Джезебел Морган

Когда не горят костры

© Морган Дж., 2024

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Жена моего отца

В канун Хеллоуина жена моего отца печёт пироги души – круглые, мягкие, с орехами, сушёными ягодами, с яблочным джемом. Она раскатывает тесто, и мука поднимается в воздух, и сквозь белёсую завесу проникают лучи света, ореолом окружая её лицо. Печь уже жарко натоплена, на кухне пахнет корицей и бадьяном, ванилью и кардамоном. Для праведной христианки слишком хорошо разбирается в специях – она, жена моего отца.

Я рядом. Отщипываю кусочки от теста, разминаю аккуратно, щедро добавляю ягод – горькой рябины и сушёного шиповника. Пока жена моего отца не видит – стягиваю со стола нож, которым она крест-накрест надрезает пироги. Я же режу не мягкое безответное тесто – свою плоть, бестрепетно провожу сталью по подушечке большого пальца. Слёзы брызгают одновременно с кровью, но я молчу, молчу. Жена моего отца не должна ничего заметить.

Красные капли среди красных ягод – это даже красиво. Пирог души отправляется в печь – кругленький, ладненький, желанное лакомство, да не для людей.

Она всё равно замечает. Вздыхает кротко, промывает и перевязывает ранку, мягкой рукой проводит по моим волосам, и на чёрных косах белой вуалью оседает мука.

– Осторожнее, Бригитта, – чуть нараспев говорит она, – будь осторожнее.

Она слишком добра, жена моего отца.

Но мне не нужна её доброта.

Меньше года отец горевал по матери, сколько бы она ни плакала, ни выла под окнами. Несчастная моя мать скулила у дверей, царапала косяки, оставляя на дереве глубокие борозды, заглядывала в окна, и тогда глаза её мягко светились, как две луны, скрытые рваными лохмотьями облаков. Я хотела впустить её, но отец запрещал мне, говорил, что лишь буря бушует за стенами, ветер воет, да в лживом свете луны тени деревьев скребутся по стёклам.

Мои слёзы так и не растопили его сердца, так и не убедили сжалиться и впустить матушку в дом, в тепло, к тлеющему огню в очаге. Он твердил и твердил, что мать умерла, что лежит, она, тленная, под толщей земли и серый камень давит ей на грудь.

Он врал. Я точно знаю, он врал.

Мать приходила с туманами и сумерками, ночь напролет стояла за моим окном, хранила мой сон, как берегла его раньше, сидя у кровати, слушая моё дыхание, нашёптывая сны. Она приходила в солнечные дни – стылой тенью, влажным вздохом ветра в лицо. Она была рядом, она тянула ко мне тонкие руки, но не могла ни обнять меня, ни коснуться.

Отец выкинул её из жизни, выкинул из памяти, а я оказалась слишком мала и слаба, чтобы впустить её, чтобы согреть её. И матушка стала отражением луны в толще вод.

А затем отец привел в дом её, такую тёплую, мягкую, живую, совершенно не похожую на бедную матушку, плачущую ночами у моего окна. Она зажгла свечи, вымела сор, стряхнула пыль с нашей горестной жизни.

Она стала женой моего отца.

И в её мягком сиянии тень матушки растворилась.

Стоит большого труда дождаться, когда пирог души запечётся, поспеет, подрумянится, станет хрустким, с потрескавшейся корочкой, в которой драгоценными камушками краснеют ягоды, под которыми драгоценной жертвой краснеет кровь. Но я научилась быть терпеливой. Я не мешаю жене моего отца, я слушаю её тихие песни, приношу ей пряности и ягоды, муку и орехи.

Дождаться этой ночи было сложнее.

Пока мои сверстники украшают дома, вырезают на тыквах страшные гримасы, выбирают маски, мастерят костюмы, пока смеются и шутят, пока радуются и живут – я изображаю радость и жизнь. Вместе с женой моего отца украшаем дом: она – свечами, тыквами и гирляндами костяных бусин, я – кружевом паутины, светящейся белизной куколок-призраков и веточками рябины. Отец же сидит у камина, улыбается довольно, он не чувствует ядовитой горечи в приторном счастье нашей жизни.

– Кем ты нарядишься, Бригитта? – спрашивает жена моего отца, когда последняя порция пирогов отправляется в печь и она довольно выпрямляется, отряхивая муку с мягких округлых ладоней. – Ведьмой или призраком? А может, тёмным жнецом?

Матушка никогда не рядилась на Хеллоуин, никогда не ходила в канун Дня Всех Святых по соседям, улыбаясь по-змеиному, требуя сладостей и грозя гадостями. Самую таинственную ночь в году она встречала, не пряча лицо под маской, не прячась от чужих взглядов, даже если глядят они с той стороны.

Она и меня этому научила.

Но я не говорю об этом жене моего отца – это слишком кощунственно, обсуждать мою матушку с нею. Остается улыбаться и отвечать, как отвечала бы гостям из пустых холмов – мешая правду с ложью, не говоря ни того, ни другого.

– Мой костюм страшнее, но никто из соседей не сможет узнать, кем же я нарядилась.

– Вот как? А покажешься ли нам с отцом в этом костюме, Бригитта?

Она так пытается отогреть меня добротой и участием, нежностью и тактичностью, что обжигает до волдырей. Остается только пятиться в тень и молчать, молчать на все вопросы.

Не дождавшись ответа, она отступает.

Когда часы на городской ратуше бьют шесть, из оврагов начинает подниматься туман, густой, белый в синеву. Ветер проносится по улицам, словно проверяя, насколько хорошо горожане украсили дома и сады, закручивает в вихрь жёлтые и красные листья, стучит костями развешанных скелетов, путает гирлянды, рвёт туманную кисею. Солнце медленно опускается в матовую дымку облаков, наливается ржавой краснотой, что твоя рябина у крыльца.

Мягкий бархат неба ещё не успевают усыпать колючие осенние звёзды, когда зажигаются звёздочки на земле – мягкие, тёплые, трепещущие. Это теплятся огоньки свечей на подоконниках и в тыквах-джеках, на перилах веранд и в руках ряженых детей.

Свечи в своей комнате я задуваю. Отражение в зеркале перечёркнуто длинной тонкой трещиной, и кажется, что если долго-долго смотреть на неё, она станет чернее и шире, пока не поглотит всё отражение и меня вместе с ним. Но я не смотрю в зеркало. Мать учила, что на эту ночь отражение обретает волю, и если неосторожно взглянуть ему в глаза, то можно лишиться власти над собой.

Расплетаю косы, долго вычёсываю их, пока волосы мягким плащом не укрывают спину. Холодный серебряный крестик ложится на столик у кровати, рядом с Библией, покрытой толстым слоем пыли. Колючий венок из сухих веточек, виноградной лозы и кистей рябины венчает меня короной. Не нужно мне ни маски, ни костюма, чтоб скрыться от гостей из полых холмов или с другой стороны реки. Сегодня я одна из них.

Сегодня я иду повидать мать.

Пусть сверстники смеются и шутят, объедаются липкими конфетами, мягкими пирогами, нежными зефирками, пусть чествуют Хеллоуин, усыпанный кривыми ухмылками тыквы-джека. Я же иду навстречу Самайну, и пути наши не пересекутся.

Тихо и незаметно выскальзываю из дома, в одной руке у меня фонарь, другой же я прижимаю к груди гостинец для матери, пирог, что пекла сегодня, украшая ягодами, приправляя кровью. Чем же ещё мне её порадовать, замёрзшую и забытую?

Я спускаюсь по тихим мощёным улочкам, прочь от центральной площади, от ярмарки и праздника. Ветер утих, и туман поднимается выше и выше, обнимая и дома и деревья, пряча огоньки свечей, яркие гирлянды, разноцветные листья под ногами. Я бреду по колено в белёсой дымке, плыву над ней, и огонёк фонаря в моей руке крошечной звёздочкой светит в молочном мареве. Стылый холод течёт по воздуху, а высоко над головой, под самыми облаками ветер гудит и воет, как рога Дикой Охоты.

Брусчатка скользит под туфельками, подбитые каблучки едва слышно цокают по камням. Мне холодно, как же мне холодно, матушка никогда не предупреждала, что в ночь Самайна воздух настолько стылый, что дыхание густым облаком вырывается изо рта и только множит туман. Моя единственная искра тепла – пирог души, прижатый к груди, ещё хранящий в себе память о жаре печи. Я крепче и крепче сжимаю его, фонарь в руке дрожит, и неровный круг света пляшет вокруг меня.

Смутные тени маячат впереди, двигаются медленно и величественно, то ли деревья степенно качают ветвями, то ли гигантская тварь, рогатый хозяин лесов вышел к городской околице, привлечённый шумом празднества и пряными ароматами тыквенных пирогов. Тени носятся вокруг меня, смутные, размытые, пытаются схватить, удержать, не пустить. Вздохи и стоны за моей спиной, чужие руки тянутся ко мне, но не могут и плеча коснуться. Слышу протяжное «стой», слышу отчаянное «не иди», но морокам меня не напугать. Рябина в колючем венце надёжно защищает меня, красные горькие ягоды никому не позволят причинить вред – так матушка учила меня, так и будет.

Этой ночью я иду к ней, я несу ей тёплое лакомство, чтоб дало оно ей сил вернуться в наш дом и прогнать жену моего отца.

Фонарь гаснет в руке, и ветер взвывает вокруг, вздохом-хохотом разрывает завесу тумана, ненадолго обнажая холодную синеву густых сумерек. И впереди, там, где дорога сбегает к оврагам, а брусчатка сменяется песчаной насыпью, стоит моя матушка.

И я иду к ней.

* * *

Лампы мигают, и Мария хмурится недовольно – ветер сегодня такой, что того и гляди непогода разразится. В бурю при свечах-то сидеть удовольствие небольшое. Но сейчас, пока канун Дня Всех Святых в разгаре, свечи только в радость, а пламя в камине так уютно, так вкусно потрескивает берёзовыми поленьями.

На тяжёлом кухонном столе в мисках лежат сласти – и кругленькие пироги души, щедро усыпанные ягодами и цукатами, и леденцы, разноцветные, блестящие, как стёклышки, окатанные морем, и кексы с шоколадной начинкой. Мария смотрит довольно – ей в удовольствие возиться с выпечкой, перетирать специи, соединять простое, чтоб получить сложное, сладкое, необычное. Малая часть божественного творения, доступная женщинам, – лишь подобие великого, но Мария большего и не просит. Мысли её просты: вернётся Бригитта, будет хвалиться добычей, не чувствуя в детском восторге оков холода на руках и ногах, и потому нужно согреть молока с корицей и имбирём, чтоб пила она, грела ладони и оттаивала, розовея щеками, блестя глазами.

Как бы хотела Мария, чтоб так же легко могло оттаять и сердце маленькой падчерицы! Но она безукоризненно вежлива, равнодушна и холодна. Только и остаётся, что ждать да читать ей псалмы – раз недостает верных слов Марии, может, найдутся такие у царя Давида.

Когда она заканчивает перетирать специи для молока, ветер уже бушует со страшной силой, и начинают тонко дребезжать стёкла в рамах. Неспокойно делается, дрожат огоньки свечей. В каминной трубе гулко и страшно воет эхо, словно кто-то подшутить решил, да и вставил в щели бутылочные горлышки. Замирает Мария, смотрит на руки, на специи в ступке – чудится ей голос в ветре, женский голос, что повторяет и повторяет одну и ту же фразу, а какую – не разобрать.

Муж дремлет в гостиной с книгой в руках, ему спокойно, сытно и тепло, он не замечает хеллоуинской бури, как не замечал и тоску дочери, а до того – болезнь жены. С подступающей ночью Мария один на один.

Лампы мигают и гаснут, свечи истаивают одна за другой, оставляя только тонкие росчерки дыма. Ветер стучится в окна и двери, ломится в дом, но запоры крепки, и крест на стене не позволит никакому злу просочиться внутрь. За окном скулит, воет так отчаянно, нечеловечьи, так разумно, как не может выть и скулить всего лишь разгулявшийся ветер. Холод обнимает шею Марии, проскальзывает за шиворот, и она зажмуривается и молится, повторяя и повторяя «Pater noster», намертво въевшееся в разум ещё в детстве.

Когда старые часы в холле бьют девять раз, по стеклу стучат. Тук-тук. Тук-тук-тук. Так не могут стучать ветви, да и не растут деревья так близко к дому. Тук-тук. Подойди, Мария. Посмотри, кто пришёл к твоему дому, посмотри, кого сдерживают не двери и запоры – крест на твоей стене. Тук-тук. Тук-тук-тук. Или ты боишься, Мария? Что ж не боялась, когда хозяйкой вошла в этот дом, дом ведьмы?

Тук-тук.

Тук-тук-тук.

Мария сбивается, слова раскатываются с языка, непослушными бусинками разбегаются из-под пальцев – из памяти, стоит только потянуться за ними. Она немеет – всего на минуту или меньше, но этого достаточно, чтоб разобрать скрипучий человечий шёпот среди завывания ветра.

Тук.

«Мария…»

Тук-тук-тук.

«Послушай меня, Мария…»

Тук-тук.

«Впусти меня…»

Сжав прохладной ладонью деревянный крест на груди, Мария подходит к окну, отдёргивает шторы, не позволив себе усомниться и испугаться. Сегодня канун Дня Всех Святых, сегодня может быть что угодно.

Мария никогда не видела мать Бригитты, не было ни чёрно-белых фото с нею, ни портретов, да и муж отвечал на вопросы уклончиво, а сама Бригитта враждебно молчала, и Мария смирила своё любопытство. Но сейчас Мария узнаёт её с первого взгляда – мёртвую Бадб.

Она стоит – у самых окон, высокая, неестественно прямая, чёрные волосы плещутся на ветру рваным стягом, и вороньи перья мелькают в них. Руки – тонкие, исхудалые, нечеловечьи длинные, с загнутыми когтями хищной птицы. А лицо – худое, белое, острый подбородок, узкие губы, и над ними чёрный, лаково-блестящий вороний клюв, и глубоко сидящие ягодки-глаза, и перья от них вразлёт.

Смотрит Мария и думает – маска не по размеру, а сердцем знает уже – никакая не маска. Мёртвая Бадб, женщина-ворона стоит под стеною дома, стучит когтями в окна, не каркает – скрипит, и ветер бушует вокруг неё. Она поднимает к Марии маленькие блестящие глаза, говорит, губы и клюв двигаются вместе, жутко и страшно, и к женскому низкому голосу примешивается воронье карканье:

– Открой дверь, Мария.

И:

– Впусти меня в мой дом, Мария.

И:

– Спаси мою дочь, Мария.

Крест падает со стены.

Она входит – чёрная, ледяная, нездешняя, руки её пусты. Стоит в дверях и твердит:

– Помоги мне, Мария.

И:

– Спаси мою дочь, Мария.

Мария уже не слышит, взбегает по лестнице, подхватывает лампу со стеллажа, зажигает трясущимися руками. В комнате Бригитты тихо и пыльно, словно не час назад она ушла, а исчезла, растаяла со смертью матери. Пахнет ягодами, травами и бедой, серебряный крест почернел. Мария поднимает его, и тёмные вязкие капли стекают по металлу, лужицей собираются на столе.

Кровь.

Мария оборачивается, и женщина-птица уже стоит за её спиной, всё так же в дверях, не переступив порога комнаты.

– Спаси мою дочь, Мария.

Мария сжимает крестик падчерицы, липкая холодная кровь пятнает пальцы.

Сегодня канун Дня Всех Святых, сегодня мёртвые выходят говорить с живыми, обнимать живых, убивать живых. У Марии ладони холодеют от страха, сердце заходится в тоскливой аритмии – где юная Бригитта, что с нею стало, раз даже мёртвая мать явилась за помощью к живой мачехе?

Грех – якшаться с тёмными духами и мёртвыми ведьмами, но оставить ребёнка в беде – грех куда больший.

– Веди меня, – шепчет Мария, и Бадб исчезает.

Крест Бригитты Мария надевает поверх своего, и плотная белая блуза на груди тут же пропитывается кровью, пятно растекается по ткани, словно от выстрела, от безжалостного удара. На плечи – плащ, прикрыть домашнюю одёжку, в карманы – пироги и леденцы: откупиться от духов, швырнуть им в лицо подачку, чтоб успеть проскользнуть мимо. Пока она собирается, Бадб постоянно рядом, то в коридоре, то снаружи, за окном, то за спиною, в гостиной, где ещё тлеют угли в камине. Исчезает и появляется, неподвижная, и всегда, всегда за порогом комнаты.

Мария сбегает по крыльцу, мимо тыкв с погасшими свечами, мимо оборванных гирлянд и разбитых цветочных горшков. Ветер бросает в лицо сухие листья, гонит по небу лохмотья туч, взрезанные костяным серпом месяца. Бадб рядом – не идёт, не скользит, а маячит, видимая краем глаза, обернёшься – и исчезает. Длинное платье её отсвечивает то в синь, то в зелень, а сквозь прорехи видна кожа, белая, как луна среди облаков. Мария сжимает губы, удерживая на кончике языка молитву – взывать к Отцу рядом с мёртвой ведьмой и страшно и неправильно.

А Бадб шепчет:

– Поторопись, Мария.

И:

– У нас мало времени, Мария.

И:

– До полуночи до́́лжно найти Бригитту, до рассвета – вернуться.

Голос её, густой, жуткий, сплетается с ветром, звучит сразу со всех сторон. Мария дрожит, то ли от холода, то ли от страха, руки её, сжимающие плащ на груди, мелко трясутся. Тьма впереди становится матовой, густой и текучей, туман поднимается от земли, захлёстывает с головой.

– Откуда вернуться?

Мария думает, что уже знает ответ, и на душе темно от этого знания. В тумане голос её звучит тяжело и глухо, как мог бы звучать под высоким каменным сводом, повторяясь и повторяясь вместе с эхом.

Бадб молчит. Мария озирается, ищет спутницу, шарит в тумане ладонью. Неужели она предала меня? Неужели завела мёртвым тварям на поживу и бросила? Неужели всё это ловушка? И Бригитта – тоже?!

Она оборачивается, и Бадб стоит прямо перед ней, смотрит в лицо глазами-бусинками, тусклыми, не отражающими света. Марии едва хватает сил, чтоб не отпрянуть с именем Господа на устах.

– На изломе года бойся не мёртвых, – каркает ведьма, меж тонких белых губ мелькает чёрный язык, – бойся тех, кто никогда не жил.

– Куда мы идём? – пересилив страх, Мария хватает женщину-птицу за плечи, и вместо грубой ткани под пальцами скользят жёсткие перья. – Откуда мы должны будем вернуться?

Бадб медленно, словно через силу, качает головой. Вся она – печаль, отчаяние и любовь.

Она говорит:

– Доверься мне, Мария.

И:

– Иди за мной, Мария.

И:

– Спаси мою дочь, Мария.

И Мария верит. Идёт в густой туман, в холодную самайновую темноту за мёртвой ведьмой. Ей только и остаётся, что украдкой крошить пироги души на землю, отмечать тропу сквозь безвременье и надеяться отыскать по ней путь обратно.

* * *

Иголочки тиса шелестят под моей ладонью, а ягоды, стоит их задеть, каплями крови скатываются под ноги. Матушка маячит впереди, ведёт меня и ведёт, дальше от города, в лес, к озёрам, к старым камням и старым могилам.

Мне бы крикнуть «Постой!», мне б окликнуть её, дотянуться до неё, да не осмеливаюсь, не решаюсь связать её звучанием живого имени. Иду и иду в темноту, земля проседает под каблучками, мох мягчайшим ковром пружинит под ногами. Дальше и дальше, к холмам и вересковым пустошам, за тенью, чьи глаза мерцают, как луны в прорехах туч.

Фонарь я бросила ещё в пригороде, и теперь двумя руками прижимаю пирог души к груди. Почему матушка не остановится, не заберёт подношение, не преломит со мной хлеб, не вернётся по моим следам? Почему ведёт дальше и дальше?

Туман оседает к корням кряжистых деревьев, нежно обнимает ноги, но поднимается не выше щиколоток. Стыло, стыло и жутко. Едва заметно блестит паутина – тонкие нити, унизанные каплями, даже в темноте – слишком тёмными, чтобы быть всего лишь росой. Распущенные пряди то и дело цепляются за низкие разлапистые ветки, натягиваются до боли, до слёз из глаза, словно незримые духи, выглядывая из коры, из глубины вековых колец, острыми пальчиками, крошечными коготочками вырывают мне волосы, чтобы свить из них что-то – гнездо ли, паутину ли.

Стыло. Стыло, жутко и холодно, даже слёзы не текут, в уголках глаз замерзают. Кажется, от матушки веет зыбкой стужей, от которой листья белеют, и трава покрывается иголочками инея. Кожа её бела, белее ледяного месяца в небесах, и мягко сияет среди темноты, нежно и ясно, так, что и фонаря не нужно. Матушка оглядывается, манит меня, молчит и улыбается, и я стараюсь улыбнуться в ответ, да замёрзшие губы не слушаются.

Как же прекрасна она, моя матушка! Как же тонка, как же бледна, как же черны её волосы, плащом скользящие по спине, и ни одна ветка, ни один куст не смеют коснуться её колючими лозами! Перед ней расступаются вековые деревья, травы покорно стелются под ноги, ложатся спиралями, подобными древним знакам на камнях.

Она выводит меня на вересковые пустоши, розовато мерцающие в темноте, словно звёзды с неба осыпались и блестками замерли среди отцветших веточек. Я узнаю места, я узнаю дорогу к старым развалинам и могилам. Как же мы так быстро сюда попали, какими тайными тропами срезали путь, где и у кого взяли взаймы часы и минуты, что выстелили нам дорогу к аббатству?

Под пустым сводом, на пороге без дверей матушка останавливается и ждёт меня. Тянет ко мне тонкие ладони, и холод становится нестерпимым, скользит по плечам со змеиным шелестом, обвивает горло. Веточки венка обрастают инеем, и обледеневшие ягоды рябины беззвучно падают под ноги, одна за другой.

Матушка улыбается. Тени сгущаются за её спиной, у них узкие глаза, ледяные, как далёкие искорки звёзд, длинные когтистые руки, покрытые зеленоватой корой тела. В мягком сиянии матушки они – тёмные, ожившие древа, засохшие, истощённые, жаждущие. Они толпятся в темноте среди руин, они ждут, когда я подойду ближе.

Матушка улыбается, и губы её растягиваются в жуткую зубастую гримасу, подобную той, что больше года назад мы вырезали на самой большой тыкве из урожая.

Матушка? Что с тобой, матушка? Но слова не идут из горла, язык бесполезной тряпочкой застыл во рту, губы спеклись в колючую корку.

Только в ладонях ещё тлеет уголёчек тепла, драгоценная искорка домашнего уюта, которой не страшен могильный холод безымянных гостей из-под холмов.

* * *

Туман мягок, как взбитая перина, но Мария не верит в хеллоуинские обманки, крошит и крошит пироги под ноги. «Если не тропу отмечу, то хоть духов умилостивлю», – думает она и шагает ровно и уверенно, ни камни под ногами не скользят, ни трава не проседает. Чёрная Бадб впереди разрезает собой матовую белизну марева, только и видно, что мелькание перьев то в ворохе волос, то в подоле платья.

Где идут они? Не различить примет, всё сокрыл туман, только и можно ловить носом запахи, да пытаться разгадать, где мёртвая ведьма ищет свою дочь. Вот влажный, тяжёлый, пряный запах старых деревьев, вот кисловатый – подгнившего мха да лишайника, вот свежий и чистый – с бездонных озёр. Древнее, равнодушное, не знающее слова Божьего обступает со всех сторон, не то давит, не то наблюдает.

– Что с Бригиттой? – спрашивает и спрашивает Мария, но женщина-птица молчит.

– Что с Бригиттой? – твердит Мария, и имя падчерицы ей заменяет молитву. Ты грешишь, Мария, говорит она себе, покайся, Мария, и спеши домой, пока не поздно, не следуй за ведьмой, не следуй за мёртвой ведьмой, не следуй за первой женой своего мужа. Разве осмелилась бы Ева ступать след в след за Лилит?

«Что с Бригиттой?» – спрашивает у себя Мария и продолжает идти за Бадб. «Что с Бригиттой?» – твердит себе Мария и шагает быстрее. «Что будет с Бригиттой, если я отступлюсь?»

Мария запрещает себе даже думать об этом.

Может, в её сердце недостаточно любви, чтоб отогреть заледеневшее сердце девочки, но её хватит, чтоб не оставить Бригитту среди стужи хеллоуинской ночи.

В небесах гудит ветер, несёт тучи, несёт жутких воздушных змеев, сорванных с привязи у ферм. Непролитый дождь застывает в воздухе, обращается в колючие кристаллы, что белой манной лягут на землю, скроют следы ночи излома года.

Мария не может вспомнить такой же холодной осени.

Надеется и эту – не вспоминать.

Бадб впереди замирает, туман тут же обступает со всех сторон, пряча и тропу под ногами, и небеса в колючей россыпи соляных крупинок-звёзд. Даже запахов не остается. Только косматые тени клубятся, снуют вокруг, словно падальщики, поджидающие свою трапезу.

Мария не сразу замечает, как мелко и часто вздрагивают плечи Бадб. Мёртвая ведьма стоит прямо, гордо вздёрнув голову, только когти сжимаются и разжимаются, словно пытаются схватить кого-то, да не могут. Подходить к ней страшно, прикоснуться к ней немыслимо, но стоять в густой молочной тишине, пока вокруг разворачивается ночь кануна Дня Всех Святых, ещё страшнее.

Ладонь ложится на чёрные жёсткие перья, влажные и прохладные, словно их хозяйка летела сквозь бурю – а может, так и было, и что для живой христианки туман сомнений, для мёртвой ведьмы – шторм древних, непознаваемых, безымянных сил. Бадб оборачивается через силу, на матовом жутком клюве – белые отблески марева.

– Я больше не слышу зова дочери, – почти беззвучно говорит она. Человечьи губы кривятся жалко, как у плачущей, но воронье лицо спокойно и безучастно, глаза-бусинки глядят не моргая. – Я больше её не слышу.

