек никого не прогонял – заручившись одобрением Розы, он даже помог им построить рядышком дома. И так, медленно, но верно, они разошлись полукругом по всей лесной долине. Не успели Джек вместе с Розой моргнуть, как их одинокая хибара на отшибе мира обросла своей деревней, а деревня, вместе с появившейся часовенкой, рынком и ремесленниками, – мало-помалу превратилась в город. Конечно, они все еще не дотягивали до того, чтобы зваться городом, гордо вскинув подбородок, а не смущенно глядя в пол, но Роза, как всегда, смотрела в будущее – и это будущее обещало быть прекрасным.

– Может быть, я ошибаюсь. – Роза опустила руки, но не отстранилась. Джек чувствовал на шее под тыквой ее дыхание и запах лимонного тоника, которым она каждый вечер перед сном протирала веснушки на своем носу, чтобы осветлить их. А от дровяной печи на кухне до сих пор веяло теплом утреннего хлеба – и все это создавало уют в их доме, родном и милом. – Может быть, дело и вправду не в тебе, а в тех лей-линиях, о которых рассказывал мне дедушка… Или, может, нас каждый раз находят волей случая. Или же, наоборот, виновница судьба. Как бы там ни было, я все равно верю свято: останься я здесь жить одна, никакого города бы не было. Не было бы уже и меня самой.

Джек отодвинул кадку с промытыми комками масла и вытер скользкие, глянцевые пальцы о хлопковый лоскут. Доротея, хохотушка, все еще веселилась где‐то с ребятней, и их далекий смех служил напоминанием: у них и вправду получилось – и выжить, и вырастить ребенка, и создать убежище, найти друг друга. Остаться друг с другом – навсегда, как просила Роза спустя год после их знакомства, когда Джек решил уйти, чтобы больше ее не тяготить. Теперь же он сам просил ее об этом «навсегда», пускай и мысленно; каждый раз, когда поворачивался и смотрел в карие глаза, а затем отводил бронзовую прядь волос с ее круглого лица.

– Роза, я…

– Эй, соседушки! Есть кто дома?

Низкий бас за входной дверью, от которого, казалось, даже стены дома вздрогнули, – хотя Джек каждый год перед зимой укреплял их, как и чем только мог, – заставил его смущенно одернуть руку, а Розу – поправить свой передник и, роняя еще больше прядок из забранного пучка на лоб, броситься навстречу нагрянувшему некстати гостю.

– Нет-нет, не открывай! – воскликнул Джек, пожалуй, слишком громко. – Это Чарльз! Он небось опять чучело мне приволок с охоты, снова какой олень или кабан. Я уже не знаю, куда девать их!

– Чучела, конечно, жутко жуткие, – ответила Роза, озорно улыбнувшись ему через плечо, и Джек не смог понять, шутит она или говорит серьезно: – Но вдруг через сто лет они будут стоить баснословно? Так что иди и забери очередной подарок! Спрячем его в погреб к остальным, а однажды, когда у нас будет очень-очень большой дом, обустроим для всех чучел отдельную комнату. М-м, скажем, гостиную с лазурными обоями, какая у моей бабушки была. Что скажешь?

Со стоном, но Джек послушался. Открыл дверь и принял из рук довольного пузатого охотника с пороховым ружьем и нездоровой одержимостью таксидермией новенькое чучело – на сей раз то и вправду был кабан, огромный, с бивнями размером с обе руки Джека, и черными бусинками-глазами, которые, казалось, молят о пощаде. О ней мысленно взмолился и Джек, когда Чарльз пообещал ему вскоре принести еще. После этого он открыл дверцу погреба под обеденным столом и, спустившись туда по деревянной лесенке, убрал чучело на полку к остальным и банкам с джемом, соленьями и медом. Потому что не хотел просыпаться по ночам и видеть над собой эти звериные, вылупленные морды, но и отказаться от даров действительно не мог – был слишком мягок…

Нет, все‐таки ошибаются соседи. Роза куда сильнее него.

И ночью она это снова доказала.

Джек только‐только уложил Доротею спать после целого дня игр и еще одного часа перед сном, когда они вместе, сидя на полу у печки, вырезали полукруглый перезревший кабачок – До хотела, чтобы он носил его вместо своей тыквы. Она, хихикая, выгребла из него всю мякоть ложкой и проделала в корке кривой беззубый рот, а Джек помог вырезать глаза. Правда, отвлекся случайно, и получилось не два, а три, но они решили, что не страшно. Когда мякоть кабачка отправилась в кастрюлю, а Доротея стала крениться и зевать, Джек подхватил ее под мышки и понес в постель – на второй этаж, который тоже надстроил сам, когда на первом им троим стало слишком тесно. Роза обычно спала в одной кровати с дочерью – Джек вырубил ту из рябины на заднем дворе, чтобы она больше не причиняла боль недавно поселившимся неподалеку нимфам. Розы на ее подушке, однако, не было – она ждала внизу. И, как только Джек спустился, вдруг утянула его под лестницу, на кровать более узкую и скромную, что пахла осенью, пряными специями и тыквой.

– Я хочу поцеловать тебя, – призналась Роза шепотом, когда оба лежали друг на друге, сплетясь руками и ногами, как две змеи. – Хочу, вот только не знаю куда…

– Понимаю, – немного весело отозвался Джек. – Это проблема всех безголовых людей.

На самом деле веселиться ему не хотелось – хотелось кричать. От ужаса, восторга, удивления. Они с Розой вместе прошли через огонь и воду, через сухие листья и заливные дожди, через месяцы голода и непонимание, отчего же не восходят летние семена и не приходит само лето согласно календарю; и даже через роды с криками новорожденного дитя, которое Джек первым взял на руки, прошли тоже. Рука об руку, плечом к плечу, как лежали сейчас. Не было ничего, что Джек бы Розе не отдал, и того, что они с Розой бы еще не разделили.

Кроме этой самой постели.

Кроме поцелуя, который Роза, вдруг обхватив тыкву руками и наклонившись, оставила на его шее под грубой оранжевой коркой, прямо поверх кадыка.

– Вот сюда, – прошептала она. – Сюда буду тебя целовать.

От дыхания ее, казалось, плавилась и растекалась кожа, как то масло, что Джек взбивал да все‐таки забыл поставить в погреб. Волосы Розы, которые она распускала лишь перед сном и которые, ходи она так же и днем, стекали бы ей до самой талии, струились сквозь пальцы Джека, как коричнево-рыжий ячмень. Глаза у нее были оленьи и смотрели так же, по-оленьи – доверчиво, немного испуганно, словно она знала о чувствах и нежных прикосновениях не больше него самого. Они оба годами ходили вокруг да около, держались за руки, да всегда отпускали их; обнимались перед сном, да расходились по своим комнатам, даже если иногда лежали в обнимку во время грозы, чтобы маленькой До, свернувшейся между ними клубочком, не было страшно. К счастью, грозы в их краю были делом нередким, и потому обниматься они могли часто. Но ничего не могло сравниться с тем, что происходило сейчас, когда их тела словно свились вместе в узлы. Как хорошо это было, как спокойно и правильно! Печь перемалывала кедровые поленья, выдыхая тепло и запах нагретого дерева в дом, а талисманы из перьев и костяных бусин, которые Джеку дарили наравне с чучелами животных, постукивали под карнизом плотно зашторенных окон. Все масляные лампы, в окружении которых они трое ужинали за столом, погасли, даже та, что всегда висела на крючке перед дверью. Горела лишь голубая свеча – единственная свидетельница происходящего.

– Ты не обязана, – сказал он ей, отодвигаясь слегка, когда ее румяное лицо заслонило собой холодное, будто отрезвляющее свечение с подоконника и снова приблизилось к лицу его, оранжевому и тыквенному. Как бы мечта стать однажды любимым, стать чьим‐то и чем‐то, ни вытесняла в последние годы мечту вернуть себе память и голову, Джек не мог позволить Розе совершить подобную глупость. Позволить ей… – Делать это из благодарности, – прошептал он вслух. – А я знаю, сколь твоя благодарность велика. Поверь, я ценю ее и так…

– Благодарность? – переспросила Роза и так сгримасничала, что, будь в комнате еще чуточку темнее, Джек бы даже ее не узнал. – Что за дурость ты сейчас сказал? Если бы я хотела просто отблагодарить тебя, то испекла бы пирог.

Джек что‐то проблеял в ответ, но замолчал, чтобы не сказать дурость еще «жирнее». Тогда Роза осторожно села на кровати, расплетя с ним руки и ноги, и посмотрела серьезно на уровень его треугольных глаз, будто и впрямь со временем начала видеть там глаза живые и настоящие. Будто видела за этой тыквой, сшитой ей рубашкой с рюшами и короткими штанами того Джека, которого даже он не видел – ни в зеркале, ни в отражении кастрюль. Но может быть, в самой Розе, в ее любви и ласке… Как она могла любить его? Как Джек мог поверить, что она может любить его?

– Ты прав, – сказала Роза вдруг, словно он спросил об этом. – Это странно. Я никогда не думала, что смогу снова подпустить к себе мужчину после того, как со мной поступил отец Доротеи, испортив и бросив за порог, но ты…

– Просто не совсем мужчина, – снова попытался пошутить Джек, однако Роза даже не улыбнулась.

Ее ладонь легла на прорезь в его рубахе между расстегнутых оловянных пуговиц, дотрагиваясь до кожи бледной, голой и прохладной, где не билось его сердце, но где оно неистово пылало.

– Мужчина, у которого стоило бы поучиться другим мужчинам, – сказала она. – Мужчина, с которым я чувствую себя в безопасности, который заботится обо мне так, как никто не заботился. Неважно, есть у тебя голова или нет, человек ты или нет, живой ты или нет. Мы условились, что в Самайнтауне можно быть кем угодно, помнишь? Так почему в Самайнтауне нельзя кого угодно любить?

– Ты… – Джек опять заблеял. Пальцы дрожали, голос дрожал, все в нем дрожало, когда Роза снова потянула его на себя за воротник рубахи и снова прижалась горячим, пылающим ртом к его кадыку, целуя так, будто пыталась выпить его дыхание через кожу. – Ох… Я не знаю, что мне сказать…

– Скажи, что у тебя еще отсутствует.

– В смысле?

– Только головы ведь нет, правильно? Будет неловко, если в процессе окажется, что нет чего‐то еще, ну, я имею в виду…

– Все на месте! – выпалил Джек тут же. – Клянусь.

Роза хихикнула и довольно замурлыкала ему в шею, отчего по всему телу Джека – и там, в наличии чего засомневалась Роза, тоже – прокатились вибрация и жар, выжигающие весь стыд, все сомнения на своем пути. Роза всегда пахла, как цветок, и на ощупь она была такой же – точно бархатные лепестки, раскрывалась под пальцами Джека, развязывающими ее ночную сорочку. Она‐то уж точно была живой и человеческой в отличие от него, но он все равно любил ее сильнее. Джек знал об этом – по крайней мере, был в том убежден – и не возражал. Хотя бы так. Хотя бы раз. Хотя бы сейчас почувствовать, каково быть ее и с ней.

Но, вопреки ожиданиям и потаенным страхам Джека, всегда готовому к разочарованиям, это между ними случилось не единожды и даже не дюжину раз, а повторялось почти каждую ночь на протяжении многих лет. Роза в его объятиях, полный смеха и свежего хлеба дом, город, растущий день ото дня, как тыквы и кукуруза росли на их полях – единственный, кроме ядовитых цветов, урожай, на какой была пригодна почва Самайнтауна. Это было самое счастливое время в жизни Джека.

Но все рано или поздно заканчивается – и счастье в том числе. Джек, будучи Джеком, не мог познать те же беды и невзгоды, что познавали другие люди и его прелестный розовый цветок. Потому, когда тот увядал, он мог лишь наблюдать. Проклинать дни, что пронеслись перед ними слишком быстро, и слушать, как проклинают теперь его самого.

– Ну же, верни ее! – рыдала Доротея на подушке, что еще хранила запах лимонного тоника и ромашки, чай с которой Джек заваривал накануне. Он будто и вправду верил, что это поможет, коль не справляются микстуры лучших врачей и молитвы, с которыми уже повзрослевшая, сама обзаведшаяся морщинами До расставляла по комнате Розы черные свечи.

С травинками амброзии и зверобоя, они коптили, и их треск напоминал злорадное шипение. Все прочие свечи, голубые, Доротея вынесла за пределы дома, в том числе ту завитую, Первую, в стеклянном фонаре, словно это она принесла в их семью несчастья, хоть и стояла там еще до ее рождения. Под постелью Розы, тело которой унесли всего несколько часов назад, лежала перевернутая спиритическая доска, плетенные тканевые куклы, ритуальные ножи… Чтобы спасти мать от чахотки, Доротея перепробовала все, что не рискнул или не додумался испытать Джек. Хотя он обращался ко всякому, и даже больше. Проводил возле ее постели недели и долгие месяцы, все то время, что она болела, то выкарабкиваясь на свет, то скатываясь обратно в пропасть. В последний раз Джек почти поверил, что заговор ведьм работает и Розе стало лучше, она смогла сама спуститься к качелям на задний двор, взяла его за руку и улыбнулась.

Но уже на следующий день умерла.

– Сделай с ней то же, что с тобой сделали! – продолжала кричать Доротея, обнимая подушку, как не успела обнять мать, прибыв из города с каким‐то болезненно бледным медиумом, будто тоже чахоточным, слишком поздно. – Заставь ее вернуться! Поделись с ней своим даром! Мы ведь оба знаем, что ты не человек, не призрак и не какой‐нибудь вампир. Ты, будь проклят, божество!

– Это не так, До… Я не божество, – возразил Джек тихо. Когда Роза навечно замолчала, ему тоже расхотелось говорить. Он бы с радостью залез в тот гроб, который уже сколотили для нее, если бы там хватило места для двоих. – Я могу сделать не больше, чем ты. Жизнь и смерть… Они не в моей власти. Я могу их ощущать, но это совсем другое…

– Тогда убирайся прочь! – выкрикнула Доротея, и Джек даже не стал уворачиваться, когда брошенная ею доска ударила его по тыкве. Та упала с плеч, покатилась к порогу, стуча и покрываясь вмятинами. – Пустозвон! Как ты мог любить ее и ничего не сделать, не придумать? Лжец, лжец! Поди прочь! Не желаю видеть тебя!

И Джек ушел. Конечно, не навсегда и даже не очень‐то надолго, а лишь на день, пока До не успокоилась и гнев, сочащийся из ее раны, точно гной, не испустился на него до последней капли. Джек и вправду был виновен. Он давал им обеим столько клятв, но самую важную не выполнил – не позаботился как должно, не уберег. Ни от свирепой демонической бури, которая Розу, промочив в огороде до нитки, подкосила; ни от заразы, привезенной новыми жильцами Самайнтауна, которая просочилась в ослабленное тело раньше, чем Чувство Джека смогло ее заметить. Но что еще хуже, так это то, что Роза ушла на другую сторону посреди безмолвной ночи, и была она одна, потому что Джек сидел на кухне и сушил чайные травы для нее. Он почувствовал ее уход уже в тот миг, когда тот совершился, и травы, брошенные, раскрошенные в кулаке, так и остались валяться где‐то на полу.

На самом деле Джек не собирался бросать Доротею, их дом или Самайнтаун. Он собирался жить здесь вечно, до тех пор пока не истлеет сам, если это все‐таки случится рано или поздно. Со временем все его сожаления забылись, кроме одного – он так и не сделал ни одной фотографии Розы на память. Поэтому ему приходилось вспоминать о ней каждый день и приходить к ее бронзовой статуе, чтобы не забыть, как она выглядит.

И чтобы попросить прощения за то, что он все‐таки сделал это.

«Роза Белл – основательница Самайнтауна».

Если бы не клематисы, скрутившее его нутро, а вместе с ним и волю, проросшие будто бы в костях и рук, и ног и оттого сделавшие его совсем недвижным, Джек бы заворочался и застонал от этих снов. Каждый из них, где являлась Роза, был мучением, но Джек, тем не менее, отчаянно за них хватался. За ее силуэт и образы, сменяющие друг друга, пока все они не осыпались песком и не исчезли. Джек очутился где‐то на границе между сном и явью, даже расслышал чьи‐то голоса, но вскоре понял, что темнота, окружающая его, опять сгущается. Окончательно выцвели те краски, которыми она являла ему события столетней давности, но вдруг проступили новые – какие‐то тусклые, приглушенные, будто свечу, горящую в окне, накрыли бумажным колпаком. За этими цветами в отличие от предыдущих ему пришлось ринуться наперегонки с тьмой, что то и дело пыталась их снова затушить, ибо воспоминания оказались настолько древними, что до последнего не хотели себя являть.

Это было то, что хранил в себе не Джек, но его голубое пламя, медленно разгорающееся с приближением дня Самайна и мало-помалу выжигающее внутри него цветы.

Это было то, что случилось с Джеком гораздо раньше Розы.

Это было еще на заре веков…

Голод – испокон веков страшная напасть, но тогда, когда в этой напасти могли быть виновны только боги, людям было еще страшнее. Не взошли посевы по весне, летняя жара испепелила ягоды и травы, и осень тоже ничего не принесла – лишь долгую ночь, которая предшествовала смертельным холодам. Мудрейшие из бриттов [28] посовещались и решили: в гневе, очевидно, их боги, впали люди в немилость, а значит, выход лишь один – просить прощения. Иначе окончательно встанет года Колесо, и никто тогда уже с места не сможет его сдвинуть.

Чтобы Колесо хорошо вращалось, решили люди, нужны спицы. А спицей, решило племя, может стать только человек. Тогда о здравии и крепости жертвы никто не думал, наоборот, размышляли о болезни; о слабости, племя тяготящей, и о доброте да миловидном славном лике. Ибо по душе богам могла прийтись лишь такая же хорошая душа. А у Джекина или, если чуть короче, Джека душа была самой прекрасной, уж точно лучше, чем у тех, кто в угоду пламени костра грядущего Самайна его избрал. Избрали, кстати, и старейшины, и соседи, и сама его семья: родителям нужно было кормить еще одиннадцать детей, а Джек пускай и ел помалу, покуда сам был мал, но все‐таки же ел.

– Матушка, отец! Я загнал обратно стадо. Все овцы целы, ни разу даже волчий вой не услыхал!

Он запомнил только это и многолюдный шумный праздник в честь окончания первой половины года, на который, как всегда, стянулась со всех концов деревня. Стол, обычно ломившийся от яств, в тот год стоял почти пустым, зато костер был выше, чем соломенные крыши хижин вокруг пляшущего хоровода. Джека, всегда отсиживающегося в сторонке, в этот хоровод втянули через силу и также через силу толкнули в объятия огня. Он кричал и рвался, звал родителей на помощь, плакал, но огонь, один раз лизнув его рубаху, тут же стал лобзать лицо – жадный, ненасытный. Боги приняли подарок, жертву племени, разукрашенного бараньей кровью и поющего хором с Джеком, который кричал от боли. Под эти песнопения огонь Самайна сточил покров с его души, очистил и ее, и горечь об утраченной предавшей родне, оставив лишь блаженство и покой.

На рассвете первого ноября Джек вышел из потухшего костра с легким небьющимся сердцем и абсолютно ясной головой. Ветер поднял его куда‐то и унес, а затем опустил на землю вместе с пеплом, как осенний бронзовый листок, прямо посреди гулкого, темного залесья. Вязовые деревья, считающиеся проводниками между жизнью и смертью в его племени, поклонились ему одновременно и как живому, и как мертвому. Джек, растерянный, вежливо поклонился им в ответ.

«Тебя называли Джек, – подсказал ему, еще растерянному, этот самый лес. – Ты первый дар людей богам, посему ты первая спица Колеса – дух пира, чествующего наступление Самайна, в костре которого сгорела твоя плоть и была освящена, помилована и принята твоя душа. Отныне и навеки ты сам Самайн и есть».

Почему‐то Джек ничему тогда не удивлялся. Даже на острую черную косу, вдруг появившуюся за его спиной и вложенную лесом прямо ему в руки, он посмотрел как на самую обычную, естественную часть самого себя; так же, как смотрят на руку или ногу. Словно так было всегда. Словно он родился быть слугой, и теперь его просто призвали на отложенную службу. Прошлая жизнь, что была у него прежде, и люди, наполнявшие ее, перестали иметь всякое значение. Джек кивнул и обхватил пальцами крепкое древко, выточенное для него вязами из вязов.

«Ступай, Самайн, – сказал ему лес. – В прошлой жизни ты пас овец, а в этой будешь пасти людей. Твоя работа – собирать урожай».

– Мне косить их пшеничные поля? – не понял Джек, и лес терпеливо пояснил:

«Нет. Коси их души».

Под ногтями еще чернела сажа, под ресницами высыхали слезы, а на коже все еще потрескивал жар огня и сидел запах овечьей шерсти, когда он приступил к работе. Как ее выполнять и для чего, Джек не имел ни малейшего понятия, но новое тело – в разы легче, проворнее и быстрее его прошлого, хромого на левую ногу и болезненного от рождения, – оказалось исполнительным и послушным. Джек доверился ему, пошел по лей-линиям, чье неяркое сияние еще пробивалось из-под поверхности земли, как по тропе. Пусть Самайн уже минул, они еще мигали светом, будто перекачивали натекшую за ночь кровь. Чувство, подаренное ему огнем и лесом, – так, по крайней мере, Джек его назвал, – безошибочно им руководило, направляло туда, где рос тот самый урожай, который Джеку нужно было срезать.

Где душа, слишком туго привязанная к телу, не могла без его помощи обрести покой.

А таких душ оказалось непомерно много. Джек блуждал туда-сюда почти без передышки и раз за разом взмахивал своей косой. Люди, которых не нашли. Люди, утонувшие в реке или растерзанные волками и разнесенные на части. Люди, которые не умерли, а которых умертвили – еще хуже, если в спину или горло, или если они сделали это с собой сами. Тогда душа вообще не понимала, где она и что с ней, и нити, привязывающие ее к бездыханному телу, Джеку приходилось почти пилить, толстые, как металлические прутья. Люди, которых отказались хоронить или которые ушли, кого‐то не простив, тоже не могли самостоятельно обрести покой. Их души всегда стояли там, где упало тело, и, стоя, они ждали до тех пор, пока не придет Джек, не отделит их от бренной плоти и не позволит наконец уйти. Таким был его удел – сбор урожая, и таким был он – избранный Самайном душекос.

На самом деле Джеку нравилась его работа. То, как светлеют лица мертвых от облегчения и подаренной свободы, заставляло испытывать облегчение и его. Правда, ненадолго. Ибо одинок был Джек, и это одиночество его томило. Сколько бы ни пытался он разболтать тех, кого освобождал, души, перепуганные, смятенные, обычно лишь мычали и качали головой. Живые же его пускай и видели, но не замечали. Смотрели, да куда‐то сквозь. Здоровались и вскоре забывали. Быть может, по воле древних чар, а может, просто потому, что Джек сам не мог задерживаться долго в одном месте: приходя, тут же уходил, как только в поселении, деревне или городе не оставалось неупокоившихся душ и нитей, связывающих их.

– Тише, тише! Что с тобой случилось?

Пускай они ему почти не отвечали, Джек обязан был спросить и попробовать утешить. Душа девочки-ребенка, еще даже не подобравшейся хотя бы к двенадцати годам, плакала в лесу таком же темном, как его родной. Белесая, полупрозрачная, точно ситцевое платье, что трепал ветер на ее посиневшем и окоченевшем за ночь трупе. Каштановые волосы почившей плоти переплелись с травой, согнутые в коленях ноги уже облюбовали змеи. Дух сидел к нему спиной, не пытаясь прикоснуться или влезть обратно, как вечно норовили сделать другие, путая смерть и сон, принимая свою плоть за платье, которое можно надеть повторно. Эта девочка будто уже и без Джека понимала, что с ней случилось, – и, какое облегчение, то действительно было так!

– Папа отвел меня сюда и бросил, – сказала девочка, и Джек даже вздрогнул с непривычки, что кто‐то и вправду ему ответил, да не лихорадочным бредом или просьбами обернуть все вспять, а связно, вдумчиво и честно. Душа перед ним стояла белоснежная, потому что детская, не успевшая запачкаться во взрослении и его ошибках. «Быть может, все дело в этом?» – подумал Джек и с любопытством присел рядышком на корточки. – Мама умерла в прошлом году, отец женился снова, и я стала им с мачехой обоим в тягость, когда та понесла. Я пошла на юг, как торговец из Галатии меня учил, питалась мхом, ягодами с грибами, но после одного из них мне вдруг так захотелось спать… Кажется, я умерла.

Джек наклонился ближе к ее душе, так, чтобы заслонить своей спиной свернувшийся клубочком труп в бурьяне, на котором – теперь‐то он понял, что это такое, – до сих пор проступали синяки от пряжки отцовского ремня. Сочувственное «Ох» и гневное «Ах, люди!» поднялось вверх по его горлу, но Джек прикусил себе язык. Не охать и не хмуриться, не жалеть и не скорбеть – таких правил стал придерживаться Джек, когда еще на пятой душе понял, что мертвым ничего из этого не нужно.

Им нужно лишь снова почувствовать себя немножечко живыми.

– Как тебя зовут? – спросил Джек, сощурил весело глаза и улыбнулся, отодвинув за спину косу и спрятав ее в тень. Девочка то и дело поглядывала на матовое лезвие и вздрагивала, стоило косе чуть накрениться и стать к ней ближе хоть на дюйм. Она боялась. А Джек не режет нити тех, кто все еще напуган. Первая смерть и так всегда ужасна, зачем делать такой вторую?

– Барбара, – ответил дух ребенка.

– Рад знакомству, Барбара! А я Джек. Ты когда‐нибудь слышала про духов пира?

– Я знаю, что пир – это когда очень-очень много вкусного, – сказала девочка, смело заглянув ему в лицо. Как и у всех из ее народа, живущего у подножия гор неподалеку, глаза у нее были такими синими, что этот васильковый цвет даже смерть не смогла выбелить: все тельце белое, а глаза – все равно сапфиры. – Значит, ты бог еды? Поэтому ты здесь? Пока мама была жива, я любила вкусно покушать, особенно пирожки с капустой.

Джек нервно рассмеялся, пригладил взъерошенные волосы вспотевшей пятерней и оглянулся по сторонам, будто кто‐то мог их двоих заметить. Коса, растаявшая в тени, ждала покорно, и Джек решил, что истинная смерть тоже может подождать.

– Нет, я не бог еды, – ответил он. – Но жаль. Зато я своего рода путешественник. Хочешь прогуляться со мной, Барбара? Я знаю, где тут кролики живут.

Нить хоть и привязывала дух к телу, но тянулась хорошо, получше всякой пряжи. Болтала Барбара без умолку, и это было то, в чем Джек так давно нуждался. Ладонь ее, пускай и призрачная, ощущалась в его руке почти живым теплом. Джек уводил ее все дальше от ее собственного тела, и лес, недовольный, гудел им вслед, но препятствовать не стал.

Джек привел Барбару к скале, в которой медведица с медвежатами обустроила берлогу, а затем показал ту самую кроличью нору, ведущую столь глубоко под землю, что даже с помощью древка своей косы Джеку не удалось подцепить и выудить наружу ни одного крольчонка. После они, по настоянию вдруг вспыхнувших лей-линий, отправились к травнице, живущей по соседству, в лесной хижине которой захворало сразу трое дочерей. Одной из них, что была гораздо младше Барбары, прячущейся за его спиной, не стало накануне. Джек перерезал ее нить, что тянулась к рукам несчастной матери – та до сих пор держала сверток, лишившийся дыхания, отказываясь от похорон. С сожалением Барбара возложила к ним на порог каллу – траурный цветок, и они пошли по свету дальше.

Так они бродили до заката и последовавшего затем рассвета, а потом снова до заката, несколько дней кряду, а может, и недель. Гонялись за лисами, чтобы увидать новорожденных лисят; смеялись, когда случайно упали с проломившегося моста в реку и Джек промок до нитки; помогали уйти душам в мир иной, и постепенно Барбара осмелела, приспособилась, будто не должна была тоже вскоре последовать их примеру и уйти. С каждой душой она здоровалась, а затем пропускала вперед Джека и, пока он объяснял и резал нить, вприпрыжку бежала искать других. Стремилась помогать со смертью, забыв про смерть свою. Но однажды пришло время Джеку о ней напомнить.

– Это совсем не больно, я клянусь! – воскликнул Джек, когда Барбара, узнав то место, куда он ее привел, и услыхав о его намерениях, испуганно попятилась. Обхватила руками свою тусклую фигуру, что колыхалась от ветра вместе с сорной травой и чертополохом, в зарослях которых уже с трудом угадывалось скрючившееся, иссохшее тело, кожа с которого сползла, как ткань, обнажив молочно-белые кости. Джек вновь загородил его собой, чтобы Барбара не видела, во что она превратилась, и медленно поднял из-за спины свою косу. – Ты знаешь, как это происходит. Я всего лишь взмахну разок, и твоя душа утратит привязь к телу. Ты станешь свободной и сможешь упокоиться, уйти в жизнь после жизни. Видела блаженство тех, кого мы с тобой отправили туда? Видела их счастье? Ты будешь счастлива тоже, честно…

– Не хочу, – насупилась Барбара, и Джек заморгал часто-часто. Ох, Пресвятая Осень, зачем он только спросил! Может быть, он и был Самайном, но никогда не умел убеждать и уж тем более принуждать к чему‐то. «Нет» для него всегда означало «нет», и даже пламя, что переплавило его тело, не смогло переплавить его принципы и характер. – Не хочу я такого счастья! Не хочу в другую жизнь, в дивный сад к дивным богам, в который мама, как говорили, ушла. Не хочу куда бы то ни было! Хочу и дальше на кроликов в норках смотреть и гулять всюду, где вздумается. Вечно гулять, с тобой гулять!

– Но я не гуляю, – мягко поправил ее Джек. – Я ищу таких, как ты, и отправляю их туда, куда они должны были отправиться, проводи их семьи как положено. Это труд…

– А я и не говорю, что не хочу трудиться! Я буду помогать. Я хорошая помощница, так мама говорила, – возразила Барбара опять упрямо, вперив ноги в землю, как бычок, а руки вытянув строго по швам. – Гулять мы будем тогда, когда не будем трудиться. Или будем только трудиться, да, но ходить ведь тогда все равно придется много, верно? Где‐нибудь да норка с кроликами по пути подвернется! Заглянем одним глазком и дальше пойдем.

Джек обхватил пальцами свой подбородок, прижал ладонь к нижней половине лица, чтобы Барбара не видела, как он улыбается. Она улыбалась тоже во весь свой пухлый рот с молочными зубами, а Джек улыбающуюся душу еще никогда не видел раньше до нее, ибо странно улыбаться тем, у кого осталось только трагичное прошлое и нет никакого, даже такого же трагичного, будущего.

Если только Джек не примет решение, которое, шептал лес вокруг него, ему не стоит принимать.

Тело Барбары разлагалось в бурьяне, убаюканное сырой землей. Обернувшись, он видел ее тоненький носок и край серого, потемневшего от прошедшего дождя платья. Джек мог бы соврать Барбаре и просто сделать несколько шагов назад. Коса, сложенная из его собственной тени, двигалась так же плавно, как эта самая тень: Джеку было достаточно подумать об этом, чтобы заставить ее взмахнуть. Черное, словно истекающее кровью, лезвие блеснуло бы перед двумя лицами Барбары – мертвым и не-мертвым, но полупрозрачным – быстрее, чем за секунду. Она бы ничего не успела понять и разозлиться на Джека тоже. Но не так был страшен ее гнев, как гнев Джека на самого себя. Он бы его до ребер выел, как те черви, что сейчас выедали детское тельце.

Джек наклонился со вздохом и задумчиво коснулся пальцами полупрозрачной нити, тянущейся к ногам Барбары; уже истончившейся за то время и те разы, что они ее растягивали, и потому опасно близкой к тому, чтобы порваться самой. Джек не знал, что тогда случится. Выбор, стоит ли узнавать это, по справедливости должен был остаться за Барбарой. Но он был обязан предупредить:

– Если не уйдешь сейчас, то можешь просто в какой‐то момент исчезнуть, превратиться в ничто, понимаешь? Или… Я не знаю… Слиться с каким‐нибудь предметом и сделать его проклятым. Слышал, такое бывает с неупокоенной душой, которую так никто и не освободил от груза мирской жизни.

– Я не боюсь, – вздернула она нос кверху и вдруг схватилась за древко его косы обеими руками. Коротких пальчиков едва хватало, чтобы полностью на нем сомкнуться, и Джек посмотрел в синие глаза, которые теперь и вправду стали почти белыми. – Я никогда не стану злой, как мои папа с мачехой, и проклинать никого не буду, честно. Я просто буду держаться за тебя и никогда, никогда не оставлю! Только и ты меня не оставляй тоже, хорошо?

– Хорошо, – кивнул он.

С тех пор Барбара действительно была с ним неразлучна, следовала всюду по пятам ветхим призраком почти целый поворот Колеса, пока ветер все‐таки не расплел ее душу, как колосок, последние крупицы которой слились воедино с его косой, за которую она, где древко, чаще всего держалась. Таскала ведь эту косу за Джеком, как ношу, чтобы приносить хоть какую‐то пользу ему, а потом сама ей стала. Действительно не проклятие, а благословение. Она стала его реликвией, и он берег ее ценой всего, как и обещал.

А спустя еще несколько поворотов Колесо принесло ему названных любимых братьев, и его одиночество завершилось окончательно. Один за другим, явилось целых семь мальчишек, юношей и мужей – на каждый праздник и костер, в котором они, как Джек, сгорели.

«Жил Самайн в краю жестоком – дух пира, что считался слишком добрым. Несмотря на то, у Самайна было все: семь братьев, кров, одно веселье. Не смолкали крики в час его явленья».

– Эй, Ламмас! Почему ты вечно такой хмурый?

Вязовый лес всегда был очень говорливым. В этот раз он нечаянно проболтался Джеку, что на верхушке самого ветвистого и древнего дерева, растущего на самом краю склона и отбрасывающего самую длинную тень, он сможет найти нечто любопытное. Джек, конечно же, ему поверил и вот уже час кряду возился в изумрудных листьях и ветвях, пока вдруг не свесился к Ламмасу вниз головой.

Тот едва не выронил от неожиданности деревянную дощечку, по которой учил Имболка писать. Пальцы, все и так от них в занозах, кажется, напоролись на еще одну, вонзившуюся прямиком под ноготь. Ламмас тихо зашипел, приложил мизинец к языку, высунув его между тонких, как линия горизонта, губ, и недовольно посмотрел на Джека.

– А почему ты вечно заставляешь меня улыбаться? – хмыкнул он. – Как будто у меня есть хоть один повод это делать.

– А что, его разве нет?

– Через месяц наступит август – сезон моей работы. Опять желания людские поганые исполнять, а ведь все только одного просят – власти, богатства, редко когда здоровья даже… И семена взращивать. Пшеницу. И все для тех же, кто на эту участь меня и обрек. Разве радостно все это?

– Ну, сеять не так плохо, как пожинать, тем более всего лишь пару месяцев. Зато весь остальной год ты свободен, – пожал плечами Джек, и Ламмас неодобрительно сощурился, как будто не понимал, подбадривал его Джек или же пытался пожурить за то, что долю свою легкую не ценит. А та и впрямь была легка по сравнению с участью Джека, работавшего круглый год, или других братьев, про которых Джек тоже не забыл упомянуть: – Посмотри на Йоля! Нам обоим стоит брать с него пример. Ему всю зиму покоя нет, ходит лечит от хворей по кругу, свет несет, но ждет этого с таким безмерным нетерпением! Потому что если не успеет до кого‐то вовремя добраться, тот умрет. Поразительно, как можно при такой ответственности продолжать любить свою работу, да?

– Да, – скривился Ламмас и опять уткнулся в свою дощечку. – Отстань.

– Ну, Ламмас! – проныл Джек снова. Ветка, на которой он раскачивался, обвившись вокруг нее ногами, начала трещать, хотя его ноги были лишь немного ее толще. – Айда со мной по деревьям лазать! Лес сказал, на этом вот есть какой‐то там секрет.

– Ага, больше мне заняться нечем. Спасибо, нет.

Джек замолчал на секунду, разочарованный его ответом, но то и впрямь была всего секунда.

– Что мне сделать, чтобы ты развеселился?

– Отстать.

– А еще?

– Уйти.

– Нет, еще что‐нибудь.

– Достань мне желудь, – не выдержал Ламмас и посмотрел на него серьезно, хотя губы уже начинали дрожать. Джек, однако, давно научился различать, когда они дрожат от злости, а когда – от улыбки, которую тот из упрямства не хочет выдавать. – Размером с кулак, а лучше два. Может быть, тогда я повеселею.

– Договорились!

Ветка запружинила под весом Джека, когда он, подтянувшись, снова нырнул в остроконечные листья, будто не знал, что на вязах не растет желудей. Башмаки его слетели, едва не настучав ойкнувшему Ламмасу по темечку, и тень, оставшись ждать хозяина среди корней, смешливо заурчала, пока Джек карабкался и висел над ней то там, то здесь. Ламмас вздохнул с облегчением, радуясь долгожданному покою, и снова взялся за дощечку, чтобы вернуться к чтению, но тут Джек повис перед ним опять.

– Пойдет?

Столь непохожие друг на друга, они будто друг друга отражали: хмурое и смуглое лицо Ламмаса оказалось напротив улыбающегося и светлого, перевернутого вверх тормашками лица Джека. Первый сощурился и пригляделся к тому единственному, что их разделяло: Джек действительно держал перед собой огромный желудь, острый и продолговатый, почти касаясь шершавой шляпкой такого же острого и длинного носа Ламмаса.

– Слишком маленький, – вынес свой вердикт тот и вдруг опешил. – Погоди… Ты где вообще его достал?!

– Там, – ответил Джек, ткнув пальцем вверх, на шелестящую крону вяза. Его подтяжки сползли с плеч и болтались, цепляясь за копну разметанных волос, которые, когда он висел вниз головой, напоминали цыплячий хохолок. – Но что‐то и вправду маловат, ты прав. Поищу другой, побольше!

Ламмас растерянно запрокинул голову, чтобы видеть если не Джека, то его босые ступни, торчащие из зеленой кроны. Но в этот раз провозился в ней Джек недолго: вяз жалобно заскрипел, ветка надломилась, и Джек с протяжным «Ой-ей!» сорвался вниз. Благо, одна из подтяжек зацепилась за торчащий сук, и дерево само его поймало вместо Ламмаса, который, разволновавшись, уже отбросил в сторону дощечку и расставил руки, готовый ловить братца. Приземлился на него, благо, не сам Джек, а лишь маленький пушистый кролик, сваленный из шерсти и выпавший у того из кармана.

Растерянно моргая, Ламмас подобрал его с коленей, но не успел толком разглядеть, как Джек, уже вернув себе баланс, вынырнул из листьев и молча отнял кролика назад.

– Это что, твой талисман? – поинтересовался Ламмас, когда Джек уже снова исчез на верхушке дерева, отказываясь сдаваться, пока то действительно не раскроет ему свой секрет или пока Ламмас не улыбнется. Хотя, надо сказать, Ламмас давно проиграл: может, и не улыбался, но зато смеялся в голос. – Сколько, говоришь, тебе было, когда на костер отправили?

– Где‐то восемнадцать, – ответил Джек, высунув из-за листьев один только нос, усеянный веснушками и порозовевший от солнцепека. – А что?

– Уверен, что не восемь?

Джек закатил глаза и обиженно нырнул обратно.

– Да ты сам вечно соломенных кукол с собой таскаешь! – выкрикнул он оттуда.

– Это… Это совсем другое! Это дары мне, мои регалии, понятно?!

– Ага, ага.

Ветки дрожали и сыпались, желтея на лету, если соприкасались с Джеком, но снова зеленели и становились мягкими, бархатными на ощупь, как только Ламмас ловил их кончиками пальцев. Они припорошили его с ног до головы, и ему пришлось долго сидеть, ворчать и отряхиваться, пока из кроны доносилось методичное: «Один желудь, два желудя, три желудя…» Несколько раз Ламмас порывался пересесть под другое дерево, но со стоном возвращался: в тени раскидистого вяза было прохладно и свежо, как у реки, но до тех пор, пока по нему, как белка, лазал Джек. Ибо где он, там дождями пахнет и зябкий ветер несет опад. Спастись от такого зноя, какой стоял на улице сейчас, в середине лета, можно было только рядом с ним и с Йолем.

– Эй, я кое-что нашел!

– Дай-ка угадаю, очень-очень большой желудь? – отозвался Ламмас, вновь отбрыкиваясь от вязовых листочков, которыми его за ту минуту, на которую он задумался и замер, уже снова успело замести.

Джек наконец спустился, да с полными карманами, которые действительно топорщились от самых настоящих желудей, каждый размером с детский кулачок. Несколько выскользнуло из складок ткани и упало, когда Джек приземлился перед Ламмасом на носочки, ловко, мягко, будто прежде не висел книзу головой на высоте в десять метров, а как кот спрыгнул с табуретки.

В одной его ладони, прижатой к груди и исцарапанной о ветви, что‐то копошилось, уже далеко не желудь. Джек немного разжал пальцы, чтобы Ламмас, приподнявшись, разглядел: птенец, самый настоящий, еще даже не оперившийся! Кажется, вороненок, вот только странный какой‐то. С черным, как уголек, клювиком и лишь парой мелких перышек на кончиках еще кожистых крыльев, но отнюдь не черных, а коричнево-рыжих. Птенец жался к ложбинке под шеей Джека в поисках тепла и тянул за развязанную шнуровку перепачканной рубахи, приняв ту за червяка.

– Он лежал один на ветке, гнезда нигде я не нашел. Неужели мать принесла и бросила?

– Может, гнездо другие птицы сбили… Или и вправду бросила. Посмотри, какой окрас чудной. Наверное, птенец больным родился. Просто верни его назад.

– Что, просто положить? А если он замерзнет или от голода умрет?

– Ну и пускай умирает, – отмахнулся Ламмас равнодушно, сунув в карманы руки.

– Ты что говоришь?!

– Таких мелких человеку все равно не выходить, а без матери неоперившиеся птенцы обречены.

– Но у нас ведь есть Остара!

– Он зверье подчиняет, а не растит. Это бесполезно. На твоем месте я бы вообще убил птенца сейчас, чтобы не продлевать его мучения.

Джек посмотрел на него, как на безумца, хотя кто из них двоих еще был тогда безумен… Уж не олицетворению осени, иссушающей и несущей природе гибель, оберегать и лелеять живое существо. Однако Джек, вопреки законам Колеса, всегда делал это лучше прочих.

– По-твоему, попытаться спасти кого‐то – это только продлевать мучения? – спросил он, и не успел Ламмас ему ответить, как он уже спрятал птенца себе за пазуху. – Я не согласен! Коль можно позаботиться, я позабочусь, пускай это и единственное, что я могу. Сколько бы ни было ему отмерено, никто не должен умирать без шанса выжить, тем более в одиночестве.

Ламмас пожал плечами, в два раза шире, чем у Джека, – и похлопал его по спине такой же широкой, а оттого тяжелой рукой, заставив закашляться и запищать и самого Джека, и птенца.

– Ладно, ладно. Да будет так. Подыщем твоему маленькому другу пару старых одеял, сплетем гнездо и добудем пропитание. Червяки понадобятся, придется ложкой их толочь. Или жевать…

– Вот ты и пожуешь. Уверен, у тебя хорошо получится.

– С какой бы стати?

– У тебя ведь тоже клюв.

– А? Это что, снова шутка про мой нос?

– Ага. И про окрас. Этот ворон случайно не твоя дальняя родня?

Джек глупо захихикал и, привстав на носочки, дернул Ламмаса за завитушку у виска, такую же рыжую, как те несколько перьев, которыми уже мог похвастаться птенец. Ламмас в ответ фыркнул и больно ущипнул Джека за руку повыше локтя. Щеки его налились таким же красным цветом, и Джек невинно улыбнулся, будто бы не знал, сколь он чувствителен к подобным замечаниям. Как‐то раз Ламмас нечаянно обронил за их застольем, когда они по очереди играли в шашки, что именно за волосы друиды, одним из которых он когда‐то намеревался стать, и предали его огню, мол, «пламя к пламени, а лис к богу-лису». Возможно, то был первый раз за историю Колеса, когда сжигали не для дара, а для наказания, ибо Ламмас также проболтался о тайных знаниях, которые постигал тайком от собственных учителей, и о том, как однажды применил их не к месту. Кроме этого, он больше ничего о себе не говорил, – возможно, попросту не помнил, но Джек, хорошо разбирающийся в душах, а потому и в людях, и без этого знал о нем достаточно.

Хмурый. Молчаливый. Строгий. Пожалуй, самый из них серьезный – и самый умный. Джек доверял ему беспрекословно, несмотря на то что он появился всего несколько поворотов Колеса тому назад, пока что самый из них последний. Едва Джек завидел его той летней душной ночью, сразу понял, что он другой. Особенный чуть больше, чем все они. Не потому, что единственный грамотой владел, умел читать и писать, да еще и на разных языках. И даже не из-за того, что в его глазах ритуальное пламя словно столкнулось с морем и погибло в нем, сердцевину радужки оставив карей, а каемку – голубой. Просто было в Ламмасе что‐то такое, чего не было во всех них. Нечто, что навевало Джеку на ум лишь одно слово – «далекий». Будто даже в обличье духа пира Ламмасу было слишком тесно. Будто он не желал привязанностей иных, кроме тяги к знаниям, к которым по сей день, складируя дощечки с письменами, стремился. Будто никто ему не нужен был, но всегда лишь «будто».

На самом деле никто не любил Джека и их семью сильнее, чем Ламмас. Ему сразу стоило это понять.

– Эй! Может, из клематисов ему гнездышко сделаем? – предложил Джек, пока они брели к хижине в низине.

– Клематисы? – скривился Ламмас. – Терпеть их не могу.

– А я люблю. Мягонькие такие, как пузики крольчат…

– Хм. – Ламмас отвел глаза, призадумавшись, и сдался быстро: – Хорошо. Выращу тебе – то есть ему – клематисы.

– Эй, Ламмас!

– Что опять, Джек?

– У этого малыша перья так топорщатся, прямо как у тебя уши.

– Или как у тебя зубы, – фыркнул тот.

– У меня вообще‐то хорошие зубы!

– А у меня уши совсем не топорщатся!

– Где вас двоих Колесо носит?! – прервал их спор Белтайн, выскочив из-за угла амбара, едва оба подошли. Джек тут же ускорил шаг, различив в его лице тревогу. Белощекое, с пухлыми губами и глазами, как две серебряные монеты, за которые его выкупили для ритуала из дюжины других рабов, оно словно теряло солидную долю своей хваленой красоты, когда Белтайн утрачивал привычную насмешку. – У нас тут гость! Точнее, видимо, жилец…

Тенистый холм в подножии вязового леса остался позади, но их опушку с одноэтажным домом, отстроенным всеми вместе, и загоном для пары любимых Остарой лошадей словно накрыло тенью еще более вязкой и холодной. Джек поежился, вытащил из-за пазухи птенца и всучил его Ламмасу позади себя, ибо впереди его ждал птенец иной.

– Покажи мне.

И Белтайн послушно показал. Все братья уже столпились, окружив хнычущего мальчонку, который прятался за тюком сена в уголке, обхватив голые колени. Румяный, как маков цвет, весь в глине и комках какой‐то грязи на рубахе, подпоясанной конопляным колоском, еще и без штанов. Джек протиснулся меж братьями, растолкав их в стороны локтями, и тихонько присел напротив ребенка на корточки, как напротив Барбары когда‐то. К детям, давно понял Джек, нужен особенный подход.

Вот только знать бы, какой…

– Он пришел из леса, – поведал Остара с усталым вздохом. – Увидел нас и забежал в амбар. Ни с кем не говорит, боится.

– И до сих пор ревет, – раздраженно подметил Белтайн, выглянув из-за его плеча.

– Конечно, ревет! Это ведь ты ведь додумался спросить «Ну как, больно было умирать?» – воскликнул Мабон, сузив укоризненно глаза. – Ты хоть иногда снимай свои диадемы, а то мозги уже совсем передавило.

– Ой, не делай из меня злодея! Будто ты рад этой сопле, что нам досталась, – взбеленился тот, складывая руки на богато вышитой рубахе – одной из тех даров, которые ему, как и диадемы, всегда несли в начале мая. – Сколько ему лет? Пять? Шесть? Люди совсем потеряли совесть!

– Ну, вы же все волновались, чего это нас до сих пор семь, а не восемь, – с усмешкой напомнил Имболк. – Вот, получите!

– Может, как‐нибудь можно вернуть его обратно, а? – продолжил ныть Белтайн. – Попросить поменять на кого‐нибудь взрослее…

– Довольно, Бел, – вмешался Йоль. Черные, как смола, кудри спрятали от Джека его лицо, но в голосе слышалась отцовская строгость, которая не раз спасала их всех от драки. – Просто отойдите от него подальше, Имболк сейчас нагреет молоко и принесет. Мабон, иди помоги ему на кухне, добавь меда и, может, пару ложек смородиновой наливки… Джек? Эй, Джек, что делать будем?

– Давайте для начала помолчим. Не мешай ему, – сказал Ламмас где‐то позади с щебечущим под рубашкой птенцом, и все действительно затихли.

«Год – это всего лишь колесо, – грустно подумал Джек, глядя в этой тишине на дрожащего ребенка. – Оно не может перестать вращаться. А для того, чтобы вращаться, нужны спицы…»

В этот раз, однако, спицу выбрали совсем уж тонюсенькую. Принесли в жертву не здорового и крепкого, дабы древних богов умилостивить, как делали все предыдущие разы, а больного и слабого, как сделали в самый первый раз.

Как Джека принесли Колесу когда‐то.

– Не плачь, – сказал он мягко, обняв за плечи мальчика, чьи глаза, сколько бы ни краснели от натуги, так и не пролили ни одной слезы. Так и тело его больше не пролило бы кровь, если того поранить. Так и не старел он больше… И не мог считаться человеком. – Мы позаботимся о тебе. Мы все здесь такие. Мы тебя ждали. Правда-правда ждали! Вот, посмотри, даже подарок приготовили. – И Джек, рассыпав несколько желудей, достал из кармана кролика размером с палец, которого свалял накануне как раз на такой случай. Интуиция у него, как у первой спицы Колеса, была отменная, да и из года в год к каждому празднику Колеса он привык готовиться заранее. Знал ведь, чем они порой заканчиваются, а только один праздник без своего духа – своего воплощения – и оставался. Рано или поздно это должно было случиться. Теперь Колесо собрало их всех. – У тебя много таких игрушек будет. И братья тоже будут, целых семь! Мы все семья. Мы тебя не дадим в обиду, никто больше тебя не накажет, не бросит. Иди сюда, иди.

Мальчонка всхлипнул, схватился за шерстяного кролика и с удивительной доверчивостью – наверное, от тоски по взрослому теплу, заботе – прижался к Джеку. Его кожа не была ни холодной, ни горячей. Сердце не билось, но и не было мертво. Он дышал, но не жил. Все они такими были. Не осталось в них больше ничего человеческого. Но разве это плохо, когда они есть друг у друга?

– У тебя теперь братьев много, – повторил Джек и оглянулся на них незаметно, чтобы увидеть, как меняются их лица. Как отражается в них та печаль, то сожаление и, в конце концов, смирение, с которым они тоже подошли поближе и принялись гладить, ласково трепать и вытирать новоиспеченного и самого маленького из духов пира от комков глины и грязи.

– Если помнишь свое имя, можешь оставить его, – сказали они ему. – А если нет… То ты отныне Лита.

После этого Джек еще долго обнимал мальчонку, так, как хотел, чтобы тогда, много лет назад, обняли его. Никого, однако, не было рядом в тот промозглый осенний день, когда огни пламени объяли его, когда сгорела плоть, чтобы дать родиться благословенному священному духу, исполняющему волю праздника, в честь которого тело его было пожертвовано. Никто не встретил Джека. Никто не привел его к теплому очагу, не напоил молоком, не отогрел в мягких шкурках… Поэтому с тех пор он сам встречал, приводил, поил и отогревал всех остальных. Каждый раз, когда люди вспоминали о своих жестоких традициях, и повторялось жертвоприношение в угоду древним богам. Восемь первых людей, сожженных в честь восьми праздников Колеса – и восемь духов пира, связанных отныне и с ними, и друг с другом.

«Плохо было отнюдь не это, – подумал Джек между видениями и воспоминаниями, что вспыхивали в его тыкве одно за другим, – а то, что, потеряв человеческое, они обрели почти божественное. И что не все боги должны быть милостивы – некоторые из них обречены карать сурово, даже если не хотят, ибо кто‐то должен блюсти равновесие Колеса».

Эта участь выпала на долю Джека. Первый дух, первый и самый старший брат, он потому, наверное, как подобает старшему, и принял на себя самое тяжелое бремя. Никто, даже вязовый лес, не объяснил Джеку, что будет случаться с ним раз в поворот Колеса, каждое тридцать первое октября, и что на самом деле не только собирать неупокоенные души, скитаясь от села к селу, его удел.

Его истинная доля – это устраивать Великую Жатву, самый главный сбор урожая, когда Самайн, а значит и сам Джек, не делает различий между мертвыми и живыми. А значит, не щадит ни первых, ни вторых.

«Но добро в жестоком мире – бремя. У Самайна было все – и ничего. Спросили у него семь братьев, почему не радует его ничто? Ведь жатва кончилась давно».

– Джек, Джек! Хватит, успокойся. Оно уже закончилось. Закончилось, слышишь меня?!

Джек ничего не слышал. Пусть та злополучная ночь и вправду закончилась и уже даже успела наступить ночь следующая – первое ноября, – он все еще словно держал на руках трупы и косу. Даже когда Ламмас схватил его за плечи и хорошенько встряхнул, Джек по-прежнему был мысленно там, в центре людского поселения, бросался на людей, безмятежно бредущих мимо, и резал, резал, резал их без всяких сожалений, как если бы и вправду всего лишь кукурузу собирал, не души. Они выскакивали из смертных тел, поддетые острием косы, с таким же мягким, рыхлым хлопком, с каким корневища растений покидают землю. И точно так же, как эти растения, Джек просто отбрасывал их в сторону – и брался за следующие.

Когда это случилось с ним впервые, еще в отсутствие братьев и хижины, где можно было укрыться, Джек лежал под вороньими гнездами в лесу среди вязовых корней, служивших ему колыбелью, и кричал этим самым воронам, что, похоже, сошел с ума. Он ошибался.

С ума Джек сошел гораздо позже, спустя тысячу, а может, и две или три тысячи поворотов Колеса. Спустя много-много тысяч Жатв, каждая из которых раскалывала его на части, пока не расколола до конца, до крошки, до костяной муки, которую уже даже было невозможно собрать в горстку.

До крика, с которым Джек прятал лицо у Ламмаса на коленях:

– Не могу больше! Не могу, не могу! НЕ МОГУ!

Искупавшийся в слезах, как в крови прошлой ночью, он мог поклясться, что до сих пор чувствует ее железистый соленый вкус во рту, сколько бы раз ни нырял в ледяную реку, сколько бы ни обтирался чистым тряпьем, разодрав свою испорченную одежду. Вода с кудрей до сих пор капала грязно-бурая, словно ржавчина выела золото льна, и Джек стал таким же рыжим, каким был Ламмас. Ногти его тоже почернели от сгустков плоти, забившихся под них, кровь запеклась на локтях и спине чешуей, не смывшись. Голое тело царапалось о жесткое сено, в которое, запершись ото всех в амбаре, Джек пытался зарыться поглубже, подальше от всех, но прежде всего – от самого себя. Если бы он только мог против себя же обратить свою косу!.. Если бы можно было срезать ей кожу, распилить ей ребра, на части разрезать свое сердце, то Джек бы не оставил от себя ни клочка уцелевшей плоти. Если бы только можно было перестать таким образом быть!

Никто не мог ненавидеть Джека сильнее самого Джека.

– Хватит, хватит!

– Не могу больше! – повторял он в сено и в холодную, звенящую ноябрьским морозом за ставнями ночь. Голос, сорванный, хрипел, и на подоконнике амбара, царапая когтями раму, закричал уже давно оперившийся рыжий ворон, да так громко, будто он помогал Джеку кричать, делал это вместо него. Ламмасу пришлось бросить в ворона какой‐то палкой, вытащенной из-под стога, чтобы он замолчал. – Не могу, не могу! Люди… Они так визжали! Им было больно, и это я им причинял боль…

– Я знаю, Джек. Я знаю.

– Нет, не знаешь. Никто не знает, каково это – убивать!

– Ты не убиваешь. Ты…

– Я насильно отправляю их души на ту сторону. Что это, если не убийство? Многие из них даже не болели! Не клонились к старости, не учиняли зло… Им бы жить и жить долгие десятилетия. Там даже были дети! Дети, понимаешь? Но Самайн не делает различий. Ох, моя Барбара… Моя бедная, бедная Барбара! Она тоже заложница моей натуры, она тоже обречена страдать из-за меня. Если бы я знал, если бы я понимал… Почему это происходит? Почему я каждый раз делаю одно и то же? Почему я не могу остановиться? Разве моя работа не в том, чтобы просто быть косарем? Так почему я каждый год на одну ночь палач?!

– Тише, Джек, тише, – шептал Ламмас убаюкивающе, целуя его лоб, виски, волосы, которые мягко перебирал в пальцах, прижимая его голову к своей груди. – Ты ни в чем не виноват. Не ты это делаешь. Колесо делает. Колесо ничем не остановить. Великая Жатва – просто один из его поворотов. Ты забираешь души, которых не додал Колесу весь прочий год. Так и до тебя было, и после тебя будет. Нет в том твоей вины. Как твоя коса – твое оружие, так и ты – оружие Колеса.

– Я, я, я, – уже бессвязно, иступленно, бессмысленно твердил Джек, захлебываясь в сухих рыданиях. Еще бы немного, и, наверное, откусил бы себе язык. Губы Ламмаса, его лицо, рубаха покрылись пятнами грязной воды, капающей с Джека после реки вместо слез, но почему‐то тоже соленой. Будто они тонули вместе и вместе шли на дно. – Я больше не могу! Я не хочу быть Самайном! Я не выдержу еще одно тридцать первое октября, Ламмас. Пожалуйста, пожалуйста, пусть все закончится. Пожалуйста, пусть мое место займет другой… Пусть я умру!

– Тише, Джек, – прошептал Ламмас снова, вплетая себя в Джека – руки к рукам, ноги к ногам, грудь к груди и лоб ко лбу. Так близко, что, казалось, и рыдали они теперь вместе. И постепенно затихали от бессилия вместе, когда Джек наконец‐то обмяк и съежился, позволив Ламмасу укачивать себя. – Тише…

«Тише, Джек».

К его шепоту вдруг присоединились другие голоса, две сплетенные и обнявшиеся фигуры накрыли еще шесть масляных теней. Джек, безутешный, их даже не заметил. Они все вышли из углов амбара, где тайком подслушивали, храня скорбное молчание, и тоже прикоснулись к сгорбленной спине с острыми позвонками под молочной пергаментной кожей, поверх уже лежащей там руки Ламмаса. Всего семь рук – тяжелых и легких, слабых и сильных, мозолистых и нежных. Все семеро братьев держали Джека, и непонятно, кто из них сказал – вроде Ламмас, но вроде бы и все сразу:

– Ты не один. Мы есть у тебя. Мы что‐нибудь придумаем, и тебе больше никогда не придется страдать. Мы обещаем, брат.

«Жатва, кричит Самайн, по-прежнему внутри. Пройдет всего лишь год, и снова вспыхнут алтари. Остановить Колесо ничто не в силах, но перевернуть его возможно. Семь братьев вместе из любви восьмого заменят осторожно».

– Мы станем Самайном вместо тебя.

Джек сначала не поверил, когда услышал. Они сообщили ему о своем плане в тот же день, когда решили претворить его в жизнь, а потому позвали на закате в сердце вязового леса вместо того, чтобы собраться у домашнего очага и играть с тенями, как они обычно проводили каждый вечер. Впервые за десятки лет, а может, и столетия, все духи пира – все восемь праздников года – собрались в том самом месте, где каждый из них родился, умерев. Высокий костер, как тот, что нес за это ответственность, полыхал, запертый в кольце небольших камешков, вокруг которых на плоских бревнах и устроились братья. Только Джек один стоял, но не потому, что для него не осталось места – между Белтайном и Мабоном, ладящими хуже всех, его всегда было много, а потому что ноги отказывались сгибаться. Джек так и застыл там, на подходе к костру, где впервые услышал, что его братья собираются бросить Колесу вызов.

– Что, прямо все вместе Самайном станете? – переспросил Джек насмешливо, скрывая нервозность. – Много-много Самайнов, да?

Он до последнего отказывался верить, что братья его не шутят. Убеждал себя, мол, опять дразнятся, что Джеку достался столь жестокий и кровожадный день, когда он, щуплый, белокурый и миловидный, скорее бы сгодился на роль какого‐нибудь Ламмаса или того же Мабона.

– Да, все, – как раз Мабон и ответил, и Джек испугался уже по-настоящему, не увидев на его лице улыбку. А Мабон лгать не умел, как и притворяться: хоть первым всегда и затевал всякие розыгрыши, первым же на них вечно ловился. А значит, все всерьез. И никакая это не шутка.

– Мы будем Самайном по очереди, – объяснил Остара, раскачиваясь на бревне туда-сюда с хихикающим Литой на коленках. – Не одновременно. Будем каждый год меняться.

– И я тоже буду! Я буду лучшим Самайном, – воскликнул сам Лита, весьма в себе уверенный. Он мало-помалу учился у каждого брата, мотал на ус не только то, как духом пира быть, но и выдергивал их привычки, даже черты характера порой. И не всегда хорошие.

Очевидно, подумав о том же самом, Белтайн, сидящий напротив, смущенно, почти виновато кашлянул в кулак. Йоль, покосившись на них обоих, наклонился к Джеку и шепнул, приложив ко рту ладонь:

– Разумеется, Лита не будет. Детям резать людей негоже. Так что когда настанет его черед, снова буду я или Мабон, не переживай…

– Я и не переживаю, – ответил Джек. – Я не понимаю! О чем вы все говорите, братцы?

– Ты же вроде добрый, а не глупый, – закатил глаза Белтайн. – Возьмем твою работу на себя, что тут непонятного? Чтобы тебе не пришлось больше прятаться в амбаре неделями и думать о самоумерщвлении. Чтобы счастлив ты был, дурак, свободен…

– Нет. Ни за что.

– Но, Джек…

– Я сказал «нет».

За кострищем воцарилась тишина, и Джек был этому рад. От мысли, что кто‐то из них семерых возьмет его косу и пойдет потрошить тела и насильно перенаправлять на тот свет души, собственная душа Джека, если она еще была при нем, уходила куда‐то в пятки. Джек затряс головой и сам тоже затрясся, пальцы его заныли, сжатые в кулак до побеления костяшек.

– Вы не можете просто отправляться на Великую Жатву вместо меня! – воскликнул он, опередив Йоля, уже открывшего рот. – Нет, нет и нет! Это ужасная, кошмарная и мучительная участь, на которую я никогда не обреку никого из вас. Не говоря уже о том, что никто из вас и не сможет стать Самайном, просто этого захотев, потому что Самайн есть я. Мы не можем меняться. Не имеем права! И Великая Жатва всегда начинается сама собой, я ни себя, ни ее не контролирую. Поэтому даже если вы заберете у меня косу и запрете где‐то…

– Мы не будем запирать тебя, – перебил его Имболк, и через извивающиеся всполохи костра, с которым тот почти сливался в своем искристо-желтом одеянии, Джек разглядел, как тот вертит нечто у себя в рукавах. – Ламмас придумал способ освободить тебя от бремени всего Самайна. Целиком.

– Ах, Ламмас… – все, что услышал Джек. – Стоило сразу догадаться.

Единственный из всех, Ламмас до сих пор не обронил ни слова. И тоже стоял со скрещенными на груди руками, поднявшись в тот момент, когда услышал свое имя, будто знал, что Джек повернется и захочет посмотреть ему в лицо. Догадаться, кто истинный затейник, Джеку, однако, стоило не по его подозрительному молчанию, а по тому, как аккуратно, скрупулезно на этой опушке было все разложено. Бревна не просто свалены, а сдвинуты друг другу перпендикулярно, так, чтобы образовать замкнутое пространство, в то время как вокруг костра выложены мелкие белесые камешки, похожие на жемчуг. Будто очерчены круги, внутри которых происходит таинство – место точь-в‐точь как для ритуала.

«А это, – понял Джек, – ритуал и есть».

Начался еще в тот момент, когда они все сошли сюда. Ибо только новое жертвоприношение может превзойти предыдущее, то, что сделало их всех такими.

Джеку даже было страшно представить, какая жертва потребуется на сей раз для того, что задумал Ламмас, но тот вдруг сказал, будто прочел страх в опущенных плечах Джека и его стиснутых зубах:

– Мы взяли наши кости, что ближе всего к нашим сердцам, но которые было бы не больно вырывать – ключичные, – и сделали из них свечу, – сказал он, будто надеялся успокоить его. Но не сработало.

– Вы… Вы что сделали?! Ключицы себе вырвали?! Вы что, совсем с ума сошли?

– Это правда было совсем не больно! – воскликнул Лита с коленок Остары, который тоже замычал, поддакивая. – Я выпил маковое молоко и крепко спал, а теперь у меня тут мягонько, – И ткнул пальчиком в область у себя под шеей, где кожа действительно прогнулась, словно там не было костей.

Джек побледнел. Никто из духов пира прежде в обморок не шлепался, но Джек покачнулся так, что Ламмасу пришлось удержать его, обняв со спины за плечи.

– Эй, все хорошо, – хмыкнул он, и его глаза, разрезанные поперек двумя разными цветами, действительно не лгали. – Это стоило того. Свеча добротная получилась, может, и не вечно гореть будет, но очень и очень долго. Достаточно долго, чтобы ты прожил множество людских жизней, прежде чем вернешься к нам. Зажжешь – и сразу освободишься.

– Только и всего? – сощурился Джек недоверчиво, и Ламмас отступил. Хотя мысли в голове Джека метались во все стороны, как разноцветные рыбешки, которых они с Литой любили пугать в озере неподалеку, Джек тут же понял все без слов. Ну вот…

– Есть несколько условий, – признался Имболк наконец, когда братья друг с дружкой переглянулись и Джек уже начал беспокойно притоптывать башмаком. – Ты все забудешь. Нас, Колесо и духов пира…

– Нет, нет!

– Зато и всю пережитую боль тоже, Джек. То, как стал таким, и то, что тебя это заставляло делать. Мы сделаем тебя тобой. Настоящим. Обычным. Просто Джеком.

Несмотря на то, как хорошо это звучало, он чувствовал горечь в их словах. Однако никто из братьев от этой горечи не отвернулся, не попытался выплюнуть ее или незаметно проглотить. Все принимали ее, как Джек когда‐то принял их, сделав всех семьей. И от этой горечи напополам с той злостью, что он испытывал, Джек в то же время ощутил нечто, казалось, им давно забытое – надежду. Она уколом пронзила Джеку грудь, когда он узрел ту самую свечу, что, бережно лелея, поднес к нему в руках Имболк. Завитую, высокую, будто сплетенную в косичку из семи обычных белоснежных стержней, а не из ключичных косточек. Она напоминала позвоночник, немного угловатая там, где эти самые косточки каким‐то образом, расплавленные, сплетались между собой. Точно так же сущности их семерых сплетались вместе в этой свече. А Джек – что в ней, что в жизни – был их фитилем.

– Никакой больше Великой Жатвы… – прошептал Имболк, подходя все ближе.

– И никаких неупокоенных и заблудших душ, – добавил Белтайн, вставая и приближаясь тоже.

– И никаких поисков по миру, бесконечного труда, – кивнул Остара, сняв с коленей Литу.

– Ты сможешь жить, как человек, – прошептал Ламмас за его спиной.

– Это… – выдавил Джек в ответ почти неслышно. – Это звучит как…

«Недостижимая мечта».

Ламмас улыбнулся, словно знал. Но нет, он не мог знать, о чем мечтает Джек. Тот никогда и никому не говорил, а уж тем более братьям – тем, для кого хотел служить примером, быть опорой и защитой. Что за стена такая, которая хочет, чтоб ее разрушили? Разве безопасно укрываться за такой? Скажи Джек хоть раз подобное – даже просто признайся в том самому себе, он бы ненавидел себя куда больше, чем после Великой Жатвы. Да и зачем мечтать жить в поселениях среди людей, с румяными девушками миловаться и на праздники ходить, когда именно эти люди ради такого же праздника тебя однажды убили? И когда твой собственный дом и без того полная чаша, когда у тебя братья есть, когда их любовь есть… Зачем быть человеком?

Незачем на самом‐то деле. Джек это понимал, но мечты вопросу «зачем» обычно не поддаются. Это то, что цветет внутри вопреки всему, сколько не топчи.

– Все в порядке, – произнес вдруг Йоль, перескочив поросшее пушистым мхом полено, и Джек вздрогнул, посмотрел на него в упор, даже не заметив, как, очевидно, скуксилось его собственное лицо, если по нему братьям стало все понятно. – Никто не станет тебя ни в чем винить. Твоя работа сложнейшая из всех и длится дольше прочих. Пора и тебе отдохнуть, Джек.

– А вы? – выдохнул он почти возмущенно. – Что будет с вами?

– Мы не дети. Без тебя нам будет тяжко, да, но мы не пропадем, – сказал Мабон, раскачиваясь на поваленном дереве, чиркая по земле кожаными башмаками с золотыми листьями, которые он вышил на них собственной рукой, как пошил и много одежды для них, включая и ту рубаху, шнурки на которой Джек теперь неловко теребил. – Конечно, мы бы все хотели снять с себя заботы, но сейчас это может лишь один. Возможно, однажды наш мудрейший Ламмас еще что‐нибудь придумает, а пока… Позволь нам отпустить тебя. Подарить возможность жить за всех. Никто не заслуживает этого так, как ты.

– Ты всегда о нас заботился, – подхватил Остара. – Когда я только появился, сразу сказал: «Ты отныне не один». Так оно и стало. Я никогда с тех пор одиноким себя не чувствовал.

– И я! И обо мне! – воскликнул звонко Лита, оттолкнувшись от бревна и запрыгнув закряхтевшему Остаре на спину. – Ты добрый, Джек!

– Всегда разнимал нас, когда мы начинали драться, – припомнил Имболк, хохотнув. – И подарки каждому приносишь, когда уходишь. Ни про кого не забываешь.

– Да, ты хороший брат. Самый лучший из нас восьмерых, – добавил Белтайн внезапно и, когда остальные резко повернулись, удивившись тоже, покраснел до корней бронзовых волос им в цвет. – Что? Я никогда не скрывал, что Джек мне тоже дорог! Может быть, и не показывал этого особо, но… Хватит так на меня смотреть! Да, я не только себя хвалить могу. Отстаньте! Идиоты!

Даже Ламмас рассмеялся, и Джек заулыбался тоже, потому что не мог этого не делать, глядя на них всех, свою семью. Мир в их присутствии не горел, а согревался, переставал быть таким страшным и безумным, каким начинал казаться Джеку с наступлением осени и приближением того дня, когда он вновь впадет в неистовство и обнажит свою косу. А осень, надо сказать, уже почти проснулась: природа остывала, как тлеющие угли, и зеленые листья приобрели уставший вид. Скоро должен был наступить Мабон, а сам Мабон – отправиться петь колыбельную природе. Значит, не за горами и Жатва Джека – великое жертвоприношение во славу Колеса. Времени у него оставалось меньше, чем казалось, и было достаточно об этом вспомнить, чтобы содрогнуться. Чтобы, чувствуя вину и стыд, отвести глаза, но все равно сказать:

– Спасибо. Спасибо вам.

И принять самый чистый дар из всех, сотканный не просто из костей, а из самой любви.

– Часть тебя еще нужна, – вспомнил Имболк неожиданно, когда Джек уже готовился перенять у него из рук свечу. Тот держал сплетенные стержни в ладонях, как в кувшинке. – Чтобы Колесо не заподозрило подмены. Иначе не отпустит. Придется сделать пугало.

– Пугало?

– Ну, знаешь, как те, что на пастбищах стоят, ворон отпугивают. Их на людей ведь специально делают похожими, чтобы вороны думали, что то человек и есть. Вот и мы также будем твою часть с собой носить, мол, Самайн никуда не уходил, он здесь.

– «Моя часть» это что‐то вроде Барбары или одежды? – уточнил Джек осторожно, и братья неловко переглянулись уже во второй раз. Кто ухо почесал, кто лоб, а кто присвистнул и отвел глаза. Джек опять все понял раньше, чем кто‐либо из них ему ответил. – О…

– Мы уже пытались по-другому, когда друг у друга пробовали силы забирать, ну, чтоб убедиться, что ритуал сработает, – проблеял Мабон. – Не получается. Колесо на место возвращает, видимо, потому что дух привязан к плоти. Так что…

– Твоя часть – это буквально, – изрек Йоль, поморщившись.

Джек же только пожал плечами.

– Да без проблем!

И, обратив тень свою косой, нетерпеливо взмахнул ей круговертью, словно мельницу изображал. Но, отвлекшись на свечу, смотрящих братьев и костер, который, треща в круге из камней, будто тоже за ним подглядывал, немного не туда повел запястье. Хотел ловко отрезать часть себя одним движением, покрасоваться напоследок, да отрезал, но не то.

– Ты что, ты что! – завопил Остара и схватил в охапку Литу, судорожно зажимая ему глаза ладонью. – Здесь же дети!

– Какой кошмар! – ахнул Белтайн.

– Верни ее на место! – закричал Мабон.

– Эй, она в рощу покатилась. Ловите, парни! – встрепенулся Йоль.

– Мы же не голову отрезать тебе сказали! – воскликнул Ламмас, когда эта самая голова, соскочив с плеч Джека, застучала по опушке с его неловким «Ой». – Мы имели в виду руку или ногу!

– Если честно, я и собирался отрезать руку, – признался он смущенно, опустив косу. – Просто промахнулся.

– Промахнулся?! Ты с этой косой не одно тысячелетие в обнимку ходишь!

– Я перенервничал! С кем не бывает? Вот и повело маленько…

– Маленько?! Да ты отрубил себе башку!

– Ну не насмерть ведь!

– Разумеется, не насмерть. Ты уже мертв, идиот! – Ламмас раздраженно застонал и схватил Джека за шкирку так, будто боялся, что он взмахнет косой опять и отрежет себе что‐нибудь еще. – Эй, кто‐нибудь, найдите его голову. Где она?

– Здесь, здесь! Мы ее поймали.

Джек совсем не переживал в отличие от братьев. Ему даже помощь, чтоб стоять, не требовалась. Он специально сделал шаг вперед, вырвавшись из хватки Ламмаса, дабы убедиться: действительно никаких особых изменений! Кровь у него, как и ожидалось, не пошла, и боли тоже не было. И, что поразительно, мир не погрузился в кромешный мрак. Он прекрасно видел искаженное лицо Остары и смеющееся, веснушчатое личико Литы, который боролся с его рукой, чтобы тоже посмотреть. Огонь вился, солнечно-оранжевый, и жар его будто до сих пор щипал Джека за лицо. Он втянул в себя воздух по инерции, представил, как морщит нос, и почувствовал глоток прохлады в горле, переспелые ягоды смородины и горечь пепла, которым зябкий ветер рисовал круги, как на песке. Джек даже мог закрывать глаза – точнее, представлять, как закрывает, и действительно ничего после этого не видеть – и открывать их, чувствуя призрачные веки. Он был готов поклясться, что даже голос его звучит, как прежде, может быть, разве что чуть-чуть грудной, утробный, будто Джек нечаянно проглотил его, и рот его теперь спрятан глубже, чем обычно. А голова тем временем, – белокурая, кудрявая, с остекленевшими черными глазами и застывшим на ней удивлением, будто Джек самого себя застал врасплох, – перемещалась из рук в руки, пока Ламмас не протянул ее ему.

– Обратно надевай, дурень.

– Хм.

– Что «хм»?

– Не хочу.

– Что?

– Вам ведь все равно часть меня нужна, так? – задумался Джек, постучав пальцами по своей шее под кадыком, раз у него теперь не было подбородка. – Зачем еще что‐то отрезать, если голова уже готова? Она ведь тоже подойдет? Или нужна обязательно рука?

Братья переглянулись между собой в третий раз. Кто‐то так, будто собирался предложить проверить, в себе ли Джек находится; а кто – с любопытством, как и он, или с сомнением. Ламмас что‐то замычал, обхватил отрубленную голову, как слишком большое яблоко, и поднял на уровень своих глаз. Белокурые волосы Джека, развеваясь от ветра, случайно переплелись с волосами его, морковно-рыжими. Казалось, золото в пламени тает.

– Это даже лучше, чем рука, – признал вдруг он, рассмотрев ту со всех сторон. – Так Колесо точно не вернет тебя назад. И можно передавать голову друг другу, как фонарь, удобно носить с собой… Но вот как ты будешь жить без головы среди людей – вопрос. Разве план заключался не в том, чтобы ты был счастлив?

– А я что, не могу быть счастлив без головы? – весело отозвался Джек и махнул рукой. – Меня не очень‐то интересует, что люди обо мне скажут, если ты беспокоишься об этом. Эти люди когда‐то сожгли нас на костре. Так что пусть думают, что хотят, второй раз убить меня все равно не смогут. А мне и так нормально, честно!

– Уверен?

– Уверен.

– Ну, как хочешь, – сдался Ламмас и перехватил его голову поудобнее под мышку. Он никогда особой принципиальностью не отличался, а сентиментальностью и мягкосердечием, которые бы не позволили ему так бессовестно распоряжаться головой Джека, и подавно. Потому, коль тот сказал, что хочет так, значит, и вправду хочет. За это Джек Ламмаса больше всего любил – за то, что понимал, не осуждая и не спрашивая. – В конце концов, мы планируем приглядывать за тобой первое время, поэтому, если что пойдет не так, в любой момент сможем вернуть ее тебе назад, – веско заметил тот. – И попробовать еще раз, по-другому.

Все братья неуверенно кивнули. Джек тоже. Точнее, попытался, забыв, что головы‐то нет, из-за чего шея его смешно согнулась. Лита, наконец‐то отделавшись от Остары, засмеялся, тыча в него пальцем.

– Безголовый Джек, Безголовый Джек!

Джек бы улыбнулся ему, да нечем было. Поэтому он лишь подошел, наклонился и потрепал маленького Литу за его мягкий хохолок, как у того вороненка, которого они вместе выкормили и выходили и который теперь где‐то гулко кричал в лесу и по-прежнему иногда залетал в их хижину, садился на окно и голосил раза в три громче, требуя подбросить объедков со стола. Капризное создание.

– Только нельзя будет ее тушить, – предупредил Имболк напоследок, когда свечу в ладони Джека трепетно вложил, будто новорожденное дитя передал. На ощупь она оказалась холодной, гладкой – и вправду кость. Оставалось сделать лишь пять или шесть шагов до ритуального костра, чтобы зажечь ее и освободиться. – Если затушишь, твоя сила к тебе вернется, понял? Снова станешь ты Самайном, и снова Великая Жатва начнется из года в год. Держись подальше от неприятностей и мертвых. От всего, что может суть твою нечаянно пробудить иль воспоминания. Свеча никогда без твоей воли не угаснет, но стоит тебе только захотеть… Ключичные косточки, знаешь ли, вырывать было неприятно. Так что уж позаботься о ней! Пусть всегда горит, как звезды.

Джек сосредоточенно кивнул, внимая, стараясь запомнить все слово в слово, чтобы хотя бы это не забыть так, как он вот-вот потеряет в глубинах памяти все прочее – свое прошлое, бесконечно кровавое и темное, как та ночь, в искрах которой он родился; свои жатвы, невинных людей, на чьи головы обрушилась жажда Колеса, и свою косу, Барбару, которую ему пришлось взять другой рукой и, на мгновение прижав к сердцу в качестве прощания, передать братьям.

– Но я обещал ее никогда не оставлять… Мне точно нельзя взять Барбару с собой?

– Нельзя. Твое оружие должно вершить твою работу. Без этого никак. Да и мало ты свое обещание исполнял, что ли? Вы с ней знакомы даже дольше, чем мы все с тобой!

– Да, я понимаю, просто…

– С ней все будет хорошо.

– Угу, – кивнул Джек, с трудом разжимая на ней пальцы. – Прости меня, Барбара.

– Стой, стой! Не вырывайся! Слышала, что сказал тебе хозяин? Ты остаешься здесь.

Ей это явно не понравилась – перенявший косу Йоль с трудом удержал ее древко в сжатом кулаке. Он слышал девичьи стенания в том шипении, с которым Барбара пыталась ускользнуть, снова растечься на земле и прильнуть к нему обратно, насильно отделенная от тени Джека. Ее изогнутое лезвие истекало тьмой и роняло капли на траву, будто плакало. Джеку пришлось всему сжаться, чтобы тоже не завыть. Он отвернулся к костру поспешно и прошептал маленькой душе, тем ее крупицам, что были и оружием его, и другом последние несколько тысяч лет:

– Слушайся их, как слушалась меня, хорошо, Барбара? Однажды я к тебе вернусь. К вам всем, – сказал Джек уже громче обступившим его братьям. – Колесо, как и семью, ничто не остановит. Однажды мы воссоединимся с новым его поворотом.