Сердце Марии сжимается, у самых ног распахивает пасть бездонная пропасть горя, но с губ сами собой скатываются тихие слова псалма, даруя не утешение, но надежду. Бадб слушает, склонив голову.

– …водит меня к тихим водам… – повторяет женщина-птица, и плечи её расслабляются.

– Веди меня, Бадб, – говорит Мария, когда последние слова псалма затихают в тумане. – Веди меня к своей дочери, веди меня к Бригитте. Мы спасем её, обязательно спасём, ибо сердце твоё – любовь, и потому не ведает зла. Веди меня, Бадб. Мы успеем.

Мария обнимает её черные плечи, нежно касается губами оперённого лба. Бадб вздрагивает, словно пробуждаясь ото сна, сжимает птичьей когтистой лапой мягкую ладонь Марии, осторожно, чтоб не поранить.

Дальше они идут рука об руку.

Туман расступается перед ними, расползается, как ветхая, на глазах истлевающая ткань. Бескрайние поля верещатника вокруг, серо-розовые, усыпанные мелкой колючей росой. Подол домашней юбки Марии тяжелеет, а кровавое пятно на груди расползается шире и шире. Мерно и медленно накатывает острый и свежий запах близкой воды, к нему примешивается стылость старых камней и могил.

– Если дьявол где и похоронен, – шепчет Мария, – то именно здесь.

Страх сотрясает её всю, и даже воли, даже любви к Бригитте уже недостаточно, чтобы продолжить путь. Бадб оборачивается к ней, едва проводит чёрными когтями по щеке в неумелой попытке ободрить.

– Не дьявол, Мария, нет, – шепчет она, чёрные перья в рукавах её платья взметаются, словно крылом укрывают Марию. – Есть те, кто старше его, есть те, кто хуже его. И они не похоронены, нет. Они ждут.

Легче не становится.

Каменные плиты под ногами зыбки, как болотная топь, и каждый шаг даётся тяжело, словно к ногам пушечные ядра приковали, словно впереди – Страшный суд, и нет надежды его отсрочить.

Мимо остовов стен, мимо провалов дверей и окон, мимо крестов. В тумане они выкрали время, выгадали расстояние, но всё равно опоздали.

За разрушенным сводом, среди арок уцелевшего внутреннего двора аббатства стоит Бригитта, глаза её закрыты, а лицо под тонкой корочкой изморози безмятежно, как во сне. Венок на её голове засох, оброс иголочками инея, серебряным обручем обхватил волосы – побелевшие, потерявшие чёрный цвет. А за спиной девочки стоит белая дева, сияющая, как ледяная статуя, облитая светом полной луны, и тонкие её руки лежат на плечах Бригитты, и ясные её глаза опущены на Бригитту, и тонкие красивые губы нашептывают Бригитте белые сны, полные стужи и покоя.

У неё лицо Бадб – искусная маска, за которой искрится бескрайняя пустота ночного неба.

Позади них чернеет огромное дерево, грозное, величественное, и даже в темноте кора его влажно отблескивает алым, словно напитанная тысячей и тысячей жертвоприношений. Древний ствол неведомой силой скручен спиралью, а корни аркой вздымаются из земли. Мнится: есть что-то за этой аркой, что-то, кроме земли и коры – ибо там, в темноте, не знавшей света, тает даже ледяное сияние белой девы.

Чёрные вздутые корни змеями обвивают ноги Бригитты, тянутся вверх, чтоб оплести, спеленать, поглотить, затянуть белую кожу корой; годовыми кольцами, словно жёстким корсетом, сдавить грудь, пережать горло, язык обратить в нарост лишайника, глаза – в мелкие сучки. Но в руках девочки, накрепко прижатых к груди, искрится что-то, тлеет угольком, отогревает от белого хлада, сдерживает чёрные корни. Даже ледяная дева за спиной Бригитты только и может, что нашептывать сказки, чтоб девочка сама разжала руки, сдалась, погрузилась в пучину вечного сна.

Запрокинув голову, отчаянно кричит Бадб, и вороний вопль её разбивает холодную неподвижную тишину. Вздрагивает Мария, в горсти сжимает деревянный крест на груди. Серебряный, кровящий без остановки, невыносимо холоден, чтобы даже помыслить о прикосновении к нему. Слов для молитвы не находится, да и закончилось время молитв.

Самайн развернул над озёрами и лесами свои крылья.

Время боли, время холода, время тайны.

Ресницы Бригитты дрожат, иней осыпается с них. Девочка медленно, слишком медленно выбирается из тенет чародейского сна. Ледяная дева за её спиной всё ещё улыбается безмятежно, вот только ясные глаза устремлены на Бадб, и плещется в них ярость метели.

– Отдай мою дочь! – кричит Бадб, и карканье бесчисленных воронов вторит хриплому, отчаянному голосу женщины. – Отдай мою дочь!

– Мама?

Голос Бригитты только угадывается, слишком тих он, слишком крепко сшиты её губы холодом. Сердце Марии болезненно сжимается – даже в этом тихом шепотке столько тепла, столько любви, сколько ни разу она, Мария, не слышала от Бригитты. Зависть и горечь покусывают пятки, но отступают, раздавленные смирением: она всего лишь жена её отца и никогда не заменит мать, как бы того ни хотела.

Но разве из-за этого будет она любить девочку меньше? Разве из-за этого меньше тепла отдаст ей?

– Спи, моё дитя, – нежно поёт белая дева, гладит тонкими полупрозрачными ладонями волосы Бригитты, и они белеют под её прикосновениями, – сладок твой сон, и я буду его хранить.

– Бригитта! Бригитта! – надрывается Бадб, налетевший ветер взъерошивает перья, и рядом со сладкоголосой ледяной девой она – безобразный монстр, не женщина и не птица.

Бригитта моргает сонно, хмурится, всё сильнее и сильнее прижимая ладони с драгоценной искрой тепла к груди. Что она видит? Бескрайние белые поля, ледяные дворцы, стеклянные башни затонувшего города?

Игра закончилась. Но теперь очередь Марии вести.

Каждый шаг даётся через силу, каждый шаг – по незримому мосту над бездной. Иней хрустит под ногами. Бадб, словно враз ослепшая, плывёт следом. «Бригитта», – шепчет Мария, и имя падчерицы заменяет ей имя Господа, «Бригитта», – повторяет Мария, в страхе черпая силы, «Бригитта», – зовет Мария, и в светлых глазах девочки мелькает привычное, обыденное раздражение.

Шаг за шагом, слог за слогом приближается к ней Мария, холод кусает её щёки, дерёт её руки, но за спиной шелестит перьями Бадб, и от мёртвой ведьмы холод отступает. Сень чёрных крыльев плещется вокруг Марии («Что скажет пастор? Какую епитимью наложит?»), и под их защитой последние шаги даются легче. Иней на камнях расходится спиралями, иголочки лежат одна к другой, сверкают остро и ясно, но Мария бестрепетно опускается на колени перед Бригиттой, ломая рисунок.

Как же бела бедная девочка! Как же она заледенела – как сердце её, после гибели матери! Где бы сил найти, обнять её, отогреть, утешить? К какому святому воззвать, кого о помощи молить?

Мария знает уже – только себя.

Её крупные, мягкие ладони ложатся поверх заледеневших пальцев Бригитты, нежно оглаживают их, пытаясь растопить тонкую корочку наледи. Мария чует мягкое тепло от искры в ладонях девочки, и кощунственно ей самой от него греться. Она дышит на ладони падчерицы, пытаясь разогреть их, своим теплом поделиться, но пар изо рта обращается в колючие крупинки, изморозью ложится на кожу.

– Бригитта, – тихо зовет Мария, вторя надсадному крику Бадб, – ты так замёрзла. Проснись же, тебе нужно домой.

Девочка хмурится, недовольно поводит плечами. Корни у её ног со змеиным шелестом расползаются в стороны. Бригитта смотрит не на Марию – на чёрную женщину-птицу за её спиной.

Оглядывается на прекрасную ледяную деву, с нежной улыбкой и ядовитым языком.

– Мама?

– Спи, моя милая, – тут же откликается белая дева, тянется к лицу девочки, к её ладоням. – Освободи руки, освободи мысли, с пустыми ладонями засыпай.

– Не верь ей, Бригитта! – каркает Бадб, страшные птичьи когти сжимаются, словно вцепившись в жертву. – Заклинаю тебя, не верь ей!

Девочка только больше съёживается, отстраняется и от белой, и от чёрной, смотрит затравленно. В уголках глаз успевают блеснуть капельки слёз – и тут же льдинками падают вниз, на древние камни аббатства. Холодно, как же холодно, могильная стылость оплетает ноги, поднимается от коленей, но Мария стоит неподвижно, не отпускает рук Бригитты, не опускает ладоней. Мнится ей: стоит глаза отвести, ладони отнять – и исчезнет Бригитта, растворится в тумане, разлетится снежинками, обернётся первым ноябрьским снегом.

– Только тебе выбирать, Бригитта, – шепчет Мария, глядя в глаза падчерице, не пряча от неё ни мыслей, ни чувств. – Только тебе выбирать, где остаться, с кем остаться. Я могу только предложить – руку, тепло, помощь. Но выбор всегда лишь твой.

Девочка верит. Да и как не верить, когда ладони мачехи – мягкие, тёплые, живые – единственное, что её греет, кроме искорки в ладонях, кроме лакомства в подарок матери, кроме хеллоуинского подношения мёртвым, щедро сдобренного ягодами и кровью?

Тени скользят вокруг, всё ближе и ближе, и глаза у них – ясные и колючие, как у ледяной девы с лицом Бадб. Скрипят и стонут без ветра, тянут руки-ветви – вцепиться, отшвырнуть прочь, исхлестать, прогнать!

– Уже слишком поздно, – ласково шепчет белая дева, – она уже с нами, она уже наша.

Птичий грай за спиной, отчаянные, мощные хлопки крыльев, чужая боль кисла на вкус, как негодное вино.

– Ещё не поздно, – шепчет Мария падчерице. – Ещё не поздно. Только тебе выбирать.

Прочитать бы молитву, да слова не идут на ум, найти бы поддержку в псалмах, да который к месту? Мария снимает серебряный крест, кровь с него льётся бесконечной струйкой, и она темна и холодна, как у мертвеца. Бригитта склоняет голову, позволяя надеть на себя крест, только на миг прячет взгляд, шепчет:

– Кто из них – настоящая?

Мария прикрывает глаза, дыхание замирает, словно каменная плита легла ей на грудь. Она и хотела бы подсказать, да не смеет. У Самайна свои законы, и ни живым христианкам, ни мёртвым ведьмам не под силу их нарушать. Только и остаётся, что склониться и отойти.

Бригитта выпрямляется гневно, отнимает от груди ладони, и лежит в них круглый ладненький пирожок, усыпанный ягодами, такими алыми, что и в густой черноте самайновой ночи горят они самоцветами. Бесценный дар для близких и любимых, откуп от сил древних и голодных.

– Кто из вас – настоящая? – спрашивает Бригитта, переводя требовательный взгляд с чёрной на белую, с белой на чёрную. Голос её звенит, как тетива, слова её выпущенной стрелой рассекают ледяное чародейство, туманную мистику.

Но ответ ей искать самой.

Кого же она жаждала увидеть в эту ночь, к кому бежала сквозь туман, чей плач слушала по ночам вместо колыбельной? Кто из духов – её мать? Та ли, что путеводной звездой вела сквозь лес, улыбалась нежно, гладила по волосам да пела колыбельные про стеклянные башни и затопленные города? Та ли, что чёрной птицей замерла за спиной нелюбимой мачехи, укутанная перьями, обезображенная клювом и когтями, кричащая яростно, рыдающая отчаянно?

Кому отдать подношение?

– Оставайся со мной, моя милая, – шепчет белая дева, и глаза её сияют, как луна сквозь прорехи в тучах. – Оставайся со мной, не этого ли ты так хотела?

– Я люблю тебя, Бригитта, – шепчет женщина-птица, бледные губы кривятся жалко, опускаются бессильно руки, облетают на камни чёрные перья. – Я люблю тебя, доченька. Как бы я хотела, чтоб ты осталась со мной! Но больше хочу – чтобы ты жила.

Бригитта молчит, молчит, ибо время для слов закончилось. Ей ли не помнить сказки, что шептала над её головою мать, старые сказки для чёрных месяцев, когда за стенами только стужа и тайна? О тёмных жителях полых холмов, о бесплотных гостях с той стороны реки, о нечеловечьих созданиях, блуждающих среди домов с Самайна по Йоль. И что объединяло их всех – как бы они ни были похожи на людей, как бы ни маскировались, ни льстили, ни лгали, желая проникнуть в дома, занять место, им не предназначавшееся, они не умели любить. Любовь была настолько для них чужда и непознаваема, что даже говорить о ней они не могли.

И потому Бригитта не сомневается.

Она протягивает женщине-птице пирог души, руки её дрожат, и в этом робком жесте больше любви и доверия, чем во всех словах, чем во всех молитвах, что за свою жизнь прочитала Мария.

Длинные руки Бадб тянутся к девочке, накрывают её ладони, помогают разломить золотистый круг пирога. Марии же – смотреть, замирая от восторга, счастья и зависти.

– Я не успела выпустить тебя в небо, птенчик, – шепчет женщина-птица, и половина пирога души в её когтях становится полупрозрачным слюдяным полукругом луны, – и ты поймала меня в капкан своей тоски. Пришла пора отпустить меня, Бригитта.

– Нет! Матушка, не покидай меня!

Бригитта плачет, слёзы искрятся на побелевших от холода щеках, но боль её – утолимая, боль примирения с утратой, и Мария сможет найти слова, чтоб утешить девочку, обязательно сможет…

Сияние сползает с белой девы, как солнечное пятно соскальзывает со стены на пол, тускнея и исчезая. Ослепительная, ледяная белизна оборачивается могильной стылостью, хрупкостью костяного фарфора, чья кромка острее любого лезвия. Глаза у белой девы сверкают грозно и колко, а от улыбки кровь замирает в жилах, скованная дыханием последней зимы.

Белая дева смотрит на Марию, улыбается, чуя и боль её, и тоску, и зависть – да к кому, к мёртвой ведьме! Слова её, словно тонкие змеи, шелестят по камням, вползают в уши, чтобы отравить разум, посеять смуту, сломить волю.

– Мария, иди ко мне, Мария, иди ко мне и приведи девочку, иди ко мне, и в ледяном сне среди башен затонувшего города, что прекраснее всех городов на свете, она полюбит тебя, Мария, она склонится перед тобой, Мария, ты заменишь ей мать, Мария…

Но Мария сжимает крест, ткань на груди загрубела, задубела от тёмной крови, и волей-неволей проскальзывает мысль обыденная, совершенно неуместная здесь, среди серых развалин аббатства, под бархатом ночного неба: а отстирается ли блуза?

И наваждение белой девы разбивается, не успев подчинить Марию.

– Дома ждёт тёплое молоко и корица. Ты замёрзла, Бригитта, пойдём домой, – говорит она, не чувствуя уже ничего, кроме усталости и спокойствия.

– Возвращайся домой, – вторит Бадб, – возвращайся в тепло, доченька.

Мария ловит ледяную ладошку Бригитты, спешит выйти из-под обрушенных сводов аббатства, да обратная тропка исчезла, словно сам лес шагнул им навстречу, выпростав корни-арки из мёрзлой земли.

Белая дева смеётся, и смех колючками падает под ноги.

– Оставайся со мной, Бригитта, – нежно поёт она, не скрывая пасть, полную острых зубов, – оставайся со мной, в царстве под холмом, в городе под водой, ибо иного ты уже не увидишь!

Тьма обрушивается водопадом, пряча и серые камни, и белую деву, и колючие звёзды в небе, и тропу среди тумана. Мария только крепче стискивает ладонь Бригитты, пока та не вскрикивает от боли. Но даже тогда не просто заставить себя ослабить хватку – вдруг вырвут её из рук, отберут, унесут?

Слишком близко врата Аннуина, слишком близок час их открытия. Бадб в тоске запрокидывает голову, словно пытаясь удержать слёзы, забыв, что вороньи глаза плакать не могут. Мёртвая ведьма знает, кому служит белая дева, знает её господина – мастера охоты, лучшего загонщика, белого, яркого, сиятельного.

Знает, что его гончие только и ждут часа, чтоб вырваться из бездонного мира, знает, что врата вот-вот откроются, знает, что пощады живым не будет.

Лучше бы и правда здесь похоронили дьявола.

– Матушка? – шепчет Бригитта, и тоска подсказывает Бадб решение – единственно верное.

– Я здесь, моя девочка. Пока ещё здесь.

Она приняла пирог души из рук дочери – ровно половину, по древним правилам. Слишком мало, чтобы вернуться. Достаточно, чтобы притвориться живой. Слюдяной полукруг в птичьих когтях тает, рассыпается искорками, и золотистые крупинки поднимаются над Бадб, оседают пыльцой на плечах и перьях, на клюве и когтях.

И они исчезают, оставляя вместо себя нагую плоть и человечье лицо.

На одну ночь Бадб подобна живым – и так же слаба и беззащитна, как и они.

Последняя крупица её силы расправляет огромные чёрные крылья за её плечами, вспархивает вороной – самой огромной, самой чёрной из тех, что когда-либо кружились над полями битв.

Но глаза у неё – светлые, такие же ясные, как и у Бадб.

Мария смотрит с молчаливым ужасом – но не перед богопротивным ведьмовством. Она понимает. Она и сама поступила бы так же.

– Береги мою дочь, Мария, – улыбается Бадб бескровными губами, и впервые к её хриплому шёпоту не примешивается карканье. – Даже зная, что я не приду, не смогу прийти, чтоб проверить тебя, напугать, наказать – береги, заклинаю!

Мария смотрит серьёзно, лицо её черно, как на похоронах.

– Ты ошибаешься, ты будешь рядом. Ибо в любви своей – ты свята не меньше, чем те, в чью славу возводят церкви, те, к кому мы обращаем сердца и молитвы. Я буду просить Господа за тебя, Бадб. Он услышит меня, обещаю.

– Благословенна будь, – одними губами отвечает Бадб, склоняется к Марии, целует её – как собственное дитя.

Она берёт за руки Марию и Бригитту, нежно сжимает их пальцы, и тепло, и легко ей, что сейчас она может не бояться, что изранит их чёрными вороньими когтями. Земля дрожит под их ногами, ходит волнами, словно гигантский змей ворочается в недрах, пробуждаясь после долгого сна.

– Бегите, – говорит Бадб, – бегите и не оглядывайтесь, бегите и не вслушивайтесь в завывания ветра. Птица укажет вам путь.

Она отпускает их, отталкивает их, и светлоглазая ворона взмывает над ними, летит прочь, сквозь тьму, туда, где клубится туман тайных троп.

И уже в спину шепчет:

– Не горюй обо мне, Бригитта.

И оборачивается навстречу хозяину охоты и белошёрстным, красноухим гончим его.

* * *

Птица летит перед нами, то взмывает, то пикирует к самой земле, склёвывая с земли крошки, золотистые, словно искры из очага. Сзади воет страшно и дико, но жена моего отца идёт рядом, держит меня за руку и шепчет, шепчет свои молитвы, и за ними мне не расслышать в вое ветра крика – звериного ли, человечьего ли.

Хочется вырвать ладонь из её мягких тёплых пальцев, броситься назад, к матери, обнять её, и не отпускать, ни за что не отпускать! Даже перед лицом смерти держать её руку. Но жена моего отца держит крепко, и я благодарна ей за это.

Матушка ясно высказала свою волю, и она взросла на её любви. Я могла бы пренебречь и волей её, и доверием – о, я почти готова так и сделать! – но не любовью.

И потому я возвращаюсь вместе с женой моего отца по тропинке из хлебных крошек.

На околице города ворона кричит трижды и улетает, исчезает, чёрная, в черноте предрассветного неба. На глаза наворачиваются слёзы – вот и последняя часть матушки покинула меня, оставила одну. Но жена моего отца, мягкая, белокурая женщина, так не похожая на матушку, вздыхает прерывисто, словно от невыносимой потери, смаргивает слёзы и говорит:

– Она всё равно рядом, Бригитта. Бадб всегда будет рядом с нами.

И голос её дрожит.

Матушка оставила меня не одну.

Дома, растопив очаг и заново согрев молока, мы молчим. У тыкв улыбки почернели, а на их макушки медленно опускается белая крупа – первый снег. Смерть сама победила смерть, чтоб торжествовала жизнь. Мне же только и остаётся, что достать свою половинку пирога, остывшего, зачерствевшего, словно не ночь прошла, а год. Это хлеб, всего лишь крошащийся хлеб и немного ягод.

Но я разламываю его пополам и делю с Марией.

Король под горой

Канцлер в который раз проверяет ключи. Его руки дрожат.

Здесь, в отдалённом монастыре у подножия гор, ещё мирно. Война не докатилась в эти земли, не дотянулась жадными руками, выжигая заповедные леса и отравляя реки кровью и мазутом. Но пепел с неба сыпется и здесь.

До неприметной дверцы в основании центральной башни идти всего пару минут. Перебежать через двор, по старой, гладкой от времени брусчатке, спуститься по неровным, вырубленным в скале ступеням. Самое страшное – дальше. Ключи, массивные и зеленоватые от времени, неприятно холодят руки, тянут вниз, пригибают к земле.

Пора.

Дверь удаётся найти не сразу, хотя канцлер не раз внимательно изучил древние тексты, легенды и апокрифы. Она слилась со скалой, тяжёлые плети дикого винограда увили основание башни, тянулись выше, верно прятали все секреты. Сопровождающим пришлось вырубить все лозы и вьюны, прежде чем удалось обнаружить тяжёлые створки.

Простые, ни рисунка, ни надписи, ни орнамента, даже замочную щель – и ту отыскали с трудом. Канцлер замирает в сомнениях, поднимает лицо к небу. Серое, свинцовое, осеннее, оно уже должно сеять мелким первым снегом, который сладко пахнет холодом, сном и покоем, но к земле летит только мелкий крупитчатый пепел. Канцлер облизывает губы, и кисловатый металлический привкус остаётся на языке.

Правильно ли он поступает? Во всех текстах, во всех источниках авторы заклинали забыть о тех, кто спит под древней башней у северных скал, не тревожить их сон. Только если другого выбора нет, только если беда настолько велика, что человечьими силами её не одолеть, только тогда можно спуститься по неровным вырубленным ступеням к древней двери и потревожить то, что за ней.

Да и то – не стоит. Ничего этого не стоит.

Ключи звенят в дрожащих руках, попасть в замочную скважину удаётся не с первой попытки. Канцлер всё ещё сомневается в своём праве, хоть и понимает – нет иного шанса сохранить свою страну, свой народ, его язык и историю, его дух и легенды. Враги пришли не завоевывать – уничтожать. Королева-мать убита, инфанта и его маленькую сестру успели вывезти и спрятать, но поможет ли это, если враг с огнём и мечом пройдёт из края в край, оставляя на карте только безымянную выжженную область, о которой забудут через пару поколений?

С неба падает пепел, и лучше открыть дверь сейчас, воспользоваться призрачным, жутким шансом на спасение, чем ждать, когда к стенам монастыря подкатят танки и минометы, и удар артподготовки выжжет здесь всё до самого сердца скал. Даже тех, кто спит за дверью.

Канцлер закрывает глаза, с трудом проворачивает ключ. Поздно сомневаться на пороге. Раз уж он сюда пришёл, значит, решил уже, что вправе тревожить сон древних. Щелчка замка он не слышит, но тяжёлые створки беззвучно вздрагивают, приоткрываясь. За ними густая первобытная тьма.

– Фонарь, пожалуйста.

Голос его почти не дрожит. Один из сопровождающих подаёт ему массивный мощный фонарь, остальные зажигают свои, поменьше и послабее.

Спуск запомнился слабо. Узкий коридор, нависающий над головой свод, весь в прожилках кварца и слюды, неровные ступени, слишком большие пролёты для человечьих ног. Мысли канцлера вращаются по кругу: как их разбудить, что им сказать, смогут ли они понять его, ведь язык сильно изменился с тех пор, как они заснули. В одном канцлер не сомневается: назад он уже не поднимется, как и все, кто идёт вместе с ним. Сопровождающие, правда, об этом не догадываются. Не стоит им знать, что дремлет под скалой.

Лучи света вспарывают тьму тонкими белыми иглами, выхватывают ненадолго уступы ступеней, бесконечную каменную лестницу, окончание которой теряется в темноте. Стылый холод обжигает ноги даже сквозь толстую подошву.

Арочный свод – единственное, чего коснулся здесь резец человека, выводит в огромный зал. Звуки гулко разлетаются к стенам, словно потревоженные летучие мыши. В пятнах света мелькают древние мечи и секиры, топоры и щиты, мелкой чешуёй блестят рассыпанные монеты, столь старые, что аверс и реверс истёрлись, не различить уже на них профиль властителя.

На высоких каменных постаментах покоятся статуи воинов, в сжатых руках – верные мечи. Кажется, от древности они уже утратили цвет – если когда-то и были белыми, то теперь серый выпил все цвета, обесцветил их до призрачной хрупкости, заострил каменные черты.

Тихо звякают монеты под ногами, кто-то из сопровождающих отпихивает носком ботинка выкатившийся под ноги кубок. Кажется, его дребезжание будет столь оглушительно, что свод вздрогнет, уронит на святотатцев тонны камня. Но тишина такая густая, настоявшаяся за многие века, что любой звук гаснет в ней, не успев родиться.

Как же их разбудить? Да и можно ли ещё разбудить?

В конце зала на высоком троне сидит человек. Массивный, с тяжёлыми чертами лица, спутанными волосами, он уронил голову на грудь, словно в глубоком сне. На коленях лежит топор, лезвие всё в выщербинах и, кажется, пятнах крови.

Вот он, Король под Горой. Первый властитель, герой легенд, спаситель страны. Спит вместе со своей верной дружиной, ждёт, когда на его родину обрушится столь большая беда, что крики и плач пробьются сквозь толщу камня и разобьют оковы сна.

Только некому уже кричать.

Канцлер облизывает пересохшие губы, сглатывает. Горло дерёт, словно наждаком. Кровь его, старая, густая, уже давно не горяча. Но, может, Королю хватит и её.