– Да будет так, – торжественно изрек Имболк и отошел в сторонку, встал в тот же ряд, где стояли остальные.

– А теперь… – сказал Мабон.

– Зажги ее, зажги! – нетерпеливо захлопал в ладоши Лита.

– И все закончится, – вздохнул Белтайн.

– И все начнется, – добавил Йоль.

– Прощай, Джек, – кивнул Остара.

– Будь счастлив, брат, – произнес Ламмас и обнял его в последний раз. – Если у тебя это получится без головы, конечно.

Эту самую голову он до сих пор держал в руках, когда Джек, тихо рассмеявшись, шагнул к костру и подставил под его язык фитиль костяной свечи. Когда та загорелось, всего Джека объял мертвецкий холод, и, ослепленный сапфировым огнем, действительно похожим на звездное сияние, он закрыл глаза…

А открыл их уже не в видениях, что сменяли друг друга на протяжении долгих дней, проведенных в цветочной лихорадке, а в безмолвной Крепости, лежа на постели под слоем одеял и опустившейся на Самайнтаун ночью.

– Ребята? – позвал Джек и резко сел.

14

Верни мою голову!

Немая река, которую местные расхваливали как самую тихую и спокойную реку во всем мире, оказалась самой же большой ложью Самайнтауна. Стоило только заплыть немного дальше берегов, где ноги уже не доставали до вымощенного камнем дна, как течение тебя закручивало, точно пыталось это самое дно просверлить. Случайно угодив в истинный поток Немой реки, скрытый под обманчиво неподвижной толщей, выплыть назад было уже невозможно. Водяная петля туго обвивалась вокруг лодыжек и утягивала вглубь, в бурлящую темноту со всполохами затонувших красных листьев, где под городом будто распростирался еще один, побольше, состоящий из бесконечных извилистых туннелей и расщелин. Францу оставалось лишь отдаться течению, позволить потоку тащить его вперед, трепать из стороны в сторону, как куклу, и крепко держать Лору обеими руками, чтобы Немая река снова их не разлучила. Обернув себя вокруг ее съеженного тельца, он бился спиной и лицом о камни, принимая все удары, и едва не задушился собственным плащом, пока река не выплюнула их в какой‐то каменистый грот, хорошенько прожевав.

– Лора!

Вода лилась у Франца изо рта и носа, но он, толком не откашлявшись, сразу подполз к ней и схватил за плечи. К тому моменту она была уже холодной. Когда Франц, отчаянно ныряя, наконец‐то нашел Лору и притянул к себе за платье, ее пальцы еще цеплялись за него. Но теперь же она полностью обмякла. Река слишком долго держала их в своем плену. Губы и веки у Лоры посинели, грудь надулась колесом, полная воды, и Франц надавил на нее рукой, заставляя тоненькую струйку брызнуть из открывшегося рта. Но ничего больше не произошло.

– Лора, очнись! Ты слышишь меня? Лора!

Чего он только с ней не делал: и тряс ее, и переворачивал, и делал искусственное дыхание, как в сериале «Спасатели Малибу», который они пару раз смотрели вместе. Франц даже порвал ее корсет, чтобы ослабить давление на грудную клетку, и тем самым обнажил тоненькую шелковую майку, что пряталась под ним. Однако Лора, распростертая на глянцевых камнях, не шевелилась. Немая река окончательно смыла с ее волос розовую краску, и проступила копна почти белесая, словно всех на свете цветов лишенная, лишь с каплей солнечного света, как масло, растертого от корней до кончиков. Локоны ее смешно пушились даже мокрые, а ресницы и брови, слишком светлые, будто отсутствовали вовсе. Сама Лора же казалась полупрозрачной, но безмятежной, как если бы она спала: лицо, расслабленное, с разводами туши и остатками розового глиттера, казалось совершенно детским.

«Не буди ее, – сказало нечто темное у Франца внутри, будто та часть Немой реки, которой он напился. – Она наконец‐то спит спокойно. Никто больше не предаст ее. Ничто не причинит ей боль. Даже ты. Она в безопасности отныне. Разве ты не этого хотел, когда оставлял ее одну на площади? Разве ты не знал, что случится, когда снова гнался лишь за самим собой?»

– Нет, нет, – забормотал Франц, упрямо качая головой, вытряхивая из нее эти мысли и воду, которая до сих пор гудела в ушах, напоминая шум прибоя. Смирение ощущалось на языке пеплом, будто у него во рту сожгли полынь, и Франц не смог, не захотел его глотать. Вместо этого он выплюнул смирение вместе с лихорадочным шепотом, навис над Лорой, сжал ее в руках и прижал к своей груди. – Лора, Лорочка! Мне надо кое-что тебе сказать. Прости, что оставил снова, прости, что не защитил от Ламмаса. Я не заслуживаю даже того, чтобы сиделкой твоей зваться, не то что другом. Сиделка, сиделка, сиделка… Ну же, почему ты не бесишься, как всегда? Почему не проклинаешь меня и не называешь псом? Открой глаза, пожалуйста, Лора.

Франц легонько встряхнул ее, будто укачивал. Легкая, такая легкая! Невесомая совсем, будто вот-вот окончательно растает, превратится в морскую пену. Платье Лоры, шифоновое, действительно ее напоминало, такую же воздушную, сияющую. Лора была звездой, затухшей в его объятиях. Ледяная на ощупь и фарфоровая. Волосы ее запутались у Франца между пальцев, искусственные крылья сломались о камни в реке и царапали его торчащей проволокой. Туфли с Лоры сорвало течением, и босые костлявые ноги с кольцами жемчужной чешуи вокруг лодыжек лежали на ногах у Франца.

Он усадил Лору к себе на колени и принялся растирать на ней пальцами круги. Сначала растер так живот, затем спину, плечи, будто пытался снова разжечь в ней животворящее тепло. Жаль, не мог передать свое – в нем тепла не было и в помине.

– Эй, рыбка. Давай же, ну! Выныривай ко мне, – шептал Франц, прижавшись подбородком к ее лбу. Он закрыл глаза устало, чувствуя бесплодное жжение в глазах: желание плакать есть, а крови в теле уже нет. Франц даже разрыдаться как следует не может. Ничего не может, кроме как бормотать пустое и бессмысленное, что больше никто, кроме него, не слышит: – Лорочка… Я, кажется, люблю тебя. Я не уверен точно, потому что, если честно, у меня никогда не было девушки, но ты… С тобой мне не хочется думать о самоубийстве. Вместо этого я думаю о том, как не убить тебя, а это, полагаю, уже многое значит, так ведь? Ты нужна мне, Лора. Даже такая противная, как будто у тебя все время месячные. Даже ненакрашенная. Даже с ногами-лапшой и обиженная на меня до конца наших жизней. Любая. Любая Лора мне сгодится. Так что, умоляю тебя, очнись… Очнись… – И он принялся повторять, как заведенный, одно и то же, потому что даже слов у него больше не осталось – только ее имя: – Лора. Лора. Лора…

– Че тебе надо?

Франц от неожиданности, уже потеряв надежду на ответ, чуть ее с себя не скинул. Бледные веки Лоры затрепетали. Медленно, почти лениво открыв глаза, она посмотрела на него в упор снизу вверх, а Франц посмотрел на нее. В полумраке пещеры глаза ее казались синими, как океан, из которого она появилась, только правый зрачок почему‐то был уже, а левый – шире. Он наклонился еще ниже, приглядываясь, и, моргая часто-часто, в конце концов столкнулся с ней носами.

– Ты что, не умерла? – спросил Франц шепотом.

– Нет. Можешь не завидовать, – ответила она и сморщилась, как изюм, обхватив свою голову руками. – Ох! Кажется, у меня сотряс. Ты так вертелся под водой, что я несколько раз головой о камни приложилась. Вырубилась еще на полпути. Ну, и как далеко нас унесло? Где мы?

Франц не знал, где они. Его это вообще сейчас мало интересовало. Он даже по сторонам толком не смотрел и успел заметить лишь серые камни под ними с подозрительно ровными, будто отшлифованными краями и такими же безупречными швами. Они словно были выложены человеческой рукой, как и своды у них над головами. Но вместо того, чтобы начать оглядываться и наверстывать упущенное, Франц продолжал молча пялиться на Лору. Он так и не отпустил ее из рук, даже когда она с ворчанием завертелась, уперлась ему в грудь локтем.

Может, его сердце и не билось, но вдруг стало ощущаться в груди таким легким, будто отрастило крылья и готовилось взлететь.

– Как ты не утонула?! – закричал он прямо ей на ухо, наконец‐то придя в себя. – Неизвестно, сколько времени ты провела в реке, пока я тебя не нашел, и еще минут десять, пока нас сюда не вынесло. Ты должна была захлебнуться двести раз!

– У вас с Ламмасом что, одна мозговая клетка на двоих? Я русалка, дурень, хоть и бывшая! Утони бывшая русалка, это было бы слишком жестокой шуткой даже для судьбы. Ой, г-хм, что это у меня с голосом…

Вдруг осознав, что в ее легких и желудке до сих пор булькает вода, из-за чего и сама Лора булькала, когда говорила, как закипевший под крышкой суп, она отвернулась от Франца, сунула себе два пальца в рот и вытошнила ее всю вместе с остатками непереваренной пищи. Поначалу Франц скривился, но затем, немного подумав, сделал точно так же. Воды в них обоих набралось столько, что хватило бы на целый детский бассейн.

– Так где мы? – спросила Лора, вытершись рукавом и завертев по сторонам взъерошенной головой, на что Франц предпочел сделать вид, что не имеет к этой ее взъерошенности никакого отношения. И это не его истерично трясущиеся пальцы наплели ей на макушке колтуны, похожие на вороньи гнезда. И вообще не он стенал и распинался, признаваясь ей в любви, фантазируя о том, как со скорбным видом понесет домой ее мертвое тельце и будет спать с ним в обнимку, пока оно не окоченеет и не разложится. – Что это за место? Почему мы вообще здесь? В чем была проблема догрести со мной до берега? Ты что, дистрофик?

Судя по тому, как Лора обрушилась на него с недовольством и вопросами, она действительно не услышала и не заметила ничего из этого. И то определенно было к лучшему. Франц неловко почесал затылок, сдвигаясь и садясь рядом с ней у края мутно-серой воды, к которой Лора, подмяв свою блестящую юбку, уже подползла, что‐то проверяя.

– Во-первых, там было сильное течение, – принялся оправдываться Франц. – Эта река затягивает, как болото! А во‐вторых, я не умею плавать.

Лора оглянулась на него, все еще глупо улыбающегося от эйфории. В последний раз такое облегчение он испытывал, только когда выяснил, что может расчленять себя, сколько угодно, потому что его кусочки все равно срастаются обратно.

«Какая же Лора все‐таки красивая, – думал Франц тем временем. – Правда, до тех пор, пока не откроет рот, как обычно». Хотя сейчас она на странность промолчала. Кажется, смутилась или даже смягчилась, что было на Лору вдвойне непохоже. Действительно сотрясение мозга? Ее губы сжимались, наконец‐то вернув себе здоровый розовый оттенок, как и щеки. Брови сошлись на переносице. Словом, у Лоры было такое выражение лица, будто она увидела хромого щеночка, которого не может взять домой. Секунду…

«Она меня что, жалеет?! Эй!»

– Я поняла, где мы, – сказала Лора, выпрямив спину и подтащив под себя недвижные ноги. – Это канализация Самайнтауна.

– Чего?

Франц передернулся, опустившись с небес на землю, и первым делом задрал свою белую рубашку, принявшись ее обнюхивать. Но ничем, кроме речной воды и, может быть, тины она не пахла. Тогда Лора пояснила, закатив глаза:

– Здесь нет отходов. Это та ветвь коллектора, которую я проектировала для мэра еще года два назад. Кажется, теперь я понимаю, зачем он тогда просил у Джека старые чертежи… Помнишь, горожане еще жаловались, что в центре города воняет стоками? Все потому, что этот участок сети должен был разгрузить остальные, но, как видишь, вода здесь абсолютно чистая, а значит, его построить‐то построили, но вот в эксплуатацию не ввели. Интересно, почему…

«Не только красивая, но еще и умная!» – запищал Франц в мыслях, благо, что не вслух.

Тряхнув головой, он заставил себя сосредоточиться и внимательно посмотрел в направлении, куда Лора указывала пальцем, пока говорила. Выложенные графитовым камнем своды, арки с переходами между туннелями, плоские бордюры, решетки и насосы с задвижками, контролирующими подачу воды… Где‐то в стороне шумело речное течение, и Франц догадывался, что именно оттуда их сюда и принесло. Канализация действительно выглядела новой и оборудованной, но если бы не Лора, Франц бы даже не понял, что это именно она. Ибо место это скорее напоминало природную пещеру – всюду здесь росли зелень и цветы. Незабудки, мох, крупные грибы с красно-белыми шляпками, толстые зеленые петли покрывали стены за их спинами и потолки, будто скользкие влажные камни обернули в махровые одеяла. Франц не понимал, как мог не заметить этого сразу, даже увлеченный Лорой. В глазах буквально рябило от обилия изумрудного цвета! Ему даже пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать взгляд на чем‐то одном. Бутоны белладонны, похожие на маленькие колокола, и их черные круглые ягоды смотрели на них двоих, как множество глаз, и воздух, плотный, мерцал от пыльцы медуницы с дурманом. Но больше всего вокруг было клематисов: фиолетовые, стреловидные и с сердцевинами, похожими на паучьи лапы, они тянулись со стен к Францу и Лоре. И будто становились все ближе, стоило Францу еще раз моргнуть…

– Я здесь уже был, – понял он вдруг, оглядевшись уже, кажется, в десятый раз. – Пыточная Голема! Точно! Все это время я был не в катакомбах, а в канализации! Я вылез отсюда по лестнице из люка и… Сюда же вернулся, черт.

– Пыточная?.. Ты что, развлекался, пока Ламмас меня топил?!

– Это долгая история, расскажу как‐нибудь потом. Мы наверняка под Старым кладбищем сейчас… Да, все сходится, – Он щелкнул пальцами перед раздраженным лицом Лоры, довольный тем, что наконец‐то пришел его черед хвастаться смекалкой. – Джек как‐то раз говорил, что за вязовым лесом есть пещеры, и там же подводные источники реки. Помнишь то место, где мы с тобой летали? Это оно и было, как раз между нашим домом и Старым кладбищем. Что, если они канализацию через эти пещеры протянули? Вот нас сюда река и принесла. Мы попали в ее водоворот, – Франц подергал пальцами, изображая бурное течение, на что Лора скептично хмыкнула. – Это, кстати, объясняет и то, как именно убили Хейзел О’Хара. Ну, вторую жертву Ламмаса. Ее тело нашли в реке, а место убийства так и не отыскали…

– Потому что ее убили здесь, а затем просто бросили в реку, – догадалась Лора. – Иногда реки меняют течение от сильного ветра или… Или если этого захочет кто‐то вроде всемогущего духа пира, наверное. Вот же гниды! – От ее ругательства, разнесшегося по цветочной пещере эхом, Франц даже вздрогнул. – Они превратили один из моих лучших проектов в свою злодейскую обитель с жертвоприношениями! Да я их сама в жертву принесу за такое. А ну, подними меня!

Франц ухмыльнулся, собираясь так и сделать, но вдруг понял, что конечности его не слушаются. Лора уже даже подползла поближе, подмяла блестящую юбку, напившуюся воды и оттого отяжелевшую, и подняла вверх руки, а Франц все сидел на месте. Зацикленный на Лоре, он не заметил не только то, что они находятся в логове Ламмаса, но и даже то, каким неповоротливым стало его тело, измученное настолько, что теперь отказывалось заживать. Жажда царапала Францу желудок, а мышцы, как наждачная бумага, скребли его кости. Даже просто дышать и то было больно.

Франц поморщился, кое‐как оперся на руки и, приподнявшись, снова попытался встать.

И упал.

И снова приподнялся.

И опять упал.

– Ты перед отъездом из дома пил кровь? – спросила Лора и, потянувшись к нему навстречу, осторожно тронула кончиками пальцев его щеку. Очевидно, та еще не заросла, покуда Франц чувствовал прохладный воздух в своих зубах даже когда не открывал рот. А затем эти самые зубы тронул палец Лоры, и Франц убедился окончательно: рана на его лице, проделанная Големом, действительно все еще зияла. – Ты не пил, да? Ох, Франц… Сколько раз Джек говорил тебе питаться, чтобы хотя бы на самоисцеление хватало! Неужели так сложно хоть раз прислушаться к его советам?! Сегодня от нас ведь будущее Самайнтауна зависит! Абсолютно бессмертный вампир мог стать крутым оружием, а превратился в очередную проблему. Вот и что нам теперь делать?

– Я в порядке, – неубедительно соврал Франц, но, как назло, снова плюхнулся обратно на задницу, едва сумев оторвать копчик от земли. – Или нет.

С неохотой он посмотрел на свои мокрые, севшие от холодной воды штаны и, немного закатав их, ощупал лиловые гематомы на коленках. Кажется, то были переломы: биться о камни на дне Немой реки на скорости спортивного катера оказалось сродни падению с высоты на наковальню. В таком состоянии Франц и вправду много не пройдет, даже если и встанет, не говоря уже о том, чтобы нести Лору на руках и в кратчайший срок добраться до площади, где половина жителей уже, наверное, мертва по его глупости.

– Тебе нужна кровь, – озвучила Лора очевидное, и, едва Франц обернулся к ней, чтобы как‐нибудь съязвить, она вдруг ткнула в себя пальцем. – Возьми мою.

Повисла тишина. Франц решил, что ослышался, поэтому переспросил несколько раз:

– Чью?

– Мою.

– Твою?

– Да.

– Твою кровь?

– Мою кровь. Ты что, тоже головой сегодня бился?

Журчала Немая река, что принесла их сюда, и журчала та самая кровь в жилах Лоры, которую она так опрометчиво предлагала Францу. А это было ничуть не лучше, чем если бы кролик вложил свою белоснежную шейку прямо в пасть волку. Нельзя говорить такое голодному вампиру, ох, нельзя! Даже вампиру с таким блестящим самоконтролем, порожденным желанием страдать, как у Франца. На всех них «приглашение» оказывало одинаковый эффект: взгляд тут же нашел желанную артерию и уже не мог от нее оторваться. Разве что вместе с самой артерией. Прошла всего секунда, как Лора сказала это, а Франц уже успел сосчитать, сколько раз в минуту у нее бьется сердце, и точно определить, где напор крови будет лучше, куда именно ее кусать. Других мыслей в голове у него не осталось.

– Ой, только давай без твоего обожаемого драматизма! Я в курсе, что донорство может вызвать привыкание, но от одного раза мне ничего не будет. Без твоей вампирской силы нам сейчас не обойтись, и неизвестно, что ждет нас там, в туннелях и на площади. Так что давай по-быстрому без всяких там…

– Хорошо. Я выпью твою кровь. Шея или запястье?

Лора замолчала на полуслове и, кажется, тоже удивилась, но вряд ли больше, чем самому себе удивлялся Франц. В ушах вместе с сердцебиением Лоры, едва его не перекрикивая, отголоском звучали слова Кармиллы: «Люби жизнь» – и его собственные, ставшие обещанием, – «Я спасу друзей и город». А та цена, которую ему нужно было заплатить за это, на самом деле была очень даже хороша. Все это время Франц отказывался от крови, потому что не считал себя ее достойным. Потому что он хотел страдать. Но какое в страданиях удовольствие, если ты страдаешь не один и ни у кого нет времени тебя жалеть? Страдать нужно тогда, когда у всех остальных все хорошо. И если единственный способ сделать так, чтобы у всех все хорошо опять стало – это принять себя, то так оно и будет. Сестры на той стороне не простят его, если он продолжит разбрасываться их даром направо и налево. Воспоминания о них больше не были просто источником его вечной скорби и несчастья – теперь они были силой, что всегда у него была. И которой пора была проявиться.

Их любовь заслуживает того, чтобы Франц любил еще кого‐то.

– Подожди, подожди – Лора вдруг отпрянула назад, едва Франц подался к ней. Недоуменный, он послушно отстранился и осознал вдруг: боится! Надо же. А ведь он даже не успел показать клыки! Знал бы сразу, что может так ее пугать, давно бы этим воспользовался. – Тебе ведь не принципиально пить именно из шеи или запястья, да? Ты можешь пить откуда угодно? – Франц кивнул, но тут же пожалел об этом, потому что Лора вдруг взялась за край своей юбки и задрала ту до самых бедер. – Тогда пей откуда‐нибудь отсюда, где я ничего не чувствую. А то у меня низкий болевой порог, а я слышала, что укусы – это больно.

Франц мог бы попытаться переубедить ее, сказать, что вообще‐то в момент кровопития боль чувствуешь лишь первые мгновения, после чего выброс эндорфинов, простимулированный его слюной, быстро заставит Лору обо всем забыть, но… Он не стал. Она, Пресвятая Осень, ведь задирала юбку! Белые бедра, будто сливочный крем, выглядели слишком соблазнительно. Завороженный внезапным предложением, Франц обвел языком передние клыки, будто проверял, достаточно ли они острые, и осторожно наклонился.

– Ну, если ты настаиваешь… Хе-хе.

«Не ухмыляйся так, а то поймет, что ты извращенец!»

Сдерживать свои темные порывы, когда кто‐то намеренно взывает к ним, однако, было трудно. И остановиться теперь тоже. Кожа – бархатная на ощупь, нежная, как персиковая кожура, будто прокусишь – и польется мед, не кровь. Франц осторожно подтащил Лору к себе за таз и оказался прямо между ее разведенных худых ног. Опыта в том, чтобы пить кровь из людей, а не из пакетов, у него было не слишком много, и получил он его в основном благодаря Лоре и ее завораживающим песням. Так что Франц решил двигаться постепенно, чтобы ненароком не испортить все. Лишняя осторожность здесь не повредит.

Сначала он притронулся к лодыжкам, где над остренькими косточками вилась ее морская суть. Маленькие перламутровые чешуйки, словно рассыпанные жемчужины, легонько царапали кончики пальцев, навивая мысли не о рыбах, но о драконах статных и прекрасных. Франц опустил к ним голову, коснулся носом, закрыв глаза, и повел им вверх вместе со своей рукою, обхватив пальцами Лору за икру.

– Скажи, если захочешь, чтобы я остановился, ладно?

Лора кивнула, наблюдая за всем молча из-под опущенных ресниц. Ничего не чувствовала, конечно, но все равно словно отзывалась на его подготовительную ласку. Щеки раскраснелись, рот немного приоткрылся, как если бы дышать носом ей сделалось невмоготу. Франц обратился в один сплошной инстинкт, но следил не только за тем, чтобы отыскать самое подходящее для укуса место, но и за самочувствием Лоры. Тук-тук-тук, стучало ее сердечко. Будто в клетке заперли колибри. Он ухмыльнулся ей в коленку, прижавшись к той губами, и сфокусировался на правом ее бедре. Поднял еще чуть выше пальцы, продолжая задирать юбку; медленно, аккуратно отодвигая ее все дальше и дальше, до тех пор, пока не показалась светлая полоска нижнего белья. Франц мгновенно остановился, вскинул голову и посмотрел на Лору еще раз, прямо в глаза. Считай, подставил щеку для удара, но нет, она не шелохнулась. Только скребла ногтями камни под собой и кусала губы, пока Франц наконец‐то не нашел то самое место.

– На всякий случай вдохни поглубже, – посоветовал он и прижался ртом к артерии на внутренней стороне ее бедра, почти в паху, где кровь пульсировала громче его мыслей и откуда напором хлынула ему в открытый рот, едва он, оставив на артерии невесомый поцелуй, вонзился в нее зубами.

– Ах!

Франц впервые в жизни держал во время укуса глаза открытыми, потому что не хотел разрывать с Лорой зрительный контакт, боялся что‐то упустить, переборщить с нажимом или силой. Боли она и впрямь не ощущала – точно не должна была, но, очевидно, уже почувствовала жар.

Когда Франц только учился быть вампиром, рядом с ним не было никого, кто рассказал бы ему, как оно работает, но со временем и опытом он понял сам: укус для людей действительно приятен. Недаром доноры иногда заканчивали на обочинах, как героиновые наркоманы, а взрыв эндорфинов, призванный смягчить физическую боль, формировал привязанность к вампиру, который этот взрыв провоцировал чаще всего. Люди, из которых хоть раз пили, после всегда завороженно шептали, что так, должно быть, чувствуют себя в раю. Если Лора испытывала нечто подобное, то не было ничего удивительного в том, что она вдруг завалилась назад на спину, легла на локти и, выгнув шею, застонала.

Клыки входили в податливую девичью плоть, как в масло. Кровь горячая, солоноватая, быстро набралась у Франца во рту и потекла по горлу. Он жадно ее сглотнул, затем еще раз и еще, будто воду после прогулки в пустыни пил и никак не мог напиться. Как он раньше не замечал, что людская кровь такая вкусная? Или то было дело в том, из кого он ее пил? Цвета пульсировали перед глазами, как если бы кто‐то выкрутил все лампочки на максимум. Омерзительное жжение охватило Франца на мгновение и тотчас же угасло – раны заросли, кости хрустнули и выправились, сросшись там, где нужно. Вены, давно ссохшиеся, и органы, окаменевшие, снова стали набухать. Франц чувствовал, как медленно раздувается от силы, как та наполняет его тело, вливаясь внутрь с каждой каплей Лоры, и как вяжет от нее на языке. Корни волос заныли: Лора вцепилась пальцами Францу в шапку из коротких прядей и потянула на себя, прижимая его голову вплотную.

Кажется, она что‐то при этом бормотала. Франц тоже был готов шептать о своем. «Сладкая, сладкая». Вовсе не белена и не уксус, а растопленный сахар или ягодный сироп. «Нежная, нежная, будто мороженое на солнце растаяло. И совсем никакого рыбного привкуса!» Франц почти урчал, пока собирал языком, как сливки с верхушки торта, багряные струйки артериальной крови из четырех глубоких проколов. Удивительно, но вид крови больше ничуть его не страшил – он его завораживал.

Пульс Лоры оставался шумным и бойким, но как только он слегка замедлился, Франц сразу вытащил клыки. И, вопреки собственным ожиданиям, – а ждал он от себя всегда не меньше, чем худшего, – сделал это без всяких усилий и внутренней борьбы. Ему было достаточно подумать просто «Это ведь Лора!», как жажда тут же уступила и сдулась, точно воздушный шарик, а здравый смысл опять восторжествовал.

– Все хорошо? – спросил Франц, облизывая губы, смакуя кровь, что еще пощипывала и пузырилась на кончике языка. Проглатывать ее остатки не хотелось, потому что не хотелось, чтобы все заканчивалось. Если кровь есть жизнь, то сегодня он навсегда связал себя и Лору вместе.

Несмотря на то что выпил он меньше, чем обычно пьют вампиры-охотники в подворотнях, он еще никогда не чувствовал себя настолько сытым. Зажимая рукавом проколы, которые уже заживали от его чудодейственной слюны, Франц сел у Лоры между ног. От его пальцев у нее под юбкой, должно быть, остались синяки. Подол мерцал, и взгляд Лоры тоже. Вернувшись в сидячее положение, она смотрела на него остекленевшими глазами, будто два океана покрылись коркой льда, и покачивалась назад-вперед верхней половиной тела. Когда Франц уж больно испугался, не переборщил ли он, Лора протянула руку, намотала ворот его рубашки на свой кулак и потянула на себя.

Франц должен был сказать ей, что она пьяна и что укус все еще лишает ее воли, подтасовывает настоящие желания. Что ей не стоит это делать… Но вместо этого он опять смолчал. Уже во второй раз Франц не смог позволить самому себе все испортить, потому что Лора поцеловала его так, словно сама пила, не кровь, но его дыхание. В тот момент он был готов отдать ей всего себя, даже если бы это означало, что он сам больше никогда дышать не сможет.

– Это я отравила жителей Самайнтауна, – призналась Лора вдруг. Их губы разомкнулись с влажным звуком, протягивая между ними темно-розовую ниточку слюны. Франц вытер уголок рта Лоры большим пальцем, почему‐то совсем не удивленный. Может быть, потому что она была жива, и на фоне этого любые ее ошибки меркли. Зато Франц испытывал вину – он должен был догадаться сразу… – Я ужасный человек. Ничем не лучше Ламмаса. Такое же чудовище.

– Возможно, – ответил он серьезно. – Но мы в Самайнтауне все чудовища. Его для нас построили. К тому же ты нравишься мне такой.

– Я терроризировала тебя несколько лет…

– А я терроризировал себя полвека. Так что тебе еще есть к чему стремиться.

Лора хмыкнула, опустив голову, но Франц поднял ее обратно вверх, мягко удержав за подбородок.

«Теплая, такая теплая, – подумал он опять, почти забыв обо всем, что происходит в мире. – И не отталкивает, хотя действие укуса уже должно было закончиться. Значит…»

– Франц. – Нет, все‐таки оттолкнула. Точнее, осторожно отвела в сторону рукой, когда его губы вновь прижались к ее губам, соленым от слез и крови. Он едва не надулся от острой, почти детской обиды на нее, что только подарила ему надежду и тут же отняла, но затем Лора вдруг махнула головой на соседний свод пещеры, и он наконец заметил, что она вовсе не выглядит недовольной иль сердитой. Она выглядит встревоженной. – Кажется, там кто‐то есть. Ты слышишь?

Хоть и не напившийся крови настолько, чтобы совсем ее не жаждать, Франц тем не менее выпил достаточно, чтобы, по крайней мере, больше не стыдиться звать себя вампиром. Цвета, все еще контрастно яркие, резали глаза. Зрение цеплялось за мелкие травинки и трещины в стенах, и потому Франц на секунду сомкнул веки, чтобы точно так же за все подряд принялся цепляться его слух. Какой‐то кашель, стоны, женский голос… Он разобрал слова «Как непривычно» и «Ого!» и даже смог понять, что это точно не Кармилла – ее голос звучал тоньше. Значит, кто‐то другой. Но разве у Ламмаса есть еще приспешницы?

– Давай посмотрим, – сказал Франц и наконец‐то встал, причем твердо, не шатаясь. Тело казалось таким легким, будто руки и ноги набили ватой. Но еще легче, однако, казалась Лора, когда Франц подхватил ее на руки, ойкнувшую, и удобно перехватил под спину и коленки.

– Постой, – опять сказала Лора, и Франц послушно замер, невольно опустил взгляд между ее бедер к покрывшемуся пленкой укусу, решив, что сделал больно или она хочет на всякий случай перевязать его. Но дело оказалось в другом: – Есть еще кое-что, в чем я должна признаться. Я отравила жителей Самайнтауна не просто так, а в обмен на обещание, что снова ходить смогу.

– И как мы видим, Ламмас тебя все же обманул, – хмыкнул Франц скептично, оглядывая Лору от бледных неподвижных носков до головы.

– Не совсем. Он дал мне тот самый кинжал, которым я Христиана заколола, чтобы ноги при себе оставить. Сказал, что если заколю еще кое-кого, то точно смогу ходить.

– И почему ты говоришь мне это?

– Потому что этот «кое-кто», Франц, – ты. И, возможно, этот кинжал способен окончательно тебя убить.

– О, так это был он, значит, – смекнул Франц, и, когда Лора нахмурилась непонимающе, небрежно покачал головой. Руки его сжались вокруг ее тела крепче, прижали к себе, будто Франц боялся ее уронить, хотя улыбался при этом самоуверенно, даже нахально. Во все свои четыре клыка, на которых до сих пор чувствовал вкус ее крови. – Лора… Если этот кинжал действительно способен вернуть тебе способность ходить, то ты должна его использовать. Твои очаровательные ножки ведь определенно стоят одного жалкого вампира, правда?

– Но… Но… – Лора вдруг растерялась, как не терялась на глазах у Франца ни разу в жизни, разве что в Лавандовом Доме от страха. – Значит, ты все еще хочешь умереть?

Это прозвучало совсем тихо. И Франц так же тихо ответил:

– Уже не уверен.

– Вот и я не уверена, что хочу снова ради ног кого‐то убивать. Тем более… тебя.

– Хм. Тогда давай договоримся, – решил Франц, немного подумав. – Ты сама решишь, когда даровать мне смерть. Сделай это, когда тебе окончательно осточертеет твоя коляска или когда будешь готова. А до тех пор… До тех пор, пока ты считаешь, что я тебе нужен, я еще немного поживу, идет?

Лора кивнула заторможено, явно не веря своим ушам, как Франц не верил собственному рту, а затем он перехватил ее еще чуть крепче и весело, почти вприпрыжку, двинулся вперед.

* * *

Все‐таки хорошо, что Франц выпил кровь перед тем, как они отправились исследовать туннели. Лора как знала, что здесь их ожидает нечто пострашнее цепкой Немой реки! От цветов, осоки и других растений, действительно превративших канализацию в заросшую пещеру, прямо‐таки веяло бедой. Обилие клематисов казалось особенно зловещим. Все они, раскрыв свои бутоны, поворачивались за Францем и Лорой, как за солнцем, точно провожали их. Сколько бы Лора не крутилась по сторонам и не изучала каменные своды, пока Франц нес ее по душному изумрудному коллектору, она так и не могла понять, что здесь происходит. Зачем Винсенту Беллу понадобилось отдавать канализацию в распоряжение Ламмаса, даже если они все это время были заодно? Только для того, чтобы ему было где разделывать трупы? Или они что‐то прятали здесь?

Еще никогда Лора не получала ответы на свои вопросы настолько быстро. Уже спустя несколько поворотов и странных камер с чугунной решеткой, мимо которых Франц почему‐то крался на цыпочках, они достигли перекрестка между туннелями, который походил на зал. Лора с усилием вспомнила, что это пространство должно было отводиться для технических узлов и оборудования, вместо которого здесь, однако, стояли только семь столов: длинные, металлические на прямых ножках, будто прямиком из хирургического отделения. Несмотря на то, что пять из них пустовали, так явно было не всегда: по их поверхности расходились пятна рыжие и коричневые, будто ржавчина, а рядом, на столике пониже, лежали ножницы и иголки с нитками. Еще ниже, под ним, валялся какой‐то полиэтиленовый пакет. Еще один такой же, только набитый чем‐то, занимал стол по центру, а стол с краю, самый широкий среди них, и вовсе напоминал алтарь, застеленный клематисами и белой накрахмаленной простыней. С его краев вились их лианы, и там, средь них, что‐то шевелилось.

Лора напряглась и вжалась во Франца боком, но не успела предупредить, чтобы он шел потише – простынь резко спала вниз. Их уже учуяли. Дева, лежащая в клематисах с головы до ног, будто сотканная из них, медленно приподнялась и села.

– Я знаю, кто это, – прошептал Франц и, судя по выражению его лица, он жалел о том, что знает. – Это Доротея Белл, бабушка Винсента Белла и дочь…

– Розы, основательницы Самайнтауна, – продолжила за него с улыбкой дева.

Дева и старуха одновременно, ибо дряблое лицо, покрытое морщинами и пигментными пятнами с запавшими глазами, явно нельзя было назвать молодым. А вот все остальное… Кожа гладкая, безупречная, хоть и буквально разноцветная, разных оттенков в разных же местах, как лоскутное одеяло. Все потому, что и части ее тела тоже были разными, друг другу не подходящие и непропорциональные. Руки, ноги, пальцы, ступни, даже шея… Безобразно сшитые вместе, скрепленные толстыми уродливыми швами с черными нитями. Она едва могла поворачиваться и шевелить ими.

Все тело Доротеи Белл было собрано из тел чужих.

– Пресвятая Осень, – выдохнула Лора, и правда, которую она вдруг осознала, встала у нее поперек горла. – Франц, это же… Это…

Не просто части разных людей, а части убитых жителей Самайнтауна, похищенные Ламмасом, которые так и не нашли. Все они были здесь. Все они использовались здесь.

Лора бросила испуганный взгляд на полиэтиленовый мешок, набитый чем‐то, в котором теперь легко угадывались очертания оторванных голов и рук, а затем снова глянула на Доротею, собранную из таких же «запасных деталей». Швы, покрытые чем‐то янтарным и блестящим, похожим на мед, надежно скрепляли между собою куски, но на некоторых виднелись следы кровоподтеков, будто эти части отрезали спешно и тяп-ляп. Правая нога Доротеи и вовсе казалась длиннее левой, а стопы были разного размера. Зато груди одинаковые – обе пышные, с темными ареолами сосков, и тоже отрезанные и пришитые заново. На запястьях рубцов и ниток и вовсе было так много, что они накладывались друг на друга и почти образовывали рукава. Только один шовчик выглядел аккуратно и тонко – у Доротеи на лбу. Скальп ей приделали добротный: волосы, чернявые и вьющиеся, расстилались по всей ее красно-синей спине. Фиолетовые клематисы были единственным, что хоть немного прятало ее наготу, но они расползлись кто куда, когда Доротея просто повела указательным пальцем. Его кончик тоже принадлежал кому‐то другому – подушечка, похожая на заплатку или наперсник, источала какую‐то пыльцу.

Когда этот палец вдруг повернулся к ним, все внутри у нее похолодело. Она дернула Франца за воротник рубашки, немо умоляя его бежать, ибо даже идиоту было ясно – от такого лучше держаться подальше.

Но, к счастью или сожалению, Франц Эф не был идиотом. Он был просто Францем.

– Ты выглядишь как‐то… необычно. Подстриглась, что ли? – крикнул он, подходя поближе, хотя Лора уже вовсю брыкалась у него на руках и шипела. – Помнится, когда мы с Джеком навещали тебя в последний раз, ты была в шаге от могилы и лежала, прикованная к постели с капельницами… Даже разговаривать уже не могла. А сейчас выглядишь очень даже бодрячком! Это типа омолаживающая процедура от доктора Ламмаса? Не проще ли было пойти к вампирам и попросить тебя обратить, а?

– И всю вечность сосать кровь из кого придется? – скривилась та.

– Ах, ну да… Собирать себя из кусочков кого придется ведь куда гигиеничнее. Логично, логично…

– Я не спрашивала твое мнение, мальчик, – усмехнулась Доротея и раскинула руки в стороны, будто приглашала ее обнять. Видимо, подставляла под свет ввинченных в потолок фонарей свои кошмарные швы и нескладные конечности, чтобы Франц и Лора их хорошенько разглядели. Она словно гордилась собой и своим новообретенным телом, и ее благоговеющий шепот это доказал: – Это не просто какая‐то там процедура или бессмертие. Благодаря Ламмасу я стала совершенством.

У Лоры, конечно, совершенством назвать ее язык бы не повернулся. Он вообще ни в какую сторону не хотел поворачиваться от шока и отвращения, что с Лорой, однако, случилось впервые. Ее тошнило, пока она молча взирала на Доротею, «прелестного ребенка Розы», как часто отзывался о ней Джек. Сложно было поверить, что это действительно когда‐то могло быть обычным человеком. Как‐то Душица шутила, что, мол, должно щелкнуть в голове, чтобы носить сандалии поверх носков или стать вегетарианцем? Наверное, что‐то такое же, что должно щелкнуть, чтобы ты захотел пошить себе новое тело из кусков других людей, не иначе. Доротея, очевидно, была беспросветно чокнутой.

Однако все стало еще хуже, когда она снова подняла свой сочащийся пыльцой палец и указала им на Лору.

– Ты, – промурлыкала она. – Тебя отправил ко мне Ламмас? Наверное, чтобы я выбрала себе новые детали. Посмотри-ка на меня… Ох, да! Мне нравится твое личико. Пожалуй, я возьму себе его. И ножки… Какие хорошенькие ножки! Не ходят, кажется? Ну, ничего. Все равно сгодятся. Подойди поближе, подойди.

– Франц, – сглотнула Лора. – Беги.

– Бежать? – переспросил он и нервно хохотнул. – Да ты посмотри на нее! Что она нам сделает? Бабулька просто переиграла в «Лего».

– Франц! – повторила Лора. – Твою мать! БЕГИ!

Ее голос сорвался от удара, когда метнувшаяся следом за пальцем Доротеи зеленая и твердая клематисовая плеть сползла со стола и с размаху обрушилась на то место, где они стояли. Руки Франца случайно разжались, и Лора выпала, покатилась по камням, снова приложившись о них виском. Во рту растекся кислый привкус желчи, в ушах раздался звон, будто в мозгу разбили фарфоровый сервиз. Франц завалился рядом тоже и, ойкнув, заморгал удивленно, будто и впрямь не ожидал. Конечно, подумала Лора, не его же лицо хотят себе присвоить! Если бы Доротее приглянулся он, они бы уже наверняка были на полпути из Самайнтауна.

Фиолетовые клематисы, облепившие железный стол, жужжали, как пчелы, подначивая Доротею продолжать, нетерпеливо предвкушая кровь. Сама она по-прежнему сидела на столе и, двигаясь крайне неуклюже, иногда ругалась, очевидно, еще не приловчившись управлять телом, которое ей не принадлежало. Поэтому она двигала в основном указательным пальцем – вправо-влево, вверх и вниз, веля растениям, послушным медовой пыльце, куда ползти и на кого бросаться. Лора вскрикнула и успела оттолкнуть Франца вбок рукой, тоже откатываясь, когда очередная шипастая ветвь взвилась и вспахала перед ними камни. Будто озверев, она принялась вонзаться в землю снова и снова по тому пути, по которому судорожно отползала назад Лора, пытаясь наколоть ее, как на вилку.

Один из металлических столов перевернулся от удара, когда Лора попыталась под ним спрятаться, и на нее свалился полиэтиленовый мешок, а оттуда – оторванные руки, чужие головы и даже гениталии, когда мешок нечаянно развязался. Лора взвизгнула, покрытая кишками, – какие‐то части тел уже здорово подгнили, – и принялась махать руками, сбрасывая их.

По ее ногам, тяжелым и безвольным, потекла кровь – не то ранки от укуса Франца на бедре открылись, не то ветвь все же попала в цель. Избавившись от кишок, Лора снова отчаянно загребла руками, будто и вправду надеялась сбежать. Франц же тем временем отбивался от клематисов, образовавших целый коридор, чтоб не дать ему прорваться к ней.

– Ненавижу цветы! – ругался он, топча их изо всех сил. – Никогда больше ни одной девушке вас не подарю!

– Что здесь, Пресвятая Осень, происходит?!

Тугие зеленые петли уже обвились у Лоры вокруг лодыжек. Она сначала даже не поняла этого и потому упорно продолжала ползти, пока ее не подняло в воздух и не перевернуло вверх тормашками. Но стоило раздаться гласу, как клематисы уронили ее обратно. Несчастная голова Лоры затрещала от боли, она схватилась за нее и села. Правда, не без помощи Франца, наконец‐то выбравшегося из клематисов и уже заслонившего Лору собой.

– Джек, – выдохнул он, и Лора сфокусировала плывущий взгляд на невысокой стройной фигуре в проеме одного из туннелей. Сначала она решила, что в пещеры случайно забрел подросток, но потом поняла: нет, Джек просто переоделся. – Ого, он надел выбранный мной костюм! – заметил Франц тоже и довольно ощерился.

Правда, «костюмом» это можно было назвать с натяжкой, потому что Франц, очевидно, хотел нарядить Джека Францем: бордовая толстовка с капюшоном и вышитым названием какой‐то баскетбольной команды, черные джинсы с рваными дырками на коленях и фирменные кроссовки с ярко-красным принтом. Единственное, что по-прежнему делало Джека самим собой – это подтяжки, которые смотрелись с толстовкой совершенно нелепо, но, благо, были прикрыты наброшенным сверху черным пальто с серебряными эполетами на плечах. Тем самым, в котором его принесли и бросили на пороге Крепости и которое, знала Лора, единственная из них всех, на самом деле принадлежало Ламмасу. Как иронично…

Джек явно чувствовал себя некомфортно во всем этом: хоть и шел уверенно, но то и дело поправлял одежду. Барбара, счастливая, вибрирующая от радости, льнула к его ногам, послушно следуя шаг в шаг. Самая верная тень на свете. Даже там, где почти не было света, как здесь, она оставалась смоляной и непроницаемой, готовая вложиться косой ему в ладонь. Лора, наблюдая за ними, затаила дыхание, надеясь, что так оно и будет. Титания оказалась права – Самайн не может Самайн не встретить. Он стоял здесь как плоть от плоти осени – ее триумф и возвращение.

– Что происходит? – повторил Джек, крутя своей тыквой. Со злым лицом, как та последняя, что треснула, но которую Лора и Франц повторили точь-в‐точь, купив на рынке новую. Тогда они даже не верили, что однажды Джек ее наденет, что они увидят эту тыкву на его узких плечах и будут этому настолько рады. – Я проснулся, а дома никого. И во всем остальном городе как будто тоже. Я пошел на Старое кладбище за Первой свечей, но почувствовал… странное. Будто кто‐то умер, а потом еще раз и еще, но непонятно кто. Чувство вело сюда, и я решил спуститься. Что это вообще за место? Не помню, чтобы в городе было нечто подобное. Почему вы…

– Здравствуй, Джек, – улыбнулась Доротея.

Лора никогда не видела, чтобы Джек страдал. Он всегда был весел, может, немного раздражен и растревожен, но никогда печален или охвачен глубокой болью, как сейчас. Его плечи резко опустились, руки упали вдоль тела, словно Джек опять собирался провалиться в сон. Даже его ноги едва не заплетались. Он шагнул назад, но затем, поддерживаемый вплотную прильнувшей тенью, медленно приблизился к цветочному алтарю и Доротее, наконец‐то опустившей палец и пришитые конечности, чтобы Джек тоже смог полюбоваться ей.

– Что ты сделала с собой?

– Всего лишь решила жить. Никто не хочет умирать от старости. Я не исключение. И раз ты не способен это исправить, то я попросила Ламмаса помочь…

– Исправить? Что? Природу?! Естественный конец пути для всего живого? – воскликнул Джек, и Лора поняла, что ошиблась. То кипела в нем не боль и не печаль, а злость, ибо он сжал кулаки так крепко, что проткнул ногтями свои ладони. Лора увидела черные лунки на них, как пустоты, когда Джек яростно взмахнул рукой. – Так значит, когда Ламмас говорил, что некто призвал его в город, это была ты, да? Не Винсент, а ты, Доротея? Позволь мне задать тебе вопрос: как? Как тебе вообще удалось установить с ним связь?

– «Как», а не «почему»? – ухмыльнулась Доротея. – «Почему» тебе совсем неинтересно?

– Ты во мне разочарована, – ответил Джек вместо нее. – В этом все дело, я и так об этом хорошо осведомлен. А вот каким образом ты связалась с Ламмасом, мне до сих пор неясно…

– Начну с того, что ты прав, Джек: ты – мое самое большое разочарование, – пожала Доротея неказисто сшитыми плечами. – И как отец, которым ты всегда пытался зачем‐то для меня стать, и как хранитель Самайнтауна, и даже как любовник моей матери. Я начала искать таких, как ты, еще в тот день, как она почила. И нашла, хоть и не сразу. Вы ведь, духи пира, недаром зоветесь духами – хоть плоть имеете, но все равно мертвы. А куда мы идем, когда хотим связаться с мертвыми?

– В Лавандовый Дом, – догадался Джек.

– Верно. Или в магазин за спиритической доской. Когда я стала слишком немощна для этого, меня заменил Винсент. К тому времени я уже разбудила Ламмаса, как он сказал, и тот приехал. Ну, а дальше ты, должно быть, знаешь… Ламмас спас меня от старости, пойми. А вот ты не можешь спасти абсолютного никого, Самайн.

– Спасти? – переспросил Джек снова, и голос его гремел, как взрывалась гроза, там, на поверхности. Лора слышала ее даже из пещеры – воскресшая осень раскатами предъявляла на город и мир свои права. – Посмотри на себя, До! Посмотри, что ты сделала с собой. Это ведь руки Винсента, я прав? Узнаю его татуировки. Ты разобрала на запчасти собственного внука. Вот почему Ламмас его убил. Винсент думал, что жертвует себя для сына, но на самом деле это была ты. Он возвращал тебя.

– Здесь все как в клинике. Тяжело найти подходящего донора – человека, чьи части тела приживутся. Ламмас сказал, что родственные связи повышают шансы, – ответила Доротея так небрежно, потирая безобразные швы, будто рассказывала о покупке нового платья. Теперь было ясно, почему одно с другим выглядело так непропорционально: мужские мускулистые руки и женские плечи, в то время как пальцы словно вообще детские.

– Что сказала бы Роза, увидь она тебя сейчас? – покачал тыквой Джек.

– Не смей говорить о ней! Ты не даже вспоминать ее права не заслуживаешь, – развопилась тут же Доротея. Джек резко замолчал, будто был согласен с этим. – Ты просто смотрел, как она чахнет, медленно и мучительно. Моя милая мамочка… Ты уверял, что любишь, но пальцем об палец не ударил, о, великий Тыквенный Король!

– Ты ведь знаешь, почему, – ответил Джек спокойно. – Если бы я умел лечить болезни, я бы это сделал. Если бы я мог отказаться от бессмертия, чтобы бессмертной стала Роза, я бы это сделал. Если бы я мог убить кого‐нибудь, чтоб она жила, я бы… тоже это сделал. Я правда ее любил, а вот ты сейчас своим поведением оскверняешь ее память. Немедленно прекрати этот цирк, Доротея Белл!

Удивительно, как Джек умудрялся разговаривать с собранной из чужих и сворованных останков старухой так, как обычно говорят с ребенком. Но, подумала Лора, она и вправду вела себя по-детски: дулась как мышь на крупу по какому‐то выдуманному поводу из прошлого, несла с собой трагедию сквозь года, а теперь саму себя же из-за этого уродовала.

«О, – дошло до Лоры вдруг. – Звучит знакомо…»

– Доротея! – воскликнул Джек опять, когда та вместо извинений вдруг резко подалась вперед из своего цветочного ложа и махнула в его сторону рукой с выпрямленным указательным пальцем.

Но вместо того, чтобы призвать себе на помощь какой‐нибудь шипастый стебель и натравить его на Джека, ее кисть просто… отвалилась. Они все заморгали удивленно и уставились на упавшую конечность: та мгновенно перестала шевелиться. Пальцы с нее посыпались, как листья. а затем запястье посерело на полу под алтарем, словно подожженная газетная бумага. Тогда Доротея взмахнула другой рукой, но история повторилась: шов на ее предплечье разошелся, стяжки порвались, и рука просто покатилась по столу, отскочила на землю к ногам Джека и истлела точно так же, как предыдущая.

– Что со мной? – Доротея задохнулась от ужаса. Глаза ее округлились, проступили старческие морщины, и швы на всем остальном теле вдруг тоже стали расходиться один за другим с противным треском. – Нет, нет! Ламмас обещал, что все получится, что тело прослужит долго… Что происходит со мной? Джек!

Он кинулся к ней, несмотря на все что она прежде высказала. Доротея неуклюже свесила разваливающиеся ноги со стола и попыталась встать, но накренилась и чуть было не рухнула плашмя – Джек подхватил ее, не дав удариться о землю, и прижал к своей груди.

– Джек, Джек, мне страшно, – зашептала Доротея, надрывно всхлипывая и пытаясь цепляться за него обрубками рук. – Я не хочу умирать!

– Тише, До…

– Это все из-за тебя! Сделай что‐нибудь! Прошу, пожалуйста…

– Доротея, – шепнул Джек. Его тыква наклонилась, прижалась к ее лбу за мгновение до того, как шов на том разошелся тоже, и соскользнул курчавый длинноволосый скальп. – Прости меня, малышка.

Она распалась на части в его объятиях, как изношенное платье разрывается по швам. Окончательно отвалились ноги, плечи, а затем грудь и следом – голова, прикрепленная к чужой шее. Пещеру заполонил трупный запах, и она погрузилась в траурную тишину. До едва успела вскрикнуть напоследок и навек затихла.

Джек еще несколько минут укачивал на руках ее останки, сидя на коленях посреди камней, цветов и человеческих кусков.

– Как же так, До? – вздыхал он, не поднимая тыквенную голову. – Что же ты наделала?..

Плечи его мелко дрожали, руки сгребали разбросанные повсюду конечности, словно пытались собрать назад светлые воспоминания. Джек еще толком не пришел в себя, когда вдруг повернулся и обратил свои треугольные черные прорези на притихших от этого зрелища Франца и Лору.

– Вы в порядке, ребята?

В этом был весь он – сам разбит, а их самочувствием интересуется. И оттого Лора почувствовала себя даже хуже, чем когда у нее пытались отобрать лицо. И ее ноющая голова, и ее бесполезные ноги, и ее собственные ошибки перестали иметь значение по сравнению с той болью, которая исходила от Джека могильным холодом, как если бы октябрь спустился в канализацию и пронзил их всех иглой. Осень пришла, и осень беззвучно плакала. Лора с Францем молча кивнули, не зная, что сказать и что сделать, чтобы его утешить. Они просто продолжали тихо сидеть на месте.

– Зачем все это было нужно, если Доротея развалилась уже через пятнадцать минут после того, как очнулась? – бестактно брякнул Франц, скребя пальцами затылок, и Лора ударила его локтем под ребра. – Ай! Да что такое? Будто ты об этом не задумалась! Ламмас, значит, играл здесь в свой конструктор, сделал Доротее новое тело в обмен на помощь и что, не знал, что ничего из этого не выйдет?

– Он знал, – ответил Джек, звуча пусто и бесцветно. Лора, наверное, вообще не смогла бы говорить после такого, но он даже отряхнулся и встал ровно, повернувшись к ним. – Ламмас обманул Доротею, чтобы я увидел, что с ней стало. И Винсента по той же причине приплел. Он уничтожает все, что мне дорого, чтобы разозлить меня… Надо же. Я думал, что смогу понять его, когда все вспомню, но нет, все еще не могу. Ламмас сильно изменился… Кажется, даже сошел с ума.

– Так ты вспомнил? – переспросила Лора, но Джек уже повернулся к ним спиной.

Барбара легла ему в ладонь, приняв свою истинную форму, и он, переступив тело Доротеи и клематисы, увядающие и съежившиеся в его присутствии, двинулся к тому туннелю, из которого пришел.

– Эй, ты куда? – крикнул ему Франц вдогонку, вскакивая следом.

– На городскую площадь. Довольно Ламмасу веселиться одному.

– Там опасно! – крикнула Лора тоже. – Он готовит жертвоприношение!

– Великую Жатву, – кивнул Франц. – Так, слышал, это называется. Всех жителей убить хочет, действительно маньяк какой‐то!

Джек почему‐то ничего не ответил. Только развернулся к ним на пятках и опять нервным жестом поправил подтяжки, отогнув в сторону воротник пальто. Оттуда, куда он шел, веяло свежим воздухом – очевидно, Джек не закрыл за собою люк, когда спускался. Выход на поверхность ждал где‐то там.

– Великую Жатву устроит не Ламмас, – произнес он. – Ее устрою я.

– Что? Что это значит?

– Вот почему я потерял воспоминания. Потому что когда я – это я, то каждое тридцать первое октября умирают люди. Это называется Великой Жатвой. Когда она начнется – а сегодня она начнется, уже, возможно, через час, – я не смогу контролировать себя. Так что не смейте идти за мной. Уезжайте из города как можно скорее и никогда больше не возвращайтесь в Самайнтаун.

И Джек ушел. Ни Франц, ни даже говорливая и остроумная Лора не нашлись, что ему сказать. Все мысли смешались в голове, как если бы ее снова ударили о камни. Лора схватилась за виски и сжалась, пытаясь собрать кусочки пазла. «Нет, никаких больше кусочков!» – передернулась она, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть кругом трупы. Ее не на шутку тошнило, но ночь Самайна обещала быть долгой и стать еще более тошнотворной.

Если только…

– Мы что, правда уедем? – спросил Франц, словно, скажи она ему «да», то он бы действительно так и сделал.

Но Лора сказала другое:

– Нет. Возможно, у меня есть план. Подними меня.

– Куда мы идем?

Она обвила руками его шею, когда снова оказалась навесу, и решительно посмотрела перед собой в темный туннель.

– Отнеси меня в Лавандовый Дом.

* * *

Обычно Старое кладбище было самым тихим местом в городе, но сейчас таким стал весь Самайнтаун целиком. Даже в закутке под сенью полуразрушенной католической церкви никого не оказалось, хотя Джек мог по пальцам пересчитать те дни, когда не видел там гулей, облизывающихся в ожидании новых похорон и свежей пищи. Сейчас они, должно быть, вместе с остальными жителями собрались на площади, и Джек, их защитник, тоже должен был направиться туда. Но сначала…

– «Эта жизнь есть коридор. Короткий или длинный – в любом случае благодарю», – прося прощения и одновременно молясь, прошептал Джек, забираясь на каменный пьедестал к статуе Розы.

Букетики из бессмертников, которые он обычно приносил, давно иссохли. За две недели его сна никто Розу больше не навещал, но это было к лучшему. Он обошел ее стройный бронзовый силуэт и, остановившись позади, прямо под отполированным пучком, осторожно обнял ее со спины, как живую. Одна рука легла на талию, а вторая скользнула вверх и надавила на маленький зазор между корсетом и острыми, будто настоящими, лопатками.

– Спасибо, что сберегла ее. Ты всегда лучше всех хранила все мои секреты.

Потайная дверца щелкнула, и рука Джека проскользнула внутрь, словно пыталась добраться до сердца Розы. Впрочем, так оно и было, ибо сердцем Розе служила Первая свеча. Ее холод обжег Джеку пальцы, едва он приблизился к ее стволу, завитому, белоснежному, сплетенному из семи костяных стержней. Яркий голубой огонь все эти годы был сокрыт надежно, полая внутри статуя из толстого металла, без единой трещины, не пропускала его бликов. От этого, будто соскучившись по вниманию и утомившись взаперти бронзового тела на краю Старого кладбища, Первая свеча вспыхнула в руке Джека и чуть не ослепила.

Он осторожно извлек ее из статуи, прижал к груди и спустился с пьедестала вниз. Поднес свечу к зазубренным прорезям в своей тыкве и зацокал на коптящийся фитиль, будто усмирял волнение огня, его обиду. Бирюзовое пламя снова опустилось, стало ниже, и Джек погладил под ним стержни.

Его братья. Ах, как Джек скучал! Но сейчас было не время для тоски – времени хватит только на то, чтобы наконец‐то расставить все и всех по своим местам.

– Добро пожаловать на День города! Еще чуть-чуть, и ты бы действительно его проспал.

«Хотелось бы», – подумал Джек и оглядел центральную площадь. Ламмас, надо признать, превзошел все его ожидания, причем как лучшие, так и худшие.

Недаром Джеку показалось, что весь город превратился в кладбище – оно и было так. Статуи, всюду статуи, куда не глянь! Уже не люди. Парализованные не то чарами, не то очередной отравой, с такими же широкими и безумными улыбками на лицах, с какой Ламмас пританцовывал у высокого костра от возбуждения, веселясь среди живых скульптур, дышащих, но неподвижных. Кого‐то паралич застал прямо во время танца, в хороводе иль прыжке; кого‐то – за распитием эля, и теперь тот стекал по одежде, все собой залив. Трапезы, беседы, смех, гадания, игры – Ламмас все вокруг остановил, превратил День города в музей. Джеку пришлось добираться до него зигзагами, чтобы никого случайно не толкнуть и не уронить. Болотные огни гудели в фонарях и тыквах, развивались от ветра украшения из ротанга и соломенные куклы, подвешенные на ветвях сухих бронзовых деревьев. Праздник, очевидно, был в разгаре, прежде чем Ламмас накрыл его своим стеклянным колпаком.

– Вот, – сказал ему Джек небрежно и протянул Первую свечу. – Держи. Ты ведь ее искал все это время.

Ламмас, улыбаясь, весь разодетый, как на парад, причесанный и явно очень собой довольный, – Джек уже научился определять это по ширине его улыбки, – скосил на свечу глаза. Вот только руку в ответ не протянул. Хотя если бы сделал это, легко коснулся бы свечи – с Джеком его разделяло не больше метра. Они оба одинаково чувствовали холод, исходящий от огня – дыхание Колеса, движение которого свеча все‐таки остановила.

– Ну же, возьми ее. Что такое? – спросил Джек, когда Ламмас заложил руки за спину, будто боролся с соблазном это сделать. – Разве ты не хочешь затушить ее? Или, подожди… Ты не можешь?

– Ах, теперь я вижу, – со смехом отозвался он. – Ты все вспомнил.

И это было так. Джек снова опустил Первую свечу, держа ее в руках так же нежно, как в самый первый раз. Вместе с тем, для чего нужна была свеча и кто такой Ламмас на самом деле, Джек вспомнил, как брат выглядел давным-давно, еще в их прошлой жизни. Вечно непричесанные рыжие локоны щекотали ему лопатки, словно ритуальный костер – как тот, что теперь горел на площади у фонтана, – и всегда лизал смуглую, почти оливковую кожу. Безмятежное море в его глазах, разделившееся в них на два цвета – карий и голубой. Сейчас же на него, однако, смотрел юноша, от всего этого очень далекий – кудрявый, белокурый, с веснушками на вздернутом носу, щербатой улыбкой и глазами темными, почти черными. Сама ночь, что их всех породила, плескалась в них. Сама гроза и осень.

– Мне казалось, ты‐то знаешь, брат, что чужое надевать без спроса – дурной тон. Ничего не хочешь объяснить? – спросил Джек и пристально посмотрел Ламмасу в лицо.

Точнее, посмотрел в лицо себе.

15

Пой, маленькая гуппи, чтобы стать китом

Самайн – триумф осени. Разгуливая по паркам в октябре, люди шагают по умирающему телу земли, которую та медленно убивает. Карамельные яблоки и абрикосовый компот, которые они пекут и варят из последних ее плодов, – не что иное, как поминальные угощения на похоронах света, а танцы, игры и костюмы – проводы в мир иной. Потому каждый День города – Самайн – это похороны и есть. Призраки на них – почтенные гости, но вот мертвецам из плоти, особенно гниющей, в этот день все равно положено оставаться в своих могилах.

Однако Ламмас придерживался на сей счет другого мнения. Он не только превратил всех жителей Самайнтауна в камень, но и окружил всю площадь охотниками Херна. Джек насчитал по меньшей мере тридцать таких, обряженных в белые простыни, подобных привидениям, пока брел к Ламмасу через площадь, и еще столько же – пока стоял напротив него и протягивал Первую свечу. И это не считая оборотней предателя-Ральфа и ковенских ведьм в острых шляпах с широкими полями, которые, очевидно, к Ламмасу тоже присоединились всем скопом. Теперь первые сторожили внешние улицы, восемью лучами расходящиеся от городской площади, а вторые – самих людей. Как и они, ведьмы не двигались, но гудели, подобно осиному рою, стоя посреди толп и удерживая чары.

«Эх, хорошо все‐таки не иметь головы!» – подумал Джек. Никто не знает, куда именно ты смотришь, и не видит, как ты неистово вращаешь глазами, подмечая вокруг важные детали. Джек даже задумался на секунду, а стоит ли ему вообще эту голову возвращать? В конце концов, на Ламмасе она тоже смотрелась неплохо.

Его голова. Это, Пресвятая Осень, все время была голова Джека! Немыслимо!

– Что произошло? – спросил Джек, и под этим он имел в виду все и сразу: как так получилось, что Ламмас стал носить ее вместо своей? Где тогда голова его? И где их братья? Что стряслось с ними всеми? Почему Ламмас стал таким? Что он собирается делать и для чего собрал вокруг всех этих людей? Зачем ему все это нужно?

Ламмас заговаривать не торопился, будто наконец‐то проглотил свой болтливый язык. Разметав в стороны от улыбающегося лица льняные кудри, он вдруг покачал головой – чужой, без спроса себе присвоенной… Так, все, хватит думать об этом! Джек передернулся и ущипнул себя за руку повыше Первой свечи, зажатой у него в ладони, пытаясь сосредоточиться.

– Нет-нет, сначала я, – зацокал Ламмас языком. – Мне нужно убедиться, что ты и правда помнишь. Скажи мне, Джек… Кто мы такие?

– Духи пира, – ответил он незамедлительно.

– А кто такие духи пира?

– Первые жертвы, принесенные в дар богам на праздники Колеса древними кельтами. Следовательно, мы тоже кельты. Точнее, были ими когда‐то…

– Правильно, правильно! – похвалил Ламмас, и Джек почувствовал себя как в школе, хотя никогда там раньше не был. Похоже, младший брат решил устроить ему настоящий экзамен. Сложил руки на груди и принялся ходить туда-сюда, покачиваясь, пока послушные ему покойники в костюмах – служители Дикой Охоты – что‐то таскали и устанавливали за костром, где стоял неработающий, высохший фонтан. Джек то и дело туда поглядывал, на какие‐то деревянные шесты и белые балахоны медиумов, неожиданно присоединившихся к охотникам и ведьмам. Правда, всего человек шесть или семь… Джек не смог заметить больше, покуда Ламмас опять загородил ему обзор и принялся сыпать новыми вопросами: – А сколько нас, духов пира, всего было, помнишь?

– Восемь. Я – старший, Самайн. Затем Йоль, Белтайн, Мабон, Остара, ты, Имболк и Лита.

– А что делал каждый из нас?

– Я душекосом служил, помогал душам заблудшим или привязанным к миру на тот свет отойти, эти оковы перерезал вместе с их тоской и болью. Йоль же прогоняет болезни из домов, несет избавление и рождение, но при этом злейшие морозы. Белтайн юношей и девушек венчает, красотой наделяет или отнимает ее. Мабон – в сон погружает растения, Имболк – пробуждает их, а Остара… Ох, мне правда всех надо перечислять?

– Ладно, а где мы жили?

– В хижине у того вязового леса, где Колесо нас выпускало после сожжения. Где‐то… Хм, – Джек вдруг оглянулся на ту тропу, которой пришел, мощеную бледным булыжником и ведущую к Старому кладбищу. – Где‐то здесь как раз и жили, верно? Да, точно, как я не понял сразу… Хижина Розы… Она сказала, хижину ее дедушке подарил некий дух из вязового леса. Та хижина когда‐то была нашей, а тем духом, должно быть, был кто‐то из наших братьев. Может, даже ты?

Улыбка Ламмаса дрогнула, и в этой дрожи, опустившей уголки его рта вниз, Джеку померещилась печаль. Их история, как сияющий витраж, который он сам же когда‐то разбил, медленно склеивались воедино, но трещины на ней все еще были слишком глубоки. От того, как упорно Джек пытался отшлифовать их пальцами, понять все до конца, тыква его гудела, пускай и была пуста. Джек потер ее по бокам от глаз, где предполагались виски, и вздохнул поглубже, смиряясь с тем, что сначала ему, как обычно, придется Ламмасу уступить. Ответить на его вопросы, чтобы он тоже хоть что‐то выложил.

– Поговаривают, будто в день Самайна всегда умирает чуть больше людей, чем в любой другой, – снова начал Ламмас таким тоном, будто рассказывал Джеку сказку. – Это правда. Знаешь, почему?

– Из-за меня, – прошептал Джек. – Ибо Самайн – Великая Жатва. Истинный сбор урожая.

– И что это значит?

– То, что я не контролирую себя. Забираю души всех без разбора, насильно их на ту сторону переправляю. Убиваю.

– Молодец, Джек! – хлопнул Ламмас в ладоши. – И для чего же нужна Первая свеча в твоих руках?

– В ней сила моя заточена. И воспоминания… Были. Я сам их вам отдал вместе с головой. Вот почему тушить свечу не должен был. Завет Имболка помнил, а его цель – забыл. – Джек сжал пальцами завитой ствол, чувствуя мягкие, податливые кости, действительно похожие на воск, и холод, от которого его руки покрывались гусиной кожей. Даже поднявшийся осенний ветер, гонящий красно-желтые листья по площади, не был настолько ледяным, как это бирюзовое пламя, которое словно становилось все меньше и тусклее с каждым его словом. – Вот почему ты хотел свечу добыть, но не так уж ради этого старался: тебе все это время не она была нужна, а я. Не удивлюсь, если ты и так всегда знал, где она находится. В конце концов, ты ведь мой брат.

Ламмас ухмыльнулся, будто Джек сделал ему комплимент, и пожал плечами, ненавязчиво его теорию подтверждая. Тем самым он дал Джеку понять: теперь наконец‐то его черед спрашивать.

– Почему ты просто мне все не рассказал? – Джек тряхнул тыквой, сбрасывая с нее капли заморосившего дождя, потекшие по тыквенным прорезям, как слезы. – Я ведь и так хотел все вспомнить! Почему не пришел? Почему не сказал сразу, кто ты такой и кто я?

– Вспомнить и хотеть вновь стать собой – не одно и то же. А ты должен был именно хотеть.

– Что это значит?

– Братец Имболк был умен, пожалуй, даже слишком, – произнес Ламмас, и Джек непонимающе склонил тыкву на плечо. – Может быть, я и придумал тот ритуал, что избавил тебя от бремени духа пира и Великой Жатвы, но вот претворил его в жизнь именно Имболк. Он, воплощение перехода от мертвого месяца зимы к лету, был мастером в отливании свечей что при жизни, что потом, когда эти свечи стали его символом, как у меня – куклы. – Ламмас потянул на себя соломенную плетенку с лоскутами разноцветной юбки, пристегнутую к его кожаному ремню под новым черным пальто, и погладил большим пальцем ее разукрашенное лицо, оставляя на том разводы. – Свечу Имболка – Первую свечу – мог лишь ты сам затушить или мы все вместе, всемером. Но к тому моменту, как я нашел тебя, никого, кроме нас двоих, уже не осталось. А все, что я пытался рассказать тебе в одиночку, ты забывал мгновенно. И меня самого тоже. Вел себя так, будто ничего не слышал. Ты ведь как‐то раз спросил, почему я приехал в Самайнтаун не на пике своей силы, еще в августе… Но, Джек… Кто тебе это сказал? Кто сказал, что я не торчу в этом проклятом городишке с самого лета, а может, и с весны, пытаясь заставить тебя вспомнить и так, и эдак?

Джек опешил. А ведь действительно, кто? Почему он вообще так решил? Только потому, что Ламмас о себе до первого октября убийствами и цветением никак не заявлял? Сколько же он находился в Самайнтауне на самом деле?

– Так ты поэтому Самайнтаун разрушал? – спросил Джек совсем хрипло, казалось, даже тише, чем шелестел бьющийся об асфальт дождь и белые балахоны медиумов с такими же белыми простынями трупов, слонявшихся туда-сюда за спинами обездвиженных людей. – Поэтому друзей моих изводил и близких? Заставил одного из них меня предать, а второй в голову втемяшил мысль о совершенстве, превратил ее в чудовище, чтобы затем она погибла на моих глазах?

– Прости, – только и сказал Ламмас, будто этого правда могло хватить. – Мне нужно было, чтобы ты захотел снова быть собой, а ничего не подталкивает нас к истинным себе так, как это делают ярость и страдания.

– Но я ведь от плодоносной ветви все вспомнил, а не от ярости или страдания! Ты сгубил людские жизни зря!

– Нет, не зря, – возразил Ламмас. – То не плодоносная ветвь тебе воспоминания вернула, а желание излечиться от нее, чтобы спасти свою семью и город. Ты ведь, Джек, ничуть не изменился за эти годы. Даже когда хочешь проиграть, все равно выигрываешь, – Ламмас сунул в карманы пальто руки, повел шеей, будто она у него замлела, и оглянулся на трещавший, словно шепчущий, костер, проверяя, закончили ли его слуги устанавливать там нечто непонятное. Однако Джека, едва не давящего Первую свечу в пальцах, это больше не интересовало. – Прошу, не серчай на меня, братец. Все прошло бы проще и быстрее, не зажги ты от Первой свечи другие. Они здорово укрепили чары. – Ламмас не без раздражения оглянулся на одну из мелких круглых тыкв, стоящих под плакатом «Самайнтаун» на чугунном ограждении. Из ее прорезей, изображавших такую же рожицу, как у Джека, только грустную, лился голубой искристый свет – точь-в‐точь как тот, что мерцал в его трясущейся руке.

– Это Роза, – сказал он почти благоговейно. – Это она предложила. Мол, так на праздники Колеса со священным костром делают – разносят его пламя по соседним очагам, чтобы оно горело долго и всю деревню защитило…

– Ах, Роза. – Ламмас моргнул каждым черным глазом по очереди, как рептилия, и этот жест показался Джеку недобрым. – Наслышан. Статую ее видел. Красивая. Значит, все наши усилия и вправду стоили того, раз ты счастлив был…

– Был, – кивнул Джек, но сейчас то счастье едва ему вспоминалось. Оно казалось слишком далеким и неуловимым, как сновидение. Тонуло в трясине и тяжести в груди, с которой Джек спросил не в первый раз: – Где наши братья, Ламмас? Где Имболк, Остара, Лита и другие?

– Там же, где жертвоприношения, – небрежно ответил тот с улыбкой, которая сейчас смотрелась неуместнее, чем когда‐либо. – Их больше нет.

Джек надолго замолчал. Ламмас позволил ему это – позволил просто стоять там и давиться услышанным несколько минут, пока Джек наконец не понял: то, что он чувствует, совсем не шок.

Это уже тупое, как заржавевший нож, и беззвучное отчаяние.

– Мы появились благодаря жертвам – и существовали только за счет жертв, – продолжил Ламмас, обождав. – Нет больше праздников Колеса – нет нас самих. Ты хоть раз слышал, чтобы в мире их до сих пор праздновали? Даже в Самайнтауне то День города, а не Самайн, хотя ты, тем не менее, и остаешься жив… Ибо город в тебя верит. Город – это и есть ты. А вот у нас ничего не осталось, даже друг друга.

– Им было больно? – сам не зная почему, спросил Джек в первую очередь. Наверное, потому что от одной лишь мысли, что малыш Лита мог корчиться от боли и рыдать, забившись в стог сена, как тогда, в первый свой день, Джеку и самому переставало хотеться жить.

Но, к его облегчению, Ламмас сказал:

– Нет. Это было быстро. Быстрее, чем кто‐либо из них успел что‐либо предпринять. Мы уходили друг за другом почти в том же порядке, в каком пришли… Тогда‐то твоя Барбара от нас и сбежала, кажется, – или незадолго до того. Будто мы власть и над ней, и миром потеряли. Видел, что случилось с Доротеей? Вот с нами было точно такое же.

– Как же тогда ты выжил? – спросил Джек, стиснув пальцы на древке косы.

Он даже не заметил, как Барбара, будто откликнувшись на имя, появилась под его рукой, обрела твердую форму из зыбкой тени, позволяя Джеку опереться на нее – и в прямом, и переносном смысле. В то же время она сама подрагивала, как ребенок, который слушал страшные истории перед сном и потому льнул к взрослому. А история, которую рассказывал им обоим Ламмас прямо сейчас, и впрямь была кошмарной. Произошедшее с Доротеей все еще не отпускало Джека и не отпустит еще долго; то, как она разваливалась на части, как рвалась на ней кожа, словно бумажная обертка… Ее смерть была ужасна. Неужто то же самое постигло каждого члена их семьи? Постигнет ли это однажды Джека?

Он поднес руку к своему тыквенному лицу, мрачно ее осматривая: длинные, тонкие пальцы в вековых мозолях от древка с короткими овальными ногтями, линии на ладонях, как карандашные штрихи. На них, говорили оракулы, начертана судьба. У Джека в таком случае, наверное, должно было быть много-много линий, перечеркивающих друг друга. Или же не быть их вовсе.

– Моя голова, – произнес Джек. – Ты ее поэтому надел?

Ламмас ответил не словами, а движением пальцев, обтянутых велюром, которые запустил себе под водолазку, чтобы задрать ту до самой шеи. Швы. Джек уже устал их всюду лицезреть, но был вынужден вглядеться: они испещряли все тело Ламмаса, тоже сшитое из чужих частей, будто собранное из кровожадных паззлов. И под горлом, где он действительно приделал себе чужую голову, и гораздо ниже. Следом Ламмас стянул и ту самую перчатку, бросил ее на землю, подцепив ту кончиками своих настоящих пальцев. Лишь левая рука по локоть принадлежала Ламмасу на самом деле, в то время как вторая, чужая, у кого‐то отнятая, уже почти сгнила.

Эта левая рука, в принципе, и была единственным, что вообще от него осталось.

– Ах, – вздохнул Джек. – Теперь мне ясно.

Всегда высокая и плотная водолазка. Одна рука в перчатке, а другая, потому что нормальная, обнажена. Неровная, пружинистая походка, словно одна нога другой короче, словно он хромает или что еще. И миловидное лицо, совершенно со всем этим не сочетающееся… Недаром Ламмас был сплошным противоречием во всем: поступки шли вразрез с характером, характер – с внешностью, внешность – с воспоминаниями Джека. Все потому, что Ламмасом он давно уже и не был. Следовало догадаться сразу, хотя бы по тому, что и как он сделал с Доротеей – едва ли у него бы это получилось, если бы к тому моменту он уже не делал то же самое раньше.

Если бы он сам не продлевал себе так жизнь.

– Тело постоянно разлагается, – пожаловался Ламмас, потирая безобразный шов под закатанным рукавом пальто на той руке, которую прежде прятала перчатка. Кожа на ней была оливковой, неестественно темной для всех остальных участков его кожи, да и с пальцами толстыми, будто опухшими, в отличие от гибких и худых на другой руке. Плоский живот, тоже смуглее, чем грудь, состоял из двух отдельных половин, соединяясь горизонтальным рубцом, от которого уже расходились во все стороны грязно-лиловые бесформенные пятна, как потеки туши или красок. Гниль. – Приходится менять то ноги, то руки, то еще что чуть ли не каждое воскресенье! Еще и донора найти непросто – то слишком тощий, то просто отмирает раньше, чем закончишь шить… А теперь ничьи части и вовсе на мне не держатся, отваливаются сразу. Видимо, подходит срок моему существованию. Впрочем, я и так долго продержался. Чудо! Не иначе как благодаря тебе. – И он погладил свою кудрявую голову настолько нежно, любовно, что Джек почти почувствовал это его касание сквозь разделявшие их швы и метры.

– Сколько же людей ты ради этого убил? – ужаснулся Джек. От осознания происходящего ему хотелось обхватить тыкву руками и свернуться под ближайшей скамьей калачиком, вновь обо всем забыв, чтобы не пришлось драться с последним братом, ненавидеть его так, как он уже ненавидел. Джек с трудом, но заставил себя устоять на месте. Не от злости теперь колыхалось бирюзовое пламя его свечи, которую он с трудом продолжал держать на весу, а от горя. – Ты убивал людей по всему миру, пока не приехал в Самайнтаун и не отыскал меня? Сто лет?! Да ты просто…

– Какие еще сто лет? – фыркнул Ламмас. Казалось, даже человеческие статуи вокруг немного оживились, разбуженные любопытством. А может, то просто ветер, вдруг завывший в чернильно-дождевом небе, трепал костюмы и простыни на них – тот и впрямь становился все сильнее и сильнее, словно отзываясь на утраты Джека, что обрушивались на него одна за другой. – Ты что, до сих пор не понял? Проблемы с хронологией, да? Ничего страшного, тут не грех и Тыквенному Королю запутаться. Просто приглядись к своей свече, братец. Она не тает, но на ней остаются спилы, как на древе. Посмотри-ка хорошенько. Видишь? Как думаешь, давно она горит? Разве всего сто лет?

– Нет, нет, я… Подожди…

Джек опять начал усердно вспоминать. В вязовый лес мысленно вернулся, к корням деревьев, что баюкали его, как в колыбели, и той пустоте, что он ощущал внутри, когда очнулся, будто потерял тогда что‐то еще, кроме головы. Роза, пока была беременна, много книг ему по вечерам читала у камина – отсыревшие, правда, но все равно крайне увлекательные. Там было много о поездах – длинных, набитых людьми повозках, которые толкали вперед не лошади, а дым и какие Джек никогда не видел раньше. Ибо не было этого в том мире, откуда он пришел, ведь он пришел из мира раннего.

– Пятьсот лет, – подсказал Ламмас снисходительно. – После того как зажег Первую свечу, ты спал пятьсот лет или даже больше, прежде чем очнуться и встретить свою Розу. Имболк был искусен в свечном ремесле… – повторил он. – А вот я нет. Я оказался не так умен, как думал. Мы потеряли тебя из виду сразу же, как отпустили. Искали, да без толку, и в конце концов сдались. Надеялись, ты просто забрел очень далеко и живешь себе счастливо, но оказалось, что памяти лишить и забрать силу – то же самое, что оставить зияющую рану. Ты спал и восстанавливался, пока не оправился. Со мной было то же самое, когда братья все исчезли. Я надел твою голову и тоже провалился в сон. Возможно, не очнулся бы…

– Если бы Доротея не связалась с тобой через медиумов Лавандового Дома, – закончил Джек за него. – И не рассказала про Самайнтаун. Ведь мы все духи, хоть и имеем плоть. Духи пира. А значит, нас можно призвать.