Пока сопровождающие озираются в недоумении, разглядывают старинные богатства в электрическом свете фонарей, канцлер подходит к огромному гонгу и, больше не позволяя себе сомнений, бьёт в него. Тишина разлетается на куски, как хрупкий фарфор от удара о камни. Глубокий низкий звон вибрирует, пробирает до нутра, будоражит.

Король открывает глаза.

Канцлер заставляет себя не опускать взгляда, не отворачиваться, не склонять шею в поклоне. Радужка Короля – алая, такая яркая, что светится в темноте. Зрачки его не отражают света.

Голос его – скрип несмазанных петель.

– Орлы ещё кружат над вершиной горы?

Голос канцлера ничем не лучше, с болью и кровью он выдавливает из сжатого горла свои последние слова:

– Нет в небе больше орлов.

Король улыбается, обнажая в усмешке клыки[1].

Погоня

Его следы пахнут осенью и первым морозом. Он хорош в охоте и погоне, я – в выслеживании. Потому-то, как только колесо года повернёт от Литы к Мабону, я пускаюсь в дорогу. Времени у меня – до Самайна, до холодного дня межвременья, и не было ещё случая, чтобы я опоздала.

Он, конечно, знает простые правила: не ночевать на одном месте дважды, не есть там, где спит, не готовить там, где ест… Не могу сказать, что это сильно усложняет мне задачу. В северных лесах я читаю его следы во мху, нахожу остатки кострищ и смазанные пятна крови жертв – и не всегда это звери. На сером холодном побережье, где соль и йод заглушают его запах вернее любых чар, я иду по цепочке из блестящих слюдяными искорками гладких камней, ракушек и водорослей, выброшенных волнами на берег. Умирание – вот что выдаёт его, куда бы он ни шёл. Маленькие следы смерти, столь незаметные, что легко принять их за обычный порядок вещей.

В этот раз я догоняю его в большом городе. Здесь в густой черноте ночи всеми цветами сияют стеклянные башни, их острые шпили теряются в небесах, и тучи, как огромные киты, медленно огибают гладкие прозрачные грани.

– Уж не новый ли это Ис? – спрашиваю я сама себя.

О, как я благодарна ему, что преследование завело меня в этот уголок мира!

Но я не тешу себя надеждой, что он прячется здесь только ради того, чтобы я насладилась хрупкой стеклянной красотой этого города. Всё гораздо проще – здесь много, слишком много людей, и его след теряется на перекрёстках дорог.

Год за годом я нагоняю его и не сомневаюсь – и на этот раз ему не уйти. Я хожу по улицам, серая и незаметная, спускаюсь под землю, в каменные чертоги, поднимаюсь к самым небесам – к шпилю одной из башен. Его следы пахнут осенью и первым морозом. И я беру след.

Я настигаю его за пару ночей до Самайна, когда сухие листья ржавым ковром укрывают земли, а деревья стоят чёрные и голые, как обожжённые. Он сидит на крыше, на одной из тех, откуда открывается прекрасный вид на сияющие стеклянные башни. И откуда почти не различить многоногого, многоголового змея из человеческих тел.

Он чует моё присутствие куда острее, чем я его.

Иногда мнится, что он поддаётся мне, останавливается и ждёт, когда же я возьму след, нагоню его, приду за ним. Ибо есть в этом мире обычаи и законы, которые даже ему не нарушить.

– Отсюда кажется, что Ис вознёсся со дна океана наполнить сердца людей неумолчной красотой и хрустальным перезвоном. Или Инис Витрин вернулся из пелены туманов.

Голос его тих и печален, ибо знает он – нет в этом городе ничего от прекрасного Ис.

Я не знаю, что ему ответить. Не для меня эти размышления, не для меня печаль по безвозвратно ушедшему. Я только и могу, что гнаться за ним от Литы до Самайна, а настигнув, сказать:

– Господин мой, пора. Господин мой, врата скоро распахнутся, и пробудится змей. Слышите ли вы, господин, как воют в тоске ваши гончие? Час охоты близок, господин мой, я нашла вас, и должно вам возглавить охоту.

Он кивает и хлопает рядом с собой, предлагая присесть рядом. До Самайна есть ещё время, густое, как смола, и такое же тёмное.

И лучше провести его, любуясь стеклянными башнями.

Придёт серенький волчок

Под сапогом хрустнула ветка, и Старший дёрнулся, глянул на землю. Белое пятно налобного фонаря выхватило из темноты жухлые листья, выступающие из земли корни и мелкий мусор. Охотник чертыхнулся и дальше пошёл медленнее, освещая только несколько метров перед собой. Ружьё до поры было опущено в расслабленных руках, но он готовился вскинуть его при малейшей опасности.

Младший вертел головой во все стороны, свет от его фонаря метался по лесу, высвечивая кривые ветки, паутинки между ними, вспугнутых ночных птиц. Он легкомысленно насвистывал под нос песенку о диких зверях, заглушая треск рации.

– Заткнись, – отрывисто бросил Старший, не оборачиваясь. Конечно, лес, который они прочёсывали, лесом нельзя было назвать даже с большой натяжкой – так, перелесок рядом с посёлком. Но тут уже нашли пару растерзанных тел местных пьяниц, а совсем недавно начали пропадать и дети.

Младший послушно замолчал, но ненадолго:

– Темень, хоть глаза выколи. Новолуние же! Кого мы тут надеемся поймать? Все оборотни ещё две недели будут дрыхнуть в своих кроватях, совсем как добропорядочные граждане!

Старший остановился. Вдалеке мелькали отблески фонарей других охотников, рация изредка выплёвывала обрывки чужих переговоров. Ни гражданских, ни полицию в лес не пустили – слишком непонятным, а потому и опасным оказался зверь, с одинаковой лёегкостью задравший и мальчишку, и взрослого мужчину.

– Это может оказаться и человек, – нехотя предположил охотник, разминая плечи. – Дикий зверь обглодал бы ребёнка, и дело с концом, а не гнал бы по лесу и не потрошил бы заживо.

– А ты тела видел? – В голосе Младшего сквозило нездоровое любопытство. В егерском подразделении не было высших и низших чинов; все, кто выходил лицом к лицу со смертью, считались равными. Но Младший только недавно закончил обучение и заступил на службу, и многое ему ещё не рассказали – не дорос, мол.

– Только ребёнка. Хотя в том, что от него осталось, вообще с трудом угадывалось что-то человеческое. Признаюсь, даже мне к горлу подкатило. Не представляю, каково пришлось его родителям – нашли-то мальца местные, днём, ни у кого ума не хватило родню не подпускать.

Младший передёрнулся, отгоняя кровавые картины, подсунутые воображением. С неба ему подмигивали колючие августовские звёзды.

* * *

В кабинет участкового ведьма вломилась, даже не обратив внимания на доносящиеся из-за двери голоса.

– Рыдайте-рыдайте, не отвлекайтесь, – бросила она замолкнувшей на полувсхлипе женщине и, сняв с полки тяжёлую папку-скоросшиватель, на весу начала листать её в поисках нужного документа.

Полицейский недовольно на неё покосился, поморщился, но смолчал. Если уж довёл дела в своём участке до того, что на ночь глядя заявился спецотдел с егерским подразделением, то лучше молчать и не привлекать внимания. Или попытаться наконец унять рыдающую женщину, вклинившись в удачно образовавшуюся паузу.

– Успокойтесь и идите домой. Лес прочёсывается, уверен, вашу дочь быстро найдут. Она ведь пропала всего несколько часов назад? Шансы на то…

– Эта малолетняя засранка не пропала, а сбежала! – недовольно рявкнул набычившийся мужик из угла кабинета.

Участковый недовольно на него покосился, но замечания делать не стал, продолжив утешать женщину, и та, заворожённая спокойным голосом, словно ребёнок – колыбельной, быстро дописала заявление, тихо и изредка всхлипывая.

Ведьма, привлечённая разговором, скосила на пару глаза, продолжая делать вид, что изучает документы. Сухая, измождённая женщина показалась ей похожей на помойную кошку – такая же жалкая и нездоровая. Даже в душную августовскую ночь она надела кофту с длинными рукавами, скрывающими руки до самых пальцев. И не жарко ей?

Ее спутник – муж, наверное, – производил ещё более неприятное впечатление. Покрасневшие глаза – но не от слёз, а от злобы, – внимательно следили за каждым движением женщины. Он хмурился и морщился, когда она начинала всхлипывать, прижимая ко рту тонкую ладонь. Не похож на безутешного отца.

Громко захлопнув скоросшиватель, ведьма подошла к столу, ощущая на себе чуть ли не враждебный взгляд мужика и исполненный страха – матери.

– Когда она пропала?

Женщина молча пялилась на неё и не спешила отвечать. Пришлось щёлкнуть по жетону спецотдела и повторить вопрос.

– Да часа два назад, наверное, – запинаясь, пробормотала женщина, постоянно оглядываясь на недовольного мужа, словно в поисках одобрения. – Или три. Мы забрать её приехали, да. Сказали ей собираться, сами чай попили с бабушкой…

– Вашей мамой?

– Нет, нет… Моего мужа покойного… Так вот. Чай попили, даже машину завели, а её нет нигде. Мы и в её комнате искали, по улицам ещё, соседей расспросили…

– А потом уже пришли сюда, – в ответ своим мыслям кивнула ведьма. – Значит, часа три. Почему решили, что девочка пропала именно в лесу?

– Да где ж ещё этой поганке быть? – снова рявкнул мужик, даже приподнимаясь на стуле. – Вожжа под хвост попала, вот и понеслась куда подальше! И чего вы тут рассиживаетесь! Ищите её наконец, дармоеды хреновы! За что я государству налоги плачу, чтоб вы тут по кабинетам сидели?!

Ведьма безмятежно выслушала ругань мужика, не отводя от него внимательного, испытующего взгляда. Когда он замолк и откинулся на стул, тот скрипнул под его весом. С трудом удержав на лице вежливую улыбку, она кивнула:

– Конечно, егеря её найдут, – и, обернувшись к участковому: – Им уже сообщили её описание? Нет? Ну так сообщите. И наведите, наконец, порядок в документах, ничего найти невозможно.

Ведьма поспешила покинуть кабинет, всё отчётливее и отчётливее ей мерещился перегар, исходящий от мужика, хотя она ясно осознавала, что в прокуренной комнате различить какой-либо запах не под силу и охотничьей собаке. Она не могла избавиться от уверенности, что под длинными рукавами женщина прячет тёмные, почти чёрные синяки.

В коридоре сидела сгорбившаяся старушка, сложившая ладони на навершии трости. В холодном свете электрических ламп седые волосы, стянутые в аккуратный гладкий узел, отсвечивали неестественной белизной. Ведьма едва не прошла мимо, но сбилась с шага, потопталась и несмело присела рядом. Кончиками пальцев коснулась плеча над сползшей вязаной кофтой:

– Вам нужна помощь? Может, воды?

Старушка едва заметно качнула головой, не поднимая взгляда от пола. Ведьма замерла, сжалась и прикусила губу. Молчаливую, застывшую бабушку было жальче, чем мать, рыдающую суматошно, но тихо, чтобы не разозлить мужа. Старушка не изображала безутешную скорбь, ничего не требовала, лишь смиренно ждала хоть каких-либо вестей, как приговора. Её хотелось утешить и ободрить, обнять и проводить домой, и чтобы там непременно уже ждала потерянная девочка: «Бабушка, где ты ходила так долго?»

– Не переживайте, её найдут, вот увидите.

Старушка вздрогнула, подняла на ведьму сухие выцветшие глаза.

– Наверное, я плохая бабушка, – сказала она тихо. – Я не хочу, чтобы она вернулась.

От удивления ведьма застыла соляным столбом, ладонь так и замерла над плечом старушки. Та поспешила отвести взгляд, пробормотала, глотая слова:

– Ох, извините. Совсем старая стала, не соображаю, что несу.

И, прежде чем ведьма её остановила, она побрела к выходу.

* * *

Младший внимательно выслушал сообщение по общей волне, одними губами повторяя описание девочки, и, выключив передачу, в сердцах бросил:

– Да им тут мёдом, что ли, намазано? Только утром мальчишка пропал, так и девчонка теперь! Других мест для игр не нашли?!

Старший сплюнул. Хотелось курить, но сейчас даже за кубинские сигары охотник не согласился бы выпустить ружьё из рук. Летний лес, тёплый и пропахший грибами, уже давно перестал казаться приятным местом для пикника.

– Или их что-то заманивает. Странно только, что на детей переключилось.

– А до них?

– Точно был пьяница местный, но его никто не хватился, а когда завонялся – списали, что умер от палёнки, а звери падаль обглодали. Хотя какие звери тут? Метра не пройдёшь, чтоб бутылка или фантик под ноги не попались!

Младший поудобнее перехватил ружьё, на поясе тихо постукивали костяные ведьмины амулеты. Им он не доверял – чёрт знает, как и отчего защищают, пуля и верный нож как-то надёжнее. Но всем егерям перед облавой выдали гроздь подвесок, а ведьма, отправленная в эту глушь вместе с ними, собрала их кровь. Тонкий порез на запястье всё ещё ныл под повязкой, словно напоминание – не на прогулку вышел.

Чем дальше они уходили от дачного посёлка, тем сильнее и гуще становился запах прелых листьев и тухлой воды – в полукилометре начиналось болото, почти высохшее за лето, но всё ещё вонючее. Чем ближе к нему, тем сильнее земля проминалась под ногами, тем чаще на тёмных стволах светлели проплешины мха.

Свет от маленьких, но мощных налобников не столько разгонял темноту, сколько выхватывал из мягкой тьмы нестерпимо яркие пятна, и казалось, что осталось только два цвета – чёрный и белый.

Треск из рации доносился всё реже – охотники спустились в низину. Деревья здесь росли гуще, но были какими-то хилыми, почти голыми, с тонкими слабыми веточками и лохмотьями отходящей корой. Зато на каждом шагу виднелись шляпки грибов, выглядывающих из-под палой листвы. Но охотники не обращали на них внимания, если попадались под ноги – равнодушно давили. Не до них.

От густого спёртого воздуха неприятно свербело в носу, Старший умело задерживал дыхание, Младший сопел и шмыгал носом, тёр его о плечо. Нехорошее место, местные сюда даже за богатым грибным уловом не ходили. Здесь и раньше пропадали люди, но чаще приезжие, ещё не знавшие леса, его законов и правил.

Старший недовольно покосился на небо. Меньше чем за час его затянули полупрозрачные серые облака, словно густым слоем пыли присыпали. Ни одна звезда не мелькала в редких прорехах. Теперь, если заблудятся, то ждать утра придётся, чтоб по солнцу выходить – стрелка компаса уже давно вертелась как угорелая, о GPS-навигаторе и говорить нечего. Здесь даже мощные рации онемели.

Младшему егерь ничего не сказал. Может, обойдётся ещё, нечего раньше времени нервы трепать. И, хотя интуиция и твердила, что отсюда ноги надо бы унести, опыт и чутьё бывалого охотника не давали свернуть, требовали обыскать каждый куст, поднять каждый листик, осмотреть каждый пень и каждую кочку.

И не терять бдительности.

Именно в таких местах, уже чуя запах близкой добычи, охотник и превращается в жертву.

Старший остановился, втянул кисловатый воздух. К вони болота примешивался ещё один запашок, резкий и неприятный, но откуда пахло и чем, охотник понять не мог. Младший за спиной медленно оглядывался, белое пятно света неторопливо переползало с дерева на дерево. Но вскидывать ружьё он не спешил, берёг силы.

– Кровью пахнет, – уверенно заявил он, продолжая внимательно осматриваться и как бы невзначай удобнее перехватывая ружьё. – И блевотиной.

– Бойней, – веско уронил Старший и аккуратно, шаг за шагом двинулся вперёд, разводя дулом ружья ветки кустов перед собой.

Запах усиливался, накатывал волнами вместе со слабым движением воздуха. Охотники переглянулись и пошли ещё медленнее, неосознанно оттягивая неизбежный и жуткий момент.

Смерть – это всегда гадко, отвратительно и грязно, особенно если смерть насильственная. Особенно если это смерть ребенка.

Кровавые пятна на земле казались почти чёрными, вязкими, словно дёготь, лишь слегка поблескивали красным, отражая свет. Старший присел, растёр между пальцами тёмный сгусток. Впрочем, пятен вокруг было столько, что сразу становилось ясно: спешить здесь уже некуда.

Верхняя половина тела почти не пострадала, только на сморщенном, перепачканном личике застыла нечеловеческая гримаса, да распахнутый рот оказался забит травой и мхом. От живота и ног осталось одно кровавое месиво, растянутая на несколько метров требуха и белеющие в страшной ране обломки кости.

Младший дышал сквозь зубы, редко, тяжело, с присвистом, сдерживая рвоту. Старший до побелевших костяшек сжимал ружьё, но смотрел только на маленькие ладони, всё ещё судорожно стиснутые на обломанных ветках и с корнем вырванной траве.

Наконец он нашёл в себе силы хрипло и отрывисто бросить напарнику:

– Вызывай следаков. Поднимись выше. Где сеть ловит.

Он не сомневался: тварь, кем бы она ни была – человеком ли, зверем ли, – уже отправилась за следующей жертвой.

* * *

Ведьма зачем-то заявилась вместе со следственной группой, ведомая то ли женским любопытством, то ли колдовским чутьём. Сунулась к телу, не слушая заполошных окриков, словно не понимая, что там увидит. Замерла над трупом, больше похожим на сломанную игрушку, чем на ребенка, и с утробным стоном бросилась в кусты.

– Теперь точно блевотиной, – хмыкнул Младший, и тут же схлопотал от напарника подзатыльник.

Ведьма вернулась побелевшая, серьёзная и взволнованная. Уже спокойно присела рядом с телом, шумно втянула воздух, ощупала каждую пядь земли вокруг трупа.

– Это не человек и не зверь, – наконец медленно произнесла она, словно сама сомневалась в своих словах. – И оно не разумно.

Кто-то из следаков недоверчиво хмыкнул, кого, мол, предлагает искать эта странная женщина, но егеря помрачнели, понимая, кого может бояться ведьма. Она подошла к ним, бесцеремонно проверила костяные амулеты, пристально вгляделась в глаза. Старший стойко вытерпел взгляд колючих зрачков, Младший поёжился, чувствуя, как по хребту ползут мурашки.

– Ищите девочку, – тихо посоветовала ведьма, прежде чем отойти, – тварь всё равно окажется рядом с нею.

Ей было неспокойно, словно что-то важное лежало у неё под носом, а она не замечала. Молча и тревожно ведьма следила, как грузят ребёнка – вернее то, что от него осталось, – на носилки. Родителей позовут на опознание, но господи, куда милосерднее было бы не показывать им останки сына!

Ей настолько сильно не хотелось присутствовать на опознании, что едва машина въехала в посёлок, ведьма выскочила из неё и нервно зашагала к полицейскому участку по главной улице. Духота ночи только туманила и путала мысли, подкидывая новые и новые предположения в топку тревоги. Ведьма очень хотела верить, что во всём виноват маньяк, обычный сумасшедший с ножом, человек из плоти и крови, которого можно остановить метким выстрелом или ударом по голове. Но рядом с растерзанным телом не было ни следа мыслей, только густая злоба, ненависть, настолько сильная, что обрела форму, когти и зубы.

Что привело эту тварь сюда, в ленивый и сонный посёлок, где люди удивительно нелюбопытны, пока что-то не покушается на их жизнь? Почему она охотится именно здесь? Как выбирает жертвы? И почему…

Ведьма настолько глубоко погрузилась в раздумья, что едва не налетела на старушку, бабушку пропавшей девочки. Они застыли друг напротив друга, смущённо и неуверенно, желая что-то сказать и не смея этого сделать.

– Она… – старушка подняла заплаканные глаза, – она нашлась?

Ведьма молча покачала головой, остро чувствуя чужое горе, как своё собственное.

– Если вы мне дадите её вещь, – неожиданно выпалила ведьма, – я попробую поискать её. Ну… магией поискать.

Она договорила и похолодела от ужаса, сообразив, что предложила. Магический поиск запретили не просто так, не было чар коварнее и страшнее, чем эти, дарящие сладостную надежду и выпивающие душу. Ведь прежде, чем что-то найдётся, что-то другое должно пропасть. Бывало не раз – и глупая ведьма во время ритуала исчезала, и вместо потерянного возвращалась одна личина. Потому не ведьмы творили ритуалы для поиска детей, а егеря прочёсывали лес.

Но предложение прозвучало, и лицо старухи озарила призрачная зыбкая надежда.

– А вы правда можете?..

«Отказать сейчас – разбить ей сердце, – горько обдумывала ведьма, проклиная свой длинный язык и мягкое сердце. – Я всегда успею сказать, что ничего не вышло».

– Могу.

В доме было темно, тихо и тревожно, словно посреди комнаты уже стоял открытый гроб. Старуха медленно прошлась по дому, зажигая свет, но ведьма не последовала за ней, осталась на веранде. Ей казалось, что если она зайдёт внутрь, произойдёт что-то страшное и необратимое. Стоит ей увидеть простенький деревенский быт, свидетельства семейной теплоты, детской радости, тихого летнего счастья, и она не сможет соврать про поиск.

И в глупой жертве потеряет себя.

– Проходите, – прошелестела старушка, провела гостью в тесную уютную кухню, где тихо бормотало радио и за цветастыми занавесками на подоконнике в низких горшочках зеленели ростки душистых трав. На углу стола стояла маленькая кружка, эмалевая, с голубыми цветочками. От неё ещё пахло ягодным компотом.

– Она ведь сбежала, когда родители приехали? – ведьма припомнила жалобы матери в участке. – Так не хотела возвращаться, что даже компот не допила?

Бабушка молча кивнула, тяжело опустилась на табуретку напротив. В обессиленно опустившихся плечах читалось смирение и такое глубокое горе, что ведьма подумала, может, и врать-то не придётся и искать не придётся тоже. Может, старухе нужно просто выговориться, рассказать, какой чудесной девочкой была внучка, что любила, как смеялась, как хитро щурила глаза и озорничала. Ведьма не помнила примет девочки, переданных егерям, но увидела её образ, словно всю жизнь прожила по соседству – острые коленки, содранные локти, светлая чёлка над тёмными, почти чёрными глазами, по-кроличьи крупные передние зубы.

«Ася, – похолодев, поняла ведьма, – ее зовут Ася».

Поиск уже начался, хотела она того или нет.

– Вы сказали, что ей лучше не возвращаться, – медленно, запинаясь от неловкости, спросила ведьма. Ох, плохое начало разговора! Сейчас старушка расплачется, и как ее утешать?

Но бабушка только вздохнула и тихо заговорила, глядя в пол, словно и не было никакой ведьмы рядом, а исповедь предназначалась вовсе не ей, и не незримому священнику в церквушке, и не Господу Богу, слепому и безучастному, а полу, старому рассохшемуся полу, прикрытому цветастым половичком.

Ведьма слушала, беспомощно ощущая, как разгорается в груди алое пламя гнева, как леденеют руки, словно в ладони ей вложили шар из нетающего льда, как в ушах нарастает ровный гул разворачивающейся магии.

Чужая откровенность парализует вернее самых страшных травм, самых тёмных заклятий, самых жутких тайн.

Только и остаётся, что слушать да складывать головоломку, как обыденный бытовой ужас, маленький и незаметный, породил ужас, убивающий людей.

* * *

Ветки под ногами разъехались, и Младший едва не сорвался вниз, в незаметный в ночной черноте овраг. Старший едва успел придержать его за шиворот, посветил фонариком вниз. Вздутые, вырвавшиеся из песчаных склонов корни походили на щупальца чудовищ, неподвижно замерших в ожидании жертвы. Песок, сухие листья и мелкий сор с тихим шелестом стекали на дно оврага, и в этом звуке егерям чудился тихое язвительное хехеканье.

Мужчины простояли в тишине ещё пару минут, когда все звуки стихли, и не стало слышно ни сонного скрипа леса, ни потрескивания рации, ни отзвуков не такого уж и далёкого шоссе. Мир затих, словно поставленный на паузу. Наконец Старший пошёл вперёд. Опытного егеря почти невозможно услышать, но в неестественной тишине даже лёгкий шорох казался оглушительным.

Младший ещё пытался шагать осторожнее, дышать тише, пока не понял, что это всё не имеет значения. Тварь, кем бы она ни была, знает, что они здесь. И не боится.

Размеренный шорох шагов давил на уши и заглушал мысли, только и оставалось, что прислушиваться к каждому звуку, к каждому треску веток под подошвой, как к единственному доказательству твоего существования. Это отупляло и усыпляло, и потому Младший не сразу заметил, что напарник остановился и встревоженно вертит головой.

К шороху их шагов примешивалось ещё что-то – чужое, постороннее, как тяжёлое и хриплое дыхание в спину в пустом доме.

Егерь замер, так и не опустив ногу, затаил дыхание, но слышал только собственный пульс.

Тишина.

Старший поднял ладонь, особым образом сложил пальцы. Шутки кончились. Дальше – молча, один в один повторяя действия друг друга, замирая одновременно, как отражения, и пускаясь вперёд – быстрее и синхроннее отражений.

Снова странные неестественные шорохи примешивались к их шагам, снова все звуки замирали вместе с ними. Тени сгустились до чернильной черноты, обрели объём и плоть. Младший нервно облизывал губы, стараясь не оглядываться судорожно, вырывая пляшущим пятном света из плена темноты силуэты кустов и абрисы деревьев, в дрожащем свете фонаря больше похожие на монстра, чем сам монстр.

Он не сомневался – теперь охота идёт на них, и всё крепче сжимал вспотевшими ладонями ружьё. Он знал – без боя не сдастся.

Наконец Старший подал знак расслабиться. Кажется, никого здесь не было, кроме самих егерей, их усталости и монстров, порождённых измученным разумом. Младший шумно выдохнул, размял шею, улыбнулся довольно, словно охота уже кончилась, девчонка нашлась, а премию перечислили. Осталось только вернуться в посёлок. Осталось только…

Не успел он неуклюже пошутить про их странную и жуткую охоту, как что-то прыгнуло к ним из темноты, чёрное, тяжёлое, невообразимое, воплощённый кошмар из предрассветного сна. Оно приземлилось между егерями, мотнуло лобастой головой, из распахнутой пасти донеслось густое ворчание. Младший оцепенел, словно в землю врос, пальцы на спусковом крючке застыли. Глупая шутка так и осталась клокотать в горле, не давая вдохнуть.