Ах, как улыбался Ламмас в этот момент! И как же нестерпимо Джеку хотелось его коснуться, той его руки, что была последней частью его истинного тела. Переплести бы пальцы и, порезав их ладони, прижать разрез к разрезу, чтоб поклясться коль не на крови, которая больше не течет, так на тьме: никто из них больше не останется один. Брат снова с братом, даже если один ошибся, был не прав и поступал негоже. В конце концов, Джек умел прощать, как никто другой, и если бы Ламмас позволил его простить…

Но то, что трупы наконец‐то подняли и установили вместе с медиумами у фонтана, отрезало для них обоих все пути назад.

– Знаешь, что ироничнее истории двух братьев, которые вновь обрели друг друга, потому что безумная старуха думала, будто стравливает двух злейших врагов? – завел Ламмас снова, окидывая взглядом темные, безжизненные дома вокруг площади. Безразличные окна не таили за собою людей, ибо все люди стояли здесь, собранные им одновременно и как зрители в театре, и как марионетки. Словно подвязанные лесками, они застыли в затейливых позах, послушные и безропотные, даже когда Ламмас принялся тыкать пальцем в щеку одному забавы ради. – Ты, помнится, в человеческой жизни был пастухом. И после смерти им остался. Даже сейчас собираешь в стадо всех паршивых овец. Разве этот город – не загон для них? Вот почему тебе так легко далось его строительство. Это твоя натура – собирать в едино. Ты и нас, свою семью, когда‐то так собрал. Давай сделаем это еще раз, вместе?

«Опять сшитые тела. Да сколько можно?!», – поежился Джек зябко, глядя Ламмасу за спину. В этот раз их, развешенных на высоких деревянных шестах, точно пугала, и привязанных клематисами вместо веревок, насчитывалось шесть. Чтобы понять, какое для чего – точнее, для кого, ему не потребовалось ни секунды.

Детская каштановая голова и маленькие ручки с такими же худыми ножками – почти все части от одного ребенка, но несколько «деталей» от двух или трех мальчишек постарше, будто Ламмас решил приделать новому телу Литы конечности «на вырост». Зато на другом конце ряда висела туша, слепленная весьма гармонично, крупная и мускулистая, и Джек мгновенно узнал то, что должно было стать Йолем, таким же крепким и мужественным благодаря многолетней работе лесорубом до сожжения. Тело для Белтайна же он заготовил хрупкое и изящное, почти феминное… Присмотревшись, Джек заметил, что ноги ему и вправду достались женские, возможно, от покойной Хейзел. Подвешенный рядом Мабон, в свою очередь, напоминал подростка, и голову с лицом Ламмас выбрал ему соответствующую, даже с похожими на него чертами лица, кажется, от кого‐то из тех мальчишек с парковки, которых Джек месяц назад проучил.

Несмотря на то сколь сложно было повторить одного человека из частей других, Ламмас справился со своей миссией на славу.

«Вот, чего он по городу, словно бы без дела, туда-сюда слонялся, – понял Джек. – Не гулял, а выбирал». Подходящих кандидатов для их братьев присматривал. Даже сейчас он развесил их в том же самом порядке, в котором они к Колесу присоединились. Словом, соблюл все нюансы в точности.

– Что скажешь, Джек? – Ламмас обошел по дуге костер, приблизился к шесту с Мабоном и погладил его по лодыжке, будто хвалился своими подделками. – Как думаешь, им понравится? Скажи, похожи, правда? Медиумы помогли мне подобрать лучшие для них «компоненты», которые точно приживутся, и уже отыскали их души на той стороне. Я даже говорил с ними пару раз! Совсем недолго, правда, ведь чем дольше душа находится в том мире, тем она дальше от этого… Но медиумы призовут их снова, я уже договорился. Осталось только подготовить тела. Нет жертвоприношений – нет нас, духов пира… Так устроим же самое грандиозное жертвоприношение во славу Колеса!

Великая Жатва забилась в Джеке в ответ на эти слова как единственная уцелевшая кровяная жилка в его теле, несмотря на то что Первая свеча все еще горела. Это было больше, чем инстинкт. Больше, чем предназначение. Словно кость, от скелета его естества неотделимая. Джек вдруг услышал, как она хрустнула, еще немного – и вправится на место. Снова что‐то щелкнет внутри без всякого предупреждения, и в глазах посветлеет, как от настоящего пламени, а вокруг – наоборот, потемнеет, ибо он саму ночь призовет, подчинит и обратит ее в голодного зверя. Погаснет голубое пламя свечи, но вспыхнет изнутри сам Джек. Тридцать первое октября и Ламмас, о нем напомнивший, уже разрезали его покой и выдержку на части.

Вот чего тот так жаждал и добивался все это время. Великую Жатву звал, приглашение для нее плел слово за словом, дабы выкосила она всех жителей Самайнтауна, и мир уверовал в духов пира опять, а вместе вернул ему – им – братьев, и все снова стало как прежде.

Вот только…

– Ты что, все‐таки правда с ума сошел, да? – спросил Джек со стоном, будто все еще надеялся, что нет; что осталось в Ламмасе нечто здоровое, хмурое, но доброе и преданное, заставлявшее его на пару с Джеком выкармливать неоперившегося вороненка и расчесывать гривы лошадям вместе с Остарой каждый рассвет. Впрочем, преданное в Ламмасе и впрямь уцелело – слишком преданное, а оттого губительное. – Послушай, брат, послушай… Это никого не вернет! Наших братьев больше нет. Я ведь душекос, Ламмас. Я знаю о душах побольше твоего. Если душа уходит, ее уже нельзя вернуть! Великая Жатва же и вовсе не предназначена для того, чтобы что‐то возвращать. Она лишь забирает. Я просто поубиваю здесь всех!

– Ну, ничего. Все равно давай попробуем, – отмахнулся от него Ламмас, будто бы и не такая уж большая потеря это была, если и вправду не получится. – Я верю, Джек. Я верю, что это может сработать. Ты ведь первая спица Колеса. Ты самый из нас сильный! И вовсе необязательно убивать всех… Часть жителей лучше, наверное, в живых оставить, чтоб они другим все рассказали. Чтоб точно уверовали.

– Я не стану делать этого, Ламмас.

Тот склонил голову набок так, что под воротом его черной водолазки образовалась странная складка, как если бы на шее начал расходиться слишком сильно натянутый шов. Голова Ламмаса свесилась под неестественным углом и почти прижалась виском к плечу. Джек же снова смотрел ему за спину на тела. Даже одежду для них Ламмас подобрал подобающих фасонов и тонов, какие братья любили при жизни.

Золотисто-желтый, как свет солнца, плащ для Остары. Сияющий драгоценностями пиджак для Белтайна, кажется, дизайнерский, какие Джек только на витринах в торговом центре видел, когда искал себе новые подтяжки. Забавная рубашечка с медвежонком на груди для Литы и двубортное длинное пальто для Йоля с массивными, как он сам, пуговицами… Как бы, однако, Ламмас трупы не наряжал, их уродства, ощущения противоестественности и мерзости это не умаляло. Даже пахло на площади соответствующе: смрад гниющей плоти топил в себе сладость карамельных яблок и пряности пунша, плещущегося в большом чане под навесом. Этот запах напоминал: перед ними мертвецы. Сколько ни перешивай их, сколько ни молись, сколько жертв ни швыряй к их ногам, они были мертвыми – и таковыми останутся навек.

Уже ничего не могло этого исправить, даже желтый сок, липкий тянущийся, как мед, которым были покрыты выглядывающие из-под одежды швы, будто это как‐то могло задержать разложение, скрепить их прочнее. Клематисы, удерживающие тела подвешенными, этот сок тоже лобзали, точно нектар, пытались его слизать. Джек уже видел подобное на Доротее, но не придал тому значения. Теперь же он не мог не задаться вопросом, что это вообще такое…

Точнее, чье.

– Где Титания? – спросил он не своим голосом.

Ламмас передернулся, словно для него было оскорбительно, что Джек в эту самую минуту думает о ком‐то, кроме их семьи. Тень его, хоть и не такая «живая», как у Джека, все равно оставалась ему крайне послушной, а потому тут же взбеленилась, стекаясь в ладонь, собираясь в идеально круглый серп. Ламмас ловко перехватил его древко.

– Я подумал, покуда пыльца феи способна жизнь создавать, она и удержать ее сможет… И действительно смогла. С Доротеей получилось, хоть и ненадолго. Без этой пыльцы ее голова бы вообще сразу отвалилась. Помнишь, Лита как‐то говорил, когда песок с сахаром перепутал, «все полезно, что в рот полезло»? Здесь я решил использовать тот же принцип. Словом, лишним не будет. Жаль, на себе попробовать не успел. – Ламмас хмыкнул и снова показал Джеку один из швов, оттянув до груди ворот водолазки. – Ты поторопись, Джек. Туши скорее свечу, а то, гляди, я развалюсь скоро. Да и ночь Самайна не вечна.

Городское башенные часы подтвердили это, громогласно пробив полночь. Обычно Великая Жатва начиналась еще на закате и заканчивалась на рассвете, но, чтобы перебить жителей Самайнтауна, Джеку вполне хватит и шести часов. Недаром ведь Ламмас все для него подготовил, всех на площади собрал, даже обездвижил и оградил своими прихвостнями, чтобы упростить Джеку его работу. Коси – не хочу! Пшеница, их души, сами в руки полезут.

– Туши свечу, Джек, – повторил Ламмас.

– Или что? – с вызовом спросил тот, шагнув вперед.

– Или я убью здесь всех сам. – И он показательно взмахнул своим серпом.

Пусть тот и был раза в два меньше и короче косы Джека, это не мешало ему точно метить в любую цель и быстро вращаться. Раньше, чем Джек успел придумать вразумительный ответ, у ближайшей к Ламмасу живой скульптуры – бородатого мужчины в костюме дровосека и пинтой эля в руке – покатилась верхняя часть туловища, разделенная с нижней ровной тонкой полосой. Тело развалилось буквально у Джека перед носом, и этой наглядной казни ему хватило, чтобы поверить в серьезность намерений Ламмаса. В то же время Джек вдруг почувствовал, как раздувается от ярости и силы, будто кожа под ее давлением натянулась и затрещали кости. Осень на осень откликалась, ибо сегодня она была в полных своих правах.

Как кто‐то смеет чрез них преступать?! Как кто‐то смеет покушаться на его владения?! Джек больше не слаб и немощен, как тогда в Лавандовом Доме. Нерешительность он отмел своей косой. Не позволит Самайн над своим городом в Самайн же издеваться! Лету придется отступить.

– Сделаешь так еще раз – и сначала мне придется научить тебя, как подобает вести себя в гостях, – предупредил Джек, глядя своей тыквой исподлобья, и Ламмас ухмыльнулся, снова взмахивая серпом, на этот раз чтобы отряхнуть его от крови.

– Мы уже проходили это, – мягко напомнил он и сделал к нему шаг. Джеку пришлось приложить усилие, чтоб не отшатнуться. С братом – с трудом, но он помнил, что перед ним и вправду его брат, – Джек еще не дрался. И, если честно, не хотел. – Ты не ровня мне, пока горит Первая свеча. Коль не хочешь, чтобы я тебя заменил, как заменял многие столетия – потуши ее.

– То есть предлагаешь мне решить, кто именно их убьет – я или ты?

– Да, – кивнул Ламмас. – Предлагаю. Я действительно разваливаюсь, Джек, – И он снова поднял полусгнившую руку с уже плохо ему подчиняющимися, распухшими пальцами. – Разве ты не хочешь меня спасти? Всех нас. Это ведь мы твоя семья, Джек. Не они. А Колесо, как и семью, ничто не остановит. Ты сам это говорил.

Сколько Джек себя помнил, – а теперь он помнил всего себя целиком, с самого начала, – он всегда Великой Жатве противился, но никогда ее не побеждал. И вряд ли в этот раз сможет победить. Но даже мизерный шанс лучше, чем его отсутствие, а этого шанса не будет, если сам Ламмас за косьбу возьмется. Он‐то никого не пощадит, даже сомневаться в правильности своих деяний не станет. Это был выбор без выбора – равноценная смерть что от серпа, что от косы. И все же…

Джек медленно поднял Первую свечу на уровень сердца, куда холодок огня будто бы все норовил пробраться. Пламя колыхалось, и впрямь к нему тянулось. Джек вдруг понял: свеча просто тоже угаснуть хочет. Хоть и неистлевающая, но уставшая. Хоть и сплетенная из семи чужих костей, но одинокая, брошенная и уже давно свое предназначение исполнившая. Забвение подарило Джеку счастье на сто лет – теперь забвению было пора предать саму свечу. Она больше не хранила в себе его воспоминания, только силу берегла. И лишь забрав ее назад, Джек сможет Ламмаса унять. Так или иначе.

«У всего на свете есть душа, – напомнил себе Джек, стряхивая оцепенение, навеянное страхом и сомнениями. Ламмас терпеливо ждал, стоя напротив, улыбался, раскачиваясь с пятки на носок. – И у моих братьев были души. Даже у Ламмаса до сих пор где‐то да быть должна, и, если, обретя силу, я смогу ее найти, то, может быть…»

«Косить души – мой удел, и неважно, людские иль божественные».

Джек отпустил Барбару на миг, чтобы поднести к свече другую руку…

И зажать двумя пальцами фитиль, что затем с шипением потух.

– Наконец‐то, – вздохнул Ламмас довольно, и следом за Первой свечой все другие в Самайнтауне угасли тоже – и голубые, и обычные. Даже болотные огни исчезли, потемнели фонари, гирлянды и ритуальный костер за его спиной.

Весь Самайнтаун погрузился в густой чернильный мрак.

А внутри Джека вспыхнуло бирюзовое пламя.

* * *

Лавандовый Дом, как рассказывал Джек, просто появился в Самайнтауне одним днем, и все. Словно кто‐то просто открыл свой саквояж и разложил его оттуда, как палатку. Поэтому больше всего Лора боялась, что точно так же Лавандовый Дом сложится обратно, чтобы уехать в город поблагоприятнее да поспокойнее. Но нет: к их прибытию он по-прежнему возвышался в глубине Темного района, отгороженный скрюченными вишневыми деревьями от соседних зданий и глядящий на них надменно с высоты своих четырех этажей. Лиловая черепица словно запотела от десятка дымоходов, откуда по-прежнему струился полупрозрачный, муслиновый дым. Лора впервые столь явственно ощущала, что идет на свидание к призракам – никого, кроме них, ее и Франца, почти выбивших дверь в Лавандовый Дом, там будто бы не осталось, как и во всем остальном затихшем городе.

Благо, вопреки внешнему недоброжелательному виду и тому, чем закончился их с Францем прошлый визит, главная медиум с короткими белыми волосами приняла их двоих более чем радушно. По крайней мере, не прогнала со своего порога, как могла бы, а это уже было подарком.

– Во-первых, я, кажется, говорила вам, что тот сеанс был для вас последним, – все‐таки напомнила она, сложив ногу на ногу в кресле на фоне стены с черной геральдикой в комнате, которую медиум тактично назвала «переговорной», но которая скорее напоминала приемное отделение похоронного бюро со всеми этими черепами на полках и анатомическими фотографиями. – Во-вторых, вы понимаете, сколько стоит то, о чем вы просите? Вы за полжизни не расплатитесь!

– Вы в курсе, что состоятельные люди обычно одеваются как попало, чтобы не выпячивать свое состояние? – фыркнула Лора.

– Хотите сказать, вы на самом деле несметно богаты?

– Нет, но все равно не стоит судить людей по тому, как они одеты. Любой миллиардер выглядел бы так, как мы, если бы его тоже пытались утопить в Немой руке и разобрать на органы!

– Тем не менее денег у вас не водится?

– Я их найду.

– Не найдете.

– Найду.

– Правда не найдешь ведь, – шепнул Франц, наклонившись к уху Лоры из-за спинки ее коляски. – Пойдем отсюда. Поищем другой способ.

Но другого способа не было. Пока они шли сюда – точнее, ехали, поскольку Франц раздобыл Лоре из чужого гаража старую и ржавую инвалидную коляску, а себе – девчачий велосипед, – она уже перебрала все варианты. Титания бесследно пропала, как и их ведьмины камни, так что даже попробовать связаться с ней не вышло бы. А весь город у Ламмаса в плену – считай, несколько тысяч живых заложников – и каждый под дулом пистолета с взведенным курком. Джек же, очевидно, этим курком и был. «Уезжайте из города как можно скорее и никогда больше не возвращайтесь в Самайнтаун», – сказал он Францу и Лоре напоследок, и эти слова никак не шли у нее из головы.

Вот кто должен был устроить жертвоприношение на городской площади. Вот чего Ламмас на самом деле хотел от Джека. Вот кого им стоило бояться.

Однако Лора не боялась. Все, чего она хотела, – это искупить свою вину. Нет, не так… Никакая вина, никакая совесть не заставили бы ее пойти на такой риск – это было под силу лишь семье и желанию защитить ее, как все это время защищали Лору. Коль Джек будет тем, кто устроит Великую Жатву, они должны стать теми, кто ее пресечет. Но останавливать его нужно не насильно, ибо не ровня они духам пира, и уж точно не в одиночку, ведь Джек сам сказал, что не будет властен над собой.

«Значит, – поразмыслила Лора, – Нужен тот, кто будет властен и кто не силу против него использует и даже не убеждение, а сам цепями станет. Кто использует любовь».

– Призови Розу Белл, – повторила Лорелея настойчиво, глядя медиуму в глаза, пока та невозмутимо прихлебывала лимонный чай из чашки. – Всего на пять минут. Больше не потребуется.

Про деньги Лора уже даже не зарекалась, понимала, что это не имеет смысла – у нее такой суммы и вправду не наберется, даже продай она свою барабанную установку, все недоработанные проекты и эту ржавую инвалидную коляску. В конце концов, Лора ведь не просто призвать Розу просила, а привести ее на площадь. Услышав об этом в первый раз, медиум даже удивленно выгнула бровь, ибо услуги это удорожало до стоимости королевского дворца. Духов являть в своем обличье, по словам медиумов, и без того было так же тяжело, как хватать голыми руками сковородку, не говоря уже о том, чтобы дать им свободу передвижений, чтобы двигаться самой, вести куда‐то… Мол, не питомец это ведь тебе и не шарик на веревочке! Но, сколько бы медиум ни отнекивалась все те полчаса, что они с Францем ее уговаривали, и сколько бы ни преувеличивала трудности такого спиритизма, Лора была непреклонна.

– На дворе Самайн, женщина! – воскликнула она, выйдя из себя. – Разве в Самайн призраки не являются сами?

– Только куда и когда сами того хотят, – ответила хозяйка Дома, снова делая глоток чая. – И лишь привязанные к месту или вещи, не обретшие из-за них покой.

– Я читала вашу брошюру. Там написано, что вы по такому же принципу кого угодно призвать можете. Да не просто сеанс провести, а настоящую встречу! Для тех, кто скучает по усопшему, скорбит невыносимо, и все такое… Кажется, эта услуга «Рандеву с мертвецом» называется, не так ли? Пока Самайн не закончился, сделай это, умоляю. Неужели вам, медиумам, самим нравится в разрухе жить? Что‐то я не вижу в ваших комнатах клиентов. Ламмас их всех там, на площади, вот-вот поубивает!

– Джек, а не Ламмас, – поправила ее медиум. – И не станет этих, появятся другие. Лавандовый Дом никогда не будет прозябать. И, к слову… Ламмас хорошо заплатил нам за все издержки, так что не стоит переживать за наше благополучие. С нами все будет в порядке.

– Хм. Можно поинтересоваться, что же такого Ламмас вам предложил? Любопытно ведь…

– Мы, медиумы, служим одному делу, но мечтаем все о разном. Я вот всегда хозяйкой Дома хотела быть, – легко призналась она. – А Лугнасад или Ламмас – время звездопадов, потому и время, когда любое желание загадать можно. Но только одно. Впрочем, ты и сама знаешь об этом, русалка.

И она указала кивком на парализованные ноги Лоры и куда‐то еще, вдаль, будто бы на нож, который мог эти ноги заставить ходить, но который она выкинула куда‐то и сама не помнила куда. От этого Лора сглотнула, заерзала лопатками по спинке кресла, царапая и его, и себя проволокой с ошметками мерцающей ткани, что осталась от ее крыльев. Все ее платье, как верно подчеркнула медиум, выглядело убого: в разводах глины, рваное и мятое, да и сама Лора ничуть не лучше – побитая, всклоченная и с потекшим макияжем. Франц от нее в этом, впрочем, не отставал. Он все переминался с ноги на ногу у книжного стеллажа, тыкая пальцем в разные черепки, книги и карточки, которые его уже пять раз просили не трогать и которые он же пять раз чуть не уронил. Обрывки его черного плаща сейчас выглядели как фартук, надетый набекрень, а рубашка стала грязно-желтой от Немой реки. Волосы смешно торчали и теперь напоминали скорее брокколи, нежели медузу.

Лора нервно ухмыльнулась, подумав об этом. Она обязательно запомнит эту шутку и, может быть, даже расскажет ему.

Когда‐нибудь очень и очень нескоро. Ведь…

– Ваша работа для Ламмаса окончена, выходит?

– Почти. Осталось еще кое в чем ему подсобить, пусть оно и на провал заведомо обречено. Но коль платит…

– Я тоже могу заплатить.

– Ох, не начинайте опять.

– Если призовешь Розу Белл, – упрямо продолжила Лора, растягивая гласные в словах, словно давала самой себе время передумать. – Я буду служить медиумом в Лавандовом Доме столько, сколько скажешь, хоть до конца своей жизни.

Франц на этот раз точно что‐то уронил. Видимо, хрустальный шар, поскольку это «что‐то», громыхая, покатилось к коляске Лоры. Франц, однако, за ним погнаться не удосужился. Лора видела в отражении мутного, затертого временем зеркала на комоде, как он обернулся и уставился ей в затылок. Его глаза, горящие красным, светились в полумраке приглушенных люстр, как раскаленный металл, и Лора опять заерзала, будто этот металл приложили к ее коже под темечком.

Зато медиум, похоже, осталась довольна. Поправила воротник длинного балахона – ни пятнышка на безупречно белой ткани, – и потеребила пальцами платиновую сережку в ухе. Точнее, притворялась, что теребит, а на самом деле оттопырила ухо в сторону, чтобы странная тень, все это время вьющаяся за ее спиной, незаметно приблизилась и прошептала ей что‐то. Это натолкнуло Лору на мысль: а точно ли сама медиум заправляет Лавандовым Домом? Или Ламмас абсолютно все желания исполняет набекрень?

– С чего ты решила, что вообще можешь стать медиумом? – спросила хозяйка Дома. Ее взгляд прежде метался между черной кляксой за диваном и граммофоном в углу, плюющимся обрывками джаза, но теперь остановился на Лоре, выдавая интерес.

Та победно улыбнулась.

– Вы, когда отчитывали меня в прошлый раз, сказали, что «медиумом на сеансе должен быть только один, но когда присутствует человек, уже запачкавший себя смертью, их автоматически становится двое». Разве это не значит, что, чтобы быть медиумом, нужно кого‐то убить? А я как раз убивала. И я русалка, хоть и бывшая, – декларировала Лора с деловым видом, сложив руки на коленях. – Голос слабый, но еще при мне, и я легко клиентов на самый дорогой сеанс разведу. А служить при этом смогу до скончания веков, ведь я бессмертна. И не сбегу никуда. – Она демонстративно постучала пальцами по подлокотникам коляски. – По-моему, я просто медиум мечты!

– Лора, нет! – возразил Франц резко, хотя прежде держался тихо и послушно, позволяя Лоре самой разбираться с тем, что, закатив глаза, он по началу обозвал «аферой». Теперь же Франц звучал так грозно, будто это он принимал здесь решения. – Я против.

– А я за, – сказала Лора, не оглядываясь на него. – И я у тебя разрешения не спрашивала.

– Ты дура?! В рабство отдаться готова ради того, чтоб Джек на пять минут с призраком бывшей поболтал? И еще не факт, что это сработает!

– Сработает, я уверена, – пробормотала Лора не так убедительно, как ей бы хотелось. – И никакое это не рабство, просто… работа на полную ставку с пансионом.

Лора не только Франца в этом убедить не могла, но и саму себя. Медиум щерилась, уже даже не скрывая, насколько ей по душе пришлась эта затея, и наклонилась из кресла чуть-чуть вперед. Лицо круглое, как полная луна, бледное и почти детское вдруг показалось Лоре очень зловещим, когда та сказала:

– Медиумы не просто живут в Лавандовом Доме – они принадлежат Лавандовому Дому. Ты правда согласна работать на меня, пока не выплатишь долг? Работать придется о-очень долго…

– Согласна, – выдохнула Лора, подписывая себе приговор уже третий раз за жизнь. Но впервые она была уверена, что не пожалеет об этом, ведь впервые же и делала это не ради себя, а ради других.

В том числе ради того, кто сейчас был готов взорваться, ворча за ее спиной. Лора чувствовала исходящую от Франца угрозу каждым позвонком. Волоски на руках и шее, казалось, шевелятся от той темной и густой ауры, что он теперь, напившись крови, источал. Поэтому Лора решила как можно скорее увести его из Лавандового Дома. Катясь к выходу, она без запинки, рублено и впопыхах, отвечала на вопросы медиума, доносящиеся ей вслед:

– У вас есть личная вещь Розы Белл?

– Чего нет, того нет.

– Это может стать проблемой…

– Используй город. Она его построила, так? Здесь и так все должно быть ее духом пропитано. Найди какой‐нибудь старый дом или сходи к ее надгробной статуе на Старом кладбище.

– Ладно, посмотрим, что можно сделать, но времени на это уйдет побольше.

– Сорок минут, – сказала Лора хлестко, и медиум усмехнулась, явно не ожидая такого тона от своей новой «сотрудницы». Но пока Дом не выполнил свою часть сделки, сама Лора себя никакой его сотрудницей считать не собиралась, а потому сказала: – Максимум через сорок минут Роза должна стоять на площади рядом с Джеком, иначе оплаты не будет.

И Лора покатила коляску к выходу из мрачной, задушенной жаккардовыми шторами и шепчущимися призраками комнаты, а затем выехала к крыльцу, откуда, правда, слетела бы кубарем, если бы Франц вовремя не придержал ее. Он помог спуститься им обоим, храня подозрительное молчание, а затем так же молча пнул велосипед, на котором приехал, и прошел несколько кварталов. Вместе они перебрались через узкий пешеходный мостик в Светлый район и остановились неподалеку от кафе «Тыква», где начинались первые «патрули» оборотней-медведей. Только после этого Франц посмотрел на Лору в упор. К этому моменту она, не смея заговаривать первой, уже начала волноваться, что там, в Лавандовом Доме, Франц от злости съел собственный язык, но оказалось, что он просто все это время подбирал слова, причем не те, которые Лора ожидала от него услышать:

– Я тебя никаким медиумам не отдам, – сказал он сухо и так серьезно, что у Лоры почему‐то сердце бросилось вскачь. И даже ослаб страх, который сжимал его в когтях с тех пор, как она приняла решение в кои‐то веке заплатить не кем‐то, а собой. – Главное сейчас, чтобы эта бледная моль Розу Белл к Джеку привела, верно? Пусть сначала свою часть уговора выполнит, а с последствиями потом разберемся.

– И даже не скажешь мне, что это было тупо?

– Это было тупо, – хмыкнул Франц. – Но я бы поступил так же. Поэтому следующий вопрос: что мы будем делать теперь?

Так далеко вперед Лора не забегала. Она и в свою‐то затею с Розой Белл и Лавандовым Домом не верила до конца, вопреки гордому и самонадеянному виду, – не то что придумывать еще одну. Но и от Франца креативности ждать не стоило – он всегда был исполнителем, а не стратегом. Поэтому и присел в тени бронзовых деревьев на корточках, выбрав укромное местечко, где не висело соломенных кукол, и принялся внимательно следить за местностью, пока Лора грызла ноготь на указательном пальце и судорожно придумывала новый план.

Оборотни не просто патрулировали центр Самайнтауна, но и полностью его перекрыли, из-за чего даже до Лавандового Дома им двоим пришлось добираться окольными путями через заросли ядовитых трав с бурьяном. Кто в полицейской форме с кобурой на поясе, кто в первородных звериных мехах – члены стаи Ральфа слонялись туда-сюда, водя по ветру носом. Франц насчитал трех таких в начале Триединого перекрестка и столько же в конце Кривого проезда, куда сбегал на разведку. Заодно он сунулся на площадь и сообщил, что «люди просто стоят там и смотрят друг на друга, как истуканы», но ни Джека, ни Ламмаса поблизости не видно, а значит, они на той стороне моста. Лора, рисуя отломанной веткой схему города на сырой земле, кивала. Пока Франц выглядывал из-за кустов, она считала: если в стае Ральфа, как говорил Джек, чуть больше двадцати медведей, значит, на каждой улице их примерно по трое. А учитывая, что сам город в форме круга – восемь ключевых улиц на той и этой стороне, как спицы колеса, – то и миновать их можно, если проходить между этими спицами. Вот только до городской площади добраться так будет крайне сложно.

Что же делать? Просто выйти? Конечно, нет. Даже окажись они на площади, чем они помогут Джеку против другого духа пира? Не говоря уже о Великой Жатве, которая сама их в мгновение ока скосит, как траву. Вот найти бы Титу, да где искать сейчас, в ночи? По всему вязовому лесу? Скорее всего, она отыщет их сама. Только бы жива была…

– Титания изначально велела нам внимание отвлечь, – задумчиво протянула Лора, закончив схематичный рисунок города и постучав веткой по колену Франца, уже немного задремавшего на корточках. – Мы могли бы тем и заняться, чтобы дать людям возможность убежать, но чары, которые ведьмы у меня на глазах плели… Ты говоришь, люди просто стоят там, и все, да? Думаю, это паралич.

– Паралич? Как у тебя, что ль?

Лора хлестнула его веткой посильнее, до жалобного «Ой!».

– Так заклятие называется, дурила! Короче. Титания рассказывала как‐то, что одна из ее постоянных клиенток запросила парализующий букет для гуляки-мужа, чтоб он с постели даже встать не мог и в ней одной нуждался, – пробормотала она, вспоминая. – Титания отказалась, и тогда клиентка обратилась в ковен. Они‐то ее просьбу мигом исполнили, правда, Джеку потом конфликт улаживать пришлось, когда родственники к ее мужу нагрянули и увидели, что тот не моргает даже. Думаю, чары на площади точно такие же. Проще всего было бы их другими чарами сломать… Хм, подожди… Может, музыка…

Франц терпеливо ждал, пока она что‐нибудь окончательно решит, взирая на Лору круглыми алыми глазами. Это щенячье выражение его лица – совершенное благоговение и готовность делать, что прикажут, – сбивало ее с толку и жутко отвлекало. Не выдержав, Лора опять хлестнула Франца веткой и, когда он обиженно на нее ругнулся, вздохнула с облегчением. Мысль наконец пришла.

– Сцена, – щелкнула пальцами Лора и вывела веткой еще несколько штрихов, пока Франц кривлялся, передразнивая ее. – Это самая высокая точка на площади сейчас. Я думала о ней, пока ты не сбежал тогда на пытки, но взобраться одна бы не смогла. Да и подручные Ламмаса на меня бы сразу кинулись, но коль ты теперь у нас вампир…

– Эй, я всегда вампиром был! – оскорбился Франц, все еще потирая отбитую тростинкой ногу в порванной штанине.

– Не суть. Так вот… Пока ты на себя их отвлекаешь, я могла бы спеть. Мой голос – тоже чары. Что, если я внушу всем людям идти домой? Возможно, на самих ведьм с мертвяками Херна это не подействует, но на большинство, включая оборотней, эффект окажет точно.

– Так ты ведь сама медиуму сказала, что голос слабый, – напомнил Франц, чем набил Лоре оскомину. Ей даже захотелось треснуть его еще раз, но уже кулаком, чтоб не смел ее план портить, который без этого щекотливого нюанса звучал гениально. – Ты леденцы для горла пачками ешь, даже когда одного человека завораживаешь, а тут весь город! Как ты планируешь это провернуть? Разве что трансляцию по радио устроить…

– Или просто подключить колонки, – предложила Лора. – Душица ведь еще до Призрачного базара распорядилась оборудовать ими всю площадь, чтобы концерты и на Светлой половине, и на Темной было слышно. Я учла все это в чертежах. Правда, когда была там сегодня, музыки на Темной половине ее слышно не было, там стояла другая сцена и играл оркестр… Может, Душица так и не закончила проводить кабели? Надо выяснить. Вытащим Душицу и спросим! Мне ее поддержка с группой все равно не помешает.

– Поддержка? В каком смысле?

Лора не была уверена в своем ответе, поэтому решила промолчать, чтоб не показаться дурой. Она все еще не знала, как это объяснить и есть ли вообще то, что надо объяснять, в принципе. Не были ли те разы случайностью, когда она пела и одновременно играла, а потому, казалось, пела в два раза сильнее и громче? Будто слабое человеческое тело наконец‐то нашло способ выдержать голос ее души, и пускай все равно неизбежно ломалось, оседая на языке соленой медью, но все‐таки позволяло Лоре как следует распеться. В такие моменты ноты накладывались друг на друга, а голос накладывался на мелодию, и все это начинало звучать в унисон и потому неслось далеко и резво, разбивая все на своем пути – стекла, окна и бутылки… Может быть, и чары тоже? Что, если это то самое, о чем говорил ей когда‐то Джек? Музыка, пение, танец – это все одно, одной природы, и потому может сплетаться воедино, как несколько нитей, образуя прочный колосок.

В то же время Лора знала, чем это чревато. Однажды ей пришлось заворожить целую толпу, чтобы они не подали на нее судебный иск за вымогательство, и она потеряла голос на целую неделю. Сейчас же все могло закончиться и того хуже. Слишком много потерь для нее одной, слишком много жертв…

«Но лучше, – рассудила Лора, – так, чем их снова станет больше среди других людей».

– Сможешь привести сюда Душицу? – спросила Лора. – Она должна быть сейчас на сцене.

Франц скептически приподнял брови, а затем оглянулся туда, где за кустами бродили медведи. Лора уже приготовилась выслушивать, какой он весь бедный и несчастный, что его снова в самое пекло посылают да еще и с аллергией на медвежью шерсть, которую он выдумал когда‐то давным-давно. Но Франц, оказывается, умел удивлять – и не всегда в плохую сторону.

– Ха! Никаких проблем. Одна нога здесь, другая там. Надеюсь, в этот раз не буквально.

– Ты точно справишься?

Франц кивнул, довольно щуря глаза, похожие на его белом лице на вишню посреди шапки из взбитых сливок. Лора закусила губу, подавляя необъяснимую, взволнованную улыбку от мысли, что это ее кровь делает его глаза такими. Нет, она делает таким всего Франца целиком – смелым, сильным и уверенным. Конечно, это тешило гордость Лоры, но еще приятнее было сердцу.

Наказав ей вести себя тихо и не высовываться, Франц обогнул коляску и скрылся за ветвями шиповника. Прошептав ему вслед, чтобы он был осторожен, она задержала дыхание, словно не собиралась дышать до тех пор, пока Франц не вернется. А ведь со своевременными возвращениями, помнила Лора, у него беда… Так что ей, очевидно, предстояло нехило понервничать. Ветер укрыл ее ноги бронзовыми листьями с верхушек вязов, как одеялом, и Лора откинулась на спинку кресла, позволив густой и холодной ночи окружить ее и спрятать.

После купания в Немой реке одежда уже подсохла, но все еще морозила кожу, влажная. Лора ежилась, обхватив себя руками. Согреваться ей помогали лишь болотные огни, а точнее, необходимость махать руками, отбиваться от них, когда те вдруг замигали между колесами ее коляски, выплыв из темноты, подсвечивая махровым зеленым светом корневища дремучих деревьев. Распуганные Ламмасом, они будто наконец‐то увидели друга среди злых и незнакомых лиц, принялись льнуть к инвалидному креслу, обступив Лору со всех сторон и взволнованно гудя.

«Душекос уже взялся за свою косу-девчонку…»

«Душекос вот-вот начнет собирать урожай…»

«Королева фей ведет голодную ораву, а Дикая охота идет за ней»

«Ох, что будет, что будет!»

– Королева фей? – переспросила Лора шепотом, вцепившись пальцами в подлокотники и наклонившись пониже к маленьким, юрким и пульсирующим комочкам, которые то исчезали у нее под колесами, то снова появлялись. Как всегда лихорадили, водили хороводы, словно очередного путника на болотах дурили. – Вы видели Титанию? Она жива?

«Жива-жива, но умрет».

«Все умрут, если душекоса не остановить».

«Остановите, остановите! Он и нас на тот свет отправит, если увидит, если поймает».

Ах, так вот в чем было дело! Болотные огни – неупокоенные души утопленников, а Джек, должно быть, их проводник, раз Самайн – день мертвых. Испугались болотные огни не Ламмаса, а Джека и того покоя, на который он может их обречь. Удивительно, как беспокойным и всеми отвергнутым жителям Самайнтауна нравилось оставаться такими. Франц был прав – таков уж этот город.

Лора шикнула, когда один из болотных огней внаглую забрался к ней на колени, и попыталась согнать его рукой, боясь, что такими темпами они привлекут внимание к кустам, где она засела. Вспыхивали хоть и неярко, но в такой кромешной темноте и светлячка легко заметить. В доказательство этого за спиной у Лоры хрустнул шиповник, и все огни разом угасли. Лора с заколотившимся сердцем снова погрузилась во мрак, пока его не осветили два ярко горящих красных глаза.

– Доставка! – воскликнул Франц и ловко увернулся, когда Лора кинула в него веткой, чтобы был потише.

– Меня тошнит, – пожаловалась Душица на его плече, когда он попытался аккуратно поставить ее на землю, но все равно уронил. Она шмякнулась перед ними с глухим стуком, будто яблоко с дерева упало.

Очевидно, как только ты отдалялся от ведьм как от источника чар – а Франц, отдышавшись, сообщил, что они на площади повсюду, – эти чары почти мгновенно проходили. Тело Душицы все еще оставалось неповоротливым и неуклюжим, но уже спустя несколько минут она вовсю крутила головой и сыпала проклятиями. Волосы, как скрутки лаванды, завивались под ее леопардовой повязкой, а джинсы с низкой посадкой висели на косточках таза, сползя почти до нижнего белья. Несмотря на то, что Ламмас заставил Душицу выступать на площади насильно, – Лора поняла это по ее шипению в сквозь непропорционально большие острые зубы, – она все равно вырядилась, как рок-звезда. Синие губы, покрытые блеском, аметистовое ожерелье и браслеты в цвет такой же аметистовой коже, только светлее, как если бы пломбир взбили с черничным вареньем. Душица залпом осушила всю бутылку с водой, которую Франц любезно стащил для них по дороге со стола с закусками, а Лора принялась вводить ее в курс дела. Рука Франца легла ей на плечи, растирая пальцами то правое, то левое, и Лора убедила себя, что не отталкивает его лишь потому, что так ей и впрямь теплее.

– Я не русалка и не сирена, – сказала Душица, дослушав Лору до конца, а затем наконец‐то утолила ее любопытство раз и навсегда (они с Францем даже охнули одновременно): – Я мавка! Мы топим людей, а не влюбляем. Голоса у нас потому и нет. Я пою красиво, потому что боженька – ну, какой‐то один из них – наградил меня талантом, а не потому, что из воды вылезла.

– Тебе не нужно уметь завораживать, потому что это уже умею я, – принялась объяснять Лора. – Тебе надо петь, как ты обычно поешь, вот и все.

– В чем тогда от меня прок?

– В том, что два голоса, когда поют вместе, звучат, как один. И если моя гипотеза верна, то еще и вместе с музыкой мои чары дадут просто охренеть какой эффект, потому что не я одна их плести буду! Это как ворожба, ритуал, понимаешь?

– Не понимаю, – призналась Душица. – Ни этого, ни того, как ты планируешь провернуть все это под носом у оборотней и тех колдовских куриц. Даже если Франц их на себя отвлечет, всего одной ведьме достаточно подкрасться к нам сзади – и здравствуй, новые восковые фигуры в коллекции Улыбающегося человека!

– Во-первых, я не думаю, что у ведьм сейчас есть «свободные руки» – площадь большая, и для колдовства подобного масштаба весь ковен сразу нужен. Во-вторых, недаром они ходили по ней туда-сюда, прежде чем заклятие эффект возымело. Полагаю, мгновенно его не наложить. Нам нужно лишь запеть, а дальше дело плевое! Главная проблема – это оборотни, охотники Херна и сам Ламмас… Ах, да! И еще придется Францу наушники где‐то раздобыть.

Душица, сидя в позе лотоса прямо на мерзлой земле, застонала. Лора же мысленно взмолилась. Только бы не отказалась! Франц и сам нервно притоптывал ногой, пытаясь выглянуть из-за кустов на башенные часы. В конце концов Душица махнула и на них, и на сомнения рукой:

– А, ладно. Умирать, так с музыкой, причем хорошей. Только учти, тебе придется сначала извиниться.

– Извиниться? – ощетинилась Лора, и Франц пошутил из-за ее спины:

– Вот так и накрылся наш план медным тазом…

– Я умею извиняться! – огрызнулась Лора на него, хотя все, включая нее саму, знали, что это ложь. – Просто не понимаю, за что.

– Не передо мной, – пояснила Душица, но от этого легче Лоре не стало, потому что дальше она сказала: – Перед группой. Ты их здорово обидела тогда, на последней репетиции, они мне все уши прожужжали на тот счет, чтобы я обратно тебя принимать не смела. Не думаю, что кто‐то из них присоединится после такого, даже если ты им разрушенным Самайнтауном в лицо ткнешь. Так что…

Душица не успела договорить, а Лора – начать спорить. Тьма снова озарилась зернисто-зеленым светом, и в этот раз болотные огни вспыхнули все одновременно – с десяток шаров на каждый квадратный метр. Услышали их тоже все: и Франц, и Душица повернули голову к светящемуся рою, который загомонил единым гулким и бесполым эхом:

«Великая Жатва началась!»

Где‐то на городской площади послышались вопли, и всем стало ясно: они не лгут.

– Надо торопиться, – сказала Лора. – Пока нам еще есть кого спасать. Так и быть, я извинюсь. Но только один раз!

* * *

«Сорвать все соломенные куклы. Отвлечь медведей и охотников. Избегать ведьм. Не ходить на Темную половину площади к Джеку. Подключить четыре кабеля, которые не успели подключить ремонтники. Увести людей…»

Запихивая в мусорное ведро последнюю соломенную куклу, которую Франц нашел поблизости, он надел меховые розовые наушники, одолженные Душицей, чтоб не попасть под воздействие песни, и принялся повторять под нос инструкцию Лоры как успокаивающую мантру. Иногда Франц озирался и проверял, как идет их подготовка к «выступлению». Судя по мельтешению на сцене, Лора все еще выводила из транса группу Душицы – пела им на ухо каждому по очереди, пока они не начинали крутить головами и отряхиваться, наконец‐то выпуская из рук музыкальные инструменты, в обнимку с которыми их настигли чары. Лишь когда вся сцена пришла в движение, проснулась, Франц вздохнул с облегчением и смог сосредоточиться на своей задаче.

«Подключить провода. Красный к красному. Черный, если не дотягивается, к зеленому, но сам зеленый не трогать… Стоп, а почему его не трогать?»

У него не было времени, чтобы вспоминать: к тому моменту вся парковка с десятками автомобилей уже вовсю визжала и ходила ходуном. Как мало для подобного оказалось нужно – всего лишь взять в руки мелкий камешек и швырнуть его на уровне лобовых стекол, чтобы выбить их абсолютно все разом! Стражи-оборотни и трупы в белых простынях, служившие площади живым забором, сразу же стянулись к стоянке, позволив Душице с Лорой проскочить к сцене, а Францу – нырнуть вглубь неподвижных толп.

«До чего же приятно быть сильным!» – подумал он, поигрывая налитыми чужой кровью мускулами, пока тащил на плече катушку с проводами, предназначения которых так и не понял до конца, но которые нужно было поскорее воткнуть – правда, тоже непонятно куда.

Да, с запоминанием инструкций у него были явные проблемы.

Протягивая за собой резиновые шнуры, Франц тихонько петлял между окаменевшими жителями Самайнтауна, стараясь не замечать, как у некоторых по лбу стекает пот и как кто‐то даже вращает следом за ним глазами. Ведь застыть‐то застыли, но притом явно соображали! Может быть, не все, но многие. А значит, они понимали, что в любой момент сюда может нагрянуть Джек, уже бушующий по ту сторону реки, в пяти минутах ходьбы отсюда.

Франц тоже это прекрасно понимал, поэтому решил поторопиться.

– Извините, простите. Прошу прощения… – бормотал Франц каждый раз, когда нечаянно задевал кого‐то локтем, протискиваясь то бочком, то почти ползком под растопыренными руками и за чужими спинами подальше от таких же неподвижных, но непрерывно шепчущих заклятие ведьм. В них тоже хотелось камнем кинуть, да, увы, тех не было столько под рукой.

Пройдя по тускло освещенной редкими газовыми фонарями темноте от стеллажей с резными тыквами до скамеек в виде искусственных надгробий, Франц наконец‐то нашел, куда именно провода втыкать: под столбами с указателями возвышались металлические блоки, как электрические щитки, которые Душица, видимо, и называла «ретрансляторами». Каждый из них был связан с другим таким же транслятором и соответствующей колонкой на противоположной половине площади – по крайней мере, это Франц хорошо запомнил. Потому он принялся открывать каждый ударом кулака, выламывая замки, и втыкал по одному шнуру туда, куда втыкается. В конце концов у него в руках остался только один провод, самый толстый и самый длинный, а вместе с тем остался и последний ретранслятор – прямо на мостовой.

Тихонько и аккуратно обойдя очередную ведьму в остроконечной шляпе, благодаря которым все они были в толпе хорошо заметны, Франц приблизился к чугунным ограждениям и сглотнул, стараясь не слушать, что на той стороне, через реку, происходит…

А происходила там Великая Жатва.

– Ох, Джек, – вздохнул Франц не столько с ужасом, сколько с сожалением.

Он не помнил, чтобы хоть когда‐нибудь ветер свирепствовал в Самайнтауне так, как делал это сейчас, потроша деревья и жонглируя в воздухе красно-желтыми листьями да каплями моросящего дождя, пока Джек вдалеке жонглировал головами и конечностями. Кажется, Джек и впрямь летал. Или просто подпрыгивал очень-очень высоко, словно сам воздух для него пружинил. Люди вскрикивали, просыпаясь в самый последний миг, но тут же снова затихали. Оранжевая тыква, мелькающая там и тут над площадью, будто отдельно от самого Джека, напоминала Францу огонек – то вспыхивала тоже, то угасала. Он начал идти быстрее, почти бежать, определяя ведьм на своем пути инстинктивно и огибая их, прячась за лавками и ларьками, чтоб успеть. Чтобы не дать Джеку убить слишком много. Убить всех, а потом и себя от ненависти, которая Францу была уж больно хорошо знакома.

«Давай же! Шевели задом! – принялся поторапливать он себя, но почему‐то голосом Лоры. С такой же противной интонацией она обзывала его «собакой» или вроде того. – Она петь вот-вот начнет, людей отсюда уводить пора!»

До последнего ретранслятора оставались считанные метры, и длины провода как раз хватало. Душица, подумал Франц, рассчитала все идеально, когда всучила ему его в руки, вытащив откуда‐то из-под сцены.

«Или нет?..»

Провод вдруг дернул Франца назад, как если бы зацепился за что‐то, и несколько людей, случайно сбитых им от неожиданности, попадали плашмя, словно домино, прямо в тех же позах, в каких они стояли. Франц сам чудом удержался на ногах, прижал к груди катушку с почти полностью раскрученным мотком и недоуменно обернулся.

– Ты у нас теперь электрик, сосунок? – осклабился Ральф. Его лакированный ботинок вдавливал провод в асфальт с такой силой, что если бы Франц попытался потянуть за него еще раз, то точно порвал бы. Пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы этого не случилось, и бросить катушку на землю, ибо их двоих уже обступила медвежья стая. Франц не заметил, как сигнализация на парковке затихла и закончилась его фора. Зато он заметил, как Ральф махнул рукой на сцену, и к Лоре с остальными бросилось через толпу трое его медведей.

– Тебе не стыдно? – спросил Франц, сжимая кулаки и немного пригибаясь, чтобы тело, быстрое, выносливое теперь, когда в нем столько крови, приготовилось к атаке, обнажив инстинкты следом за зубами. – Тоже мне медведь… Обыкновенная крыса, вот ты кто! Думаешь, Джек не убьет тебя? Коль не сейчас, в своем безумии, то потом, когда очнется. Он дух пира, между прочим!

– Ты хоть знаешь, кто такие духи пира? – спросил Ральф насмешливо, приглаживая пятерней зализанные чернявые волосы. Значок шерифа больше не висел на его наплечной кобуре, зато там была соломенная кукла с разрисованным лицом.

Франц задумался на секунду и пожал плечами.

– Боги еды, наверное. Недаром ведь Джек так хорошо сырный суп готовит.

Ральф рассмеялся. В этот самый момент Франц бросился вперед. Конечно, он не смог застать врасплох главаря зверинца, зато это сделала его новообретенная сила. Привыкший к хилому Францу, никчемному Францу, пытающемуся убить себя Францу, Ральф, как и все, не ожидал, что Франц впервые попытается убить кого‐то другого. Потому один удар он парировал, а вот второй пропустил. Кулак двинул ему прямо в солнечное сплетение, отчего кашель из груди Ральфа вырвался не обычный, а кровяной, под аккомпанемент из хруста ребер, которые Франц переломал ему следующим пинком. Пробормотав нечто похожее на «Черт, красные же глаза, а не оранжевые!» и «Вот сопляк!», Ральф поднялся обратно на ноги лишь со второй попытки и тут же начал покрываться бурой шерстью.

Мерзкое, однако, это было зрелище: то, как сломанные Францем кости ломаются еще раз, чтобы тело Ральфа изменилось, теперь напоминая человеческое лишь очень отдаленно. Кожа порвалась, как ткань, челюсть вмиг обзавелась лишними зубами, став в два раза больше и мощнее. Неудобно, однако, быть врагом медведей! С волками, безобидными до полнолуния, куда проще. Франц приготовился сцепиться с грозным зверем, но тот вдруг прекратил меняться и даже отступил на шаг назад.

«Может, чтобы одежду не рвать? У него она вон какая нынче дорогая, брендовая», – подумал он, но тут же понял, что ошибся.

Просто у Ральфа отпала нужда драться, ведь Франца за шею вдруг схватила тонкая рука и сжала, как удавка, так что Франц аж почувствовал: еще немного, и у него оторвется голова.

Пушистые розовые наушники упали.

– Кармилла, – выдавил он, узнав ее красные ногти, воткнувшиеся ему в ключицы, и жасминовые духи. Прядь белокурых волос защекотала Францу плечо. – Кармилла!

Голос его сорвался в хрип, брызнул изо рта кровью. Гортань действительно рвалась под натиском худенькой ладошки, что откидывала и тянула голову Франца назад. Он скосил на ней глаза, вцепился в ее пальцы собственными, пытаясь оторвать их от себя, а сам – нагнуться, выскользнуть из хватки. Тщетно: вся кровь, которую Франц выпил до этого, была одной жалкой каплей по сравнению с той, которую Кармилла пилами годами. Его глаза просто красные, а ее – рубины, выдержанное гранатовое вино. И тысячи прожитых ею лет – это сталь, в то время как полвека жизни Франца не что иное, как бумага. Ему ни за что не одолеть древнюю графиню, даже полюби смерть его в ответ так же сильно, как он любит ее.

– Умница, подружка, – хмыкнул Ральф, медленно к ним приближаясь, пока его медведи продолжали продираться через толпу к сцене, чтобы остановить то, что уже начиналось первыми дразнящими нотами гитары вдалеке. – Держи его так. Можешь на части разорвать, чтоб он подольше собирался, а то он у нас ведь, знаешь ли, абсолютно бессмертный…

– Абсолютно? – переспросила Кармилла над ухом Франца. – Абсолют вечности?..

Если бы он не был зажат в тиски настолько, что еще немного – и у него изо рта полезут внутренности, то точно бы закатил глаза. Так вот в чем дело! Она опять забыла! Пресвятая Осень, как же это утомительно.

– Кармилла, – выдавил Франц из последних сил, брыкаясь, пока Ральф тем временем крутил провод в длинных агатовых когтях и, похоже, пытался понять, что это такое и для чего. Еще немного – и ведь додумается порвать! – Отпусти меня. Мы друзья! Ты обратила меня, обратила! Я твое дитя!

Он почувствовал, как она ведет носом по его щеке, прижавшись сзади. Давление на шею, однако, не ослабло – та вовсю хрустела.

– Не может такого быть. Я никогда никого не обращала. С чего бы мне делать для тебя исключение, хоть ты и красавчик?

– Оу. Я красавчик? Спасибо. Жаль, что энтропия даже красавчиков из памяти стирает, – прошептал Франц и крякнул, когда от этого слова – «энтропия» – ее ладонь надавила сильнее. Словно он Лоре сказал «сиделка». Даже точно такое же утробное шипение услышал и увидел блеск клыков. Похоже, в этот раз болезнь Кармиллы куда дальше забралась, не только о нем, как червь, память выела, но и о том, что это вообще такое. – Кармилла, умоляю тебя! Вспомни, ну же! Кармилла…

– Откуда у тебя мой медальон?

– А?

Он опять скосил глаза, но уже не на самой ладони, а на том, что она теперь держала. Камея на золотой цепочке, выскочившая из-под порванного воротника его некогда белоснежной рубашки. Франц уже и сам о ней забыл, как и о том, что Кармилла сама цепочку на него надела тогда, в темнице Голема, после того как раскрыла ему глаза на благословение. Оказалось, то был подарок вовсе не ему, а ей. Кармилле от Кармиллы – воспоминания, что она нашла способ пробудить, пробудив сначала в себе сомнения, вопросы…

– Я бы не отдала никому свой медальон. Он мне от матушки в наследство достался, – прошептала Кармилла у него под ухом. – Ты… Я помню, помню. Сейчас, ты… Франц, да? Франц?

Он даже не успел ничего ответить, как Кармилла уже его отпустила. Голова перестала прощаться с шеей, а сама шея растягиваться и хрустеть, и это, несмотря на всю любовь Франца к боли, было самым большим за сутки облегчением. Он завалился на асфальт, слыша сквозь звон в ушах, как Кармилла над ним плачет, извиняется, и как ругается Ральф.

– Кармилла, они… – Франц кое‐как махнул на Ральфа с его медведями рукой. – Они хотят тут всех убить! Помоги, пожалуйста!

– Что? Ты мое дитя убить хочешь?! – прошипела Кармилла, и, хотя это было не совсем то, что Франц имел в виду, он остался вполне доволен результатом. Кармилла резко сиганула, подхватив полы развевающейся красной юбки, и Ральфу пришлось отпрыгнуть в сторону, роняя провод и парализованных людей, как кукол, чтобы избежать клацнувших у лица зубов. Спустя секунду к Францу прилетела голова, правда, к сожалению, не Ральфа, а одного из его медведей. Кармилла принялась рвать их на части, отделяя конечности от тела длинными ногтями, и на краю площади образовался кровавый неминуемый водоворот смертей.

– Ты что делаешь, идиотка?! Забыла, кому ты служишь?

– Забыла? Забыла? Я забыла?! – кричала она в ответ. – Нет уж! Я забыла достаточно, но не то, сколько людей из-за меня страдало. Хватит, хватит! Я больше никого не буду слушать. Ни тебя, ни Ламмаса, ни энтропию… Хватит!

Франц с упоением лицезрел, как их полку прибыло. Он наконец‐то поднялся, отряхнулся, схватил с земли упавшие наушники и, подняв стоптанный Ральфом провод, быстро перепрыгнул те метры, что разделяли его с последним ретранслятором. Открыв его одним пинком и искорежив дверцу, Франц воткнул штекер в свободное гнездо с такой силой, словно вонзал во врага меч, и, как только в блоке что‐то щелкнуло, развернулся и бросился обратно к подозрительно тихой сцене.

«Музыка так и не заиграла, а значит, – посудил Франц, – медведи Ральфа уже там».

Он не смог их остановить и обогнать, но он был готов их оттаскивать и драться. Верхняя губа поджалась, обнажив клыки, и Франц, уже бесцеремонно распихивая неподвижных людей локтями, добежал до сцены в разы быстрее, чем от нее. Вскочил на край на полусогнутых ногах, зашипел, вскинул кулаки…

– А ну отошли! Не смейте… Оу.

– Ах, обожаю медвежатину! Куда сочнее оленины, – промурлыкала Душица, облизывая окровавленные пальцы над тремя громоздкими телами, сваленными под ее микрофоном в кучу. Из вспоротых животов веревками вились кишки, по которым Душица прошлась, как по ковровой дорожке, чтобы оторвать себе самый мясистый, похожий на сардельку, кусочек, и проглотить его перед лицом у обомлевшего Франца, стоящего с отвисшей челюстью и ощущением собственной никчемности. – На что ты смотришь? Я давно не ела! На твоем месте, кстати, я бы делала так же. Питайся, пока пища сама в рот лезет! Когда еще представится такая возможность?

Лора выглянула на них обоих из-за ударной установки. Лохматая – точнее, пушистая, похожая на одуванчик по весне, – и с круглыми от удивления глазами, она была абсолютно невредима. В крови, правда, но не своей: от этой крови, принюхался Франц, пахло животным мускусом и шерстью. Толстым слоем глянца она покрыла сцену, барабаны, декорации и другие инструменты. И если до Лоры в итоге долетели только брызги, заляпав лоб, щеки, воротник, то остальную группу замызгало по самые уши, словно они приняли кровавый душ. Их лица, перекошенные, Франц нашел забавными, но смеяться он не стал – его лицо наверняка было ничуть не лучше. Зато Душица оставалась самой непосредственностью: пинком отправив мертвые тела со сцены вниз, чтобы не мешались, она догрызла какой‐то шишкообразный орган, вкус которого заставил ее довольно замычать, а затем вновь взяла в грязные руки микрофон.

– Ты в порядке? – спросила неожиданно у Франца Лора, и от этого ему стало еще хуже. Это ведь он должен у нее спрашивать, черт возьми, а не наоборот! – Ты нашел ретранслятор?

– Да, да, нашел, – кивнул он, потирая устало лоб.

– И провод подключил?

– Подключил.

– А кнопку «Вкл.» нажал?

– Что? Какую кнопку?

– Там красная кнопка на панели. Она должна гореть. Достаточно одну нажать, чтобы заработали все. Я ведь объясняла…

Франц выругался и, развернувшись, бегом бросился назад.

– Он у тебя немного тугодум, да? – услышал он за своей спиной вздох Душицы.

И такой же тяжелый вздох Лоры:

– Да.

«Как же мне все надоело», – тем временем думал Франц, опять пересекая площадь, будто это было своего рода игрой, сколько раз он сбегает туда-обратно просто так. Ему снова хотелось умереть. Желательно вот прям сейчас, потому что бег он на самом деле ненавидел: что при жизни, что после смерти от него кололо между ребрами. И вдобавок на площадь стали подтягиваться еще медведи. Где‐то сбоку мелькнула рыжая грива, слева – черная, а впереди, между людей и прямо на дороге Франца, из ниоткуда вырос мускулистый блондин, тоже наполовину измененный, как теперь большинство из них: с горящими желтыми глазами, покрытой мехом шеей и челюстью в два раза мощнее волчьей. Они принялись окружать его, и мало того что Франц не мог пробежать и десяти метров, никого ненароком не сбив, так и музыка вдруг заиграла со сцены.

Началось. Лора запела. И ах, до чего же запела красиво! Если бы Франц не успел нахлобучить назад наушники, то точно бы завис – если не от ее чар, то от восхищения. Голос, звонкий и зычный, затопил Светлую половину площади, как мед.

Тыквы, голубые свечи и коса,

Мертвецов на улицах слышны голоса.

Ступай за болотными огнями скорей,

Самайнтаун к себе приглашает гостей!

Людские статуи, которых заклинание ковена настигло в неестественных и неудобных позах, наконец‐то начали отмирать. Сначала у всех стали подергиваться губы и кончики пальцев, после – закрутились по сторонам руки и головы. Женщина в черном платье, полосатых гольфах и с красным колпаком на макушке наконец‐то отпустила стаканчик с пуншем и сделала несколько шагов назад, разминая затекшие мышцы. Мальчонка лет семи с пластиковым ведерком конфет, стоящий с ней рядом, сразу же зашелся в плаче и принялся звать родителей, пока те, еще полусонные и заторможенные, не подхватили его сзади. Никакой паники, однако, не было. Не было даже разговоров и других голосов, кроме голоса Лоры и Душицы, слившихся в один. Ибо они, выведя горожан из чар, тут же укутали их в другие, уже свои собственные.

Лора и Душица велели им всем идти домой и прятаться.

Беги-беги туда, где безопасно,

Не трать жизнь свою напрасно,

Запри все двери на замок,

Великой Жатвы пришел срок!

Острые пики шляпок, которые Франц видел над чужими головами, запрыгали туда-сюда, пока их хозяйки тщетно пытались вернуть утраченный контроль. Он победно ухмыльнулся, когда заметил, что и оборотни встали тоже, но ухмылке этой долго просуществовать было не суждено: встали оборотни не потому, что тоже под песнь Лорелеи угодили, а просто потому, что растерялись. Медленно, будто бы лениво из их ушей полезли клематисы, затыкая те крупными махровыми бутонами…

Франц скривился. Куклы Ламмаса‐то, этих соломенных лазутчиков, он с деревьев посрывал, а вот про ту, которую Ральф на кобуре носил, забыл! Благо, что с жителями тот же трюк Ламмас, судя по всему, провернуть не мог, ибо клематисовые семена в медведях – клятва, поводок, а не ядовитый паразит.

Пока медведи озирались и решали, кого именно им останавливать – Франца или людей, неуклюжим скопом бредущих с площади, – тот поднырнул под ними и проскочил к ближайшему щитку. Чем дольше и громче пели Лора с Душицей, тем больше людей к этому скопу присоединялось, образуя единый, дисциплинированный поток. Он и Франца чуть за собой не смыл, когда он вдавил палец в кнопку «Вкл.».

Щелк!

Маленькая лампочка зажглась красным светом, и музыка, пение, все ноты, звучащие в унисон, разбудили День города и саму ночь, раздавив, раскрошив купол ведьмовских заклятий и образовав купол собственный. Благодаря этому и мост через реку пришел в движение, а следом за ним – и люди по ту ее сторону. Пускай оранжевая тыква, несущая смертоносную тень, уже вовсю порхала над ними, раскидывала по все стороны и изувечивала, хоть у кого‐то появился шанс спастись.

– Эй, сосунок!

Очередь выстрелов Франц услышал даже сквозь розовые наушники, набитые для надежности ватой под накладками. Его тело неестественно дернулось и, перестав слушаться, потяжелело, обмякло, наваливаясь на панель. Он едва снова не нажал собой горящую кнопку, а потому вцепился побелевшими пальцами в края железной дверцы щитка, пытаясь удержаться на ногах. Когда звуки выстрелов повторились снова, Франц зажмурился и расставил ноги пошире, чтобы полностью заслонить собой от пуль ретранслятор. Все они со свистом влетали ему в спину и застревали там, внутри: в легких, сердце и желудке. Из маленьких отверстий тут же хлынула вся выпитая им накануне кровь, пропитывая рубашку и штаны.

– Ауч, – поморщился Франц.

Ральф перестал палить в него из полицейского «глока» только тогда, когда полностью истратил все обоймы. Кусочки свинца царапали кости, когда Франц повернулся к нему с недовольным видом. Судя по рваной ране на боку Ральфа, перевязанной оторванным рукавом куртки, Кармилла здорово его потрепала и, кажется, переломала столько костей, что закончить превращение он теперь не мог вовсе. Рыскал волосатыми когтистыми руками по карманам в поисках патронов, надеясь, что они смогут справиться с тем, кто уже неспешно к нему шел, оттолкнувшись от заляпанной панели.

– Да ты когда‐нибудь сдохнешь или нет?! – воскликнул Ральф, выпуская во Франца новую обойму, уже, кажется, пятую по счету.

– Не поверишь, но я сам задаюсь тем же вопросом!

Собрав остатки сил, Франц прыгнул на него, выбил из рук пистолет и вдруг обвел языком свои клыки. В горле было сухо, в желудке – голодно. Все тело Франца опустело, потеряв кровь по вине медведя, и потому опять стало тяжелеть, ощущаться грузным и неповоротливым. Ну уж нет! Франц должен оставаться быстрым. Он должен быть легким и проворным. Должен защищать любой ценой своих друзей.

Он должен снова выпить кровь.

«Ешь, пока пища сама в рот лезет!» – вспомнил он напутствие Душицы и, не дожидаясь, когда Ральф выстрелит в него еще раз, очутился сзади, схватился за его напомаженные лосьоном волосы, оттянул назад и вцепился зубами в шею.

Горячая медвежья кровь с таким же привкусом мускуса, каким был и его запах, ощущалась во рту слегка зернистой. Густая, как неразбавленный сироп, она потекла у него по горлу, заполняя все дыры в его теле и выталкивая из них свинец.

«Еще, еще, еще!»

Как Францу только могло казаться тогда в пещерах, что он сытый? Что крови Лоры хватит?

«Мало, мало, мало!»

Франц осознал, сколько способен выпить на самом деле, только когда отбросил от себя седьмое по счету медвежье тело. Оно, однако, не было последним. Стремясь отомстить за Ральфа, павшего вожака стаи, распластанного у него в ногах, оборотни принялись кидаться на Франца один за другим.

И всех он съел. Точнее, выпил.

Продолжал вгрызаться в глотки и вырывать артерии, даже когда ему пробили рукой грудную клетку и живот, когда снова начали стрелять, оторвали ногу, которая, однако, вмиг приросла обратно, стоило Францу выпить еще немного. Он перемещался быстрее, чем кто‐либо из них успевал повернуть к нему свою желтоглазую морду с навостренными ушами, и рвал на части до того, как успевали порвать его. Точно Франц сам превратился в медведя, пробудился от долгой спячки, неистово голодный – нет, изголодавшийся.

– Не поймал!

Франц захохотал очередному медведю в ухо, улизнув от его когтей ему же за спину. Еще несколько оборотней, стоящих напротив, зашлись ревом, когда Франц у них же на глазах пробил одному пальцами затылок, а другому уже выверенным движением, приноровившись, впился в шею, аккурат в яремную вену. Он не кусал, как Лору, аккуратно вонзая свои клыки, а исключительно вгрызался, всей челюстью, будто стремился оторвать кусок, настолько большой, насколько его челюсти вообще хватало. Артерии лопались под его зубами, кровь под напором била в рот, и Франц, сделав несколько глотков из одной, уже мертвой к тому моменту жертвы, тут же подыскивал себе другую, более свежую и злую. До тех пор, пока на площади никого из них не осталось. До тех пор, пока он наконец‐то не наелся.

Розовые наушники давно упали, но Франц этого даже не заметил. Поглощенный своей охотой, он стал для чужой абсолютно неуязвим. Кровь, которую он отнял, шумела в висках гораздо громче. Музыка терялась на ее фоне, но как же это было весело – убивать под нее!

– Кармилла?.. Эй, Кармилла!

Он вспомнил о ней случайно, когда под его ботинком что‐то хрустнуло. Сначала Франц решил, что то чья‐нибудь кость, – в порыве «аппетита» он нечаянно вырвал нескольким полицейским их гортани, но, убрав ногу, увидел под той разбитый медальон. Голубая камея с женским портретом треснула вдоль и поперек.

– Кармилла!

Он позвал ее громко, снова найдя и надев наушники, вытерев рукавом грязной рубашки не менее грязный рот, пока озирался и шерстил взглядом редеющую толпу. Ведьмы в остроконечных шляпах куда‐то исчезли, полумедвежьи тела лежали вокруг, бездыханные, и не сразу, но Франц нашел среди них тело хрупкое и женское, в красном нарядном платье, порванном до бедер. Страх за Кармиллу поднялся в нем удушливой волной, окончательно отрезвив, и пускай то был страх неясной ему природы и причины, он все равно оставался страхом. Может, и не за друга, но за женщину, из-за которой Франц всего лишился – и благодаря которой многое обрел.

– Кармилла!

Она лежала на асфальте с деревяшкой, торчащей из груди, – кажется, то была ножка от стола с закусками. Вопреки распространенным заблуждениям, кол в сердце хоть и вправду любого вампира убивает, но делает это долго и мучительно, а не мгновенно. Потому Кармилла распадалась медленно, будто боролась с тленом: кожа начала крошиться в области лодыжек под ремешком туфель на высоком каблуке, а затем все выше, выше… Серея, становясь трухой, отслаиваясь и исчезая вместе с самими костями.

– Ты все еще злишься на меня? – спросила Кармилла, почему‐то улыбаясь, когда Франц сел рядом и притронулся к ней, но тут же отдернул руки: ее существо осело на кончиках его пальцев пеплом. – Злись на меня. Ты должен злиться. Я помню, я все теперь помню, так ясно и четко… Я тоже злюсь. Мне следовало умереть еще давно. Все мои друзья так и поступили – убили себя сразу, как энтропия началась, чтоб ни себе, ни другим не доставлять хлопот. А я… трусиха. Столько жизней чужих забрала. Твоей семьи. Твою. Я заслуживаю того, чтобы умереть в одиночестве, а не у тебя на руках.

Дорожки крови бежали по ее вискам и скулам вместо слез, и Франц вытер их там, где тлен до ее лица еще не добрался. Пока что он полз по ее ключицам, на которые тот осторожно возложил медальон с камеей, будто возвращал какой‐то давний долг.

– Никто не заслуживает того, чтобы умирать в одиночестве, – прошептал Франц.

– Но я же правда умираю, да? – спросила Кармилла, и в этом было больше надежды, чем сожаления.

Франц вымученно улыбнулся ей.

– Да. Представляешь, как мне сейчас завидно? – Она хихикнула и тут же затихла. Забвение добралось до ее вишнево-красных глаз, стирая те с лица вслед за улыбкой. – Спи, спи. Я на тебя не злюсь. Ступай на другую сторону с миром, графиня Карнштейн.

И она уснула в его руках, а затем просто исчезла вместе со следующим порывом ветра, подхватившим ее прах и рассеявшим то, что от нее осталось, по всему Самайнтауну. Этот же ветер лизнул Франца в щеку несколько минут спустя, приводя в чувство, когда он просто сидел на одном месте и пялился на площадь. Горожане ее уже покинули, заперлись в ближайших магазинах и домах. День города официально завершился, но Великая Жатва пока еще продолжалась.

И музыка затихла на фоне вместе с певучим русалочьим голосом. Франц даже не заметил, в какой именно момент, но почувствовал неладное.

– Лорелея! – воскликнул он, бегом возвращаясь к сцене.

* * *

Лора никогда не старалась петь от всей души, потому что считала, что души у нее и нет. Как и сердца. Как и людей, которым бы она его отдала. Как и дома, который бы она хотела защищать.

Только сегодня Лора поняла, что ошибалась по всем статьям, и потому пение ее звучало совсем иначе: гулко, точно мошна монет, рассыпавшаяся в пещере; долго, словно не существовало для нее более пределов человеческой плоти. Впервые она смогла превозмочь их, пускай и знала, чем это аукнется. Голосовые связки натянулись, как струны, и задрожали еще в тот миг, когда они с Душицей только забрались на сцену и Лоре пришлось будить всех членов группы по очереди. Тогда же Лора извинилась перед ними – сквозь зубы, но все же – и сглотнула первые капли крови, появившиеся на языке, оставив их незамеченными. После Лора молча взяла в руки барабанные палочки и заняла свое место за установкой, готовая устроить очередной обмен, на сей раз с самой судьбой: ее голос в обмен на город.

Лорелея пела в последний раз. И разговаривала наверняка тоже.

Ибо уже спустя минуту после того, как микрофон включился, крови у нее набрался полный рот.

И все же оно стоило того. Она не смогла бы найти более подходящего слова, чем тот самый «резонанс», чтобы описать происходящее на сцене. Если их с Душицей голоса были нитями, то музыка – иглой, что сплетала их воедино. Гитара, бас и синтезатор завязывали узлы, и два звука действительно превращались в один сплошной – мелодию Самайна. Хотя Лора и Душица никогда прежде не пели вместе, они, две девы из воды, словно самой водой и были связаны. Нота к ноте, слово к слову, дыхание к дыханию. Душица, на удивление покорно уступив Лоре ведущую партию, изящно и аккуратно вшивала свой глас в ее. Они вместе будто поднимали на дыбы морские глубины, призывали океан. Музыка накатывала на площадь прибоем, разносясь далеко-далеко, топя в себе людей, чтобы затем помочь им выплыть на поверхность.

Старые мозоли покраснели на огрубевших за годы репетиций пальцах Лоры, а новые – взбухли. Она отказалась пренебречь барабанами, когда Душица предложила ей это, и тоже играла. Так же остервенело, как всегда, и даже чуть отчаяннее. В этот раз на бронзовые тарелки, однако, выливалась не боль и злость, а скорбь, вина и тайная надежда, которую Лора имела наглость продолжать питать даже после всего того, что натворила. Из-за того, как близко Лора наклонялась к микрофону, тот порой фонил. Свой же Душица держала в руках, отплясывая с ним, как с шестом, и разбрызгивая повсюду кровь, что еще капала с ее одежды. Несмотря на то что на самом деле их никто не слушал – только слышал, сейчас она выкладывалась ничуть не меньше, чем на всех своих концертах. Люди оторопело брели мимо, все еще неподвластные в себе, и площадь стремительно пустела.

«Уходите, – продолжала твердить им Лора через песнь. Она вплетала в нее наказ, как очередную нить в кружево пестрого платка, в который заворачивала всех и каждого, эту же нить к их умам протягивая и обвязывая в несколько слоев. – Домой уходите! Прячьтесь, спасайтесь. Уходите, уходите скорее!»

Здесь белладонна – приправа, а не яд,

Надень-ка, дружище, лучший свой наряд!

Туман давно окутал этот край,

Садись, смерть заварит тебе чай.

Однажды мы сгорим в своих грехах дотла,

Но здесь такая жизнь нам всем мила,

В Самайнтауне, друг, о смерти нет тревог,

В Самайнтауне никто не одинок.

Глаза Лоры закрылись. Пальцы сжали барабанные палочки. Русалочьи чары заплелись еще крепче, распуская любые другие – и ведьмовские, и чьи‐либо еще. Голос продолжал звенеть, порождая их, а бутылки продолжали лопаться и разлетаться вдребезги на пару с витринами магазинов через дорогу. Концерт удался на славу…

А затем голос у Лоры вдруг сорвался. Во рту растеклась соль моря, которому Лорелея больше не принадлежала, и соль крови, которой истекали ее голосовые связки.

– Лорочка? – Душица оглянулась на нее, едва заслышав, как та фальшивит. В белых глазах без зрачков отразилось исказившееся лицо Лоры с губами красными, будто она объелась клубники. – Лора, мне кажется, пора заканчивать!

«Еще не все», – подумала Лора, пересчитывая взглядом оставшихся на площади людей. Вслух она, однако, ничего не сказала, потому что знала – если сейчас замолчит, вновь запеть уже не сможет. Поэтому Лора лишь махнула головой и зажмурилась, распеваясь снова, изо всех сил взывая к жемчужным чешуйкам на своих ногах, к остаткам истинной русалочьей сути. Горло опухло, каждый вздох был мучительно болезненным и горячим, словно воздух, прежде чем дойти до легких, прорывался через раскаленное железо. Тогда она сложила рот в безупречную форму «О» и запела, как поют сирены – растягивая одну единственную гласную, извлекая чистый звук уже без слов. Так давление на голосовые связки ослабло немного – но все еще недостаточно. Кровь, переполнив рот, хлынула у Лоры между инстинктивно стиснувшимися зубами в попытке ее сдержать. Багровые ручейки побежали вниз по шее, к вырезу истрепанного фейского платья, образовывая в ложбинке под корсетом рубиновое колье. Лора поперхнулась, окончательно закашлявшись, и принялась отплевываться.

А потом попыталась запеть опять.

– Ну все, хватит! – воскликнула Душица, бросаясь к ней.

Лора выронила барабанные палочки и схватилась за свое горло, проглатывая очередную порцию крови и пытаясь не заплакать от обиды, когда уже не смогла издать ни звука, даже это пресловутое «О». Клавишница, чей синтезатор стоял в метре от установки, сочувственно покосилась на нее сквозь выкрашенную в зеленый челку. Как и другие, она продолжала играть, но в этом больше не было никакого смысла. Резонанс прервался, и их чары – тоже.

– Все, Лора! Все уже почти разошлись! Посмотри!

Душица схватила Лору за плечи, перегнувшись через ее барабанную установку, и хорошенько встряхнула, заставляя Лору наконец‐то открыть глаза. Площадь под сценой действительно почти опустела: их чары увели если не всех, то большинство жителей. Остальные, по крайней мере, разбуженные, разбредались сами, как только понимали, что к чему. Ни одной остроконечной черной шляпы в толпе больше не было видно – все ведьмы куда‐то разбежались, кругом виднелись лишь мертвые медвежьи тела и разваленные декорации с растоптанными рыжими тыквами.

Интересно, что происходит сейчас на Темной стороне? Может ли быть такое, что пение Лоры и на Джека подействовало? А на Ламмаса? Как много людей они успели убить? Не бросятся ли теперь по домам вытаскивать горожан из их постелей? В безопасности ли Самайнтаун?

Как ответ на этот вопрос перед лицом Лоры возник болотный огонек, на сей раз такой же немой, как и она. Он мигнул несколько раз, застрекотал, как кузнечик, и сорвался вниз со сцены, а затем побежал-побежал по мосту вместе с остальными огоньками, стягивающимися туда из всех фонарей. Лора и услышала от них только шипящее эхо:

«Остановите Колесо! Остановите Колесо! Это он сам заставляет его крутиться!»

– Что? Что такое? Что ты хочешь? – встрепенулась Душица, когда ее, недоуменно смотревшую вслед болотным огням, Лора дернула за запястье в звенящих серебряных браслетах. Та вскинула редкие брови, тоже фиалковые, как волосы, и покачала головой. – Отвезти тебя туда?.. Нет-нет, даже не проси!

Лора, однако, продолжала тыкать пальцем в сторону моста, другой рукой цепляясь за юбку Душицы, блестящий ремень и руки, которыми та пыталась от нее отбиться. Фыркнув, Лора в конечном счете сама раздраженно покатилась к краю сцены, но чуть с нее не навернулась, потому что после Призрачного базар пандусы, как назло, убрали.

– Ох, ладно, подожди ты!

Душица цокнула языком, и Лора вдруг почувствовала, как нечто поднимает ее в воздух, выталкивая из коляски. Душица взяла кресло за спинку в одну руку, а саму Лору – в другую, причем закинула последнюю себе на плечо с такой легкостью, будто не мавкой была, а атлетом. Спустя секунду сцена и изумленные лица группы закружились у Лоры перед глазами, кровь снова закапала изо рта Душице на спину, когда та спрыгнула на площадь и бросилась бежать.

16

Помни, кто тут настоящий Тыквенный Король

Когда дитя находит мать, первый его порыв – заключить ее в крепкие объятия. Однако феи Неблагого двора об объятиях знали мало. Для них не было более сокровенного момента, проявления привязанности, чем укусы, с которыми они налетели на Титанию, едва завидев, и алая кровь, которую она позволила им пить, как грудное молоко.

Маленькие, пронырливые, размером всего с мизинец, но с челюстями хваткими, как у волков, они едва не сорвали с петель дверь в Волшебную страну, ринувшись на ее зов и сладкий запах людской плоти. Какое‐то время Титания даже не двигалась, позволяла им ею кормиться, ибо только так она могла искупить свою вину. Ее руки поднялись над головой с венцом из паутины, спина выгнулась, чтобы как можно больше детей прильнуло к нежной коже боков и ребер. Звенели перламутровые крылышки, как у бабочек, с изящных раздвоенных завитков сыпалась пыльца. Феи, одинаково изголодавшиеся что по еде, что по материнскому теплу, вгрызались в Титанию намертво, но благодаря этому она и смогла увлечь их за собой. Так шлейф из волшебного звона, янтарного сияния и капель крови, которые скатывались по ее нагому телу, протянулся тропою через лес.

Королева Неблагого двора шагала по нему в окружении своих детей и подданных. Их крылья щекотали ей щеки и колени, а ее ногти оставляли зазубрины в стволах деревьев, словно она метила свои охотничьи угодья. Там, где ступали Королева фей и ее свита, как всегда, распускались сонные цветы и ягоды дурманящего терна. Каждая капля пыльцы, упавшая на землю, превращалась в черный лепесток, а каждая капля крови – в острые шипы. Сердце Титании раздувалось от нежности, сама она урчала, как и ее дети, от счастья и удовольствия. Забота о них, что столько лет была тяжелым бременем, вновь стала для нее отдушиной.

– Мои славные, мои хорошие! Потерпите еще немного. Я искуплю свою вину с лихвой. Нас ждет очень много еды. Я веду вас на пир, крошки!

Протягивая за собою цветущий след, смертельный для всех, кто на него наступит, Титания вышла из вязового леса и двинулась в центр Самайнтауна.