Тварь разделила напарников вернее самой высокой стены, самой глубокой реки. По ту сторона кошмара застыл Старший, побелевший, как призрак, как мел. Он тоже не вскинул ружьё, не прицелился в тварь, хоть она и была близко, на расстоянии вытянутой руки – только протяни ладонь и схватишь за холку.

Но как бы близко она ни была, как бы ни рычала, мотая крупной, тяжёлой головой, Старший не мог её рассмотреть. Ни контура тела, ни шерсти, ни клыков в распахнутой пасти. Словно огромный костяк растворялся в окружающей темноте, переходил в завихрения дыма и тьмы, не имея ни плоти, ни веса. Стреляй, не стреляй, всё равно пуля насквозь пройдёт.

Тварь словно услышала его мысли, медленно повернула к нему башку. Свет фонаря поблек, заблудился в черноте кошмара, только на мгновение выхватив очертания вытянутой морды, лишь отдалённо похожей на волчью.

У твари не было глаз.

Узкая пасть, тяжёлый череп, мощная шея. Тусклая чернота призрачной плоти. Оно не могло видеть, просто нечем ему было видеть, но оно смотрело, и от его взгляда терновые колючки из зеленоватого льда подбирались к сердцу.

«Если выстрелю – попаду в Младшего», – с ужасом успел понять Старший, пытаясь совладать со страхом, но непослушные, словно онемевшие руки всё равно медленно поднимали ружьё. Опасность! – кричал инстинкт. Опасность! – вторило натренированное тело. Бей или беги, бей или беги, бей или…

– Ложись! – хрипло каркнул Старший за миг до того, как судорожно дернулись пальцы на спусковом крючке.

Он успел. Выстрел прошил тварь насквозь, взрыхлил палые листья, выбил фонтанчик пыли и комьев из земли, но Младшего не задел. Тварь коротко рявкнула и длинным прыжком бросилась прочь. Словно явилась только себя показать.

Только после этого в ноздри ударил тяжёлый звериный дух, вонь мокрой шерсти и несвежей спекшейся крови.

Старший обессиленно прислонился к дереву, чувствуя, что ноги его не держат. Бешено колотилось сердце, отсчитывая вдохи и выдохи, он наблюдал, как поднимается Младший, проверяет ружьё и фонарь и только потом отряхивается.

Он всё-таки улыбнулся во все зубы, голос подрагивал, но почти незаметно, только лихорадочный блеск глаз выдавал его да побелевшие костяшки пальцев.

– А неплохая вышла охота! Знатная добыча будет!

– Если сами добычей не станем.

Старший хотел одёрнуть напарника, напомнить об опасности, о серьёзности, о долге, а вышло – продолжение шутки, дурной каламбур, отчаянный смех в лицо неименуемой жути.

На многих зверей охотились егеря, одинаково спокойно выходили и против бешеного волка, и против безумного волколака; и неживых тварей, порчей и злом из могилы вырванных, обратно в могилу укладывали. Если у твари была плоть, была кость и была кровь, они могли её убить или изловить, накинуть намордник или удавку.

Но они не знали, как бороться с кошмаром, который не брали пули, а клыки и когти одинаково легко рвали как листья на земле, так и плоть на костях.

Но охота ещё не закончилась.

Они успели пройти не больше полусотни шагов, колени ещё подгибались, а пальцы болели от напряжения, когда откуда-то раздался тонкий детский крик.

И он не обрывался.

* * *

Вокруг участка было шумно и людно, даже слишком, пожалуй. Кто-то координировал егерей, кто-то в очередной раз допрашивал местных, пытаясь выжать ещё хоть капельку наблюдений или слухов. Откуда-то доносился тихий нечеловечий вой, едва слышимый, словно приглушённый толстыми стенами, но от него воздух вибрировал, горло пережимало, а позвоночник болезненно выпрямлялся.

Ведьма медленно выдохнула сквозь зубы. Чужое горе било наотмашь, грубым узлом оставалось в груди, мешало дышать, путало мысли.

Спасти девочку. Нужно спасти девочку. Чтобы по ней так отчаянно, так горестно не скулила мать.

«Вот только, – мелькнула острая циничная мысль, отрезвляющая лучше снега за шиворот, – убиваться по девочке будет не мать, а бабушка».

Ведьму не замечали. Она шла мимо людей, рядом с ними, слышала их голоса, чувствовала чужое дыхание и запах пота, смешанный с химической вонью энергетиков. Так пахнет усталость и ответственность, отчаянная непримиримость, готовность идти до конца, каким бы ужасным он ни был.

От неё не пахло никак. Её не замечали, когда она проскальзывала между собеседниками, успевая вставить свои пять копеек в их спор, когда расталкивала сонных и раздражительных дачников, когда отпирала кабинет участкового.

Её поиск разворачивался, красной ниточкой тянулся из пальцев, и мир уже начал её терять.

Захлопнув хлипкую дверь, ведьма прислонилась к ней лбом, позволив себе поверить, что отгородилась от ужасов длинного дня. Но эта иллюзия была настолько же зыбкой, как и тишина вокруг – стоило успокоить дыхание и расслабиться, как сквозь стены донеслись неразборчивые голоса, шаги, скрипы, приглушённые, но близкие.

На какой-то миг ведьме захотелось запереться изнутри, никуда не идти, никого не искать. В конце концов, её долг не так уж и велик – снабдить егерей амулетами от злых чар, от чужой воли, от мороков и колдовской гнили, да собрать немного крови, чтоб отследить пропавшего, чтоб знать, жив ли, цел ли, не утекла ли из него кровь, унося последние капли тепла. Вот что должна была делать ведьма – сидеть в участке, смотреть на свои серебряные фляжки с бирками-именами, перебирать костяные амулеты, а не бросаться в лес, выискивая, вынюхивая хищную тварь, как гончая.

Но стоило ей себя в этом убедить, как тут же перед глазами возникал образ вихрастой девчонки, Аси, да едва слышимый материнский вой особенно больно ввинчивался под рёбра.

Она ещё колебалась, когда теребила жетон спецотдела, криво приколотый к футболке, но слишком жуткая, слишком отвратительная догадка терзала её и не позволяла закрыть глаза и умыть руки.

Первым пропал шумный и грубый дачник, сказала старуха. С соседней улицы. Да, вы же не знаете. Головная боль наша. Как начнёт приезжать с мая, так каждые выходные музыка, дым, пьянка, чуть себя не спалил однажды. Тогда он особенно громко с участковым ругался, весь посёлок слышал. Совсем озверел – красный от водки, глаза навыкате, слюной брызжет, словно пену в бешенстве роняет. Я, говорит, таких людей знаю, что всех вас к ногтю прижмут! Хоть весь посёлок сожгу, и ничего мне не сделают! Сильно Асеньку тогда напугал. Ей потом кошмары снились, хныкала, маму звала, да кричала иногда «папа, не надо!».

Жетон лёг на стол, прямо поверх распахнутого журнала. Треснуть бы им так, чтоб стол развалился, да и долг вместе с ним!

Соседа недолго искали. Решили – утоп спьяну, как раз на берегу речки-гнилушки майку его нашли. Каюсь, вздыхала старуха, не поднимая глаз, не горевали мы по нему, больше даже радовались, дух переводили.

Про студентов никто так толком и не знает. То ли пропали, то ли побузили и к себе вернулись. Эти не пили, нет. Шутковали да хулиганили между собой. Девицы визжали, то на помощь звали, то с хохотом от парней отбивались. Наши-то, кто из крепких, старой закалки, сначала на каждый крик прибегали, думали, спасать девчонок надо. А потом рукой махнули. Пусть сами между собой разбираются. Ну вот… и разобрались. А может, всё-таки в город вернулись.

Участковый хранил табельное в сейфе, она точно знала. Не видела, как он его прятал, даже сам пистолет не видела, но её знание было чем-то большим, чем просто осведомлённость. Магия поиска прорастала сквозь её грудь, тонким побегом тянулась к девочке и тянула ведьму за собой, не позволяя остановиться и перевести дыхание.

А потом уже нашего пьяницу нашли. Он тихий был, пил себе в своей хатке на отшибе, только изредка за новой бутылкой выбирался. Вот никто и не заметил его пропажи. Вспомнили, только когда опознать пытались. Жутко было. Пахло жутко, а что осталось и представить страшно. Хорошо, что Асенька не видела, я и не говорила ей ничего, уберечь от ужаса постаралась. Кошмары-то ей так и снились.

Следующим был Васька, как его нашли, так вы и нагрянули. А толку-то, если к тому часу он уже пару дней как пролежал? Я тогда Асю перестала к лесу за ягодами пускать, перепугалась жутко – а вдруг и моя девочка сгинет? А вот Асенька тогда радовалась, говорила – поделом Ваське, не будет её дразнить! Она не злая у меня, не подумайте, просто не понимает, что смерть – это навсегда.

Пароль даже подбирать не пришлось. Пальцы быстро отщёлкали комбинацию, будто ведьма набирала её каждое утро не задумываясь. Дверца распахнулась легко, словно сама того ждала, словно ей не терпелось обнажить перед ведьмой своё сокровенное нутро.

Про Андрюшу вы и так знаете. Ужас, кромешный ужас, и представить не могу, как Наденька по нему убивается. Она ж приехала перед осенью последние тёплые деньки с сыном провести, на озёра с ним купаться бегала… Так сладко и радостно смотреть на них было, ох, как она сына холила, ни в чём ему не отказывала! А Андрюша, мир его праху, как матушка приехала, так и забыл про Асеньку. Они ведь всё лето вместе бегали – и в лес, и на поле, и по чужим дворам. От Асеньки по вечерам только и слышно было – Андрюша то, Андрюша это. А вот матушка приехала – и всё, прощай дружба. Вчера весь день Ася хмурая просидела, не ела почти, кажется, даже плакала. А потом и её мать приехала, с этим своим… Ну, вы видели его уже.

Над пистолетом тонкие пальцы замерли, словно не решаясь прикоснуться к холодному металлу. Было страшно, очень страшно, но раз уже нырнула в полынью с головой, то греби, а не иди камнем на дно. Ведьма выдохнула, зажмурилась и вцепилась в пистолет, как за спасительную соломинку.

От собственных догадок было тошно, но слишком уж гладко и ровно всё складывалось, словно бусины низались одна за другой, тугой ниткой впивались в горло.

Агрессивный, явно не любящий падчерицу отчим, не чурающийся поколачивать жену и – похоже – приёмную дочь. А ещё – не чурающийся выпивки. Стоит ли удивляться, что девочка до слёз, до слепой паники боится пьяных, особенно – громких, грубых, злых? Стоит ли удивляться, что до белой дрожи ненавидит тех, кто осмеливается поднимать руку на слабых?

Стоит ли удивляться, что Ася так рано научилась настолько рьяно и истово желать смерти людям, что смерть приходила – с клыками и когтями, чтобы мучить и истязать, вымещая на хрупких человеческих телах ненависть маленькой девочки?

Пистолет жёг ладонь, словно намертво вплавляясь в кожу и кости. Мост за спиной давно рухнул, и теперь мелкие камешки катились из-под пяток, подгоняя вперёд.

Ты и так уже опоздала, ведьма.

Но мальчика, мальчика-то за что? Друга по летним играм? Его-то за что она ненавидела? За то, что забыл, предпочёл играть с мамой, а не с соседкой по даче?

Ведьма нахмурилась. Бусины зазвенели, словно собираясь шустрыми шариками раскатиться из ладоней. За что может маленькая измученная девочка ненавидеть ровесника?

За то, чего лишена сама.

Она смотрела на чужое счастье, на беззастенчивую радость, на тепло между матерью и ребёнком и всё яснее понимала, чего у неё нет и никогда не будет.

И она ненавидела.

Ведьма порывисто вышла из кабинета, только дверь за спиной хлопнула. Её не видели, не слышали, не ощущали, словно сам мир укутал её вуалью, выстелил ей тропу, чтоб добралась она до девочки, пока не стало слишком поздно, и чтоб никто ей не помешал.

Что случится, если настанет «поздно», ведьма думать не хотела.

Перед чёрной стеной деревьев она замерла в нерешительности. Ночью лес казался не просто дремучим – непроходимым. Ни тропы, ни стежки-дорожки, только колючие кусты топорщатся во все стороны, да ветви скрипят – «не пройдёшь!». Только и осталось, что глаза закрыть, слепо идти, доверившись силе, что горным беснующимся потоком несла щепку-человека, куда ей одной ведомо.

* * *

Младший заметил её первым. Худая, нескладная, несуразная, она сжалась у самого комля, закрывала голову руками и кричала, не переставая. Волк, если он и был здесь, давно исчез – то ли охотники вспугнули, то ли уже наигрался.

Старший присел с ней рядом, осторожно отвёл ладони девочки от лица. Младший прикрывал спину. Старший был готов ко всему – и что девочка окажется такой же безглазой тварью, как и волк, приманкой для отзывчивых охотников, или мертвячкой, бродячей душой, чем угодно. Он уже ничему не удивился бы.

Но у неё были заплаканные покрасневшие глаза, огромные на худом и остром лице, неровные верхние зубы, едва заметные в приоткрытом рту.

Почему-то именно это убедило Старшего, что девчонка – живая, настоящая, та самая, которую они так отчаянно ищут.

Она взглянула ему в лицо и тут же зажмурилась, отвернулась, ослеплённая светом фонаря.

– Ты не ранена, малышка? – как можно доброжелательнее спросил Старший, едва касаясь подушечками пальцев её плеча. – Тише, всё будет хорошо. Как тебя зовут?

– Ася.

Девочка, ещё прикрывая ладошкой глаза от яркого света, доверчиво потянулась к егерю, встала, опираясь на его ладонь. К разбитым коленкам прилипли травинки и листики, юбка сбилась набок, а футболка оказалась порвана в нескольких местах.

– Он ушёл? – прошептала девочка. – Зверь ушёл?

– Конечно ушёл! – Младший присел напротив неё на корточки и улыбнулся своей фирменной улыбкой во все зубы. – Рядом с нами можешь его не бояться! Мы великие и славные охотники, нам ни один зверь не страшен!

Главное, не вспоминать, как у великих и славных охотников совсем недавно тряслись поджилки, когда тварь им только показалась во всей красе. Но девочке говорить об этом точно не стоило.

Ася робко улыбнулась, не выпуская руки Старшего.

– Он хуже, – доверительно шепнула она. – Лучше его бояться.

– Как скажешь, – не стал спорить Младший, легко качнулся на пятках, вставая. – Но навредить тебе он не успеет.

Старший ободряюще сжал крошечную ладошку.

– Мы отведём тебя домой.

В тот же миг девочка изменилась в лице, с воплем вырвала у Старшего ладонь из рук и отскочила к дереву, прижалась к нему спиной.

– Нет! Не надо! Нет!

Егеря обескураженно переглянулись.

– Мы не причиним тебе зла, – медленно и чётко, как с душевнобольной или диким животным, заговорил Старший. Он даже осторожно опустил своё ружьё на землю, чтоб продемонстрировать пустые ладони. Но Ася только сильнее вжалась в дерево, а стоило ему потянуться к ней, как с отчаянным воплем бросилась прочь, не разбирая дороги.

– За ней! – скомандовал Старший, и когда напарник бросился в темноту, он задержался, чтоб поднять ружьё с земли.

А когда выпрямился, перед ним уже стояла безглазая тварь.

* * *

Дикая, неестественная тишина давила на уши, и ведьма не слышала даже своих шагов. «А есть ли я ещё?» – спрашивала она у себя и не находила ответа.

– У кого-то предназначение соль в поезде передать, – невесело пробормотала ведьма, чтобы хоть своим голосом развеять густую тишину, – а у меня – убиться, спасая озлобленного ребёнка. Эй, всевышний, а не поздно ли ещё поменяться?

К ней тянулись кривые сухие ветви, хотели вцепиться, удержать, не пустить, но и коснуться её не могли. Ведьма шла легко, как наяву видела тропинку, усеянную ледяными алыми бусинами, и не сбивалась с пути.

Близко. Уже совсем близко.

Кажется, где-то кричали, но значения это уже не имело. Да и не была она уверена, что ей не чудится, что это не магия поторапливает, щелчками кнута гонит вперёд.

Это как горячо-холодно – с пути не сбиться, иначе грудь обжигает льдом, но и идти вперёд – нестерпимо, ведь магия разгорается всё жарче и жарче, грозя сжечь не только глупую ведьму, но и лес, и деревню, и весь мир в придачу.

– Горячее, горячее, – шептала ведьма на каждый шаг, и тропа тянула и тянула её за собой, не давая остановиться и пожалеть.

Они увидели друг друга одновременно.

Ведьма беззвучно выдохнула:

– Горячо.

* * *

Когда позади раздался выстрел, Младший тут же бросился к напарнику, забыв о девчонке. В конце концов, её он только сегодня увидел, а Старшего много лет знал. И ни минуты не сомневался, кого спасать важнее.

«Главное не споткнуться», – мелькнула неуместная и паническая мысль, и Младший тут же отогнал её, прибавил скорости, и дыхание тут же сбилось. Ветки мелькали под ногами, белое пятно света скорее раздражало, чем помогало, в его мелькании ничего нельзя было разобрать.

Он едва успел затормозить.

Комья земли были выворочены мощными когтями, словно медведь прошёл, не меньше. Старший лежал навзничь и едва слышно постанывал сквозь зубы. Ружьё его, измочаленное, словно в жернова адского механизма попало, валялось в стороне.

Забыв об осторожности, Младший рухнул рядом с напарником на колени, тревожно заглянул в лицо.

– Жив?

Старший криво усмехнулся, сдерживая гримасу боли. Только сейчас Младший заметил, что рукав напарника почернел от крови, а локоть вывернулся под неестественным углом.

– Как видишь. Но без руки почти остался.

– Надо возвращаться! Я позову помощь!

Младший сорвал с пояса рацию, сухо застучали костяные ведьмины амулеты, и так же сухо трещала рация, не находя канал.

– Брось, – поморщился Старший. – Лучше найди девочку. Надо хоть её спасти.

– А ты? Как же ты? Я не могу оставить тебя!

Старший с трудом приподнялся на локте, прижимая раненую руку к животу.

– Выберусь как-нибудь.

– Нет уж. – Младший решительно сжал губы, как-то сразу повзрослев. – Я тебя вытащу.

– Но девочка…

– Девочка от нас сбежала. И возвращаться, кажется, совсем не хочет.

Ведьма могла бы рассмеяться, мол, всё так и есть, и лучше лес и волк, чем плачущая мать да распускающий кулаки отчим. Но ведьмы рядом не было, а Младший закинул руку Старшего на плечо и медленно повёл его в сторону деревни, даже не замечая, как из теней за ними наблюдал огромный безглазый волк.

* * *

– Ты тоже хочешь отвести меня домой?

Голос её срывался и дрожал, и дрожала она сама, остывая от долгого отчаянного бега. Она была ровно такой, как ведьма и представляла – вернее, как подсказала ей магия. Русая, лохматая, заплаканная и запуганная.

– Нет, – кажется, даже говорила не она, а магия её голосом. – У меня есть предложение получше. Закрытая школа при спецотделе.

– Это тюрьма, да? За то… за то, что я хотела им смерти, и они умерли? Значит, точно-точно я виновата?

Ведьма хотела бы не отвечать, но не могла. Слишком уж жгло в груди, словно её нечаянно начатый поиск, жуткий ритуал, детское «горячо-холодно», еще не закончился.

– Ты виновата, да. Но наказывать тебя не будут, ведь ты не управляла своими силами, не управляла и тварью. Тебя просто обучат ремеслу. Научат не бояться и знать, что и зачем ты делаешь.

И когда магия на момент отпустила её, ведьма добавила, совсем слабо шевельнув губами:

– Тебя не будут бить, обещаю.

Ася тут же сжалась, обхватила себя руками за плечи, опустила глаза.

– Вы… вы уже знаете, да? Что я плохая и гадкая.

Ведьма вздохнула и опустилась на землю, так, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Ты – не плохая, – медленно и чётко проговорила она, желая, чтобы каждое её слово впечаталось в разум девочки, переламывая неверную и калечную картину её мира. – Плохие – те, кто поднял на тебя руку. Отчим, потому что бил. Мать, потому что не защитила.

Девочка сжала губы, резко мотнула головой, словно от докучливой мухи отмахивалась.

– Мама не может быть плохой! Она меня любит!

Ох, маленькая, мало ты ещё знаешь. Иногда материнской любовью только убивать и годится.

А девочка продолжила, уже тише, почти плача:

– И оте… отчим тоже не может быть плохим, он взрослый, он лучше! Только я плохая!

Горячее и солёное потекло по губам ведьмы, она слизнула пару капель, не ощутив вкуса. Она уже видела это, знала, чем всё закончится. Только раньше это она была девочкой, искалеченной токсичной любовью, изуродованной болезненной заботой. Раньше она сжималась в комок в самом тёмном углу, закрывала голову руками, а напротив стояла ведьма – другая, старая, чудовищно большая – если смотреть с высоты семилетнего ребёнка. Только сейчас она позволила себе вспомнить, что так напугало её в глазах старой ведьмы – безысходность и обречённость.

Она не помнила, когда старуха исчезла. Наверное, никто не помнил. Как не будет помнить, как и когда исчезнет она сама.

«Мы вдвоём пойдём по тропе, – грустно подумала ведьма, – но Ася выйдет одна».

– Идём со мной, – повторила ведьма и протянула руку. – И я расскажу тебе, что и взрослые могут быть плохими.

Но Ася только покачала головой. Она снова начала шмыгать носом.

– Я плохая, – тихо повторила она, опускаясь на землю. – Я хотела им смерти, я так хотела им смерти, но я не знала, не знала, что они умрут! Я не знала, что они умирают из-за меня!

Магия, что жглась и бушевала в груди, что шумела и гудела в ушах, отступила, схлынула, унося за собой уверенность и силы. В оставшейся тишине ведьма снова ощутила себя материальной, плотной, живой, словно мир, попробовав её на зуб, выплюнул обратно, сочтя, что срок её не наступил. Душный воздух летней ночи касался липкой от пота кожи, сквозь тонкую подошву кроссовок кололись шишки и камушки, под лопаткой чесалось от свалившейся за шиворот веточки.

И медленными тяжёлыми шагами к ним приближался безглазый зверь. В густой темноте влажно блестели клыки в распахнутой пасти, с треском ломались ветки под когтистыми лапами. Воплощённая ненависть никуда не спешила. Её жертва и не собиралась от неё убегать.

С трудом сглотнув, ведьма подняла пистолет. Непривычная рука дрожала, прицелиться не получалось. В голове стучалась только одна мысль: что я не так сказала, не так сделала?

Ася затихла, во все глаза глядя на свою ненависть. Она побелела, пальцы вцепились в истерзанную футболку.

– Это я… – всхлипнула девочка, – это потому что я плохая.

Зверь шёл к ней, и от его пасти всё сильнее и сильнее пахло кровью и требухой, как от растерзанного мальчишки. Ведьму снова замутило.

– Смирись с ним, – прошептала она, не сводя с лобастой башки прицела, – смирись с ним, это твоя ненависть, твои чувства. Просто прими их. Тверди, сколько угодно, что ты плохая, но поверь, что быть хорошей – ты не обязана.

Волк прыгнул.

Выстрел, второй, от отдачи болят пальцы, а пули только выбили фонтанчики земли, раскидали листья.

Ведьма успела увидеть, что промазала, что пули даже не коснулись зверя, всего на секунду не успев за ним.

Пронзительный детский визг хлестнул по ушам, и, даже не успев обернуться, она поняла – вот, теперь точно опоздала.

Ненависть разрывала девочку, драла её на лоскуты, трепала, как куклу. Всю силу, всю боль, которой Ася питала её, вскармливала день за днём, ненависть обращала против своей хозяйки, возвращала сторицей, не жалея.

Ведь каждый час, каждый миг, когда девочка ненавидела других – она ненавидела себя.

Ненавидела отчима – и ненавидела себя за страх и слабость перед ним.

Ненавидела Андрюшу – и ненавидела себя за зависть.

И теперь вкусила своей же ненависти сполна.

Какая разница, какого волка ты кормишь, если ты кормишь его собой.

Ведьма зажмурилась. Не осталось магии, чтоб направить и подсказать. Не осталось никого, на кого можно было бы переложить страшное решение. Тяжело обрести волю после того, как смирился с ролью щепки в горном потоке.

Хотелось заткнуть уши и уйти.

Девочка кричала, как она кричала, но даже сквозь её вопли ведьма различала хриплое дыхание зверя и влажный звук разрываемой плоти.

Ведьма выдохнула, обернулась, заставив себя взглянуть на Асю. Сжала зубы, прицелилась. На сомнения времени больше не оставалось.

Зверь почуял что-то, оторвался от развороченного нутра Аси, оскалился.

Прыгнул.

Она не промазала. В этот раз она не промазала.

Зверь обрушился на неё – тьмой, смрадом, жаром. От эха чужих чувств пережало горло, а в глаза словно раскалённого песка бросили. Ведьма стояла, пошатываясь, рука с пистолетом безвольной плетью повисла вдоль тела, словно оружие гирей тянуло её вниз. Она хотела отвернуться и уйти, но не могла перестать смотреть на Асю.

На то, что всего несколько минут назад было Асей, живой измученной девочкой Асей.

Всё ещё было – до выстрела.

* * *

К утру Старший впал в забытьё, и тащить его стало совершенно невозможно. Младший остановился, сел на землю, переводя дыхание. Рация на поясе трещала, не переставая, теперь остальные егеря искали ещё и ведьму, не иначе как сдуру сунувшуюся в лес и сгинувшую без следа. Он, конечно, и на этот приказ плюнул – всё, наохотились, теперь бы напарника вытащить.

Старший дышал ровно. Повязка, хоть и кривая, остановила кровотечение, можно было не спешить.

Младший привалился спиной к сосне, прищурившись, следил, как медленно светлеет небо, как тени и кошмары уползают и прячутся до следующей ночи.

Он видел ведьму – час или два назад, когда вместо голосов рация выплёвывала только сухой треск. Видел, как она шла сквозь лес, словно сквозь марево, и глаза у неё выцвели до такой степени, что сначала ему показалось – их и вовсе нет. Она тоже их заметила. Кивнула, как старым друзьям.

– Охота закончилась, – не то она прошептала, не то Младшему почудилось, и затем она растворилась среди деревьев, а метров через сто он наткнулся на задранную волком Асю.

Вот только погибла она от выстрела в голову.

Ведьма нашла её первой.

Передачи по рации стали совсем уж непрерывными. Похоже, тело девочки наконец обнаружили. Много же времени им на это понадобилось! А вот чтоб разобраться, кто на самом деле девчонку убил, потребуется гораздо меньше.

Когда деловитые разговоры сменились руганью, Младший выключил рацию и снова начал насвистывать под нос глупую детскую песенку.

Соседи

За завтраком я обронила как бы невзначай:

– У нас снова сменился сосед, вы заметили?

Матушка невозмутимо поднесла ко рту крошечную кофейную чашечку из тончайшего фарфора.

– Надеюсь, этот будет воспитан лучше предшественников.

Я пожала плечами, нарезая тост на крошечные кусочки. До черноты сгоревший хлеб противно скрипел под ножом.

– Сомневаюсь. Когда я вышла полюбоваться утренним туманом, он прошёл мимо нашего дома, не поздоровавшись. Даже не обернулся, когда я сама поприветствовала его!

Отец отложил газету и внимательно посмотрел на меня. Но прежде чем он успел высказаться о моём воспитании, его отвлекли близнецы.

– А мы пригласим его? Пригласим же? Новый сосед – это так мило!

Братец и сестрица, не утратившие ещё своего детского очарования, мигом растопили недовольство отца. Под их требовательными взглядами он тут же смягчился и улыбнулся почти по-человечески.

– Конечно, пригласим.

– Но вряд ли он придёт, – поджала губы матушка.

Я с трудом проглотила кусок тоста, во рту горчило от горелого хлеба, и я поспешила этой горечью поделиться:

– Я видела и семью соседа. Должна признать, у него очаровательная молодая жена и кроха-сын, сущий ангел. Почти ваш ровесник.

В глазах близнецов зажглись болотные огоньки.

– Мы хотим играть с ним! Мы хотим дружить с ним! Пусть он придёт к нам!

Мать устало закатила глаза, тихонько звякнула кофейная чашечка о блюдце. Отец поспешил отгородиться от малышей газетой. Я же довольно улыбнулась. Теперь детки не успокоятся, пока не заманят соседского ребёнка в гости.

Несколько дней дома было тихо, даже завтраки выходили безупречны: на идеально поджаренном тосте таял кусочек золотистого масла, а в хрустальной розетнице блестел янтарный абрикосовый джем. Близнецы вели себя безукоризненно, даже непослушные пепельные локоны не выбивались из гладких аккуратных причёсок. Если б случайный гость смог нас увидеть, он бы только умилился образцовому семейному счастью.

Тёплый свет заливал комнаты, и доски не скрипели под ногами, словно дом вернулся к годам своей молодости. Уверена, снаружи особняк увивают сочные зелёные лозы винограда, а перед верандой цветут розы. Интересно, если я когда-нибудь расскажу близнецам об огромных хищных цветах, распустятся ли они у подъездной дорожки?

Своего детки добились на удивление быстро. Я даже пожалела, что не с кем было поспорить, сколько дней у них уйдёт на то, чтоб заманить соседского ребёнка в наш двор. Впрочем, я всё равно бы проиграла – уже на третий вечер малыш ковылял на своих толстеньких ножках среди наших роз.

Я думала, брат и сестра провозятся не меньше недели. Похоже, близнецы становятся гораздо, гораздо сильнее. Оставалось только ждать да приглядываться к соседям, когда они спохватятся, что их ненаглядное дитятко где-то бродит в одиночестве.

Но дитятко оказалось не настолько ненаглядным, как я надеялась. Малыш приходил каждое утро, и близнецы с радостным визгом бегали за ним среди кустов роз, играя то ли в прятки, то ли в салки. По вечерам ребёнок бежал домой ещё до того, как солнце касалось горизонта. Никогда он не пропускал времени, никогда его не искали. Я даже начала подозревать, что мы не одни здесь не то, чем кажемся.

Под конец эта идиллия мне надоела. Шанс, который я увидела, едва в соседний дом заехали соседи, стремительно ускользал из рук, как хвост верёвочного змея. Пришлось ловить в пыльных коридорах дома братца за шиворот, так, чтоб матушка не увидела и не помешала.

– Почему бы вам не пригласить вашего нового друга в дом? Например, на обед? – ласково проворковала я.

Братец, успевший недовольно оскалиться, тут же надул губки, пряча рыбьи зубы за очаровательной личиной обиженного ангела.

– Он не хо-о-очет!

А близнецы, пока держат личину, не заставляют, ясно. Придется брать дело в свои руки.

Я нежно погладила братца по сереньким гладко зачёсанным волосам и пообещала:

– Если захочешь, душа моя, ваш новый друг будет играть с вами в доме столько, сколько пожелаете!

Если б брат меня поблагодарил, я знала б, что просить в плату за помощь. Но он только улыбнулся ровненькими детскими зубками и убежал. Что ж, осталось только как-то отвлечь родителей, чтоб не помешали.

Любовь отца к ужасным близнецам была настолько сильна и слепа, что я ничему не удивлялась. Но матушка, женщина умная, своенравная и желчная, она-то почему во всём потакала кошмарным детям? Неужели её устраивала наша жизнь в четырёх стенах, на обочине бытия? Не живые, не мёртвые, мы застыли в услужении у близнецов, не могли ни уйти, ни упокоиться.

Может, родителей всё и устраивало, но я уже готова была и дьяволу душу продать, лишь бы всё это закончилось, лишь бы вырваться из-под власти маленьких чудовищ, которым я улыбаюсь, которых зову братом и сестрой.

Заманить малыша в дом не составило труда – я просто поманила его яркими леденцами. Не знаю, почему близнецы до того не додумались. Может, потому что и не были настоящими детьми и потому не понимали их, а только изображали неумело, как на маскараде. Гораздо сложнее оказалось весь день отвлекать родителей, чтоб они не вмешались раньше времени.

Когда солнечные лучи порыжели, а часы с переведёнными стрелками так и показывали три пополудни, я торжествовала. Скоро солнце сядет, и малыша хватятся. Скоро солнце сядет, и близнецы скинут личину. Скоро солнце сядет, и соседи уже никогда не увидят своего ребёнка.

Но мой план оказался несовершенен – хотя бы потому, что я была одна – а родителей двое. Пока я заговаривала зубы отцу, ходя по самой границе допустимых приличий, матушка закончила перебирать книги и выглянула в окно.

– Час заката, – торжественно объявила она, поднимаясь. – Пора накрывать на стол. Милая, помоги мне.

– Однако ж я не слышал, чтоб часы били хотя бы пять раз, – возразил ей отец, с радостью обрывая разговор со мной.

Тут-то и вскрылся мой обман с часами. Матушка сразу сообразила, в чём дело, она-то давно ждала от меня подвоха. Быстрее ветра пронеслась она по комнатам, но заигравшихся близнецов отыскать не просто. Особенно если они заиграли свою жертву в прятки и не хотят её отдавать.

За окном быстро темнело, с улицы я слышала неразборчивый шум. Вышла на крыльцо, ожидая, что вот-вот у наших ворот появится толпа с факелами, топорами и вилами. Но в руках у людей были только странные трубки с яркими, невыносимо белыми шарами, и они обшаривали лучами света туманную улицу, разрезая темноту на жалкие ошметки.

На наш дом никто и не смотрел. Не удивительно. Интересно, как особняк выглядит со стороны, для тех, кому здесь не рады? Сгнившие развалины? Старый покосившийся дом с заколоченными окнами и дверями? Заросший пустырь? Я не знала. Я даже не могла спуститься с крыльца. Покричать – это уже другое дело, да что толку, там, за воротами, нас не слышали. Не было нас для них.

Что ж никто не спешит искать пропавшего ребёнка в гиблом месте? Неужели запамятовали, что и раньше здесь исчезали дети, десять, двадцать, сто лет назад? Почему не пытаются сжечь к дьяволу дом или то, что от него осталось, а вместе с ним и маленьких чудовищ? О, как желала я этого, как жаждала, когда в огне истончится и лопнет ниточка злой воли, что привязала мою семью к жутким близнецам и остову дома!

Но все они бегали мимо, суетились, кричали и не смотрели, не смотрели в нашу сторону!

Дверь за спиной хлопнула, на крыльце появилась матушка с ребёнком на руках, а за ее спиной в глубине дома ревели брат и сестра, лишённые новой сладенькой игрушки. Глаза матушки пылали и, поставив недоумевающего малыша на землю и подтолкнув его к воротам, она повернулась ко мне и плотно сжала губы.

– С тобой, юная леди, я поговорю позже, – наконец обронила она с видом вдовствующей королевы. – А пока развлеки брата и сестру, раз по твоей милости они остались без игрушки!

– По моей милости они могли бы остаться без всего, – буркнула я ей вслед и осталась следить, как малыш медленно и неуверенно идёт к вратам, иногда оглядывается, недоумевая, словно пробудился от тяжёлой дрёмы и ещё не различает, где сон, а где явь.

Едва он шагнул за незримую линию у ворот, как его тут же увидели, подхватили, прижали к себе и унесли прочь. Я с тоской проводила его семью взглядом – скучающие без развлечений близнецы делались отвратительны и невыносимы. И кто знает, насколько теперь они остались без развлечений.

Уже утром соседский дом стоял пустой, соседа с женой и ребёнком и след простыл.

Наш особняк скрипел на все лады, пыль застыла в неподвижном воздухе, а близнецы улыбались во все свои рыбьи зубы, не скрывая болотных огней за нежной личиной.

Но хуже всего – тосты опять подгорели.

Что скрывает та бездна немая[2]

1

Под взглядом командора хотелось исчезнуть.

В рубке было так тихо, что Лидии казалось, словно она слышит гудение реактора на нижней палубе. Стоит закрыть глаза, и всё потонет в этом тяжёлом, едва ощутимом звуке, и даже сама тьма под веками начнёт вибрировать в унисон с привычным, въевшимся в плоть и кровь гулом.

Кто-то начал нервно барабанить по столу, и даже эта россыпь дробных звуков, как родная, вплелась в бесконечный гул. В такие моменты Лидия верила: у нее нет ни мыслей, ни чувств, кроме этой бесконечной, едва ощутимой вибрации в костях.

С шелестом начала открываться раздвижная дверь, но этот звук заглушил взволнованный голос:

– …леги, простите, что задержался!

Мир словно сняли с паузы, и он снова начал заполняться звуками: смешками, скрипом стульев и дыханием. Призрачный гул отошёл на второй план и почти исчез за повседневным шумом.

Джеймс, как всегда всклоченный, забежал в зал и упал на ближайший стул, пытаясь отдышаться. Игнорируя недовольные взгляды, он обезоруживающе улыбнулся:

– Опять протечка в третьем шлюзе, вторая за месяц. Сами понимаете, я должен был лично проконтролировать ремонт…

Лидия прикрыла глаза. Меньше всего она понимала, почему на внеочередную планёрку позвали ее. Она не отвечала ни за безопасность станции, ни за её техническое обеспечение, ни за запасы продовольствия. В официальных документах она значилась как офицер по культуре, но чаще слышала пренебрежительное «архивистка».

Тем более здесь не было многих старших офицеров. И это наводило на размышления. Весьма странные размышления.

Командор, не старый ещё мужчина, но усталый и морщинистый, словно время смяло его лицо, как лист бумаги, кашлянул и тихо заговорил. Все сразу замолкли, чтоб не пропустить ни слова.

– Я очень рад, что вы наконец присоединились к нам, Моррисон. Сегодня, как все могли заметить, мы собрались в несколько непривычном составе. – Лидия уставилась в столешницу, нервно поводя плечами. От резкой вспышки чужого внимания ей стало некомфортно. – Это связано с последними новостями от разведчиков. Ознакомьтесь.

Лидия неохотно подняла взгляд на общий монитор. Раньше, сразу после Погружения, технологии позволяли выводить информацию на индивидуальные виртуальные экраны, но уже спустя несколько лет они были признаны слишком энергозатратными. «Интересно, – рассеянно подумала Лидия, – помнит ли ещё хоть кто-то об их существовании?»

Отчёты разведчиков её интересовали мало. Перспективные месторождения, уровень радиоактивного загрязнения воды, траектории движения других станций… Она всё равно в этом ничего не понимала. Она всего лишь хранила архив знаний о временах до Погружения и помогала в нём ориентироваться тем редким энтузиастам, которые ещё надеялись отыскать среди тысяч разрозненных записей что-то полезное.

– Две новости: по данным службы мониторинга, уровень загрязнения приблизился к нашей глубине. В течение двух недель «Абердин» должен уйти из этого сектора…

– Но как же! – захлебнулся возмущением Джеймс, даже привстав на стуле. – Но ремонт!..Мы не можем запускать двигатели, пока не проведём полную диагностику системы!

Командор устало опустил веки:

– У вас есть не больше двух недель. Постарайтесь уложиться.

Джеймс снова открыл рот, но промолчал. Сел с потерянным видом, начал что-то быстро черкать в своём планере.

Лидия едва заметно поморщилась. Она всё ещё не понимала, зачем ей приказали явиться. Самая суть планёрок всё равно хранилась в её архиве лентами стенограмм, а любые приказы командор передавал лично, сберегая и своё и её время. Но сейчас она вынуждена слушать пререкания с офицерами, вместо того чтоб воссоздавать из разрозненных записей историю Мира-до-Погружения. Историю, которая всё равно никому, кроме неё, не нужна.

Лидия задумалась так глубоко, что едва не вздрогнула, когда подал голос один из старших офицеров по безопасности. Его имя никак не вспоминалось; Лидия не знала почти ничего о нём, кроме того, что ему благоволит командор и рядом с ним тревожно и неприятно находиться.

– Почему это решение принято без совещания? На согласование маршрута с другими станциями может уйти больше месяца.

Графики на мониторе мигнули и исчезли. Вместо них возникли мутные, тёмно-зелёные фотографии, на которых более светлыми пятнами выделялось… что-то.

– Вот поэтому.

Сердце кольнуло томительное предчувствие, и Лидия прищурилась, пытаясь угадать в размытых очертаниях хоть какие-нибудь знакомые абрисы. Тяжёлое, мрачное предвкушение командора передалось и ей. Она заёрзала на неудобном стуле, похолодели кончики пальцев, а уши, наоборот, начало жечь.

О, ради этого стоило оторваться от обожаемых архивов!

Размытые фотографии сменились видеофрагментом, но его качество оказалось ещё хуже. Несколько минут по экрану скользили тёмно-зелёные волны, пока катер пытался сократить расстояние, и медленно, медленно сквозь толщу воды начало проглядывать что-то светлое.

Лидия сама не заметила, как затаила дыхание, да и не она одна. Тишина снова стояла такая, что далёкий гул реактора начал давить на уши. Лидия облизала губы. Такого возбуждения она не чувствовала даже со своим первым мужем.

Приблизившись, катер неторопливо развернулся и включил прожекторы. Видео мигнуло, сменив все оттенки зелёного на чёрный и белый. Узкие столпы света прорезали мутную толщу вод, выхватив из плена тьмы и забвения что-то светлое.

Тонкие белые колонны, массивные стены без окон, многогранные башни, блики на линзе защитного купола. Лидия едва подавила стон удовлетворения. Она узнала, о да, узнала, хоть никогда раньше не видела подводные города, первые приюты человечества после Погружения. Но их описания довольно часто встречались в её архиве, и сейчас она смотрела на смутные силуэты на экране со смутной тоской узнавания, словно возвращалась в город своего детства.

Без сомнения, это был подводный полис, на чудо хорошо сохранившийся: белый, таинственный, покинутый.

– Словно время над ним не властно, – прошептала Лидия, нарушив тяжёлую благоговейную тишину.

– Странно, что до него никто не добрался раньше, – тут же отозвался безопасник. Лидия всмотрелась в его лицо: слишком молодой для своей должности, смуглый и мрачный. Кажется, в нём была сильна кровь предков, раз даже после стольких лет после Погружения его кожа не стала сероватой от вечного искусственного освещения.

Экран погас.

Командор снова взял слово, не удостоив ответом ни Лидию, ни безопасника.

– Запись длится ещё несколько часов, до конца смены группы разведчиков. За это время они не зафиксировали ничего подозрительного в этих… развалинах. Ни движения, ни электромагнитных волн, ни следов загрязнения.

– И мы должны туда отправиться!

Лидия прикусила кончик языка, но было уже поздно – горячее, трепещущее желание облеклось в слова и вырвалось на свободу. Командор медленно перевёл взгляд на неё, молчал на одно мгновение дольше, чем обычно, так, что Лидия успела похолодеть и проклясть свою привычку думать вслух. Но он кивнул:

– И вы должны туда отправиться.

Безопасник недовольно скрестил руки на груди.

– К чему такая спешка? Почему бы не подготовить экспедицию в штатном режиме? Я понимаю нежелание ставить в известность другие станции, но если обнаружится что-то важное, всё равно придётся делиться.

Под тяжёлым взглядом командора, безопасник договаривал уже тихо и неуверенно.

– Мы непременно сообщим об этом полисе нашим коллегам на других станциях, офицер Эррера. Не могли же вы подумать, что я потребую от вас нарушать законы? Но есть причины, по которым осмотреть полис первыми должны именно мы.

Язык чесался спросить, что это за причины, но Лидия мудро сдержала любопытство. В эту политику лучше не лезть – станции грызлись за ресурсы тихо и страшно, всеми силами удерживаясь от военных методов. Все понимали – после вооружённого конфликта человечество исчезнет как вид.

Эррера отрывисто кивнул. Даже завуалированный, приказ оставался приказом.

– Состав экспедиции? Сразу заявляю: я против того, чтобы допускать туда гражданских, – он взглянул в сторону Лидии. – Ничего личного, Эглите, но вы не подготовлены должным образом.

От возмущения даже дыхание перехватило.

– Ну, знаете ли, – сквозь зубы процедила Лидия, ощущая, как лёгкая неприязнь перерастает в клокочущий гнев, – я такой же офицер, как и вы! И если уж говорить начистоту, то именно вы не подготовлены к работе с реликтами прошлой эпохи!

Она знала, конечно, знала, что для большинства её работа – бессмысленное копание в пыли и прахе. «Надо адаптироваться, – говорили они. – Надо смотреть в будущее». И Лидия никак не могла объяснить, что без памяти о прошлом будущего не будет. Вообще никакого. Пока остальные жили – вернее выживали – сегодняшним днём, она смотрела назад, в глубь веков. Её никогда не интересовало настоящее – тяжёлое, угрюмое, насквозь пронизанное гулом реакторов и вибрацией воды за обманчиво прочными стенами. Она жила прошлым – и будущим, в котором её знания вновь обретут весомую ценность, станут полезным подспорьем в новом освоении земли, а не хламом, который не выбрасывают лишь по сентиментальным соображениям.

– Лучше потерять часть сведений, чем подставить под удар всю станцию. Вы помните, чем закончилась история с погибшей субмариной? Энтузиазм вашего покойного супруга привёл к эпидемии! Ну и стоили его открытия тех жизней?

Лидию словно ледяной водой окатило.

– Не вам, офицер, – голос предательски сел, но не дрожал. Боль давно ушла, оставив в груди только колючий лёд, – трепать имя моего мужа. Вас перевели к нам гораздо позже, и вы не знаете историю, о которой пытаетесь судить. Но если сомневаетесь – спросите у медиков о ценности его открытий!

Седая женщина на другом конце стола недовольно поморщилась. Сара Ришар, первый медик. Их связывали воспоминания, старые и болезненные, о тихой, словно вмиг вымершей станции. Но если офицер Ришар лечила больных и следила за карантином, пока её младшие коллеги искали лекарство, то Лидия запоминала: и пустые белые коридоры, и сухой стерильный воздух, и первых вылечившихся, осунувшихся, но счастливых.

И похороны мужа.

Если она и разрешала себе о них вспоминать, то только как о странице в истории, не более того.

Безопасник быстро взглянул на главу медиков и подался вперёд, подбирая слова.

– Хватит. – Командор лишь едва нахмурился, но и этого хватило, чтоб и Лидия и Эррера покорно опустили глаза. – На подготовку разведывательной миссии три дня. Нам нужно знать, представляет ли он для нас какой-либо интерес, кроме исторического. Офицеры Ришар и Моррисон, выделите по одному специалисту для экспедиции. Офицер Эглите… вас я прошу отправиться в экспедицию лично. Также прошу проявить крайнюю осторожность… и заранее подготовить все дела к передаче. На всякий случай.

Кривая улыбка скользнула по губам Лидии и тут же исчезла. Даже на других, более мелких станциях офицеров по истории всегда находилось двое или трое, но у Лидии не было ни преемника, ни помощника. И виновата в этом была она сама.

– Офицер Эррера. Для вас у меня будет отдельное поручение. Задержитесь.

Что-то в его голосе было настолько жуткое, что у Лидии сердце заныло.

2

От долгого недосыпа глаза щипало. Лидия бесплотным призраком скользила среди серверов, въедливо, дотошно перепроверяла каждую плату, каждый контакт. Если бы в её библиотеке данные хранились по старинке, напечатанные на хрупкой, недолговечной бумаге, она бы проверила каждый лист и каждую букву на нём.

Эррера мог думать о ней что угодно, но Лидия не была безмозглой фанатичкой, повёрнутой только на поиске истории. Она ясно осознавала свой долг, и он заключался в том, чтобы хранить знания, а не приумножать их.

Вот только кроме зова долга она слышала и зов души.

Лидия была честна с собой – прошлое она всегда любила больше людей. А после смерти второго супруга любовь превратилась в единственную страсть. И весьма нездоровую.

Безусловно, законы предписывали любой ценой искать и сохранять информацию о надводном мире, но их писали люди, не отошедшие от шока Погружения, у которых мир над головой раскололся на части. Они хотели вернуться, отвоевать обратно свой дом и своё небо. Потом надеялись, что вернуться смогут их дети или внуки.

Потом верили, что возвращение станет возможно хоть когда-нибудь.

Но станции опускались всё ниже и ниже, к морскому дну, спасаясь от разрастающегося радиационного загрязнения, и всё чаще Лидия слышала рассуждения, что людям нужны знания, как добывать полезные ископаемые из морского дна, а не как засеивать поля.

Нет, конечно, первое у неё тоже водилось. Общие данные, исторические факты, протухшие ещё до Погружения, пара-тройка файлов с технической документацией. И никаких дневников с личным опытом. Предки были удивительно оптимистичны.

А потомки не спешили припасть к заботливо сохранённым для них воспоминаниям о музеях и пейзажах.

В чём-то Лидия их понимала. Когда стоит вопрос каждодневного выживания, не до высоких культурных ценностей. Но жизнь давно вошла в колею, даже их, самая многочисленная, станция не голодала, не знала нужды в повседневных вещах, а на прошлое всё равно кивали с пренебрежением.

Чепуха, мол. Глупости всё.

И от того, как тысячелетия истории задвинули в самый тёмный угол, становилось грустно и тошно.

В глазах снова защипало, Лидия остановилась, несколько раз надавила на веки. Завтра в шесть по времени станции их маленькая экспедиция отправится изучать забытый полис. Надо выспаться, набраться сил, чтоб ринуться с головой в приключение, чтоб жадно ловить малейшие детали, не упустить ни единого следа предков на безжизненном морском дне… Но почему-то мысли о полисе больше не воодушевляли.

Наоборот, от них сдавливало грудь, как от страха.

Дыши, Лидия, дыши. Ты просто сама себя загнала с этой ненужной проверкой оборудования. Знаешь сама – твои архивы работают безупречно, не зря же ты каждые пару месяцев гоняешь техников с плановой проверкой каждой детали, каждого кабеля, чтоб ни одного бесценного байта не досталось жадной пасти забвения? Так почему же ты всё перепроверяешь сейчас?

«Потому что, – с тяжёлым сердцем призналась Лидия сама себе, усталым взглядом обводя своё безмолвное царство, – если со мной что-то случится, сюда ещё долго никто не войдёт».

От осознания того, что её гложет, стало легче. Теперь Лидия хотя бы понимала, что подстёгивает её наводить идеальный порядок, что гонит, не даёт дух перевести, глаз сомкнуть.

Браслет коротко завибрировал, напоминая, что до будильника осталось меньше семи часов. Нужно собраться, нужно отдохнуть, нужно подготовиться…

– Нужно проверить третий сектор, – в пустоту произнесла Лидия.

Выспаться она и потом успеет.

– И это – всё?

Эррера изучал её багаж с лёгким изумлением. Вернее, отсутствие багажа.

– Эглите, возможно, вы не совсем адекватно оцениваете ситуацию… – в голосе безопасника задребезжало раздражение. – Это не увеселительная прогулка и даже не деловая поездка на союзную станцию! Мы вернёмся только через две недели – и это в лучшем случае! А всё, что вы с собой берете, – только КПК?!

Лидия насупилась, пытаясь подавить зевок. Глаза щипало, но на сердце и совести было тихо и спокойно – она сделала всё, что от неё зависело, и теперь оставляла подотчётные владения в идеальном порядке.

– По протоколу и гидрокостюмы, и оборудование, и даже рабочие комбинезоны с необходимой степенью защиты разведчикам предоставляет станция. Или я отстала от последних новостей, и снабжение переложили на наши плечи?

Безопасник устало вздохнул и потёр глаза. Только сейчас Лидия заметила, какие же они у него красные. Эррера, похоже, спал в последние дни не больше её.

– Нет, конечно. Но остальные предпочли взять что-то из личных вещей, вроде привычной одежды или проверенной техники…

– Ну вот она – моя проверенная техника, – Лидия протянула КПК. – Связь с архивами и выжимка по сохранившимся полисам. Всё остальное – в моей голове. В памяти моей вы, надеюсь, не сомневаетесь?

Эррера только рукой махнул и посторонился, пропуская её к катеру.

– Что, приятель, – раздался жизнерадостный голос за спиной, – ожидал, что мы лишнего понатащим и тебе придётся решать, что брать, а что нет? Ну ничего, давай утешу, у меня-то вещей с избытком!