Осень не препятствовала ей, а, даже наоборот, будто бы встречала. Ибо пускай Тита и несла в себе осколок лета, но он был ядовитый, мертвый, а потому осени под стать, будто ее начало и конец. Бронзовые листья шуршали, подсказывая путь, и благодаря им и толкающему ее в спину ветру Тита беспрепятственно пересекла Темный район, пока не оказалась возле площади. А чтобы дети не капризничали, не отставали и не отвлекались на пестрые городские украшения, она периодически привлекала их к себе и опять подкармливала, подставляя им руки или грудь – то правую, то левую. Казалось, само ее тело поросло цветами, кровавыми бурбонскими розами расписанное. Титания морщилась, когда очередная фея пробовала ее на вкус, но не смела жаловаться.

Все ради семьи. Ради обеих семей сразу.

– Вы помните, как мы вместе ходили на охоту? – спросила Тита у детей, когда впереди показалась шафрановая гладь Немой реки, а еще чуть дальше – брошенные машины и разодетые в белые простыни люди, выстроившиеся шеренгой вдоль побережья, будто живая изгородь. – Поохотимся же вместе снова! Ешьте всех, кто зло мне причинить хочет, вашей матери и Королеве. Да, да, только их. Никого больше! Да, да, знаю, знаю, так неинтересно, – отвечала она на разочарованный перезвон их крыльев. – Зато вы можете есть столько, сколько пожелаете. Будьте моими глазами и ушами. Будьте моими зубами и когтями. Будьте моими детьми и моим войском! Вы от плоти и крови моей, от хищных лоз Волшебной страны и голодной звериной слюны, от темной стороны мироздания. Будьте мне послушны, и мама больше никогда вас не оставит. Да будет так.

Отовсюду раздался согласный стрекот, в темное небо взмыли облака чистого сияния, похожие на рои мотыльков. Ибо обещание, данное Королевой, нерушимо, как нерушимы узы между матерью и ребенком. То был договор, подписанный сочащейся из груди кровью и пыльцой в великую ночь Самайна, и феи, жужжа от восторга и предвкушения, разлетелись исполнять его условия. Часть отправилась на разведку, принялась заглядывать в окна спящих домов из красного клинкерного кирпича, а часть раскинулась за спиной Титании плащом, как королевский арьергард.

Проложенная до городской площади асфальтированная дорога, по которой Титания ступала босиком, оставляя за собой отпечатки ног из сырой земли, теперь тоже зацвела. Колючие кущи навалились на нее по бокам, сделали узкой и непроходимой, и хотя у Титании оставалось не так много собственной пыльцы – всего несколько пальцев по-прежнему ее источали, – терн оставался ей крайне послушен. И его ветви, и феи обрушились на мертвецов в белоснежных простынях, застигнув тех врасплох; принялись рвать их, душить и терзать с упоением. Ведь мертвая плоть хоть и горька на вкус, но все же остается плотью и насыщает ничуть не хуже живой.

Так весь Неблагой двор осадил Самайнтаун.

Остановившись поодаль, Титания стерла между грудей багровую дорожку от последнего укуса, и слизнула кровь вместе с отголосками боли. Кончик пальца все еще пульсировал. Может, она и не умирала от ран так просто, как люди, но зато, как люди, долго исцелялась. И еще хуже переносила страдания, ибо создана была из неги и цветочных лепестков; ибо для обожания и поклонения она предназначалась. Как подобает Королеве, Титания стояла под покровом роя, натравив тот на врагов, и перебирала взглядом здания и автомобили на темных пустых улицах, изучала неподвижные людские силуэты, виднеющиеся на площади за спинами мертвецов и ограждениями из тыкв. Титания искала друзей да все не находила – ни по звуку, ни по запаху, ни по звериному чутью. Где же ее семья? Где Джек и Ламмас? Не опоздала ли она?

Стрелка на башенных часах громко перешагнула полночь. Титания вздохнула и поправила корону в волосах, тяжесть которой ощущалась приятно, хоть и непривычно. Ее феи уже разбили белоснежную заставу из охотников, расчистив путь вглубь площади, и она медленно, неспешно двинулась вперед.

Интересно, откуда здесь Дикая Охота? Разве не должна была она тоже сгинуть, коль сгинул тот, кто ее вел? Почему‐то все трупы, которыми полнился Самайнтаун с начала октября, и те, кого Херн собрал раньше, по-прежнему стояли здесь. Феи, однако, долго с ними не возились: за считанные минуты они раскидали укутанные в простыни тела по тротуару, вспороли их и разделали на части. Ели феи всегда быстро, нападая целым скопом, вспарывая ткань и животы заостренными зубами. Так в ночи возникла новая завеса – из пыльцы и крови. Тита прошла через нее в сопровождении фей, уже наевшихся, довольных, но опять остановилась возле ограждений, почти ступив на площадь, – оттуда наперерез ей бросились еще охотники.

– Детки, детки! – позвала Титания звонко, взмахнув рукой.

И «детки» ее тут же побросали старые кости, чтобы обглодать новые. Охотники, сплошь мертвецы, двигались вяло, неуклюже, потому стайки прытких, голодавших десятилетиями фей расправлялись с ними в считанные мгновения. Лишь одного охотника с предательски знакомой каштановой копной, что лезла клоками, как старый коврик, они никак не могли сразить и даже более того – очутились вдруг в его плену. Фей десять, а может, двадцать в обоих кулаках, зажатые меж пальцев. Шаг Титании сбился, сердце ухнуло в груди, когда раздался хруст костей, но не тех, что прежде, а маленьких и тонких. Давили ее детей, убивали ее детей, и Тита ощерилась, готовая тоже убивать.

Кто‐то ее опередил. Слезы набрались в глазах, но не скатились, и зубы, оскаленные, тоже не успели вонзиться ни в чье горло. Вместо них вонзилась стрела – просвистела в воздухе и вошла по самое оперенье в грудную клетку трупа с такой силой, что прибила его к фонарному столбу, как бабочку к пробковой доске.

Столб мигнул и тотчас погас. Полумрак сгустился вокруг площади, и повеяло холодом, не осенним, а декабрьским.

– Извини, – сказал Херн и натянул тетиву опять, прежде чем выпустить вслепую еще одну стрелу, на этот раз в лоб другому трупу, что уже сорвал с себя и простыню, и облепивших его голодных фей, и несся на них, вытаращив красные глаза. – Я вырвал из себя все клематисы, но, должно быть, Ламмас посадил их в моих охотниках, пока я не видел… Но ничего. Я сейчас это улажу. Дикая Охота, хочу я или нет того, всегда моя.

И он прошептал что‐то на валлийском, что заставило уши Титании навостриться и задергаться. Она не разбирала слов, но звучало оно, как песня. Затем Херн поднял вверх руку в железной, как и все его одеяние, перчатке, сжал ее в кулак – и точно так же будто сжались внутренности у всех охотников. Те, что все еще боролись с феями, застыли, согнулись и задрожали от мороза, от которого даже дыхание Титании обратилось в пар. Заиндевели крылья фей, прильнувших к ней в поисках тепла, и пожухли черные цветы, которые они так упорно взращивали. Клематисы тоже погибли, прямо изо ртов охотников полезли назад, посыпались, изнеможенные, как сухоцветы. Херн всех охотников от чужой власти освободил – и вновь предъявил на них свои права.

Трупы в белых простынях обступили его полукругом и склонились.

– Ты, – прошептала Титания, наконец. – Почему ты жив?

Херн Хантер стоял прямо перед ней невредимый, еще и с головой, которую она оторвала собственноручно. В черненой кованой броне с треугольными пластинами, как драконья чешуя, своим появлением он словно сделал ветер еще злее и свирепее. Темно-зеленый плащ из шерсти вился за его спиной, как лес, из которого он вышел, и сила, от которой воздух вокруг Херна трещал, тоже была лесной, дикой, непреклонной, как сама Охота. Рыжие кудри обратились в пламя, и из них, точно хворост, его питающий, росли ветвистые рога. Крепкие, оленьи! То была уже не тень, а плоть – истинная, всемогущая, дарованная ему богами, а потому сама божественная. Теперь‐то Титания верила, что они с Херном и впрямь предназначены друг для друга, ибо только противоположности сама судьба и сводит. На Херне не было ни одного участка голой кожи до самой шеи, а Титания стояла пред ним нагая и нежная. И мороз его, что жалил врагов, не зная пощады, касался Титы ласково, как шелк. Смерть одна и смерть другая. Королева и Король.

– Ни один из моих любовников никогда не выживал после меня, – сказала она, все еще потрясенная.

– Я знаю.

– Знаешь? – переспросила Тита, ведь была все это время уверена, что нет. Иначе зачем подпустил настолько близко там, в лесу? Зачем позволил тому случиться? Зачем жертвой пал, когда сам хищник?

– Я ведь не просто так сказал, что я, Титания, лучший для тебя вариант, – усмехнулся он самодовольно, и малахитовые глаза его смотрели так мягко на нее, что Титания хоть и стояла по-прежнему нагая, почувствовала себя так, будто ее завернули в теплый плащ. – Боги, разгневанные на меня за убийство священных зверей, хотели, чтобы мое наказание длилось вечность… Оттого и позволили мне сначала этих зверей съесть. Вечную жизнь то даровало – и вечное проклятие. Поэтому я и смею любить женщину, которая убивает в порыве страсти. Вот только ты, очевидно, рассчитывала на совершенно другой исход. Неужто ты правда только для этого меня и поцеловала? Чтобы убить?

– Убивать любовью – моя природа, – ответила Тита не то смиренно, не то печально. – Неважно, хочу я или нет. Ты бы и сам поцелуя не захотел, если бы я не наложила чары.

– Чары? Кто сказал, что я находился под действием чар? – спросил Херн вдруг, и серебряные глаза Титании, непропорционально большие на ее кукольном лице, стали еще шире.

– Ты говорил такое… И делал такое… Что говорят и делают лишь мужчины, которым моя природа сама на ухо шепчет, что говорить и делать нужно.

– Или которые просто без ума от тебя и без всякой природы, – пожал плечами Херн и улыбнулся уголком губ, спрятанным в рыжей щетине.

– Тогда ты, выходит, понимал, что будет?

– Да.

– Что я страсти не выдержу и голову тебе оторву?

– Да.

– Так почему ты позволил мне это?

– А почему нет? Кроме того, что через отверстие в шее я наконец‐то и смог достать проклятые цветы, ты по-прежнему моя Королева, – прошептал Херн и сделал к ней осторожный шаг. – Можешь оторвать мне руки и ноги. Можешь оторвать мне голову еще тысячу раз. Можешь кормить мной своих детей или играть со мной, как вздумается, словно я сам зверек какой, а не охотник… Я все сдюжу. Я для всего, что захочешь, пригожусь. И возможно – но лишь возможно, однажды я смогу искупить свою вину перед тобой. Только прими меня на службу.

– А как же Дикая Охота? Освобождение от проклятия? Ламмас теперь не снимет с тебя никакого бремени…

– Плевать. Не бремя это больше. С тобой это судьба. Дурак я! Мне сразу стоило понять. Мечта вновь повстречать тебя помогала мне переносить столетия тяжбы, и вот она исполнилась. Я уже освобожден. Ты Охоту мою превратила в Путь, а ночь мою холодную темную обернула сумерками дивными. Что может быть прекраснее, чем охотиться с тобой и для тебя?

Дыхание его пахло зимними ягодами, глинтвейном и кровью, когда он наклонился к ее лицу, так низко, что Титания едва сдержала порыв коснуться его рогов обезображенными кончиками пальцев. Зато другому порыву все‐таки поддалась: привстала чуть-чуть на босые носочки, позволяя йольскому льду поцеловать ее лицо, столкнулась с Херном носами, смотря прямо в глаза, будто, как волк, проверяя, отведет ли он, покорившись, свой взгляд.

Отвел. Рухнул перед ней вниз на одно колено. Громыхнули его доспехи, а следом загромыхали кости, когда все охотники в белых простынях опустились перед Титанией тоже, от Херна ни на секунду не отставая. Дикая Охота стала Диким Стражем, Охоте же подчинившись, но другой, женской, первобытной и ненасытной. Титания смотрела на Херна сверху вниз и чувствовала металл его перчатки, когда он, немного осмелев, прикоснулся к ее колену. Так пес выпрашивает ласку, а хозяин ее дает.

Так Королева фей подчиняет себе предводителя Дикой Охоты.

– Прикажи мне, – выдохнул он ей в ноги. – И я все сделаю.

Это звучало как мольба – потребность быть ей верным. Титания все еще помнила ту боль, когда Ламмас раздирал ей пальцы, и ту обиду, когда Херн позволил ему это. Она прощала отнюдь не так легко, как Джек, и уж тем более, прожив много тысяч лет, ничего не забывала. Не забудет она и это – предательство, из-за которого лишилась части своей пыльцы. Титания никогда не была доброй королевой.

Но она всегда была женщиной влюбчивой и ранимой. Быть может, потому ее чувства и были столь разрушительны, ибо создание, рожденное во тьме, и любит, как эта тьма. Всепоглощающе и безусловно.

– Поднимись, Охотник, – повелела Титания. Херн тут же встал, прочертив по воздуху рогами, и выпрямился строго. – Служи мне, Охотник. Я даю тебе последний шанс. Воронья луна сплела наши дороги, самая крепкая на узы из всех лун. Так не оборви их. Обрывай лишь жизни тех, кто мне, твоей Королеве, неугоден. С этой минуты и до тех пор, пока мир не станет пеплом.

– Пока мир не станет пеплом, – поклялся Херн, сжимая пальцы на дуге своего лука. – Мои охотники отныне твои охотники. Я же поставлю на колени для тебя само лето. Но вот осень… – Херн оглянулся бегло по сторонам: на бронзовые листья, по ветру гарцующие, на площадь, на которой уже что‐то происходило; что‐то, визги и лязг металла порождающее. Титания тоже обернулась туда. – С осенью мне не совладать. Никому не остановить Джека Самайна. Если и получится это у кого, то лишь у Королевы фей, абсолютно бессмертного вампира и русалки.

Титания кивнула молча, потому что и сама знала это. Ее дети кружили над улицей, поедая останки павших охотников, но вмиг слетелись к матери, рассыпались звоном и золоченным светом, а затем вместе с ней перебрались на городскую площадь. Титания больше не шла, а бежала, разметая за собою пыльцу, кровь и терн, чтобы положить конец Великой Жатве.

Та была в разгаре.

* * *

«Людские души – всего лишь урожай. Как кукуруза зреет, как пшено колосится, так и душа спеет тоже. Переспелая если, то безвкусная, ибо выедена паршой, или иссушена, или изранена. Великая Жатва же – великий праздник, ибо души собирает раньше срока, а значит, чисты они, а значит, принесут они двойную радость Колесу».

Так ответил вязовый лес Джеку, когда он в слезах и крови умолял объяснить ему, за что так поступают с ним и за что так поступает он. Не понял тогда Джек слова леса и, откровенно говоря, не понимал до сих пор. Души ведь на самом деле никакой не плод, они даже не соцветия и уж точно не дар древним богам. Души – сокровища, а сокровищам надлежит покоиться в хозяйской шкатулке. Великая Жатва превращает Джека в бесчестного вора, который эти шкатулки распахивает и расхищает. Крадет он души тридцать первого октября жестоко и подло, ибо и его душу на эту ночь кто‐то подменяет на липкую, скользкую и неприглядную тень. Не такую как Барбара, нет, а такую, как первобытный страх. Меняется Джек, перестает себе принадлежать, и с каждым взмахом косы отнимает – и у других, и у самого себя.

Однако худшим в участи Джека было вовсе не то, что он убивал людей, к смерти еще неблизких, а потому отправленных на другую сторону несправедливо и незаслуженно.

Худшим было его наслаждение этим.

– Весело, весело, весело!

Джек помнил каждую минуту всех Великих Жатв так же хорошо, как любую другую минуту своей жизни. Хотел бы он хоть сейчас провалиться в забытье на эти долгие шесть часов с полуночи до рассвета, но нет, тоже был в сознании, в уме, хоть и нетрезвом, а каком‐то совершенно не своем. Он прекрасно осознавал себя, когда повелел Барбаре сложиться в косу и взмахнул ею в первый раз, прежде чем раскрутить ту, как мельницу, и направить против стоящих поблизости людей. Джек видел, что происходит после: как подпрыгивают и скачут по асфальту головы, а иногда руки, ноги и хребты. Он чувствовал запах крови и стали, слышал визги жителей Самайнтауна, успевших лишь вскрикнуть перед смертью, когда надзирающие за ними ведьмы внезапно отпускали чары, будто хотели раззадорить Джека еще сильнее, а жителей – напугать. Ведь убивал их тот, кто клялся защищать.

– Весело! – повторил Джек громче, разрезая покрытую чешуей мерроу, выбравшуюся ради праздника из воды, пополам, да не по горизонтали, а по вертикали, даже тонюсенький нос рассекая на две симметричные части. – Весело!

Для духа пира Самайна то и правда было веселье: целое поле урожая, за которым даже не нужно гнаться! Все стоят покорно, все послушно ждут. Прыгай, кувыркайся в воздухе, носись, беги, обнажай их души, цепляй косой вместо крючка и тяни, вытаскивай. До чего же несравненное удовольствие это приносило! Ведь когда‐то Джеку приходилось плутать часами в поисках тех, кого на тот свет пораньше отправить можно. Накануне он специально забредал в самую глушь, как можно дальше от поселений, дабы минимум полночи у него уходило на то, чтобы до них добраться. Потому обычно он путников пожинал, одиноких и невезучих, и редко когда дорывался до настоящей толпы. Здесь же царило раздолье: все души на блюдечке поданы, бери – не хочу!

И Джек брал. Не всех людей он резал, из кого‐то выдирал душу живьем, но так было даже больнее, чем если сначала он умертвлял плоть. Бесцеремонно Джек распахивал внутренние шкафы людей, торопясь управиться с городом за остаток ночи. А то, что он должен успеть управиться, шептал ему вязовый лес – та его крупица, что, как заноза, по сей день внутри жила. Не то и вправду Колесо, не то божественная суть, не то обычное безумие. Как бы там ни было, Джек хотел убить их всех – весь Самайнтаун, который сам же с Розой и построил. С таким же остервенением ребенок топчет свой песочный замок, опережая бегущий к нему прибой.

«Роза…»

Проблеск – ее имя – и опять сплошь черное пятно. Пускай воспоминания теперь полностью при Джеке были, и его любовь к друзьям была, и его вина, желание город защитить, – словом, все было, чем он обзавелся за эти годы, – ничего из этого не имело больше смысла. На Жатву он призван – значит, только Жатвой должен жить.

– Жатва, Жатва, Жатва!

Джек смеялся, пока остальные кричали. Особенно голосистыми оказались ведьмы, которые в своем злорадстве даже не заметили, как и до них дошел черед. В конце концов, Великая Жатва косит всех без разбора. С чего бы ей делать для ведьм исключение? Только потому, что они удерживают вместе стадо, этих невинных белых овец, хотя сами при этом являются черными? Даже Ламмас подбадривал Джека, хлопал в ладоши, когда он очередную такую овцу нагонял и, как всех, отправлял к Колесу. Снова резал тела их по вертикали вместе с черными шляпами, и ни одна не успела закончить свое защитное заклинание, в котором искала спасение. Ведьмы были единственными, за кем Джеку побегать все же пришлось: как только они осознали, что Ламмас не собирается никого защищать, весь ковен бросился наутек.

– Ты ведь обещал исполнить наши желания! – закричала на Ламмаса одна из ведьм, покрытая кровью своих сестер.

– Обещал, – ответил он ей спокойно. – Забавно, что каждая из вас пожелала втайне от других сделаться Верховной. Поскольку Джек убил вашу Верховную первой – вон она валяется, смотрите – ее Верховенство перешло по очереди к каждой из вас, согласно вашим законам. А разве не о том, чтобы удостоиться этой чести, вы мечтали? О сроке речи не шло.

– Ты, мерзавец!..

Ведьма швырялась проклятиями и ругалась на Ламмаса до тех пор, пока Джек не снес ее вопящую голову. Ведь смерть всегда быстрее – особенно в Самайн.

– Жатва, Жатва, Жатва!

– Давай, братец! – продолжал подначивать Ламмас. Ритуальный костер лизал его раскинутые по сторонам руки, но не сжигал, сделавшись таким же бирюзовым, как тот огонь, который Джек затушил на фитиле и который разжег в самом себе. Его блики плясали на деревянных шестах, привязанных к ним телах и белоснежных одеждах медиумов, которые прямо сейчас эти тела пытались пробудить, раскачиваясь по кругу, будто танцуя тоже. – Убей их всех! Заставь их уверовать! Вдохни новую жизнь в Колесо и нас!

Джек хоть и исполнял сей наказ послушно, но тем не менее не чувствовал, чтобы Колесо дышало. Он и вовсе не ощущал его присутствия. То была смерть, и смерть он нес. А она, как известно, не способна оживлять. Потому, даже не принадлежащий сам себе, Джек оглянулся на Ламмаса и подготовленные им тела, словно и сейчас хотел его образумить, но…

– Что такое, братец? – осведомился Ламмас, сложив руки на груди. – Продолжай!

Людские души пели Джеку, как ансамбль, и только из Ламмаса, к которому он смог на несколько шагов приблизиться, звучала тишина. Не было в нем того, за что косой и жаждой он мог бы зацепиться. Никакой души. Пустым Ламмас был, как тыква Джека, и потому вернулся Джек к своей косьбе, не сумев обратить Жатву против брата. Ночь снова утянула его вперед, схватила за ворот бордовой толстовки из гардероба Франца и толкнула на людей.

Взмах, удар и росчерк. Взмах, удар и росчерк…

Джек продолжал вытаскивать души отработанными движениями: резал сначала плоть, затем – шкаф, невидимый, но крепкий, спрятанный прямо за костьми ребер и мышцами грудины. Оттуда выдергивал душу – светлую или темную, тусклую или сияющую, матовую или прозрачную. А только покидала она шкаф, разверзнутую, как пропасть, его пасть, взмахивал косой еще раз, уже в последний – и перерезал нить, к шкафу ее привязывавшую. А если был человек плохой, зло учинивший, как тот вампир семь лет назад, то взмахивал косой не один раз, а с десяток или даже больше, пока от души вообще ничего не оставалось. Пока она не рвалась на лоскуты и не ложилась на землю клочьями. Худшее то наказание – не на тот свет отправиться, а сгинуть бесславно и безмолвно. На такое Джек мало кого обрекал, но будь он чуть умнее и толику сильнее, еще при первой встрече обрек бы на это Ламмаса. И не случилось бы ничего из того, что происходило сейчас.

Не было бы криков, звенящих в ночи снова и снова:

– Жатва, Жатва, Жатва!

Джек обошел почти всю площадь Темного района – остались только внешние улицы, расходящиеся от нее, и мост, что должен был привести его ко второй половине урожая. Коса Джека не что иное, как смычок, а люди, под нее подставляющиеся, – струны. Джек играл на них, отталкивался от земли или чужих плеч и взлетал, порхал над всеми и над площадью, как оранжевая птица. Возможно, именно поэтому Колесо когда‐то выбрало его – болезненный, низкий и бледный мальчишка, он благодаря тому был легким, гибким и изящным. Будто сам тоже был косой. Разил молниеносно и действительно летал от человека к человеку, от ведьмы к наряженному гулю, от гуля – к дриадам, инкубам, провидцам, оккультистам и даже оборотням Ральфа, так не вовремя ступившим на площадь. Хохотал, прыгал, приземлялся и прыгал снова, давя подошвами кроссовок оранжевые, серые и голубые тыквы, их хрустящие дольки и обломки с огарками свечей и украшениями. А затем…

– Бесполезные, – зло выплюнул Ламмас в соломенную куклу, подняв ее к своему лицу. Обращался он, однако, не к ней самой, а к тем, с кем был через нее связан, но кто вряд ли услышал это, покуда колонки вокруг не разразились песней.

От неожиданности Джек едва не приземлился в чашу с пуншем. Люди, прежде послушно ждущие его косы – чары ведьм, хоть и убитых, так сразу не спадали, – вдруг вовсю зашевелились, побрели куда‐то. Джеку, неуклюже опустившемуся на одно колено, но тут же поднявшемуся, это не понравилось: ни то, что кто‐то пел о Самайнтауне, заставляя его тыквенную голову кружиться, ни то, что урожай собирался улизнуть прямо у него из-под носа. Морской синеве, которую несла в себе эта песнь, его тьму было не выбелить, но вот голубой огонь на нее откликнулся – и воспылал еще ярче.

Джек перехватил свою косу и бросился скорее к мосту, к дивному урожайному полю и той душе, что посмела перепеть и заглушить все остальные.

– Да здравствует Великая Жатва!

Но едва он приблизился к рисунку из красного кирпича, которым заканчивался асфальт на мосту, знаменуя границу, где заканчивалась Темная половина и начиналась Светлая, как ноги его вдруг вросли в землю намертво. Терн, обвивший на пару с черными цветами до самых подтяжек на джинсах, оказался тяжелым, как цепи из стали.

– Тыквенный Король! – позвала Титания громко, и Джек повернулся к ней, идущей через площадь в одеянии из пыльцы и алых пятен на белой коже. – Тьма мне всего роднее… Так что держите его крепко, дети.

То, что Джек принял за мерцающее платье с шлейфом, оказалось феями, облепившими Титанию с головы до ног, но тут же устремившимися куда‐то ввысь, а затем – к нему всем горящим и золоченным роем. Джек тут же взмахнул рукой – и черные цветы, взращиваемые ими на ходу, пожухли; взмахнул косой – и шипастый терн с синими ягодами, как бусы, опал и сгнил. Феи налетели на него, но Джек взмахнул и тем и другим опять, и полчища их поредели, из золотого стали красными, а вместо звона рассыпались хрустом. Тогда Джек отвернулся, снова двинулся вперед… И опять застыл. И так по кругу, каждый шаг сопровождался дюжиной цветов. Тугие колючие плети не просто держали, а возвращали Джека назад, и это, надо признать, очень его развеселило.

Вот только в Великую Жатву веселье Самайна даже хуже, чем злость.

Он засмеялся и принялся неистово махать своей косой, полосуя и растения, и фей, которые нависли над ним со всех сторон и стали покрывать слой за слоем этой липкой, тягучей, как мед, пылью, будто пытались похоронить его в сугробе из нее. Не только жизнь ведь из пыльцы ткать можно, но и гламор, и сон… Тыква Джека вдруг потяжелела, как настоящая голова, и тьма, объявшая ее, будто бы стала еще темнее. Движения его и впрямь замедлились.

– Не смейте прерывать наш ритуал!

Блаженная улыбка Ламмаса, с которой он все это время наблюдал за Джеком, вдруг перестала быть таковой. Клематисы яростно принялись душить черные цветы, бросаться и бороться, как змеи со змеями схлестнувшись. Костер же резко пригнулся, едва не затушенный ветром, поднятым Ламмасом, стремительно бросившимся через площадь. Сверкнул оформившийся из тени серп и серые глаза Титании, отразившиеся в его плоской стороне, но та даже рукою не прикрылась, не попыталась спрятаться. Лишь глянула мельком, раздраженно, будто на чернь какую, и снова отвернулась к Джеку.

Негоже Королеве фей таких гостей встречать, потому вместо нее Ламмаса встретил предводитель Дикой Охоты.

– Думаешь, против духа пира выстоишь, охотник? – усмехнулся Ламмас, разрубив пополам летевшую в него стрелу, что заставила его вернуться на несколько шагов назад, к столам с карамельными яблоками, на которых в довесок к фруктам теперь лежали и чужие головы. – Против самого лета идешь, ничтожный осколок зимы…

– Я не только выстою, но и выпотрошу тебя, – пообещал ему Херн уверенно, вскинув подбородок, и рога его, казалось, разрослись еще выше и дальше, как ветви вязовых деревьев, шелестящих вдалеке. – Ты и так гниешь. Каково это – разваливаться на части уже во второй раз? Понимать, что обречен?

– Взгляни на часы, – Ламмас указал на башню той рукой, что действительно уже мало напоминала подвижную конечность: болталась, сгнившая по локоть, где петелька за петелькой расходился шов под закатанными рукавами одежды. – Ночь Самайна еще длится. И сам Самайн тоже здесь. Все начнется тогда, когда закончится. Может быть, к этому моменту я оставшиеся пальцы твоей королеве отрезать успею… Или на сей раз сразу руки. Что думаешь? Поможешь мне снова ее сдержать, клятвопреступник?

Ни один мускул на лице Херна не шевельнулся. Он только покосился на Титанию, будто ее разрешения просил, и, едва та ему кивнула, не поворачивая для того головы, как Херн кинулся в атаку. Но не победить было его задачей, а занять, отвлечь, ибо победу им могло сейчас принести лишь время. Силы тела, собранного из частей чужих, уже были на исходе. Ламмас и вправду распадался, грозясь навсегда исчезнуть, и им оставалось только дождаться этого момента.

И остановить Великую Жатву, конечно.

Джек понимал все это, как и многое другое. Смотрел туда, на брата, но видел только души. Великая Жатва говорила с ним слишком громко, даже музыке из колонок, уже, правда, затихающей, было ее не перекричать. Так что все, что Джек сделал, – это вновь устремился к злополучному мосту, отчаянно пытаясь пересечь границу, пробежать вдоль кованого чугунного забора, на котором раскачивались соломенные куклы и оранжевые ленты из атласа. Пыльца продолжала сыпаться, веки – которые всегда воображал себе Джек – тяжелеть, но Джек не мог остановиться.

– Жатва… – прошептал он, упорно стряхивая с себя цветы и сон, призывая ветер, чтобы отмести от себя фей, расплести пыльцу и разорвать терновые петли. Даже его коса в их плен попала, заросшая до лезвия, а затем снова ноги Джека, пригвожденные к земле. Руки оказались привязаны к телу.

– Ох, Лорочка, я же говорила, что не следует нам сюда идти!

Звякнули колеса инвалидной коляски, которую Душица уронила прямо перед Джеком, остановившись посреди моста. Лора тут же завертелась и плюхнулась с ее плеча обратно в кресло, не позволив унести ее назад. Вместо того чтобы пятиться, как сделала Душица и как поступил бы любой другой человек на ее месте, Лора вцепилась пальцами в свои колеса и толкнула их вперед. Джек был готов поклясться, что она ничуть его не страшится, смотрит прямо в его тыквенные прорези и даже не моргает.

Он тоже на нее смотрел. Смотрел и любовался.

Душа Лоры сияла, как глубокий океан с лощиной, где спят древние киты, что были богами до богов. А Джек, тянущийся в ночь Самайна к любым душам, как бабочка на свет, перед такой душой устоять бы точно не сумел. Взбодренный ею, он тут же порвал лозы, терновые путы и оцепенение. Под скрежет его косы, прочертившей на асфальте полосу, и крик Титании Джек стремглав бросился в глубоководное мерцание, желая без остатка весь в него нырнуть и разделить надвое.

Лора беззвучно раскрыла рот, кровь пузырилась у нее на подбородке. Она снова дернула колеса кресла, резко тормозя, когда поняла, что впереди самого Джека на нее несется его острая коса. Колеса повело, коляска неровно встала. Облако пыльцы на миг проложило завесу между ними, и Титания, перескочив через Джека, заслонила собой Лору, оказавшись впереди.

А их, в свою очередь, заслонил собою Франц, наконец‐то догнав обеих. Тот возник из ниоткуда, растрепанный, с темно-вишневыми глазами, и их с Титанией души Джек видел теперь вблизи: одна темная и бархатная, как лес ночной, а вторая – багряная, в оковах, которые срощена с плотью настолько крепко, что не по зубам даже косе Самайна. Джек не знал, какая манит его больше, и решил попытаться забрать все три одновременно.

Истекая тьмой, Барбара воспряла над ними в лунном свете.

– Эй, эй, назад! – воскликнул Франц, оттолкнув себе за спину и Титанию, и Лорелею. – Куда к спятившей тыкве лезете?! Вы же девочки! Отдыхайте. Дайте разобраться с этим мужчине.

Лора захлопала ртом, тонкие светлые брови красноречиво сошлись на переносице. Она собиралась снова дернуть опоры кресла, покатиться вперед, но Душица подоспела. Схватилась за его спинку и насильно оттащила Лору назад, под ее возмущенное мычание и удары кулаков по подлокотникам. Титания тоже отступила обратно под покров своих детей. Оттуда вместе они могли смотреть, как схлестнулись бессмертие и смерть.

Алые глаза с расширившимися, почти заполонившими радужку зрачками горели так же ярко, как прорези оранжевой тыквы в темноте. Болотных огней вдруг резко прибавилось на площади, все они вернулись в фонари, но не чтобы площадь освещать, а чтобы смотреть в первых рядах спектакль. За тем, как Джек Самайн вновь заносит свою косу и как тщетно, но остервенело пытается рассечь абсолют бессмертия; как он снова, снова, снова режет этого дурного вампира, оставляя на плоском подтянутом животе кровоточащие раны, но ни одной царапины на душе. В конце концов, они оба уже это проходили: однажды Франц попросил Джека умертвить коль не его тело, то сразу дух, и конечно, ничего не вышло. Не выходило и сейчас. Открыться‐то шкаф открывался, но содержимое не вынималось. От столкновения с душой Франца во все стороны летели искры, будто коса Джека встречалась с другой косой, с металлом закаленным, но не Колесом, а самой любовью.

Кровь омыла брусчатку моста, и Франц, зашипев от боли, толкнул Джека в грудь, возвращая на Темную половину площади, как в темную половину года, откуда он пришел. Даже когда удары Джека стали такими же частыми, как дыхание Франца, и такими же лихорадочными, как горячительный бред и судороги, когда тебя ранят ядовитым клинком, Франц не сделал ни шага назад. Только оттеснял Джека дальше в центр площади, пока не вернул между ним и мостом безопасное расстояние. Тогда Джек и Великая Жатва поняли: этот урожай им действительно не скосить. Ибо то не плод и не росток. То даже не одна душа – их шесть в одной. То древо, для ствола которого топор нужен, а не коса, и не Самайн, а конец всего мироздания.

От этого Джек пошатнулся, промахнулся мимо цели следующий его удар, и Франц, терпеливо дожидаясь этого момента, мгновенно тем воспользовался. Проскочил под косой Джека и, оказавшись у него за спиной, схватил.

– Слушай меня, ты, бешеный овощ! – закричал Франц ему в оранжевую корку, прямо туда, где предполагалось ухо. Руки его обвились у Джека вокруг шеи и грудины, а ноги – вокруг торса, и весь Франц повис на нем, цепляясь, как за обрыв скалы. – Я люблю тебя! Понятно?! В смысле как друга, как брата, как семью люблю. И ты меня любить научил, да не кого‐то там и даже не себя самого, а саму жизнь. Жизнь, Джек! Теперь я понял, правда понял. Ты меня работать заставлял, убираться, с Лорой нянчиться, гулять, снова убираться… Много чего неприятного, словом, делать, только чтобы я жить начал, хоть как‐то, хоть как умею или не умею вовсе, пока не научусь. У тебя получилось, слышишь? Я, Франц Эф, хочу жить! И поэтому я не дам расхотеть жить тебе. Не дам все испортить и потом рыдать в подушку, какой ты негодяй. Потому что ты вовсе не такой. Слушай меня, Джек, слушай! Не Жатву или что там еще за хрень говорит с тобой, а меня, только меня. Я не отпущу тебя ни за что на свете!

И он действительно не отпускал, сколько бы Джек его ни резал. Размахивал косой, взбешенный, полосовал руки и ноги, его обхватившие, брыкался и извивался, пытаясь сбросить, а сбросив – разрубить. Джек был сильным – сильнее, чем Франц смог бы стать и за сотню тысяч лет, но тот так тянул его на себя, так наваливался всем своим весом, что они оба стояли на месте, чуть не падая на бок. Уворачиваясь от острия косы, Франц спрятал лицо у Джека на плече, уткнулся в него, как в подушку, и вонзил пальцы крепче, так глубоко, что они разломали ребра и вошли Джеку в грудину до последней фаланги, как клещи.

– Не отпущу, – выдавил Франц, точнее, пробулькал, ибо коса все же вспорола ему горло и легкое, залила все кровью, но хватку все равно не ослабила. – Слушай меня…

– Слушай меня, Джек, – вторила Титания перед его тыквенным лицом. Она оказалась рядом с ними обоими так быстро, что Джек даже не понял, как именно это произошло. Снова взмахнул косой, а та вдруг задрожала и самовольно застыла в дюйме от груди Титании, больше Джеку не повинуясь, сопротивляясь ему с шипением, хныканьем, с каким ребенок отказывается внимать родителю. – Слушай! Ты дом мне подарил, согрел сначала своим плащом, а потом своей заботой и супом сырным, сливочным, как сейчас, помню его вкус, даже лучше мужской плоти. Так позволь и мне позаботиться о тебе в ответ. Позволь признаться: я обманщица. Я соврала тебе. Я всегда знала, кто ты такой и кто такие духи пира, но молчала, ибо не имеет это смысла больше. Отныне ты символ Самайнтауна, его Тыквенный Король! Ты один из Колеса остался. Его первенец, его венец… Ты последняя спица Колеса, и лишь благодаря тебе оно теперь вращается. А значит ты сам Колесо и есть. Только ты его и остановить и можешь. Так останови же, Джек! Слушай меня, слушай нас…

Коса окончательно выпала из его рук, точнее, ускользнула. Еще никогда Барбара не проявляла настолько крепкой воли, чтобы перечить Джеку и предать его… Хотя разве было то предательством? Скорее наоборот. Она бы предала, если бы продолжила служить, даже зная, как Джек пылает голубым огнем от этого внутри, в собственном пламени же сгорая. Потому она растеклась тенью на асфальте, распалась, спрятав в черноте своей оружие, и прильнула к тем, кого теперь считала семьей и кого точно так же слушалась – к Францу, Титании и Лоре, вдруг подъехавшей впритык, несмотря на возгласы Душицы.

Губы ее ничего не говорили, даже не двигались, зато прикосновения кричали громко. Руки Джека безвольно повисли вдоль тела, и в его правую, дрожащую, протиснулась холодная ладонь, сжалась там, растерла, не страшась, что ее вот-вот сожмут, переломают. А Джек ведь мог. Схватить не только за руку, но и за горло, вырвать вместе с языком… Великая Жатва этого хотела, но Джек – настоящий Джек внутри Джека – был против.

– Нет больше духов пира, – прошептал он, сам в это не веря, как и в то, что снова управляет своей речью. Все по-прежнему алое вокруг, истертое и темное, но опять живое. Медленно возвращались мягкие, старые цвета, и взгляд треугольных прорезей, прежде лишь души замечающий, метнулся к высокому костру и шестерым телам за ними. Те оставались уродливыми, раздутыми… Мертвыми, какими им оставаться и было суждено. – Нет других спиц… Потому я теперь Колесо. Только я его теперь вращаю. А я не хочу вращать.

«И Великую Жатву продолжать не хочу!»

– Верно, Джек, верно, – сказала Титания мягко, прижавшись носом к его тыквенному лбу, заглянув в саму тьму внутри его головы. Там голубое пламя все еще мерцало, но перестало обжигать. – Успокойся, успокойся. Слушай нас, а не Жатву. Колесу больше не нужно крутиться. Мир изменился. Вот почему духов пира не стало. Вот почему однажды мои дети лишились еды, а я сбежала. Нет больше старых богов и новых нет. Есть только люди и то, во что они верят. Так ведь и появился Самайнтаун, помнишь? Здесь каждый сам выбирает, кем ему быть. Будь Джеком Самайном, а не Колесом. Довольно ему вращаться! Сломай последнюю спицу!

«Я Самайн».

– Мы с тобой, Джек, – прошептал Франц за его спиной. – Слушай нас, слушай…

– Жатва, Жатва, Жатва.

Это прозвучало совсем тихо, но стало немного легче. Франц все еще держал Джека за руки и ноги, а Титания – его тыквенную голову, обхватив ту двумя руками, чтобы он смотрел только на нее. Мысли смешались, вязовый лес – Колесо – все еще звало его, даже разломанное на части. Звало, да не управляло, ибо оказалось подлым, не сказало Джеку, что он больше не его орудие – теперь он его рычаг. Ибо первый и последний. Ибо единственный. Ибо нет больше у Колеса никакой власти над миром и человечеством, а значит и над Джеком ее нет. Великая Жатва – лишь инстинкт, даже скорее рефлекс, как сглотнуть или кашлянуть, когда подавился. Такое можно вытерпеть. Такое можно пресечь. Такое Джек может разрубить пополам.