Лидия вздрогнула и оглянулась. Эррере пожимал руку до отвращения выспавшийся и жизнерадостный Майкл Альтман, один из самых толковых техников на станции.

И её первый муж в придачу.

– Ты, я погляжу, решил половину табельных инструментов с собой захватить? – Эррера со скепсисом смотрел на массивный чемоданчик с набором резаков. – И как только Моррисон тебя с ними отпустил?

– А кто сказал, что отпустил? – изобразил удивление Майкл. – Я ж тихонько, с утречка, пока все спят…

Лидия отвернулась и поспешила забраться в катер. У неё не было никакого желания и дальше слушать привычные шутки-прибаутки бывшего супруга. Нет, расстались они спокойно, ни врагами, ни друзьями – абсолютно посторонними друг для друга людьми. Слишком яркая, слишком сильная увлечённость спустя всего пару лет брака сменилась недоумением, когда они обнаружили, что кроме имен и не знают друг о друге ничего. Лидия печально вздохнула. Хоть со вторым мужем её и связывали общие увлечения и цели крепче печатей в идентификационных чипах, она до сих пор иногда тосковала о первой бесшабашной влюблённости, когда счастье застило глаза, и она легко могла обо всём забыть ради Майкла.

Внутри каюты уже обустраивалась юная Лундгрен, ученица миссис Ришар. Она оглянулась на Лидию, сдула с лица светлую прядь и доброжелательно улыбнулась.

– Не буду желать вам доброго утра, пока вы не выспитесь, – серые глаза девушки искрились от веселья и молодости. – Потерпите чуть-чуть, я закреплю багаж и переберусь в камбуз, а вы сможете отдохнуть. Всё равно нам только плыть до полиса около суток.

Лидия против воли улыбнулась в ответ. От Ингрид веяло теплом и оптимизмом, которого хватило бы на трёх или четырёх старых перечниц.

– Да, спасибо. Мне действительно не помешает отдохнуть.

– Пользуйтесь возможностью. А то наш мистер я-лучше-всех-знаю-что-вам-делать явно намерен вдолбить в нас все протоколы безопасности, пока они из ушей не полезут!

Похоже, безопасник успел настроить против себя не только Лидию. Она опустилась на койку, дожидаясь, когда Ингрид закончит возиться со своим багажом – несколькими металлическими чемоданчиками с яркими зелёными полосами. Девушка двигалась легко и в то же время чётко и лаконично: ни одного лишнего движения. Когда мимо открытой двери прошел Майкл, Ингрид обменялась с ним парой шуток, одарила его сияющей улыбкой, рассмеялась над комплиментом, но её руки двигались всё так же быстро и аккуратно, проверяя крепления и герметичность контейнеров. Она не сбилась и не замерла.

Лидия поспешила отвести глаза. Эта лёгкая сияющая девочка слишком сильно напоминала погибшего мужа. Такой же энтузиазм, такие же скупые движения. «Моя дочь была бы похожа на неё – если бы родилась».

В пропасть такие мысли!

Лидия резко встала с койки и вышла из каюты, прежде чем Ингрид успела недоумённо её окликнуть. Она в любом случае не собиралась пропускать отплытие от станции – слишком уж важный это момент, если не для истории человечества, то для истории самой Лидии. Она ещё ни разу в жизни не покидала стен «Абердина», и ей хотелось зафиксировать момент, когда перед разведывательным катером плавно разойдутся створки шлюза. Зафиксировать, препарировать, запомнить.

Сохранить.

Может, кому-то другому пригодится.

Камбуз от капитанского мостика отделяли только несколько тонких металлических колонн. На возвышении, перед огромными панорамными экранами располагались стойки сенсорных пультов, в одном из потёртых кресел скучал разведчик, немолодой уже мужчина, с ясными, зоркими глазами и полностью седыми волосами. Рейнольд, один из тех, кто обнаружил полис, припомнила Лидия. Неудивительно, что он столь мрачен – ему не позволили отдохнуть.

На нижней панели экрана цветными схемами мигали данные о состоянии катера и количестве топлива, тускло светились основные энергосхемы.

– Рейнольд. – Он вздрогнул, словно уже успел забыть о присутствии Лидии. – Когда мы будем отплывать, экраны будут транслировать картинку с наружных камер?

Он понимающе усмехнулся:

– А вы бы этого хотели? Увы, разве что только часть экрана под картинку выделим, данные с приборов и радар нам больше нужны.

Лидия кивнула, не смея настаивать. Она скользнула между колоннами и спустилась обратно к камбузу, где уже собрались остальные. Майкл и Ингрид пытались поудобнее устроиться у узкого обеденного стола, который даже на двоих не был рассчитан, а безопасник хмурился и мерил шагами свободный пятачок между стен. Шаг в одну сторону, полтора в другую. Казалось, он один занял всё свободное пространство.

Мимо него ловко проскользнул узкоплечий паренёк в форме разведчика, хмурый и черноволосый. Он настолько сильно нервничал, что его мандраж передался и остальным – кроме напарника.

Они перебросились парой слов и принялись за работу. Отрывистые команды сменялись сухим клацаньем тумблеров, тихими щелчками отзывалась сенсорная клавиатура, на экране тут же расцвели десятки схем. На периферийные сегменты Рейнольд, как и обещал, вывел изображение с камер, слишком мутное в маленьком разрешении.

Эррера замер, скрестив руки на груди. Лидия видела, как тяжело ему оставаться неподвижным, демонстративно спокойным и безучастным. Пока катер медленно выплывал из брюха станции, никто не проронил ни слова, даже говорливый Майкл, и это было поистине странно. Момент, когда они миновали шлюз, Лидия ощутила особенно остро, словно всё тело прошил разряд. Гул, который она слышала и днём и ночью, стал громче и ближе, надвинулся со всех сторон, сдавил голову в огромных ладонях.

«Это не двигатели, – с ужасом и упоением осознала Лидия, а сердце то пропускало удары, то бросалось вскачь. – Это океан. Это его голос».

В этот момент она остро осознала, что от толщи вод, бесконечных, тяжёлых, тёмных, её отделяет только тонкая скорлупка катера. Надави – и треснет, и брызнет внутрь вода, и давление раздавит мягкие, слабые тела. Разум твердил, что катер, который служил уже десятки лет, справится и сейчас, но чувства были сильнее.

Только вместо ужаса, отчаяния или паники Лидию объял восторг.

За спиной демонстративно прокашлялся Эррера, и Лидия вздрогнула, взяла себя в руки, словно вынырнула из тёмных, будоражащих фантазий. Она медленно обернулась, стараясь справиться с эмоциями. Спокойствие и внимательность, вот и всё, что они должны увидеть. Вот и всё, что они достойны увидеть.

Безопасник всё так же стоял, скрестив руки на груди. Убедившись, что Лидия присоединилась к Майклу и Ингрид за столом, он кивнул то ли ей, то ли своим мыслям.

– Исследование уцелевшего полиса, – с кривой усмешкой произнёс он, снова начав ходить от стены к стене, – не то, к чему можно подготовиться. Офицер Эглите, вам удалось что-нибудь найти?

Лидия кивнула:

– В архиве нашлась техническая документация по трём типовым проектам полисов. Я ещё до отплытия отправила её на ваш личный терминал. Но, думаю, полезнее всего эти чертежи будут Ма… Альтману.

Эррера кивнул, коротко глянув на экран коммуникатора, быстро смахнул иконку письма. Майкл одарил Лидию понимающим и хитрым взглядом и полез за своим КПК, изучать чертежи. Тут же оживилась Ингрид:

– А план помещений? Он у вас есть? Тётушка Сара просила проверить лаборатории, не хотелось бы их искать по всему полису…

– Если это стандартные лаборатории, то их модули будут соответствовать планам, – пояснил Эррера, даже на мгновение остановившись. – Но насколько я знаю офицера Ришар, такая ерунда, тем более устаревшая минимум на поколение, её вряд ли бы заинтересовала.

Ингрид прищурилась и лукаво улыбнулась, очаровательно склонив голову к плечу:

– Ой, и откуда же вы так хорошо знаете тётушку?

Эррера снова улыбнулся, но взгляд остался колючим и холодным.

– Обязанность у меня такая – всё про всех знать.

Ингрид вздрогнула, словно её ледяной водой окатили, а Лидия едва заметно поморщилась. Она терпеть не могла, когда кто-то из старших офицеров вот такими намёками напоминал, что у них вот уже девяносто лет непрерывное военное положение. Со всеми вытекающими.

– На самом деле, – задумчиво произнёс Майкл, пролистывая проектную документацию, – всё зависит от того, насколько полис уцелел. Даже если его покинули не сразу после Погружения… Сами понимаете, что там могло остаться спустя столько лет. Да и я бы не рассчитывал, что нам попадётся какой-то типовой полис. Эти проекты, – он скривился, словно кислого хлебнул, – честно говоря, они стыкуются с реальностью примерно так же, как переходник от компрессора с температурными станциями гидропоники…

Заметив, что никто не понял его изящную аналогию, он любезно пояснил:

– Стыкуются только в фантазиях проектировщика. Если наш полис окажется адаптированным вариантом одного из трёх проектов или хотя бы конструктором из типовых блоков, то можете считать, что нам крупно повезло.

«Монстр Франкенштейна», – вспомнила Лидия, но промолчала. В документах ей встречалась только сама метафора, и Лидия вроде даже смогла расшифровать её значение по контексту, но сомневалась, что сможет объяснить остальным, если спросят.

Да и не надо быть аналитической программой последнего поколения, чтоб спрогнозировать, как бессмысленные комментарии разозлят Эрреру!

– Что ж. – Пока же он был спокоен, даже метаться между стен прекратил. – Тогда вам всем нужно изучить чертежи, чтоб заранее понять, какие блоки вам будет нужно исследовать… как бы они ни располагались. Предоставьте мне список того, что вы собираетесь искать. Подробные инструкции и протокол безопасности я вышлю вам позже.

Лидия только головой покачала:

– На меня можете не смотреть. В полисах, построенных ещё до Погружения, не было архивов. Я сама не знаю, что и где найду.

– Ну кто бы сомневался. Вы, офицер Эглите, история особенная.

Ей совершенно не понравилась его улыбка.

Лидия осталась сидеть в камбузе, даже когда остальные расползлись по каютам, а техническое освещение приглушили до ночного режима. Даже Рейнольд ушёл спать, оставив дежурить напарника. Схемы и бесконечные таблицы параметров на экране сменились трансляцией с наружных камер, и Лидия отрешённо наблюдала, как вокруг катера скользят тени мелких скатов, а в отдалении слабо мерцают огоньки удильщиков.

В голове было пусто. Лидия с облегчением дождалась, когда её невольные коллеги перестанут строить планы, постоянно перебивая друг друга, и разойдутся отдыхать перед новым днём. Ей же спать не хотелось. Голос океана, низкий, вибрирующий, омыл её, унёс усталость, оставив только покой. И теперь Лидия благодарно внимала песне вод, променяв фантазии о поверхности, о небе и земле на бесконечный гул.

Рядом раздались шаги. По металлической обшивке скрипнули ножки стула, кто-то опустился рядом. От чужого взгляда начала зудеть кожа. Лидия неохотно повернулась к неурочному собеседнику и даже не удивилась, встретив печальный и усталый взгляд Майкла. Всю его напускную весёлость как волной смыло.

– Ты, как всегда, в своих мыслях и в чужих воспоминаниях, – после нескольких минут тяжёлого, неуютного молчания, произнёс он.

Лидия уклончиво пожала плечами и отвела взгляд. Говорить не хотелось. Хотелось и дальше сидеть в тишине и слушать гул, в котором чарующей песней проступал глубокий и жуткий голос. Казалось – он говорит именно с ней. Казалось – он зовет её. Но куда, куда?

Майкл не дождался ответа и снова покачал головой.

– Ты так и не изменилась. Приятно видеть что-то настолько постоянное.

Лидия устало подняла на него глаза:

– Чего ты хочешь, Майкл?

Он так же устало улыбнулся:

– Сам не знаю. Может, повспоминать былые деньки, когда нам было хорошо вместе? Но ты ведь ценишь только те воспоминания, которые старше тебя самой.

– Воспоминания о нашем браке я тоже ценю…

– Как часть хроники? – перебил Майкл. Раздражение на миг вспыхнуло в его глазах и тут же угасло. Он ссутулился, словно проиграл самую важную битву. Впрочем, он проиграл её уже давно. – Я любил тебя, Лидия. Я любил тебя. А ты любила только историю.

Лидия дёрнула плечом. Разговор начал её утомлять, а на душе сделалось гадостно, словно она задела рану, едва затянувшуюся корочкой, и из неё полез гной.

– Вы ради этого пришли, Альтман?

Майкл выпрямился, встал резко, ножки стула с визгом проехались по обшивке. Он снова улыбался. Маска балагура и весельчака сидела, как влитая, и Лидия так и не узнала бы о ней, если бы всего пару мгновений назад не видела чёрной тоски в его глазах.

– Я всего лишь хотел сказать, что счастлив находиться рядом с вами, офицер Эглите, в столь важный для вас момент.

Он ушёл, а Лидия так и осталась сидеть и слушать гул океана, но даже его песни не могли заглушить горечи последних слов Майкла.

3

Он медленно проступал из тьмы, огромный, белый, прекрасный, фантастическое переплетение камня, стекла и металла, вырастающее на склоне скального массива, словно ещё один коралл – самый большой и самый драгоценный на дне морском. И время, и толща вод пощадили его – над модулями мерцал защитный купол, слегка размывая очертания сооружений, опутанных паутиной тоннелей и переходов.

– В это трудно поверить. – Майкл увлечённо разглядывал панораму на экране, опытным взглядом подмечая детали. От ночной тоски и следа не осталось. – Но стекло ещё цело, и, судя по всему, генераторы внутреннего давления до сих пор работают.

– Уверен? – Эррера не спешил радоваться. По его просьбе, которая больше походила на приказ, разведчики медленно вели катер вокруг полиса на максимально близком расстоянии. – В такие подарки судьбы слабо верится.

– А это и не подарок. Видишь? – Майкл ткнул пальцем в нижнюю часть экрана. Лидия машинально вгляделась в эту точку, но ничего не заметила. И зачем только отвлеклась? – Главный шлюз заблокирован, большинство тоннелей перекрыты. Мощность всех генераторов на минимуме – только поддерживать купол, чтоб не рухнул. Я бы предположил, – Майкл замолчал, задумчиво потёр подбородок, – что полис законсервирован.

– Что?! Совсем? Но как же нам попасть внутрь?

Ингрид и не подумала скрывать почти детскую обиду, недостойную профессионала. От неё сквозило разочарованием, как холодным воздухом. Лидия поёжилась. Она и мысли не допускала, что полис так и останется далёким и недоступным. Она знала – она войдёт в него. Так предначертано. Так поёт океан.

– Чтобы тебя порадовать, я обязательно что-нибудь придумаю, – проворковал Майкл, и Ингрид послала ему воздушный поцелуй, поддержав игру. Они переглянулись, оба фыркнули от смеха и тут же снова сделались серьёзными, словно и не было ничего. Эррера только глаза закатил.

– Раз полис законсервировали, значит, планировали вернуться, – медленно, вслушиваясь в гул океана, словно желая найти в нём подсказку, произнесла Лидия.

– Я бы не был так уверен, – возразил Майкл, открывая на КПК проектный чертёж, – насколько я вижу, даже технические шлюзы запечатали.

Эррера заинтересованно заглянул ему через плечо:

– А разве это вообще возможно?

Майкл неопределённо хмыкнул.

– Если очень хотеть, то возможно всё. – Он пролистнул ещё несколько страниц и с мрачным удовлетворением добавил: – Даже открыть то, что насмерть запечатано.

Лидия с трудом удержалась от того, чтобы не поморщиться. Её раздражали их пустые разговоры, раздражали сильнее, чем обычно. Как они могут шутить и флиртовать, когда стоят на пороге столь важного, великого, значимого места?!

– Должен быть другой вход. Открытый.

Она сама удивилась тому, как глухо, как чужеродно прозвучал её голос. Словно сквозь сон. Но еще больше она удивилась своим следующим словам:

– С обратной стороны купола, у самых скал. – Её рука плавно поднялась, указывая на огромную чёрную тень на экране, тянущуюся далеко за пределы видимости. Кажется, где-то недалеко склоны рифа обрывались в пропасть. – Должен быть аварийный шлюз, который блокируется только снаружи.

Язык пересох, а дыхание сбилось, словно Лидия протараторила всё на одном выдохе, а не говорила протяжно и тихо. Она всё ещё смотрела на экран, на огромный, неровный абрис скалы, тревожащий и гнетущий. Откуда она знает о шлюзе? О пропасти, в конце концов?!

И почему у неё чувство, что она помнит о нём?

Не оборачиваясь к спутникам, она безмятежно пояснила, слегка откашлявшись:

– У меня сохранилась часть переписки проектировщиков, как раз о таких сложных случаях. Не самое интересное чтение, но всё-таки пригодилось. – Тут она позволила себе лёгкую улыбку и косой взгляд в сторону Эрреры. – В типовых чертежах этого, конечно же, нет. Да и нарочно такое не отыщешь.

– Вы помните наизусть все записи в архиве? – с тихим восторгом выдохнула Ингрид. В светлых глазах горели восхищение и зависть.

Лидия улыбнулась, уже по-настоящему, тепло.

– Ну что ты. Только то, что успела прочитать.

Майкл повертел в руках КПК с ненужными уже чертежами и вздохнул с наигранным сожалением:

– Кто ж знал, что полезней окажется изучать не инженерные сети, а старые письма!

Эррера махнул разведчикам, чтоб они приблизились к скалам.

– Надеюсь, вы окажетесь правы, офицер. Было бы обидно повернуть назад, не так ли? Я уж молчу о приказе командора…

Лидия согласно улыбнулась, наблюдая, как медленно на экране разрастается силуэт скалы, как она заполняет собой всё пространство, почти полностью скрывая блоки полиса. Только слабо мерцал защитный купол в свете прожекторов. В одном месте он накрывал скальный выступ, и только приблизившись вплотную, разведчики смогли разглядеть тяжёлые металлические двери в толще камня и тоннель, упирающийся в гладкий сегмент купола.

Майкл восхищённо присвистнул и с уважением глянул на Лидию.

– Пневматический шлюз с наружным запором! Считайте, мы уже внутри!

Белый луч прожектора неторопливо ощупывал метр за метром ворота шлюза.

– Катер здесь не пройдёт, – предупредил Рейнольд.

– А ему и не надо, – успокоил его Эррера. – Вы останетесь дрейфовать на безопасном расстоянии, пока мы исследуем полис. Думаю, будем возвращаться раз в сутки, если не произойдёт какой-либо форс-мажор.

Лидия его уже не слушала. Столь желанный полис, шкатулка с секретами, полная драгоценностей, лежал перед ней – только руку протяни. Но ни восторга, ни счастья, ни вдохновения не осталось. Только тёмный тоскливый страх.

Лидия хорошо знала свои архивы. Наизусть – то, что успела изучить и прочитать. По названиям и тегам – остальное.

И никаких писем о запасных шлюзах там не было.

Первыми внутрь отправились Майкл и Эррера – не столько разведывать, сколько оживлять полис. Лидия молчала, она понимала, что сейчас ей внутри делать нечего. Всё, что она могла, – сидеть перед экранами и сквозь густую муть наблюдать, как постепенно пробуждается подводный город.

Он оживал медленно. В его ядре разогревался реактор, набирал обороты, разгонял по блокам и модулям энергию, словно сердце старика – холодную кровь по ослабевшим конечностям. Искрили щитки в стенах, стравливалось давление, белой стаей пузырьков поднимаясь к защитному куполу.

Это было красиво.

Эррера присылал короткие видеоотчёты, мол, всё в порядке. Лидия смотрела их с жадностью, ставила на паузу, разглядывала пиксели окружения. Со стыдом она понимала, что судьба мужчин слабо её волнует. Всё, чего она хотела, – оказаться там, внутри, провести рукой по старым стенам, разгадать судьбу подводного города, чтоб добавить её очередной яркой стекляшкой в калейдоскоп истории.

Надо просто подождать, уговаривала себя Лидия, снова и снова запуская отчёты безопасника. Скоро она увидит всё своими глазами.

Толстые стальные двери бесшумно сомкнулись за их спинами, со свистом и шипением ушла вода. Лидия переступила с ноги на ногу, дожидаясь, когда кислород заполнит тоннель, нормализуется давление и откроются двери, ведущие вглубь полиса. Громоздкий гидрокостюм давил на плечи, казалось, к ногам привязали по паре гирь, а в шлеме даже голову было не повернуть.

Но лучше так, чем когда голова взрывается от давления. В прямом смысле этого слова.

– Не вздумайте снимать шлемы, пока я не возьму пробы, – деловито предупредила Ингрид, крепко прижимая к груди металлический чемоданчик. – А лучше вообще не снимайте.

Бессмысленное предупреждение. Всего час назад Эррера твердил то же самое, пока не убедился, что его нравоучения у всех от зубов отскакивают. Майкл устало закатил глаза, в его голосе звенело лёгкое раздражение:

– Мы все взрослые и разумные люди, Ингрид.

– Взрослые и разумные люди, – веско и серьёзно ответила девушка, – делают фатальные глупости чаще остальных.

В этот момент, серьёзная и сосредоточенная, она была похожа на мисис Ришар, как никогда прежде.

Лидия молчала. После того как за её спиной сомкнулись створки шлюза, гул океана стал только громче и ближе. Ей хотелось заткнуть уши, но она не могла – и была счастлива, что из-за скафандра не может. Больше всего она боялась убедиться, что даже с заткнутыми ушами будет слышать голос вод, что он станет только громче.

Технический тоннель походил на распахнутую беззубую пасть. Затхлую, наверное, но шлем надёжно защищал как от ядовитых газов и инфекций, так и от странных и неприятных запахов. Лучи фонарей рассеивались в паре метров, успевая выхватить только царапины на обшивке, тонкие швы и узкие световые панели. Их скудного света не хватало, чтоб разогнать застоявшийся мрак.

– Ты уверен, что реактор не вырубится в самый неподходящий момент и не устроит нам здесь декомпрессию?

Катер уже покинул шлюз, Эррера и Майкл задумчиво наблюдали на радаре, как медленно удаляется синяя точка сигнала. Кажется, безопасник уже начал жалеть, что приказал вернуться только через двадцать часов.

– Я скорее опасаюсь, что старичок взорвётся – его охлаждающие системы ни к чёрту! Так что лучше не перегружать его, и всё будет в порядке.

Эррера хмыкнул, но промолчал. Слова Майкла его ни капли не успокоили.

– Разобьёмся на группы, – сказал он, когда значок катера пропал с радара. – Отправляйся с Лундгрен в научно-технический блок, как раз протестируешь системы, чтоб внезапного энергетического скачка не произошло. Я с офицером Эглите изучу административный блок.

Майкл кивнул и на ходу достал КПК в защитном чехле и принялся с ворчанием тыкать в него пальцами, толстыми и неуклюжими в броне гидрокостюма. Лидия заметила, как её бывший муж хмурится и чертыхается, и на сердце потеплело от давних воспоминаний. Может, она и плохо знала этого человека, но он был ей симпатичен – даже спустя столько лет.

Центральный узел транзитной линии, где им предстояло разделиться, был едва ли не больше общей столовой, самого просторного помещения на станции. Слабо светились панели, они едва разгоняли густую темноту, в которой приходилось двигаться медленно, как в заиленной воде. Когда глаза привыкли к сумраку, Лидия заметила цепочки символов на стенах. Замысловатые, со множеством изгибов и острых углов, они цепляли внимание и не позволяли отвести взгляд. Словно во сне, Лидия шагнула к ним, провела ладонью по стене. Даже сквозь толстую защитную ткань перчатки, она ощутила, что символы были глубоко вдавлены в стены, а не нарисованы на ней. Вокруг хватало и простых царапин, коротких, неглубоких, некоторые даже складывались в буквы, «Д» и «х», но взгляд скользил по ним, не замечая.

– Эглите, почему вы… о! – За спиной тут же возник безопасник. Едва он заметил символы, как всё возмущение из его голоса испарилось. – Вам знакома эта письменность?

– Нет, – после долгой паузы отозвалась Лидия, продолжая водить ладонью по символам. Почему-то это было невыразимо приятно, словно она гладила что-то любимое. Кого-то любимого. – Нет, не думаю. Не уверена, что это вообще письменность.

Большого труда стоило оторваться от символов, но едва она отвела взгляд, как наваждение её отпустило. Холодок скользнул по спине, и, прежде чем наваждение вернулось, Лидия быстро сфотографировала надписи на планшет и отвернулась. С опаской она взглянула на монитор – трёхмерные символы крутились в глубине экрана, яркие и чёткие, но лишённые странного, противоестественного притяжения.

Лидия облегчённо выдохнула.

– На досуге изучу и сравню с образцами различных алфавитов, – пояснила она удивлённому безопаснику и поспешила увести его прочь, пока и его не очаровали странные знаки.

Полис нравился Лидии всё меньше и меньше, но чем сильнее он её пугал, тем ярче разгоралось желание разгадать его, как головоломку, докопаться до тайн, которые он так ревностно охранял. Темнота страха бессильна там, где пылает неистовое пламя любопытства.

Линии транзита работали медленно, транспортная капсула едва ползла, а свет в ней горел слабо, выхватывая из лап сумрака только контуры вещей. Лидия устроилась поудобнее в жёстком кресле и прикрыла глаза. Ожидание давалось легко: её уже не трясло от нетерпения, как накануне, нет. Она уже добралась до нутра подводного города, она уже протянула руку к его секретам. Она их получит – скоро, совсем скоро. А пока можно предвкушать этот сладостный момент триумфа, оттягивая удовольствие, как откладывают десерт, чтобы потом воздать ему должное.

На какое-то время гул океана отступил, оставшись далеко за спиной, и в мыслях стало непривычно тихо, даже монотонное шипение, с которым капсула двигалась между блоками, не мешало.

– Что вы надеетесь здесь найти? – Голос Эрреры звучал мягко, почти дружелюбно.

Лидия уклончиво пожала плечами.

– Смотря, где будем искать. Полис забросили совсем скоро после Погружения, тогда ещё не существовало нынешней системы архивов.

– Разве для вас не любые записи будут ценными?

– Какой прок от распорядка дежурств или поставок продуктов на кухню? Главная ценность – истории о времени до Погружения, истории о поверхности, книги старых времён, картины, на которых нарисовано небо… – Лидия запнулась и замолкла. Продолжила, медленно подбирая слова, взвешивая каждое. – Главная ценность – то, что расскажет, каким был мир до Погружения. Какими были мы. То, что научит нас, как жить, когда мы вернём себе небо и твердь под ногами.

– И вы верите, что это произойдёт?

Теперь в голосе Эрреры скрежетало недовольство, почти враждебность.

– Это надежда, офицер. То, ради чего стоит жить, что даёт силы жить, невзирая на толщу воды над головой. Без неё мы скатимся к животному существованию без цели и смысла.

– Зато выживем, – повысил голос Эррера и тут же осёкся. Продолжил медленно, через силу: – Мой младший брат жил такой же надеждой. Однажды решил, что верить мало, надо действовать. И угнал катер.

Он замолчал. Капсула качнулась и замерла, скрипнула перегородка, отползая в сторону. Блеклый, зыбкий свет выхватил из сумрака половину лица Эрреры, застывшего, словно маска, с тёмными провалами глаз. Безопасник встал, подал Лидии руку, помогая выбраться из капсулы. Сжал пальцы, чуть сильнее, чем требуется.

– Что с ним стало? – тихо спросила Лидия, понимая, что сам Эррера не найдёт сил сказать, как бы ему ни хотелось выговориться.

Он с трудом выдохнул через стиснутые зубы:

– Он не выжил.

Дальше они шли молча.

4

Центр управления оказался настолько огромным, что Лидия не смогла сдержать восхищённый вздох. Стоило шагнуть внутрь – и в уши тут же ударил гул океана, оглушающим приливом унося неприятное послевкусие разговора. Одну стену целиком занимало панорамное окно, выпуклой линзой выступающее в океан. Сейчас за ним было темно, на пыльной поверхности отражались размытые силуэты, но Лидия легко могла представить, как было красиво раньше, когда полис ещё жил, когда пробегали огоньки по линиям защитного купола, мягко подсвечивались тоннели и контуры модулей, а рыбы могли спокойно плавать среди зданий.

Заворожённая, Лидия медленно шла вдоль окна, не касаясь его, не нарушая вуаль пыли. Эррера недовольно покосился на неё, но ни слова не сказал, попытался оживить сложную систему из множества компьютеров. Они подчинялись легко, экраны загорались, и их размытый голубоватый свет отражался в стекле.

Недовольство безопасника Лидия ощущала даже яснее, чем свои чувства. Сквозь костюм она не могла расслышать ни его дыхания, ни приглушённой ругани сквозь зубы, но по тому, как резко, дёргано он двигался, как быстро, нервно и громко звучало стаккато по сенсорной клавиатуре, она поняла – что-то пошло не так.

Наконец он выпрямился.

– Это какая-то чушь! Я ожидал чего угодно, но не этого! – Он раздражённо махнул рукой в сторону экранов, на которых горело базовое приветствие системы. – Если полис был законсервирован и только и ждал возвращения хозяев, то это что такое?! Я бы понял систему защиты, пароли и идентификацию хоть по сетчатке, хоть по пальцу, но абсолютно чистая система?!

Он перевёл дыхание, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, лицевой щиток его шлема даже слегка запотел. Эррера поморщился и уже спокойнее проворчал:

– Похоже, Альтман и Лундгрен скоро к нам присоединятся. Не думаю, что они нашли что-то иное.

Лидия склонилась над одним из мониторов. Системная оболочка оказалась незнакомой, и Лидия даже не могла понять: устаревшая она или уникальная, разработанная только для этого полиса.

– Может, попытаться восстановить данные?

– Я думал об этом. Даже если получится, это не быстро, очень не быстро. – Эррера снова принялся нервно ходить из угла в угол, в просторном центре управления ему было где разбежаться. Его голос то приближался, то удалялся, пока он размышлял вслух: – Больше похоже, что сюда никто и не собирался возвращаться – запечатали, что смогли, и сбежали!

– Почему же тогда не уничтожили?

Эррера сбился с шага и недовольно дёрнул плечами.

– Не смогли. Не успели. Или не смогли бы сбежать, если б запустили систему самоуничтожения. Это не то, что нам теперь следует выяснять! Теперь надо…

Резкий голос Майкла разрубил монотонную дробь шагов безопасника, перебил его:

– Что надо?

Лидии хватило одного взгляда, чтобы понять, как бывший муж зол. Ни на кого-то другого – на себя. Не справился, не смог разблокировать технические отсеки, вот и кипит от возмущения. Ингрид тихонько проскользнула за его спиной. В полумраке не различить было её выражение лица, но Лидия догадывалась, что девушка раздосадована, не более.

Эррера дождался, когда они подойдут ближе, и уже тише пояснил:

– Вскрыть остальные отсеки. Если получится – выяснить, почему полис покинут…

– Это может быть опасно, – перебил Майкл.

– Это будет опасно. Но у меня… у нас приказ командора. Мы должны его выполнить.

Майкл через силу усмехнулся, пытаясь свести всё в шутку:

– Есть, сэр, так точно, сэр!

Но Эррера только головой покачал:

– Поберегите силы, Альтман, они вам ещё пригодятся. Женщины могут остаться здесь, а вам придётся пойти со мной – без инженера я не справлюсь.

– Я пойду с вами, – поспешно вставила Лидия. Она и мысли не допускала, что останется сидеть в пустом, хоть и безопасном центре управления.

– Я тоже, вам может понадобиться моя помощь, – добавила Ингрид и хихикнула. – Тем более в ближайшие двадцать… ой, вру, уже девятнадцать часов нам всё равно больше нечего делать!

Эррера не возражал. Океан за толстым стеклом пел довольно и торжествующе, и было в этом нечто жуткое и тревожное.

Но никто не мог его слышать, кроме Лидии, а она торжествовала вместе с океаном.

Легко приказать – «найти», «вскрыть», «выяснить», а вот выполнить – уже гораздо сложнее. Одинаковые тёмные коридоры, заблокированные двери или полупустые кабинеты – вот и всё, что нашлось в административном модуле.

На стенах Лидия замечала царапины, много царапин, словно кто-то долго и старательно выводил слово, а потом пытался его соскрести. Различить удалось только заглавную «Д», и Лидию пугало, как часто она встречалась.

Через пару часов Ингрид начала отвлекаться, замирать с отсутствующим выражением на лице. Глаза её, ясные и серые, темнели, словно обращались вовнутрь. Она быстро приходила в себя, вздрагивала, немного виновато улыбалась и продолжала – непринуждённо болтать ли, перебирать ли вещицы на столах, отстукивать ли по стенам веселый ритм в такт шагам.

Лидия тревожно присматривалась к спутнице – в себе ли она? Полумрак и тяжёлая, пыльная тишина угнетали и истощали, особенно подобных ей – бойких, ярких, жизнерадостных. Это Лидия привыкла к одиночеству среди серверов архива и чужих воспоминаний, а Ингрид увядала, словно слабый цветок, лишённый ультрафиолета.

А может, она тоже слышала гул океана? Может, она ясно различала голос и его песню? Лидия гнала от себя такие мысли, потому что от них ревность горчила во рту.

Они осматривали очередной однотипный коридор, когда Ингрид сбилась с шага, подняла голову. Словно во сне, медленно потянулась к застёжкам шлема, желая его снять. Лидия едва успела перехватить её руки.

– Ты забыла? Ты сама велела не снимать скафандр!

Девушка перевела на неё мутные, остекленевшие глаза.

– Но ведь плохо слышно, – жалобно пролепетала она. Сейчас она больше походила на ребёнка, на дочь, которую Лидия так и не родила, и тёмное чувство в груди свернулось и спряталось. Только ядовитый привкус во рту остался.

Лидия бережно приобняла спутницу за плечо, мягко увлекая обратно к центру управления, ласково спросила:

– Что плохо слышно, Ингрид?

Её взгляд медленно прояснялся, беспомощность таяла в нём, оставляя после себя только недоумение – словно у проснувшегося после кошмара.

– Не знаю. – Голос её звучал глухо, она поспешила смущённо отвести глаза, но, помявшись, всё-таки ответила: – Мне всё чудится, что где-то за стеной то ли кричат, то ли рыдают, слов не разобрать, да и слышно через раз…

Лидия постаралась успокоить Ингрид, улыбнулась как можно мягче:

– Все нормально, это всего лишь иллюзия. Не замечала, на нашей станции тоже так бывало. Что-то связанное со свойствами материалов и вибрацией от работы техники. Ничего интересного, грубая физика. Лучше у Майкла спросить, он сможет объяснить точнее.

Девушка нахмурилась, но кивнула. Она не спешила верить в это наспех выдуманное объяснение, и Лидия надеялась только на то, что Майкл сообразит ей подыграть, чтоб успокоить девушку.

Они почти дошли до центра управления, когда Ингрид снова застыла и с криком бросилась назад, к узкому боковому коридору:

– Да вот же, я точно слышала!

Она застыла под узким проёмом вентиляции, вытянувшись в струну и жадно прислушиваясь. Лидия напряглась – здесь даже океан не пел, слишком затхло, слишком мертво было вокруг. Словно все жители полиса не покинули его, а погибли.

От этой мысли мурашки побежали по коже.

Ингрид обернулись, глаза её горели лихорадочным огнём, и даже в полумраке, сквозь щиток шлема, было видно, как раскраснелись её щёки.

– Там люди, я слышу их! Надо позвать остальных, мы должны найти их!

– Но, Ингрид, прошло столько лет, реактор не работал! Никто не мог столько выжить… – Она уже не слышала – убегала прочь, радостно звала Эрреру и Майкла, её топот разбил тяжёлую тишину на множество осколков, оживил её, и в разломы просочился знакомый, умиротворяющий гул. Всё правильно, всё как надо. Не бойся.

Когда Ингрид привела мужчин, Лидия уже взяла себя в руки и осмотрела коридор до конца. Несколько технических помещений, несколько запертых дверей. Здесь административный блок врезался вглубь скалы, и за толстой титановой обшивкой не было ничего, кроме сплошного камня.

Во всяком случае, так казалось на первый взгляд.

– Вот! – Ингрид сияла, словно вернулась на «Абердин», от былой меланхоличности и подавленности ничего не осталось. – Здесь я слышала голоса!

Майкл и Эррера несколько минут старательно прислушивались, а потом с понимающим видом переглянулись.

– Это точно не люди.

– Может, после возобновления питания коротнуло что-то из техники и заработали аудиосообщения. Или там есть работающая система связи, и крошка Ингрид услышала наших же бравых разведчиков. Ты же сам велел им вызывать нас по всем частотам?

Эррера недовольно нахохлился, но кивнул. Похоже, в центре управления он так и не смог оживить радиосвязь. Майкл присмотрелся к вентиляции, задумчиво прошёлся по коридору, пристально разглядывая потолок, в паре мест простучал стены.

– Есть у меня догадки, откуда могут идти звуки. Но без маленького направленного взрыва будет не обойтись. Нет, совсем маленького. Небезопасно, да, но в основном для тех, кто будет лезть мне под руку.

Эррера понятливо кивнул и удалился первым.

Взрыв действительно получился маленький.

Лидия и не услышала бы его, если б так не ждала. Ей попался в руки старый виртуальный экран, и она безуспешно пыталась его оживить, чтобы хоть чем-то занять себя, пока Эррера и Ингрид дремали.

От отдалённого глухого хлопка встрепенулся Эррера, парой мгновений позже завозилась Ингрид. Одновременно пиликнули коммуникаторы на запястьях – Майкл прислал лаконичное сообщение: «Получилось».

В коридоре всё ещё было дымно. Если б не скафандры, они бы точно задохнулись, и так приходилось идти медленно, придерживаясь за стену. Металл под пальцами ощутимо нагрелся, его жар чувствовался даже сквозь плотные перчатки.

Майкл стоял в неровном проёме и покачивался с носка на пятку. Когда они подошли к нему достаточно близко, он неохотно посторонился.

– Вы уверены, что хотите туда идти?

Что-то в его голосе было такое, что у Лидии желудок сжался и ладони вспотели. Тёмная, слепая паника, задавленная на катере, встрепенулась и сжала нутро тугими змеиными кольцами. Эррера помедлил несколько мгновений и быстро пошёл вперёд, включив фонарь на всю мощность.

За толстой, искорёженной перегородкой из титана оказался не массив скалы, а другой коридор, белый, неровно освещённый, узкий. Через пару метров дым и пыль осели, и можно было разглядеть и огромные многослойные стёкла лабораторий, и настежь распахнутые двери, и глубокие царапины на стенах… и густые, чёрные полосы, прерывистые кляксы, свисающие с потолка нити чего-то густого и вязкого, как нефть.

Лидия с трудом сглотнула, схватилась за стену, чувствуя, как слабеют ноги и подгибаются колени.

– Что… что это?

Она не хотела слышать ответ. Она и так знала его.

Именно таким приходил кошмар ко всем жителям подводных станций, именно это снилось им в самые беспокойные, тёмные ночи. Паника. Безысходность. Ловушка, из которой не сбежать. Безумие и насилие, после вспышки которых обрывалось любое будущее.

За спиной сдавленно всхлипнула Ингрид и бросилась прочь. Её никто не удерживал. Не стоило ей это видеть – слишком молода она была. Лидия с трудом сделала шаг, другой, всё цепляясь за стену. Ей казалось: отпусти она её – и упадёт, не на пол, нет. В омут памяти, в самую глубокую и тёмную пропасть, из которой уже не сможет выплыть наверх.

Она не хотела осматриваться. Она и так знала, что увидит, – слишком яркими, слишком острыми были воспоминания. Но долг требовал замечать, фиксировать, сохранять.

Майкл подхватил её под локоть, пошёл рядом. С другой стороны, отставая на полшага, мягко ступал Эррера, держа наготове небольшой пистолет-гарпун. И когда только успел вытащить?

В голове шумело, и Лидия уже не различала, океан ли ей поёт, или от давления кровь в ушах стучит. Она шагала неровно, дёргано, как марионетка, против воли тащила себя вперёд и всеми силами пыталась оттянуть тот момент, когда картины из воспоминаний обретут плоть в реальности.

Шаг, ещё один. Поворот. Тёмные, смазанные следы на стенах, чёрные полосы на полу. Кровь, въевшаяся в металл. Ещё поворот. В конце коридора – массивная дверь, створки сомкнуты, на полу – месиво, чёрное, бурое, так и не поймёшь с первого взгляда, что это такое громоздкое, тянущее вверх тонкие отростки-палочки, цепляющееся за створки, царапающее щель меж ними.

Лидия опустила глаза, уставилась в пол, на тёмные следы. Хватит и одного взгляда.

Тела, множество иссохших мумий в запёкшейся крови, с некоторых словно при жизни кожу содрали, и все сгрудились у запертых дверей, царапали их, выли. О, как они выли! Лидии казалось, она слышит этот звук наяву, как десятки замурованных заживо людей царапают металл, срывая ногти, кричат, зовут на помощь, бьют о дверь руками, головой, всем телом, надеются, что их услышат, о них вспомнят, за ними вернутся.

Но никто не вернулся.

– Это закрытый блок, – голос Эрреры был тих и неестественно спокоен, – секретные лаборатории, самые ценные исследования, военные разработки. Даже странно – столько лет прошло, а шифр не изменился, – он кивнул на заляпанную табличку на стене. Лидия предпочла не задумываться, откуда он его знает.

– Разве здесь жили люди?

– Да, избранные. Дальше и глубже должны быть жилые боксы для учёных, но… – Эррера устало понурил плечи. – Меньше, гораздо меньше, чем… это. Их согнали сюда. Согнали и заперли, а сами покинули полис, опечатав его.

– Да, – Майкл дёрнул головой, перевёл на Лидию осоловелый взгляд. – Там, с другой стороны – стена, несколько лишних швов, и всё. Полис запечатали, не чтобы никто не попал снаружи, а чтоб никто не вырвался изнутри.

Лидия развернулась и пошла назад. Губы слиплись, язык присох к нёбу, горло колючки опутали. Нет сил отвечать. Да и зачем тратить слова на то, что и так ясно?

У пролома уже улеглась пыль, неровные куски металла загибались внутрь коридора. Лидия обошла их по дуге, чтоб не зацепиться, не повредить защитный костюм. Её всё ещё шатало.

– Возвращаемся.

– Нет. – Отрывистый ответ Эрреры прозвучал как выстрел – сухо, внезапно, оглушительно. Лидия повернулась к нему так резко, что едва не упала. – То есть – вы можете. А я… должен выполнить приказ командора.

Он виновато покосился на Майкла, бледного, ошалевшего.

– Вы тоже можете вернуться в центр управления и ждать катер, Альтман. Вы гражданский, не приносили присягу. Уведите Эглите – она офицер только по букве закона, никто её не осудит. Я постараюсь справиться один.

– А не пойти бы командору к чёрту с такими приказами? Эррера, не валяй дурака, убираемся отсюда! Я как-нибудь заварю эту хренову дыру, а в отчёте скажем, что ничего не нашли!

Безопасник тихо рассмеялся:

– Спасибо, но выбора у меня нет. Если вернусь с пустыми руками, командор пообещал лично за шлюз выкинуть.

– Слушай, наш старик, конечно, жесток, но не настолько! Почему это он взялся невыполнимое требовать?

– Выполнимое, в том-то и дело, что выполнимое. – Эррера сжал губы и отвернулся. – Я должен ему даже больше, чем собственную жизнь. И теперь он требует отработать долг. Поэтому вы можете вернуться. А у меня – приказ.

– Я помогу вам, – тихо проговорила Лидия. – Я всё равно обязана выяснить, что здесь произошло.

– Серьёзно? – Эррера резко обернулся к ней, по лицу скользнула злая, сардоническая улыбка. – И какую же надежду вы собираетесь найти среди трупов, Эглите?

– В истории не только надежда, офицер.

– Брось, Лидия, оставь мертвецов в покое! Даже твоему фанатизму должен быть предел! Этой истории место на дне морском!

Казалось, Майкл даже искрил от возмущения, настолько яркой была его злость. Он не мог переубедить Эрреру, не мог не склониться перед безжалостным приказом, но потворствовать слепому фанатизму Лидии не хотел. Он видел только её упрямство и, как он думал, глупость.

Если здесь и был слепец, то только он сам.

Соблазн согласиться был велик. Сокровища, обещанные океаном, были всего лишь старыми костями. Что Лидия ещё может тут найти, кроме следов боли, отчаяния и смерти?

– Ты прав, Майкл, ты, безусловно, прав, – она осторожно коснулась его руки, – но я должна. Должна докопаться до самых корней этой истории, до самых её истоков. Чтоб больше никто не повторил ошибок этих людей. Чтобы это больше никогда не повторилось.

Майкл набрал воздуха, чтобы спорить дальше, но в коридор скользнула Ингрид, слегка пригнувшись, чтоб не задеть разодранную взрывом обшивку. Она двигалась ровно и точно, как раньше, но даже сквозь лицевой щиток шлема были видны опухшие красные глаза и побелевшие губы.

– Простите, – голос её почти не дрожал, – мне не следовало убегать. Давайте продолжим поиски?

Майкл несколько раз беззвучно открыл рот, мотнул головой и выдохнул зло:

– Нет уж, я вас тут одних не оставлю!

На мгновение Лидии показалось, что в этот момент океан сокрушил стены полиса и ворвался внутрь, настолько оглушительным гулом её накрыло. Но звук исчез, остался вибрацией в костях, едва уловимым рокотом, от которого волосы вставали дыбом.

Впервые в жизни она ненавидела свой долг.

Она не хотела знать, что здесь случилось.

Всё, что ей оставалось, – идти, и наблюдать, и запоминать. Как невесело усмехнулся Эррера и пошёл вглубь модуля не оглядываясь. Как насупился Майкл, но покорно двинулся следом. Как сама она, словно пленница в собственном теле, покорно поплелась за ними.

Как сыто улыбнулась Ингрид, а в её глазах блеснули горизонтальные жабьи зрачки.

До возвращения катера оставалось четырнадцать часов.

5

Шкатулка действительно оказалась с секретом – с выскакивающей ядовитой иглой. Что-то тёмное, жуткое и непонятное когда-то произошло в узких коридорах и белых лабораториях, что-то, гораздо более страшное, чем паника или безумие. Лидия шла последней, едва переставляя ноги. Она чувствовала – то, что убило этих людей, всё ещё рядом. Всё ещё здесь, словно полвека для него – не более чем мгновение, соринка на рукаве, смахнул и забыл про неё.

– Почему ты всё-таки решила вернуться? Никто не осудил бы тебя, если б ты дождалась нас в центре управления.

Ингрид грустно улыбнулась:

– Тётушка и так будет недовольна, что я сбежала в ужасе, словно девчонка, а не врач. А если бы я не вернулась, чтоб увидеть это всё своими глазами… – Она поёжилась, словно от сквозняка. – Она бы мне не простила.

С ней всё было нормально – на первый взгляд. Она даже не замирала больше, вслушиваясь в неведомые голоса. Зато самой Лидии казалось, что она различает шёпот, утробный, низкий, неразборчивый. Не вслушиваться, только не вслушиваться, это просто шуршит костюм, это скрипят старые двери, которые с усилием раздвигает Майкл, это глухо ворчит Эррера в бесплодных попытках оживить старые компьютеры.

– Пусто, – раздосадованно выдохнул он, выходя из очередной лаборатории. Лидия осталась снаружи, у стекла во всю стену – она и так хорошо видела разгром, перевёрнутые столы и тёмную слизь, свисающую с потолка. – Такое ощущение, что они сначала всё здесь уничтожили, а уже потом пытались ломиться наружу.

– Эй! Вы должны это увидеть!

Голос Майкла прозвучал низко, неестественно и страшно, и сердце Лидии ёкнуло. Она ни разу не слышала, чтоб её бывший муж говорил так спокойно, так через силу, словно не осталось в нём чувств, кроме ужаса. Что могло случиться? Что он мог увидеть?

Знать это она не хотела.

Лидия не смогла понять, что раньше было в этой комнате – не лаборатория, нет, слишком маленькая, слишком укромная, со следами былого уюта. Всеобщее безумие словно и не коснулось её: так и теснились вдоль стен тяжёлые шкафы из тёмного металла, высокие и узкие, с запертыми дверцами; со стола смело на пол мелкие вещицы, только толстая, распухшая от влаги книга на нём осталась, но сам стол всё ещё стоял напротив дверей, с аккуратно задвинутым стулом. Словно кто-то вышел из кабинета ненадолго.

Вот только прямо напротив двери на стене был распят человек. От раскинутых в сторону рук тянулись кровавые подтёки, на запрокинутом лице отражались мука пополам с экстазом, а требуха из развороченного живота кошмарными бурыми щупальцами растянулась по всем стенам – гораздо длиннее, чем ей отведено природой.

Лидия зажмурилась, пытаясь сдержать тошноту. Гулко ухал пульс в ушах, ноги подогнулись, и ей пришлось вцепиться в дверной проём, чтоб не сползти на пол. Как хорошо, что шлем отфильтровывает запахи! Если б ещё всякую дрянь не показывал – вообще б цены ему не было…

Крепкие, надёжные руки Майкла поддержали её, помогли восстановить равновесие. Лидия тут же впилась пальцами ему в плечо, ища опоры и успокоения. Ей хотелось взглянуть в привычное, знакомое лицо бывшего мужа, представить, что последних десяти, а то и двадцати лет и вовсе не было, что всё сон, тяжёлый, кошмарный, предутренний, вот откроет глаза, а рядом только Майкл… Но как бы Лидия ни жмурилась, под опущенными веками всё стоял распятый человек, и она знала, что, если откроет глаза, не сможет на него не смотреть.

А значит, нечего трусить.

Она выдохнула и быстро распахнула глаза, чтоб не успеть передумать.

– Кровь свежая. – Голос Эрреры звучал так же тяжело и неестественно, как и голос Майкла до этого. – Он здесь висит полсотни лет, а кровь свежая.

– Он здесь висит почти полсотни лет с выпотрошенным брюхом, – её же голос превратился в хриплый скрежет ржавых механизмов, – а разлагаться и не начал!

Распятый человек застонал, словно услышал их и проснулся от глубокого болезненного сна. Пальцы скрючились, впились в стену, и Лидия с ужасом разглядела тонкие глубокие борозды у ногтей. Её замутило, когда она представила, как день за днём, год за годом это существо скребёт стену то ли от невыносимой боли, то ли от сводящей с ума тоски.

Он открыл глаза, и Лидия на мгновение поймала его взгляд, пустой, как у куклы, и её дрожь пробрала, когда она разглядела его зрачки – горизонтальные, пульсирующие, жабьи. Человек открыл рот, и вместе со словами ему на грудь выплеснулось что-то чёрное и вязкое. Голос у него оказался глубокий и гулкий, как у океана:

– Зачем? Зачем вы пришли? Хозяин пробудился, Хозяин видит…

Сухо хлопнул выстрел, и короткий гарпун с чавканьем вонзился в глаз человека, пригвоздил его голову к стене. Руки Эрреры мелко тряслись, когда он перезаряжал пистолет. Человек удивлённо дёрнулся, попытался снова опустить голову, но не вышло, и он расхохотался, жутко и надтреснуто, дёргаясь всем телом. Из его брюха полезли новые бурые щупальца, сокращаясь и оплетая стену.

Ещё хлопок, на этот раз гарпун пробил щёку человеку, и тот даже не заметил этого. Отрывисто выругался Эррера, а Майкл вцепился в плечо Лидии, потащил назад, но она всё смотрела и смотрела на распятого человека с голосом океана, и чувствовала, как рушится вокруг неё мир.

– Лидия, очнись же! Приди в себя! Уходим, уходим отсюда!

Словно во сне она обернулась, покорно, медленно, не чувствуя ничего, шагнула в коридор, но в последний момент, сбросив с себя оторопь, метнулась назад, к столу, схватила книгу и побежала прочь из страшной комнаты, трепетно прижимая её к груди. За её спиной мужчины захлопнули дверь, навалились на неё, словно чудовище уже рвалось наружу.