– Жатва…

Тело, тем не менее, дернулось в сторону моста, а пальцы сжались, все же сдавили ладошку Лоры до хруста и ее жалобного писка. Франц напрягся, Тита тоже, и оба вновь налегли на Джека, готовые сдерживать очередной приступ, но Великая Жатва сама отхлынула. Испугалась, как и Джек, когда они оба услышали:

– Я же говорила, что это ты всех и все притягиваешь. Даже неприятности.

Франц резко слез с него, чтобы позволить повернуться, и Титания с Лорой, судорожно дующей на свою красную руку, тоже отпрянули. Им троим больше не было нужды сдерживать Джека, ибо Роза Белл, появившаяся на площади, справлялась с этим в разы лучше.

А это определенно была одна. Точнее, эфемерный, но четкий силуэт с ее лицом, глазами, маленькой фигуркой, облаченной в плиссированное платье с ажурным передником, в котором она обычно пекла чесночный хлеб. В Самайн Джек видел все души даже через плоть, а потому душа Розы и вовсе его слепила. Яркая, солнечная. Даже пучок тот самый, с теми же непослушными спиральками волос вокруг лица и с той же заколкой, которую даже скульптор на Старом кладбище воспроизвел. Откуда‐то оттуда же, словно из затылка, от Розы змеилась по асфальту нить. Уходя на другой конец площади, она исчезала в восьмигранном кристалле в руках медиума – девушки со стрижкой-пикси, что раскачивалась вправо-влево, взад-вперед, погруженная в транс. Это был сеанс, который она прямо сейчас проводила.

Джек снова ужаснулся. За все эти годы он ни разу не взывал к духу Розы, но вовсе не потому, что не мог себе этого позволить, а потому что верил: посмертный покой священен. Не существует ни одной достаточно веской на то причины, чтоб его нарушить. Даже вся скорбь мира и вся его любовь. Потому, как бы сильно Джек ни скучал по своей Розе, он никогда бы не посмел ее вернуть. Уж точно не в день, когда он покрыт кровью и чужими внутренностями, стоя посреди их искалеченной мечты.

– Ты… Как ты… Здесь… – обрывисто выдохнул Джек. Великая Жатва в нем больше даже не трепыхалась.

– Эта милая барышня позвала меня, – ответила Роза с присущей ей вежливостью, указав полупрозрачной рукой на Лору. Та неожиданно смутилась, порозовела вся до корней волос, с которых такая же розовинка уже слезла, и пригладила их нервным жестом. – Очевидно, твои друзья решили, что ты переживаешь непростые времена и нуждаешься в добром совете еще одного старого друга. Вот я и пришла.

Роза сделала шаг вперед, а Джек – шаг назад. Не хотел ее запачкать, даже если она была всего лишь призраком, бесплотным и воздушным, сквозь который он мог пройти, как через дверь.

– Ты все видела, да? – спросил он тихо, подцепив большими пальцами свои подтяжки.

Роза приблизилась еще на шаг, а затем сразу на три таких же, семенящих, чтобы оказаться возле Джека до того, как он опять отступит.

– Да, видела, – ответила она и сжала его тыкву в своих призрачных ладонях. Несмотря на то что давление от ее касаний совсем не ощущалось, Джек послушно задрал голову вверх. – И знаешь, что самое худшее во всем этом? То, что я знала, как ты страдаешь, но ничем не могла помочь. Я так рада, что это сделали они. Я счастлива, что у тебя есть новая семья, – улыбнулась Роза, и Джек, даже не поворачиваясь, почувствовал, как Титания, Франц и Лора неловко переглянулись. – И что ты продолжаешь защищать Самайнтаун любой ценой…

– Защищать? – хохотнул Джек истерично. – Оглянись, Роза! Я его уничтожил!

– И ты же отстроишь вновь, – сказала она. – Ты ведь всех вокруг только и делаешь, что прощаешь. Теперь придется простить самого себя. Это куда сложнее, да, но у тебя получится. Так же, как ты простил себя за то, что я умерла, ибо ты знал, что в том нет твоей вины. Как ее нет и в том, что сотворили с собой моя малышка До и мой потомок…

– И все‐таки прости, что я их не уберег…

– Ты защитник города, Джек, но никто не способен защитить людей от них самих.

Ее лицо соприкоснулось с тыквой Джека, и пускай то касание было иллюзорное, всего лишь их фантазия, он был готов поклясться, что ощущает поцелуй где‐то на губах, которых у него до сих пор не было. Зябкий морозец, как от ментола, стек по шее, и легкие наполнил аромат лимонного тоника от коричневых веснушек на носу. Джек обнял воздух – этот хрупкий, эфемерный силуэт – и застыл так на несколько мгновений, будто бы и вправду Розу в руках держал. До чего эти мгновения были прекрасны!

– Ступай, мой Тыквенный Король, – услышал Джек в конце концов, как бы ему этого не слышать ни хотелось. – Забери назад свой город и свою драгоценную голову. Я ведь не прогадала, ты и впрямь красавчик!

И Роза кивнула туда, где уже потух костер, да так резко, словно сам угаснуть захотел, насмотревшись на них двоих и нежностей не выдержав. Там стоял Ламмас. Его серп блестел над лежащим Херном, рассеченным до хребта, как он уже рассек за это время всех его охотников, раскидав тех по округе. Правый рукав пальто висел, пустой: сгнившая рука уже упала и валялась рядом. Правая же нога, похоже, тоже собиралась с телом попрощаться, покуда Ламмас, шагая к Джеку, подворачивал ее под неестественным углом. Херн, может, и не справился с ним, как обещал, но изрядно потрепал. Или, возможно, то сделал закономерный конец всего живого – и даже божественного.

Джек оставил Розу, попытавшись сжать напоследок ее ладонь, и двинулся к Ламмасу навстречу. Кровь под его подошвой противно чавкала, хрустели кости, украшения и соломенные куклы. Все расступились вокруг них: Титания прильнула к детям и укрыла пыльцой Херна, превращенного в груду искореженных доспехов, а Лора приникла к Францу, взявшему ее на руки и сразу же забравшемуся с ней повыше, на забор. Ветер выстелил перед Джеком тропу из бронзовых листьев, скрадывая непривычно тяжелую поступь. Барбара вновь оформилась в его руке, слилась в косу, и Джеку потребовалось всего раз махнуть ей, чтобы медиумы, по-прежнему стоявшие за спиной Ламмаса у шести шестов, оставили их и скрылись прочь.

Ламмас оглянулся назад и будто бы только сейчас увидел то, что видел Джек все это время, – просто мертвецы. Ничего от их настоящих братьев в подготовленных им трупах не было и в помине, ни одного намека на жизнь и то, что ритуал сработал. Но Ламмас почему‐то продолжал улыбаться, и Джека это встревожило.

– Они все испортили, – сказал тот, кивая не то на Титанию, шипящую на него вместе с мечущимися детьми, не то на Франца с Лорой, закативших одновременно глаза. – Когда‐то друиды рассказывали мне о жертвоприношениях… О том, что плоть плотью покупается… Они все породили нас, значит, могут и вернуть…

– Хватит, Ламмас. Прекрати, прошу тебя.

– Все получится, Джек! Точно получится! Не может быть такого, чтоб у нас да не вышло. Надо просто Жатву продолжать. Да, да, точно! Продолжать! Давай пожнем друг друга.

– Что?

Ламмас не стал повторять дважды, а просто накинулся на Джека с той же улыбкой и тем же серпом, прошедшим в опасной близости от тыквы Джека. Прекрасно помня о том, сколько таких тыкв он уже расколол и испортил и что эту не должна постичь та же судьба, – уж больно она круглая, хорошенькая! – Джек ловко увернулся. Темная половина Колеса отразилась в светлой, как тогда в Лавандовом Доме, но теперь даже оно само не смогло бы разобрать, кто из них есть кто. Встрепенулись усохшие остатки лета – съежившиеся в присутствии Джека клематисы, пытающиеся проклюнуться сквозь ковер из сухих листьев, – и Ламмас раскалился, словно солнце в августовский зной.

Джек тем не менее мигом его остудил – просто вдохнул и выдохнул, а затем взмахнул косой, отразив удар, но свой не нанося. Ламмас ослабел настолько же, насколько слабым тогда в Доме предстал перед ним Джек. Драться с ним таким было сродни тому, чтобы обрывать на ромашке лепестки – бессмысленно жестоко. Серп давил, скрестившись с косой, Ламмас держался за него единственной рукой, кряхтел, но его атаки не высекли ни одной искры. Джек пнул его ногой, толкнув на землю, но тот опять поднялся. И опять лето с осенью сцепилось.

– Достаточно, Ламмас!

Душистое тепло и могильный холод. Зеленые соцветия и сгнившие бутоны. Трава и кости. Голубое небо и земля рыхлая, сырая. Пшеница и оранжевые тыквы. Исполнение любых желаний и исполнение древних клятв. Все это разлеталось от них двоих, кружило площадь, город и весь мир. Великая Жатва упокоилась навек, но пришел истинный Самайн – положить конец началу. Это тоже был инстинкт. Это тоже был сбор урожая – летнего, давно созревшего, ибо прошла Ламмаса пора.

Джек отправил его на землю одним невесомым взмахом, и клематисы, что крошили собой асфальт там, где Ламмас наступал, заключили его в свои объятия, приняв на мягкую подстилку. Он действительно упал, а затем выскочил и серп у него из руки, растекся тенью, и сама тень вдруг исчезла, как если бы Ламмас был единственным существом в мире, у которой его никогда и не было. Джек тут же убрал свою косу и молча, с тяжким вздохом уселся рядом на подстилку, только уже свою – шуршащую, сухую, кроваво-золотую.

Ламмас больше не поднялся. Джек услышал треск, с которым окончательно порвались швы под его одеждой, и ноги обмякли на медленно тлеющих цветах. Черные глаза уставились на него в упор из-под светлых льняных, как кудри, ресниц, и Ламмас поднял свою смуглую руку, настоящую, – единственное, что на самом деле от него осталось.

Джек за эту руку взялся. Сцепил пальцы на его пальцах, а вторую ладонь положил ему на плечо, обняв. То, правда, уже было мягким от гниения.

– Ты всегда был сильнее меня, – сказал Ламмас вдруг голосом тихим, мягким, странно умиротворенным, каким они переговаривались с Джеком перед сном в своей лесной хижине, когда все остальные братья уже спали. – Такой тощий. Такой хороший. И такой могущественный… Боги обошлись с нами поистине несправедливо, но с тобой несправедливее всех. Прямо как я. Я ничем не лучше этих богов и Колеса.

Джек промолчал. Ламмасу и не нужно было, чтобы он говорил. Улыбка его исчезла, и Джек впервые увидел настоящего Ламмаса – по крайней мере, настолько, насколько он мог быть настоящим, состоя из абсолютно чужих, разрозненных частей. Лицо расслабилось, будто та правда, которую Ламмас все это время отвергал, но наконец‐то принял, вовсе не причинила ему боль, а подарила облегчение.

Их семья не вернется. И ни Великая Жатва, ни Самайн, ни кто‐либо еще их не возродят. Есть только один способ вновь встретиться с братьями – отправиться за ними вслед.

– Прости меня, – сказал Ламмас, и в этот раз они с Джеком точно поменялись местами: пришел его черед баюкать Ламмаса на руках и гладить, утешая. – Прости, что я причинил тебе столько боли и что это не стоило того. Ты даже не представляешь, как сильно я хотел, чтобы мы все снова были вместе. Похоже, я и впрямь сошел с ума.

– Нет, ты просто очень упрям. Говорил мне, что я не изменился, хотя при этом сам ничуть не изменился тоже. Снова заставил меня и всех вокруг искать желуди на вязе…

– Желуди, – повторил Ламмас за ним со сдавленным смешком. – Я помню, помню… Мне так хотелось узнать, Джек…

– Что?

– Где ты умудрился найти на вязе желуди?

Джек усмехнулся тоже.

– Рядом с ним рос дуб, ты просто не заметил, – признался он. – Я всего лишь дотянулся до соседней ветки.

Ламмас засмеялся. Этот смех был умирающим, как и его тело, и тогда Джек снова призвал Барбару мысленно, снова попросил ее обернуться косой и взялся за древко одной рукой, второй по-прежнему укачивая Ламмаса на своих коленях.

«Как это возможно? Где его душа?!» – подумал Джек тогда, в первую их встречу, когда не обнаружил у Ламмаса внутреннего шкафа, зато нашел цветы. Он понял намного позже, точнее, лишь сейчас: не просто клематисы это, а еще одно хранилище – колыбель, сплетенная из них. Все это время он искал душу, а надо было искать ее зерно. Последняя крупица, дремлющая в зарослях из летних трав, настолько хрупкая и крохотная, что Джек бы ее снова не заметил, не будь сейчас Самайн и не находись Ламмас к нему так близко. Отражающая в себе сияние лей-линий, эта крупица, размером с ноготок, пульсировала и сама охотно легла в ладони к Джеку, стоило ему легонько повести косой, вспоров окруживший ее оградой сад.

– Прощай, брат, – сказал Джек. – Колесо, как и семью, ничто не остановит. Однажды мы все встретимся с новым его поворотом.

И он рассек нить, соединяющую зернышко души Ламмаса с его правой рукой, с его мизинцем.

Та обмякла, и весь Ламмас распался на части в объятиях Джека, один в один как Доротея за несколько часов до него. Левая же рука пожухла, как клематисы вокруг них, и ветер унес с собой то, что осталось, вместе со сладким запахом лета, который сменился обычной кислой гнилью. Все, что осталось лежать у Джека на коленях, – это белокурая голова с полуприкрытыми черными глазами и застывшей на ней улыбкой, сонной и нежной. Эту голову он прижал к груди, прощаясь с последним из своих братьев и приветствуя самого себя.

– Эй, Джек!

К тому моменту когда Джек вновь встал на ноги, поборов в них дрожь, дух Розы уже исчез, зато вокруг снова оказались его друзья. Он невольно забегал взглядом по площади, ища медиума с восьмигранным сталактитом, но не нашел ни ее саму, ни ее следов. Сеанс завершился, и ночь Самайна тоже подходила к концу. Где‐то послышались вой сирен, гудки машин, голоса людей, интуитивно понявших, что опасность миновала, а потому спешащих назад на площадь выяснить, что здесь и с ними произошло.

Три тени подступились к Джеку ближе прочих, и на спину ему легли сразу три руки.

– Я много хлопот вам доставил, да? – неловко спросил Джек.

– Не-ет, что ты! – замычал Франц, весь покрытый кровью и изрезанный с головы до ног.

– Все в порядке, главное, что ты опять с нами, – сказала Титания, завернутая в плащ Херна на голое тело и облепленная своими детьми, все еще недостаточно сытыми, а потому пытающимися укусить стоящего рядом Франца за уши.

Лора же просто кивнула головой, а затем ей же покачала, и Джек не понял, что именно это значит, поэтому все равно устыдился.

Душица, предпочтя держаться поодаль, пробормотала что‐то о том, что сегодня был ее звездный час, но, пожалуй, впору задуматься о переезде, а затем она сбежала. Джек попробовал осмотреться, но быстро одернул себя, чтобы на глаза не попали разбросанные по площади тела. Знал, что если попробует пересчитать их, то очень быстро собьется. Неизвестно, что пугало его больше: само число или вопрос, где столько тел теперь хоронить…

Три ладони, по-прежнему лежащие на его сгорбившейся от чувства вины спине, ободряюще по ней похлопали.

А затем одна рука хлопнула с излишней силой, заставив Джека ойкнуть, и куда‐то пропала. Спустя секунду городскую площадь, усеянную трупами, осветила белая вспышка.

– Ой, – сказал Франц, опуская пленочный фотоаппарат на кожаном ремешке, который он подобрал из лужи с внутренностями, невесть кому принадлежащими. Может быть, даже сразу множеству людей. – Надо же, она работает! Я у репортера из «Вестника Самайнтауна» такую видел. Давайте сфотографируемся на память? Мне кажется, надо запечатлеть нашу победу!

– Почему бы и нет, – пожал плечами Джек, все еще прижимая одной рукой к груди свою белокурую голову. – Хотя я бы здесь сначала прибрался…

– Да ладно, ты как моя бабушка. Это ведь для семейного архива!

– А если снимок к прессе попадет? К нам после сегодняшнего и так больше не приедет никто! Нет, давайте лучше не будем…

– Будем.

– Франц…

– А ну-ка все скажите «ты-ы-ыква»!

И так в Самайнтауне снова воцарилась холодная и спокойная осень.

А фотография, кстати, вышла удачной.

Эпилог

Октябрь 1999 года начался так, как не начинался никогда до этого – с тишины, спокойствия и объявления по радио: «Сегодня, дорогие слушатели, к нашему потрясению, ничего страшного не произошло».

Впервые за все существование Самайнтауна осень выдалась действительно безмятежной. Никаких убийств – даже самых заурядных и на почве бытовых скандалов, ни одного инцидента с оторванными конечностями и ни одного экскурсионного автобуса, под завязку заполненного туристами. Хотя последнее было скорее плохой новостью, чем хорошей, ибо Джек оказался прав: после бойни, устроенной на прошлом Дне города, желающих погостить в обители вечного дождя и бронзово-алых листьев резко поубавилось. Впрочем, единичные смельчаки – или скорее безумцы – все равно находились. Именно поэтому даже сегодня, тридцать первого октября, когда все восемь улиц Светлого и Темного районов замолкли в напряженном ожидании вечера, гадая, повторится ли произошедшее ровно год назад снова, кафе «Тыква» было забито до отказа.

– Говорят, что это случилось прямо на соседней улице! Он порубил больше ста человек за один час… Именно поэтому и нужно надеть тыкву на голову, чтобы он тебя не тронул.

– Вы думаете, это правда сработает?

– Разумеется! Безголовый Джек ведь потому и казнил тех людей, что они плохо к нему относились. Надел тыкву – значит, уважил. Надевай давай скорее!

– Куда спешить‐то? Еще только одиннадцать утра!

– Вдруг в этот раз Тыквенный Король решит начать пораньше? Надень, кому говорю!

Джек поднял воротник пальто, пытаясь спрятаться от сплетен, и быстро, гусиным шагом, проскочил мимо столика гомонящих студентов, один из которых никак не мог втиснуть свою голову в круглую тыкву с подмятым бочком и несимметрично вырезанными глазами, как то уже сделали двое его друзей. И гости за столиками у входа. И еще больше людей на улице. Ну, те самые безумцы, которые не прятались по домам и не запирали двери, как поступил бы любой нормальный человек или даже не-человек на их месте. Теперь Джек на их фоне совершенно терялся – толпа тыкв кругом, да и только! Поди разбери, кто из ряженых в центре Самайнтауна настоящий его хозяин. Каждая улица превратилась в сплошь тыквенное поле. Пока Джек добрался до кафе, его несколько раз толкнули плечом другие Джеки и обругали за безвкусно подобранный и недостоверный наряд.

– Вот что не так с людьми, а? – вздохнул настоящий и, несомненно, самый что ни на есть оригинальный Джек, отодвигая стул под желтыми шторами в крупный горох и плюхаясь на зеленую, как тыквенный хвостик, подушку.

– Может быть, то, что они люди? – предположил Франц, перебирая в руках письма из кремово-желтой бумаги, изрядно пожухшей от той влажной земли, на которой их, должно быть, писали. – Не понимаю, что тебе не нравится.

– То, что меня превратили в городскую страшилку, вот что!

– Тебя благодаря этому пресса теперь найти не может и в суд затащить. Одни плюсы! Помнишь, как кто‐то в восьмидесятые расклеил плакаты по всему городу с моим портретом и подписью «Не верьте этому парню, если он попросит его убить – он все равно не умрет»?

– При чем здесь это?

– Ну, я тогда тоже целых полгода был знаменит…

– Меня не известность моя смущает, а то, что я подаю дурной пример. Да и туристов с жителями вернуть в город это ничуть не помогает, знаешь ли. У нас работать на ферме и так почти некому!

– Ничего-ничего! – Наташа протиснулась к их столу и принялась наполнять опустевшие чашки горячим ароматным кофе со сливками, подкладывая на блюдца лишнюю порцию коричного печенья. – Я на следующей неделе такое меню забабахаю, что к нам со всех уголков земного шара съезжаться будут! Я ведь наконец‐то поняла, из-за чего тогда захворало мое кафе, когда продажи упали год назад… Все из-за скудного меню, да-да! Новинок давно не было. А теперь у нас и тыквенный конфитюр начнут подавать, и тыквенные пряники, и тыквенный омлет, и даже тыквенную самогонку! Вот увидите, популярность города до небес взлетит.

Лора, Франц и Джек переглянулись, но никто из них не решился возразить. Несмотря на то что минул почти год, как Наташа полностью выздоровела и клематисовая лихорадка больше не давала о себе знать, оставив в покое всех жителей так же, как этот мир оставил Ламмас, они трое все еще чувствовали себя виноватыми перед ней, в частности, Лора. Размешивая ложечкой свой душистый зеленый чай с бергамотом и лимоном вместо кофе, она постучала этой ложечкой по малюсенькому сколу на фарфоровой чашке и улыбнулась. Из ее тубуса, обтянутого молочной кожей, торчал незаконченный проект новой застройки городской площади, который она обсуждала с Душицей как заместителем мэра, до того как прийти сюда.

– Итак, на чем мы остановились? Прежде чем тебе, Джек, приспичило в туалет…

– Я мыл руки после печенья!

Письма снова зашелестели в руках закатившего глаза Франца. Он аккуратно вспорол последнее, самое свежее, ножичком для масла, который остался после поедания Лорой сэндвичей с яйцом-пашот, и быстро пробежал текст глазами перед тем, как зачитывать его вслух. Почерк Титании всегда напоминал виноградные лозы, поэтому, чтобы через них продраться, Францу потребовалась минута-другая.

– «Несу вам радостные вести, друзья мои!» – начал он наконец, подражая возвышенной интонации Титы, но изрядно переигрывая. – «Благой двор отступил от своих притязаний на мой после того, как я съела их Королеву, поэтому теперь в Волшебной стране снова воцарилась блаженная ночь. Несмотря на то, что в прошлом своем письме я выражала сомнения в отношении Херна, он по-прежнему верен мне и так же сладострастен. Каждый месяц, когда он возвращается с Охоты, он берет меня на троне»… Г-хм, пожалуй, следующий абзац я пропущу, здесь слишком много практических разъяснений, что означает «сладострастен». – Франц потер костяшкой пальца нос и сразу перешел к концу письма (видимо, тот абзац был очень большим). – «Благодаря Херну две тысячи наших детей сыты и довольны. Я более не имею никаких угодий в людском мире, наше пропитание – новые охотники…» Подождите, две тысячи детей?! – Франц опять отвлекся и глянул на Лору, округлившую глаза точно так же, как и он. – Знаете, я ведь все забывал у нее спросить, а как именно она их родила? В смысле они же такие маленькие, прямо как бабочки или вроде того… Они что, тоже все вылазили у нее из… Нет. Пожалуй, я не хочу знать.

Франц отложил письмо на стол, негласно передавая эстафету Джеку, и тот забрал листок, пока Лора судорожно допивала остывший чай, немного позеленев в тон своему шарфу, туго обвязанному вокруг шеи. Прочитанное и впрямь волновало воображение, но это было не то волнение, которое хотелось бы испытывать за едой. Франц тоже поспешил сделать глоток, словно кровь, которую он тайком пронес с собой во фляжке и подлил в кофе, могла смыть тошнотворные фантазии. Глаза, светло-красные, вскоре вновь стали вишневыми.

– «Неблагой двор мне отныне мил, но сердце мое все еще о цветочной лавке бьется и тоскует», – продолжил читать вместо него Джек. Он был уверен, что расправится с письмом в два счета, в отличие от него, – в конце концов, маленькие феи, просачивающиеся через расколы в лей-линиях, приносили их исправно каждый месяц – но тоже запнулся через пару предложений: – «Мы нагрянем первого ноября, когда туманы Самайна улягутся. Правда, ненадолго, ибо тяжелое бремя я теперь ношу – дитя. Это вторая радостная весть. На этот раз дитя, кажется, одно, но это неточно. Херн зовет его «олененком». Я непременно познакомлю вас. Может быть, в Самайнтауне он как раз решит явить себя на свет…»

– Пресвятая Осень, упаси! – воскликнул Франц, заслышав это, и принялся судорожно рыскать по карманам, очевидно, ища ручку или карандаш. – Давайте скорее напишем ей ответ, чтоб не приходила. Я не готов это увидеть!

Лора дернула его за бархатный плащ костюма и открыла по привычке рот, но тут же закрыла его обратно и плотно сжала губы. Джек, сидящий напротив, сделал вид, что не заметил, как она прикусила себе язык и затянула потуже на шее шарф, якобы зачарованный джиннами, чтобы исцелить ее порванные голосовые связки. Пока конфликт с Лавандовым Домом, продолжающим требовать оплату своих услуг – еще и с процентами за задержку! – не был до конца улажен, Лоре и вправду было безопаснее оставаться немой. Ведь «медиум, неспособный говорить, неспособен и духов вызывать», о чем верещала без умолку хозяйка Дома, узнав, что любая попытка Лоры произнести хоть слово оборачивается кровью, наполняющей рот. Джек, как мог, пытался договориться с ними о частичном погашении долга через свой обанкротившийся фонд, но даже его коса, статус и страх, ими вызываемый, не умалили упрямого желания Лавандового Дома забрать свое. Медиумы терпеливо выжидали, когда же голос Лоры вернется к ней, а он все не возвращался и не возвращался…

«Да, Лора?» – спросил ее мысленно Джек, и Лора глянула на него так, будто он спросил об этом вслух, и улыбнулась уголком губ.

– Так вы реально собрались отмечать Самайн? – удивился Джек, когда уже перелил остаток своего кофе из чашки в бумажный стаканчик и встал из-за стола, ожидая, что следом за ним выдвинутся и друзья. Но они неожиданно остались на своих местах.

– Конечно! Для чего, ты думаешь, мы так вырядились? Может, День города теперь неофициальный, но традиции надо чтить. Ты сам учил нас этому, разве нет? – напомнил Франц ехидно, и Джек почти пожалел о том, что когда‐то был таким хорошим и примерным. – Тебе бы тоже следовало остаться. Это отличный шанс показать горожанам, что ничего страшного тридцать первого октября больше не произойдет. Обычный праздник, вот и все. Я ведь прав, моя прелестная летучая мышка?

Франц промурлыкал последнее Лоре в ухо, накручивая на палец локон заметно отросший и светлый, как переливающийся на солнце слиток золота вперемешку с платиной. От этого проволочные крылья за спиной Лоры, обтянутые черной махровой тканью с мерцающими прожилками, действительно как у летучей мыши, возмущенно задрожали. Такое же черное платьице, прикрытое сейчас желтым дождевиком, и ободок с пушистыми мышиными ушами, впрочем, смотрелись действительно мило. Вместе они отлично гармонировали с таким же вампирским костюмом Франца, его зализанными назад волосами и белоснежными клыками, которые он сегодня демонстрировал при каждом удобном случае. Немая, Лора словно стала терпеливее к нему и мягче. Хоть и побагровела, но даже не схватилась за свой тубус, когда Франц быстро чмокнул ее в губы, а затем на всякий случай зажмурился в ожидании удара.

Джек и дальше с радостью продолжил бы быть третьим лишним, вот только Франц ненароком и очень вовремя напомнил ему, почему он не может себе этого позволить.

«Ничего страшного тридцать первого октября больше не произойдет».

– Эй, ты куда? – спросил Франц за них с Лорой, когда тот со вздохом встал из-за стола.

– На экспресс. Он через полтора часа отходит.

– Ты это серьезно? Уедешь из города с палаткой и будешь ночевать в лесу?

– Именно так, – кивнул Джек, беря с кофейной стойки свою оранжевую тыкву, немного промокшую под дождем, а потому укутанную в махровое полотенце, чтобы она успела высохнуть, пока они завтракают. – Да и не пропадать же билету. – И он потряс им, блестящим, вытащив его из кармана любимого тренча.

– Тебе ведь все уже сказали. Медиумы из Лавандового Дома, жрицы вуду, оракулы… Даже Титания и та весь Благой двор с землей сравняла, пока тысячелетние летописи не нашла! Не будет больше Великой Жатвы, Джек. Ты последний дух пира остался, нет их теперь, поэтому никакого пресловутого Колеса тоже нет.

– Откуда они могут это знать, – огрызнулся Джек нервно. – В прошлое тридцать первого октября Великая Жатва началась, хотя я уже был, считай, последним!

– И была Первая свеча, которую ты только‐только затушил. Была сила, которая резко к тебе вернулась, и вера, что Великая Жатва случится. Ты сам Колесо раскрутил, понимаешь? Или как там Титания это объясняла…

– Нет, – принялся спорить Джек, а спорили они об этом с начала сентября, чуть ли не каждый день, что Франц с Лорой водили его под руку по всяким библиотекам, торговцам, гадалкам и даже центрам реабилитации для пациентов с посттравматическим расстройством. Ведь если Великая Жатва и вправду ушла, то страх перед ней все равно остался. Даже если Чувство Джека на сей раз было спокойно и не предчувствовало беды, страх в нем заявлял громко: «Это может начаться опять! Уеду из города на день, и вот тогда видно будет».

– Ладно-ладно, не истери. Как скажешь. Ты ведь поедешь в Крепость за вещами? Будь добр, покорми графа Котякулу, а то я забыл ему перед уходом корма насыпать.

Джек закатил глаза, но делать было нечего. Котякула не мог голодать, хоть и оставил с десяток затяжек на любимом тренче Джека. Уличный, плохо воспитанный, тощий и облезлый, каким‐то чудом найденный Францем в мусорном контейнере, прячущимся от гримов, кот вдобавок предпочитал точить когти исключительно о ноги Джека, нежели о специальные когтеточки, и с завидной стабильностью гадил мимо лотка. Джек закрывал на все это глаза только потому, что их совместная фотография с Котякулой все‐таки помогла ему побить рекорд магнитов с котиками в сувенирных лавках – сочетание «котик плюс тыква» оказалось беспроигрышным. Может быть, Франц даже не зря покупал ему в зоомагазине самые дорогие консервы из кролика и мягких мышек, набитых кошачьей мятой. Хотя последних Котякула упорно игнорировал – ему, как и его хозяину, подавай только свежую кровь! Поэтому несколько раз они все по очереди находили мышей у себя на подушках. Не игрушечных, а просто мертвых.

Содрогнувшись от мысли, что ему предстоит кормить это исчадие ада, Джек еще раз вытер полотенцем свою тыкву, проверил ее со всех сторон и кое‐как втиснулся в узкое отверстие.

– Э, – вытаращился на него Франц. – Ты зачем тыкву опять напялил, когда у тебя теперь башка есть? Дурак, что ли?

– Непривычно мне без нее как‐то, – пробормотал Джек смущенно, прокручивая ее так, чтобы в треугольных прорезях оказалась уже не тьма, а его черные глаза. – Мое лицо такое… Ну…

– Некрасивое? Имеешь в виду, что ты оказался страшненьким?

– Я не страшненький! – вспыхнул Джек почти голубым огнем. Опять. – Я нравлюсь себе что с головой, что без! Это называется здоровая самооценка. И лицо у меня объективно симпатичное, но только когда я не улыбаюсь. Не могу я теперь улыбаться, сразу Ламмаса в зеркале вижу, вот о чем я.

– Да не, ты совсем не похож на Ламмаса! – бросился утешать его Франц. – Ламмас с этой головой как‐то посолиднее смотрелся, мужественно… А ты, мелкий, с ней на цыпленка похож, еще кудрявый такой, как бездомный купидон. Прямо мелочь из кошелька тебе отсыпать хочется.

– Лучше бы ты сказал, что я правда похож на Ламмаса…

– Да брось. Если тебя так это напрягает, то я могу дать тебе контакты своего психотерапевта. Она такая классная! Вместе со мной про самоубийства шутит.

– Ты уверен, что это психотерапевт?

Франц крепко задумался.

Побоявшись и дальше ставить под сомнение психотерапию Франца – хорошо, что он вообще на нее записался! – Джек схватил стаканчик с недопитым кофе, кивнул Лоре, которая принялась уплетать поданный Наташей тыквенный суп, и вышел из кафе. На вкус, кстати, кофе оказался гораздо хуже, чем он себе его представлял: горький даже с двумя ложками сахара, сносный разве что с литром молока. Запах был куда приятнее! И все равно Джек всасывал его в себя через трубочку, продев ее в тыквенный рот. Смаковал, хоть и кривился. Пытался запомнить, чтобы больше никогда-никогда не забывать. Наслаждался тем, что имел, а имел теперь Джек абсолютно все, о чем мечтал когда‐то.

Ну, почти. Еще немного, и вот тогда действительно…

Сейчас-сейчас…

– Моя шляпка!

Стаканчик с кофе подскочил у Джека в руках и выпал, расплескавшись, едва он успел сделать от кафе несколько шагов. Ветер сметал к его ногам бронзовые листья, а вместе с ними неожиданно принес круглую остроконечную шляпу – вот прямо этим самым острым концом в треугольный глаз тыквы ее и воткнул, и вместе с тем прямо в настоящий глаз Джека. Он ойкнул от боли, отшатнулся, но шляпу рефлекторно поймал, не позволив ветру снова закружить ее и понести дальше между кирпичных домов. Хозяйка шляпы уже бежала за ней, резво пересекая улицу, и пятиэтажные дома, заросшие белладонной и красным плющом, казалось, склонялись над ней вместе с ветвями полуголых деревьев, чтобы поближе рассмотреть, щурились и хихикали.

Джек тоже смотрел – на пышную черную юбку, отстроченную белым ажуром, которая раздувалась, как парус, и фиолетовые колготки в пчелиную полоску, пока хозяйка шляпы наконец‐то свою беглянку не настигла.

– Спасибо! – воскликнула она, задыхаясь, забирая шляпу одной рукой, а второй судорожно приводя в порядок растрепавшуюся русую косу, которую тут же под ней спрятала. – О! А вы случайно не знаете, где я могу найти Джека Самайна? В смысле, не просто человека с тыквенной головой, здесь таких полно, а того самого, настоящего…

Джек повертел тыквой туда-сюда, мельком оглядывая улицу. Да уж, тыкв здесь и впрямь было не счесть: овальные, как кабачки, и круглые, рыжие или серо-голубые, некоторые даже зеленые, больше похожие на арбузы. Носили их, впрочем, в основном подростки, хотя мимо гордо прошествовал пожилой мужчина в костюме-тройке и тростью, тоже с янтарной тыквой на голове, как если бы он перепутал ее с цилиндром. Часы на башенных часах пробили полдень над их зелеными хвостиками, и Джек вздрогнул, вспомнил, что ему нужно торопиться; и Котякулу покормить, и саквояж с палаткой забрать, и еще не опоздать на междугородний автобус, чтобы выйти затем где‐нибудь на полпути между городами у леса и переждать там остаток дня, убедиться, точно ли он теперь безвреден.

Но Джек не был бы Джеком, если бы, как всегда, не помог.

– А вы что‐то хотели? – спросил он осторожно, решив для начала выяснить, зачем вообще кому‐то понадобился, да еще и такой хорошенькой девушке, чуть-чуть выше него из-за каблучков круглоносых туфель и этой самой шляпы, из-под широких полов которой на него смотрели серые, как штормовое небо, глаза.

– Я ищу ковен Самайнтауна, – выпалила она без утайки. – Хочу вступить!

– Боюсь, не получится.

– Почему это?

– Ковен Самайнтауна мертв. Так получилось, что я… э-э… то есть Джек Самайн всех их перебил, – пробормотал Джек, неловко посмеиваясь, и поскреб пальцами тыкву в области подбородка, спрятанного под ней. – Извините.

– Ой, правда? Как чудесно! – улыбнулась она, и Джек оторопел. Ведьма, впрочем, тоже, когда поняла, что сказала. Ее круглые щечки покраснели, губы стянулись, и она испуганно приложила к ним ладонь. – Ой! То есть смерть целого ковена – огромная трагедия, просто я… – Она вздохнула полной грудью. – Я сама никогда не состояла в ковенах. Видите ли, мою прабабушку изгнали из одного такого за то, что она, как бы это сказать, любила омолаживаться не совсем гуманными методами, позаимствованными у другой не шибко гуманной ведьмы. Но и она, и я происходим из рода Верховных, поэтому я много чего умею. И у меня даже гримуар есть! Старый, фамильный. Я всегда свой собственный ковен основать мечтала. И раз такая ситуация… Если бы вы позволили… Вы ведь Джек и есть, я угадала? Очень рада с вами познакомиться, Джек! Меня зовут Люсиль Дефо.

Она схватила его за руку, едва Джек успел отцепить пальцы от своих подтяжек, и неистово затрясла, с такой же прытью, с какой и тараторила, чуть не вывихнув ему запястье. Джек на это улыбнулся широко и глупо, не привыкший к тому, что теперь и вправду может улыбаться, и снова мельком глянул на башенные часы. Что ж, возможно, у него есть полчаса в запасе…

– Ну, раз такое дело, то добро пожаловать в Самайнтаун, Люсиль!

Остроконечная шляпа дважды чуть опять не улетела, пока они вместе брели по улице Роза-лей, обсуждая переезд Люсиль в город – оказывается, она тащила за собой гигантских размеров чемодан, уже готовая заселяться в любую свободную квартиру, – и вечную осень, которая больше никакому лету и никаким другим временам года не собиралась уступать. Тьма по-прежнему стекалась в Самайнтаун и бурлила между Темной и Светлой его половинами вместе с Немой рекой, но отныне ей, как и всем людям здесь, были только рады. А на брошюрках, которые бесплатно раздавали на автовокзале, теперь писали:

Самайнтаун может быть где угодно. В Самайнтауне может жить кто угодно. В Самайнтауне можно делать все, что угодно. Главное не забудьте надеть тыкву тридцать первого октября! По всем остальным вопросам обращайтесь к Джеку.

Примечания

1

Пинакль – небольшая декоративная каплевидная башенка, элемент готической архитектуры.

2

Маскарон – скульптурное украшение здания, выполняется в виде человеческого лица или морды животного; когда‐то имел сакральное значение и считался оберегом от злых духов.

3

Наги – змееподобные существа, которые в мире Самайнтауна имеют человеческое тело, но змеиный хвост и чешую

4

Ихор – так в древнегреческой мифологии называли кровь богов.

5

Гули – существа, которые выглядят как люди, но питаются человеческой плотью.

6

Суинберн Алджернон Ч. Баллада о смерти.

7

Келпи – водяной дух, предстающий в обличье женщины, но также способный принимать облик лошади с длинной-предлинной гривой.

8

Лампады – мертвые нимфы из подземного мира.

9

В пер. А. Майкова.

10

Вейлы – духи-соблазнительницы, которыми, по поверьям Восточной Европы, становятся после смерти некрещенные девушки.

11

Мелюзины – духи свежей воды из священных рек и источников

12

Мерроу – морские девы из ирландского фольклора, которые умеют превращаться в людей

13

В пер. М. М. Тумповской.

14

Бодлер Шарль. Падаль (пер. В. Левика).

15

В пер. А. и П. Ганзен.

16

Шекспир У. Сонет 94 (пер. С. Маршака).

17

В пер. Т. Щепкиной-Куперник.

18

Харон – перевозчик душ мертвых через подземную реку Стикс в древнегреческой мифологии.

19

Нёкки – уродливые подводные существа, заманивающие людей в воду, нечто среднее между русалками и водяными.

20

Балаур – крылатый змей, похожий на дракона, способный принимать облик красивого мужчины и соблазнять женщин.

21

В пер. А. и П. Ганзен.

22

Медвежьи комедии – средневековое развлечение с публичным истязанием медведя.

23

В пер. А. А. Фета.

24

Здесь и далее «Лесной Царь» Иоганна фон Гете в пер А. А. Фета.

25

В пер. С. Северина.

26

В пер. М. А. Кузмина.

27

Вольный перевод.

28

Бритты – кельтские племена, составлявшие основное население Британии с VIII века до н. э. по V век н. э.

Content

Анастасия Гор
Самайнтаун

Колесо года

Пролог

Акт 1 Месяц до Великой Жатвы

1 Все начинается с убийства

2 Джимпи-джимпи ядовит, прямо как ее язык

3 В небе видели Дикую Охоту

4 А как тебя зовут?

5 Что посеешь, то тебя и пожнет

6 Темная половина

7 Призраки, всюду призраки!

Акт 2 Две недели до Великой Жатвы

8 Цветочное воскресенье

9 Дверь в Волшебную страну

10 Почти мертвое еще живое

Акт 3 Великая Жатва начинается!

11 Вампир, русалка, фея

12 Это настоящая любовь

13 Все спицы Колеса

14 Верни мою голову!

15 Пой, маленькая гуппи, чтобы стать китом

16 Помни, кто тут настоящий Тыквенный Король

Эпилог

Примечания