Ингрид, на удивление спокойная, стояла чуть в стороне, наблюдала за возней с отстранённым любопытством, как за не особо важным экспериментом. Она точно видела, что творилось внутри, не могла не видеть, но её это ничуть не тронуло. Прячется под маской циничного врача или… знала, что там увидит, знала, что это, и потому не боялась?

Лидия обессиленно сползла на пол, прижала колени к груди. Она чувствовала себя обманутой и усталой. Океан всё ещё пел для неё, гудел в костях, и большого труда стоило сохранять ясность рассудка, не слушать сладкий голосок, который подначивал вернуться в жуткую комнату к распятому человеку, взглянуть ему в глаза и расспросить его – о неведомом Хозяине, о безумии, захлестнувшем полис, о том, как распятый человек выжил – вопреки всем законам природы… Разве тебе не любопытно, Лидия Эглите, смеялся этот голос, до отвращения похожий на её собственный, разве тебе не любопытно?

И самое противное – ей было любопытно. Тёмная, кровавая, кошмарная история – всё равно история. Она заслуживает, чтобы её помнили.

Эррера с трудом отлепился от стены, перезарядил пистолет, с озабоченным лицом пересчитал оставшиеся гарпуны.

– Ну и зачем? – он недовольно кивнул на книгу, которую Лидия всё ещё сжимала в руках.

Только сейчас она взглянула на свою добычу, стёрла пыль с обложки, потемневшей настолько, что невозможно было разобрать название.

– Может быть, – медленно произнесла она, облизнув сухие губы, – может быть, эта книга ещё с поверхности. Может быть, она уцелела… чудом. Тем самым, что сохранило жизнь этому несчастному. Если эта книга действительно о временах до Погружения, то она единственное, ради чего сюда стоило приходить.

– Хорошо, если так. Пусть хоть что-то хорошее и мирное окажется в этом мёртвом городе. – Эррера осёкся и выругался. – Чёртов приказ. Чёртов командор.

Ингрид улыбнулась, как-то слишком мечтательно и радостно.

– О, он не мёртвый, – нараспев произнесла она, – Он спящий. И вот-вот пробудится.

Прищурившись, она вскинула голову, вслушиваясь в голос, слышимый лишь ей одной. Лидия следила за ней с тоской: она уже поняла, что слышат они разное, что не океан поёт юной девушке, не океан зовёт её за собой, как Лидию. Нет, её зовёт за собой кто-то другой, кто голосами тысячи мертвецов кричит из-за толщи стен, кто нашёптывает о неумирающих жертвах, кто порождает страхи и питается ими.

Уж лучше бы это был океан.

Ни слова не проронив, Ингрид двинулась дальше по коридору, даже не оглянувшись на спутников, идут ли они за ней. Чертыхнувшись, Эррера бросился следом, снова поднимая пистолет, – и он тоже заметил, что с Ингрид не всё ладно. Меньше всего Лидии хотелось подниматься и идти навстречу новым ужасам, но от одной мысли остаться здесь одной её замутило. В этот момент она чувствовала себя рухлядью, забытой и ненужной, как пыльные компьютеры в центре управления. Еще работают, но толку от них?

Она всё равно отстала и не заметила, откуда взялась эта лестница, узкая, подсвеченная тревожными красными огнями. Может, пряталась за очередной хитро замаскированной дверью, может, возникла там, где её никогда не было, подчиняясь чьей-то воле. Злой, Лидия в этом не сомневалась.

Она замерла, колеблясь и задумчиво поглаживая шершавый корешок книги. Её снова раздирало на части – страх гнал вперёд, ведь эхо доносило шаги спутников, а оставаться одной в сумрачном пустом коридоре с каждым мгновением становилось всё тяжелее и тяжелее. Пока Лидия колебалась, что-то мелькнуло сбоку, слишком быстро, чтобы уцепить взглядом. Лидия обернулась, едва удержавшись от вскрика.

– Просто мигает свет. Ничего удивительного, реактор на ладан дышит, Майкл предупреждал…

От её тяжёлого дыхания слегка запотел лицевой щиток, милосердно скрыв белёсой пеленой коридор, из которого медленно надвигалось что-то тёмное, многорукое, жуткое. Тьма разбухала, подступала всё ближе и ближе, змеилась по стенам – то ли вьюнами, то ли трещинами, и они яснее и яснее проступали перед глазами, пока медленно испарялась влага с внутренней стороны шлема.

– Всего лишь потухла лампа, – пробормотала Лидия и бросилась вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки, продолжая и продолжая себя уговаривать, не жалея дыхания, прикусывая язык. – Это всего лишь усталость. Это просто показалось. Всё показалось. Газ, наверное, какой-то газ. Шлем негерметичен, вот и надышалась. Это просто кажется.

С последним словом лестница закончилась.

Лидия согнулась пополам, жадно хватая ртом воздух, сердце болезненно сжималось, непривычное к таким нагрузкам. Когда перестало закладывать уши, Лидия поняла, как вокруг тихо. И никого нет.

Огромный тёмный зал раскинулся над её головой, даже не зал – пещера, просторная, пустая, усеянная синеватыми точками светлячков. Они похожи на звёзды, мелькнула странная, невольная мысль, и Лидия тут же одёрнула себя – ведь она никогда не видела звёзд. Откуда ей знать, как они выглядят?

Ни Майкла, ни Эрреры здесь не было. Может, они где-то свернули с лестницы, а она пронеслась мимо и не заметила? Может, шлем сыграл с ней дурную шутку, исказив звуки, и на самом деле шли они впереди по коридору, а не по чёртовой лестнице?

А может, всего этого нет?

Лидия не смогла не то что произнести – додумать эту мысль до конца. Пещера была слишком жуткой, а потому – реальной. Лидия, привыкшая к жизни среди узких коридоров станции, просто не могла представить себе такого бесприютного пустого места. До стен руками не дотянуться, свод над головой теряется во тьме, и не понять, как далеко россыпь светляков, и светляков ли?

Лидия шла, покачиваясь, дышала медленно и глубоко. Взгляду не за что было зацепиться, не за что было держаться, и она соскальзывала в панику, как в воду с ненадёжного трапа. Пустота давила, безмерной тяжестью ложилась на плечи, и большого труда стоило постоянно напоминать себе, что это пещера, всего лишь пещера, а над головой – полис, заброшенный, но привычный, и туда можно вернуться, правда, можно, в любой момент…

Каждый вдох давался всё тяжелее и тяжелее, от липкой испарины щипало лоб и щёки. Лидия жадно шарила взглядом вокруг, пытаясь хоть что-то заметить в густой, почти живой темноте, от которой так отчаянно бежала, в объятия которой так опрометчиво угодила.

В застоявшейся тишине тихий плеск воды прозвучал ясно и отчётливо. Лидия застыла, уже не пытаясь уговаривать себя, что это только кажется. Не кажется. У самых её ног медленно прокатилась рябь, едва различимая в темноте, снова плеснуло, уже ближе. Темнота становилась прозрачнее, наливаясь нездоровым красноватым светом, проступали далёкие очертания стен пещеры, абрисы глыб и сталагмитов, тревожно-чёрные среди алого марева.

А на них мерцали ровными рядами белые символы – те самые, что Лидия заметила на стенах полиса.

Плеснуло громче, уже совсем близко. Лидия с трудом отвела взгляд от странной завораживающей геометрии символов и опустила глаза. Она стояла у самого края бездонного чёрного провала, и оттуда, из глубины, единственной настоящей глубины тысячей пустых глаз на неё смотрело… нечто.

Хозяин.

Океан.

Чёрная, вязкая вода взбурлила, тысячей нитей рванулась вверх, к Лидии, словно желая опутать и утащить на дно, а гул в ушах сделался громовым, оглушая, подавляя волю, вынуждая склониться. Лидия упала на колени и закричала, не выпуская из рук книги, не поднимая головы, свернулась в комочек и зажмурилась, отгораживаясь знакомой темнотой от тьмы истинной, древней и бескрайней.

От крика болью продрало горло.

Кошмар закончился, как и любой сон – от осторожного прикосновения к плечу.

– Ты в порядке?

Ингрид была само сострадание и деликатность. Она помогла подняться, чутко поддерживала под руку, всматривалась в лицо. Лидия цеплялась за неё, как за последнюю нить, всё ещё удерживающую реальность в целостности.

– Д-да. – Горло болело. – Просто кошмар и ничего более.

Она потянулась, чтобы смахнуть испарину со лба, и рука стукнулась о щиток шлема.

Это было больше, чем кошмар.

С затравленным стоном Лидия оглянулась вокруг, метнулась в одну сторону, в другую и обессиленно осела на пол. Ингрид улыбалась как ни в чём не бывало.

– Всё хорошо, Лидия, милая. Это просто Хозяин. Не бойся его, и он даст тебе всё, что ты жаждешь. Ты же так хотела узнать побольше о мире до Погружения? Ты же так хотела хранить чужие воспоминания о небе и земле? О, он с тобой поделится, обязательно поделится…

Руки не слушались. Слабыми пальцами цепляясь за выступы сталагмита, Лидия пробовала встать, но ноги подгибались, предательски слабые и ватные. Она двигалась медленно, слишком медленно, словно в воде или кошмаре, в котором ты никогда не убежишь от монстра. Книга, трепыхнулась паническая мысль, где книга? Лидия замерла, даже забыв про Ингрид, но ничего не могла разглядеть в мутном багряном тумане, сквозь который матово светились символы. Ингрид единственная выглядела реально в этом царстве кошмара.

Даже слишком реально.

На её лице один за другим открывались глаза, плоские, пустые, с горизонтальными зрачками, словно перетянутыми пополам, пульсирующими в странном усыпляющем ритме. «Не смотри, пожалуйста, не смотри», – взмолилась Лидия, даже не зная, кого просит, кого уговаривает: то ли себя, то ли Ингрид, то ли тварь под её кожей? Но она смотрела. Все равно смотрела, и медленно поднималась навстречу девушке, в которой когда-то пыталась увидеть нерожденную дочь.

– Просто позволь ему одарить тебя, милая Лидия. Хозяин добр, он ничего не попросит взамен.

Ингрид легко подхватила её под руки, словно Лидия уже ничего не весила, и увлекла к пропасти, к самому краю, к кромке тёмной неподвижной воды. Лидия коротко взглянула вниз и тут же отвела глаза. Просто вода, частица океана в природном бассейне. Лживая гладь, под которой скрыта бесконечная глубина.

Нежные чуткие руки мягко толкнули в спину.

– Иди же.

«Да, так будет лучше, – устало подумала Лидия. – За любые знания нужно платить, и если за историю о мире до Погружения надо платить жизнью, то это честная цена».

Где-то в глубине груди рождались тепло и покой. Вот оно – сокровище, за вереницей кошмаров, как за чередой замков. Они открылись перед ней, один за другим, осталось только руку протянуть…

Сухой хлопок вдребезги разбил морок, и Лидия вздрогнула, отшатнулась в ужасе от глубины, едва сумела удержать равновесие. За спиной с утробным стоном упала Ингрид, дрожащими руками цепляясь за гарпун в шее. Один за другим закрывались глаза на её лице, пока их не осталось вовсе, только неровная кожа, обтянувшая череп, без носа и рта.

– Лидия! – Майкл подскочил к ней, схватил поперёк туловища и оттащил назад, подальше от воды, туда, где у сталагмитов стоял Эррера. – Ты в порядке?

Дыхание медленно успокаивалось и перед глазами темнело – гасло алое марево, исчезали символы, только далёкие точки на своде пещеры продолжали мерцать зыбко и неровно. Лидия высвободилась из рук Майкла, подобрала упавшую книгу, нежно погладила обложку, расправила смятые листы.

И только потом ответила, спокойно и равнодушно:

– Нет. И никто из нас не в порядке.

6

В центре управления они нашли Ингрид. Настоящую Ингрид, с нормальным, целым лицом, не обезображенным множеством жутких глаз.

Она тоже была мертва.

Эррера осторожно присел рядом с ней, проверил показатели на её браслете, удручённо покачал головой:

– Бедная девочка.

Лидия медленно подошла, всё ещё боясь увидеть вместо лица Ингрид множество пустых глаз или неровный бугристый овал, или оскаленный череп… Смерть не пожалела её. Мучительная агония наложила свою уродливую печать на тонкое юное лицо: закатившиеся глаза, распахнутый рот, жадно раздутые ноздри… и вода. Много воды, весь шлем, заполненный мутной сероватой водой, в которой и захлебнулась Ингрид.

Лидия отложила книгу на один из столов, опустилась на колени рядом с мёртвой девушкой и поддела застёжки шлема. Стоило только костюму утратить герметичность, как из него тут же хлынула вода, лизнула колени, растеклась огромной лужей. Она была настолько ледяная, что даже сквозь толстый костюм холод вгрызся в кости. Эррера чертыхнулся и отскочил прочь, а Лидия осталась сидеть рядом, гладить мокрые спутанные волосы девушки, непонятно о чём сожалея.

– Это не она к нам вернулась, – наконец, тихо произнесла Лидия, с трудом поднимаясь. – Пока мы разглядывали тела у запертой двери, она захлебывалась водой.

– И кто же к нам пришёл, а, дорогая? – голос Майкла сочился ядом и дрожал. Лидия удивлённо на него оглянулась – она никогда не видела его таким: злым, испуганным, ненавидящим. Словно что-то сломалось в нём, явив оборотную сторону, тёмную и грязную. – Призрак? Или общий глюк? И это он толкал тебя в пропасть? А может, и пропасти не было, и пещеры не было, и этого чёртова полиса не было?!

Он едва не срывался на крик, даже не пытаясь сдержать кипящее варево из паники и ярости, и Лидия не узнавала его, словно чужой, совершенно чужой человек стоял перед ней.

«Он всегда был чужим», – напомнила она себе, но легче не стало.

– Вы, два психа! Это из-за вас Ингрид погибла! Из-за ваших приказов, присяг и бредней! И мы тоже из-за них умрём! Теперь довольны?!

Его голос сорвался на визг, и Майкл замолчал, тяжело переводя дыхание и морщась. Он переводил взгляд с Эрреры на Лидию и обратно, и отблески безумия отражались в зрачках холодным огнём.

– Держи себя в руках, Альтман, – оборвал его Эррера. – Иначе я вспомню, что выполнение приказа приоритетней сохранения личного состава!

Майкл отпрянул, как от пощёчины, обернулся к Лидии, спросил хрипло, почти шёпотом:

– Ну а ты чего молчишь? Будешь угрожать или оправдываться?

Лидия стояла неестественно прямо, одеревенев, и душу драло так же больно, как горло. Наконец она с трудом разлепила губы:

– Мне нечего тебе сказать.

– Я и не сомневался. Запомни, моя дорогая, – это ведь твой долг, запоминать и хранить, не так ли? – запомни, что Ингрид погибла лишь ради того, чтобы ты могла покопаться в чужом прахе! Ну и чтобы наш господин офицер исполнил-таки приказ, о котором мы ничего не знаем! Ах да, ты же помнишь только то, что было до Погружения! Все остальные события, все остальные жизни не стоят твоего внимания!

Он говорил тихо, отрывисто, чётко, и это пугало больше крика. Лидия не могла подобрать название тому, что звенело в его голосе, сверкало во взгляде. Ей было неуютно и стыдно.

Майкл замолчал и перевёл дыхание, прикрыв глаза. Устало побрёл прочь из центра управления, словно ему тошно и невыносимо было находиться с ними в одном помещении. У самых дверей замер, бросил через плечо:

– Я любил тебя, Лидия. Любил, даже когда понял, что ты любишь одну историю, – верил, что даже в истории ты любишь людей. Но я ошибался. Ты никого не любишь. Даже того, кто был после меня, не любила.

Дверь за ним закрылась с въедливым шорохом, оставив Лидию и Эрреру в неприятной, неуютной тишине. Лидия опустила плечи, словно с уходом Майкла из неё стержень выдернули.

– Не принимайте близко к сердцу, – мрачно посоветовал Эррера, старательно глядя в сторону. – Альтман не понимает, что творится, вот и злится. И срывается на вас, потому что угрожать мне кишка у него тонка.

Безопасник повертел в руках пистолет и с отвращением отложил его в сторону.

– Если уж на кого и злиться, то на командора. Если б всё дело было только в законе об истории, он первый бы им подтёрся.

Эррера наконец взглянул в лицо Лидии, и она удивилась, насколько же он молод, едва ли сильно старше Ингрид.

– Так что не вздумайте винить себя в её смерти или в наших злоключениях, что бы там Альтман ни говорил. Потому что ни один человек не может сотворить или предсказать такое.

– Самое страшное, что в глубине души я с ним согласна. В одном он прав – я действительно никого не люблю, кроме прошлого, его отзвука, его теней. Вот и кажется: раз он прав в одном, то и в остальном он тоже может быть прав.

– Вам лучше поспать, – резко оборвал её Эррера, снова став таким, как прежде. – До возвращения катера ещё двенадцать часов, и я сомневаюсь, что кто-то из нас захочет и дальше обыскивать полис. Я верну мистера Альтмана – не стоит нам разделяться.

Уже у дверей его настиг тихий вздох Лидии.

– Спасибо.

Он замер от удивления, обернулся:

– Спасибо? За что?

– А разве не за что? – Лидия отвела глаза в сторону. – Вы спасли мне жизнь.

Эррера замялся. Лидия видела – он борется с собой, мучительно решает – сказать то, что рвётся с языка или нет. Она даже догадывалась, что он может ответить: сухое «Это моя работа», разбавленное холодом и сожалением, – вот и всё, что она услышала бы от него ещё сутки назад. Но он промолчал, только кивнул отрывисто и вышел.

Милосердие иногда мучительнее любого приговора.

Спать не хотелось, да и что может присниться в этом проклятом полисе? Лидия неподвижно лежала на спине, прижав к полу распахнутые ладони. Из-за шлема затекла шея, но Лидия не пыталась улечься удобнее. Сон не шёл. В голову лезли мысли, одна другой тошнотворнее, и от каждой хотелось повеситься. В ушах всё ещё звучал голос Майкла, его тихие злые слова кислотой растравляли душу, потому что были правдой. Эррера мог считать что угодно, но Лидия знала себя, знала: там, в пещере, она действительно была готова обменять жизнь на знания.

Даже если эта жизнь принадлежит не ей.

Особенно – если эта жизнь принадлежит не ей.

Откуда знать, может, именно её любопытство, её жажда отыскать новые крохи памяти о далёком потерянном мире пробудили безымянную стоглазую тварь под полисом? Может, именно потому погибла Ингрид, что Лидия хотела докопаться до секретов города, и ей дали эту возможность – взамен на чужую жизнь?

По щеке щекотно скатилась слезинка, прохладной каплей застыла у уха. Лидия поморщилась, свернулась клубочком, уговаривая себя поспать. Незачем бояться снов, когда реальность – сама воплощённый кошмар. Разве может быть что-то хуже?

Может.

Ту безымянную субмарину она не видела. Тогда она ещё не была офицером по культуре и не могла настаивать на участии в экспедиции, ей оставалось только сидеть в каюте и обкусывать ногти, изнывая от нетерпения и любопытства. Она не тревожилась, это Лидия помнила точно. Тогда её мир был лёгок и прост и полон возможностей, а не опасностей. Пара дней, не больше – так сказал супруг, коснулся губами её волос и унёсся навстречу открытиям. И своей смерти.

Ей потом показали кадры с подлодки, исковерканные тела, разгромленное оборудование, содранную обшивку, из-под которой торчали трубы и искрящие провода. Но субмарину в её первозданном виде Лидия не видела. Да и никто со станции не видел, если на то пошло. Но сейчас, сидя в уютной и светлой кают-компании, она не сомневалась, где находится.

– Чудесное место, не так ли? – Его голос звучал сипло и надтреснуто, как перед самой смертью.

Лидия помнила, как он задыхался от кашля, пытаясь выдавить хоть слово, как исходил тёмной красноватой пеной, как трясся от озноба, когда воздух вокруг него мутнел от жара. Лидия помнила, как потух огонь в его глазах, оставив только тоску и бесприютность, как дух его сломался задолго до смерти, как он прекратил цепляться за жизнь, когда узнал, что болезнь пошла дальше, по всей станции. Когда понял, что он, искавший для всех жизнь и спасение, принёс только смерть.

– Да, чудесное.

– Я знал, что тебе понравится! – Улыбка осталась прежней – яркой, искрящейся, лёгкой, словно луч света по лицу скользнул. Лидия едва не расплакалась от внезапной горечи, накрывшей её с головой, – как же она истосковалась по нему! – Смотри, по слухам, эта картина не просто с поверхности, а настоящий антиквариат! Оригинал, ей лет двести, не меньше!

Лидия послушно обернулась, скользнула взглядом по обшивке из тёмного дерева, и там, подчиняясь взмаху его руки, возникла картина – болезненно чёткая, слишком яркая для образа из сна. Даже для реальной – слишком яркая.

Лидия поспешно отвела глаза.

Он всё ещё улыбался, так счастливо, словно вручил ей самый огромный, самый драгоценный подарок. На мгновение сердце сжалось от мучительного стыда – как она смеет отворачиваться, пренебрегать его дарами?! Как она смеет не ликовать вместе с ним?!

– Ты не Жилвинас, – имя, которое она так старательно забывала вот уже десять лет, выскользнуло легко, словно всегда только и ждало случая, чтоб вырваться на волю. – Мой муж умер на моих руках. Ты не он.

– Лидия… – в его глазах мелькнула тревога, – ты… ты в порядке?

Она молчала, внимательно разглядывая его лицо, как он хмурится, как сжимает губы, как темнеют его глаза, и не могла, не могла найти фальши. Сердце болело в жуткой и сладкой истоме узнавания, но разум, превратившийся в отточенный инструмент, с беспощадным равнодушием подсовывал кадры её личной хроники: болезнь, смерть, похороны.

Жилвинас вздохнул и спрятал лицо в ладони.

– Прости, – пробормотал неразборчиво, не поднимая глаз. – Это не моя воля. Это не я предлагаю: останься со мной, и у тебя будет всё, что ты так хотела найти – книги, картины, фотографии, дневники. Старые фильмы и песни. Не небо, но его иллюзия. Не надежда, но что-то очень близкое…

– Кто? – оборвала его Лидия. – Если не ты предлагаешь, то кто?

Жилвинас медленно поднял лицо, серое, обескровленное, заострившееся, как у мертвеца. Зрачки его стали горизонтальными. Как у Ингрид.

– Ты знаешь. Ты смотрела ему в глаза. У него нет имени – только то, как мы зовём его… или проклинаем. Хозяин глубин.

– Что ему надо?

Хотелось сорваться с места, обвить руками плечи супруга, обнять его, вцепиться в него, не отпускать, отвоевать у смерти, но Лидия давно разучилась следовать своим чувствам. А разум требовал вызнать как можно больше.

Жилвинас через силу поднял глаза и грустно улыбнулся:

– Мы все. Ему одиноко, ужасно одиноко в самой тёмной глубине. И он поглощает нас, обнимает нас, лелеет нас. Но ему мало. Всегда мало. Он хочет всех людей. Но тебя – особенно. Он уже одарил тебя – осколком памяти, общей для него и… таких, как ты. Чтобы ты нашла вход. Чтобы пришла к нему.

– Меня? Почему?

В его глазах мелькнуло отчаяние.

– Я не знаю, не знаю! Он шепчет – «Дахут», но я не понимаю, что это значит!

В груди холодок царапнул от этого слова – странного, чужого… древнего. Кольнуло сладостно и больно – словно ей предложили желанное, забытое… Но чувство мелькнуло и пропало.

«Хватит, – устало подумала Лидия, – я хочу проснуться».

– Как называется эта субмарина?

Он выглядел удивлённым. Кажется, её вопрос сбил его с толка и удивил. Жилвинас пожал плечами:

– Вряд ли тебе что-то скажет её имя – «Кер-Ис».

– Спасибо, – Лидия криво улыбнулась и зажмурилась.

Когда она распахнула глаза, вокруг было темно. Остальные ещё спали, неловко свернувшись в громоздких, неудобных костюмах. Тишина давила с силой тысяч тонн воды. Лидии показалось, что она оглохла – настолько неестественно беззвучно было вокруг. Ни шороха, ни потрескивания ламп, ни гудения техники… ни гула океана.

На браслете бледно мигнуло время. До возвращения катера ещё около пяти часов. Ужасно, смертельно много в этом стылом полумраке, в тяжёлой мёртвой тишине, с древним чудовищем где-то внизу, под ногами. В груди снова что-то больно царапнуло, и на глазах выступили слёзы, стоило только вспомнить сон. Лидия с тихим стоном зажмурилась, но в темноте не было спасения.

Тогда она взялась за книгу. В ней непременно должно быть что-то важное, что-то прекрасное, иначе все муки, все страхи окажутся смертельно несправедливыми!

Впрочем, сложно сказать, что в этом полисе не было смертельным.

Обложку она поднимала осторожно. Пальцы, ужасно неуклюжие из-за костюма, не могли подцепить страницу или перевернуть её, не навредив. Книга открылась сама, почти на середине, как много раз до того. Лидия нежно провела ладонью по страницам, наклонилась ниже и едва не застонала от злобы и отчаяния – чернила поблекли до нечитаемости, на бумаге остались только рассеянные обломки текста – редкие штрихи, кое-где буквы, обрывки слов.

Едва сдерживая бешенство, Лидия перелистала страницы до конца, потом – от конца к началу. Она уже не берегла свою бесценную находку, не заботилась о том, что может помять или надорвать страницы. Руки тряслись.

Едва ли в книге осталось хоть одно целое предложение. Некоторые развороты выцвели до густой желтизны, пустой, словно там никогда и не было ничего. Некоторые были испещрены чёрточками и точками, которые не складывались в слова. А на полях некоторых Лидия обнаружила заметки, сделанные твёрдой, уверенной рукой.

К ним время оказалось милосерднее. Лидия сгорбилась над ними, с трудом разбирая чужой почерк. Было в нём что-то странное, но она не могла сообразить что. Только выпрямившись, размяв затёкшую спину, взглянув на заметки с другого угла, она поняла, что же её насторожило.

Слишком похоже на жуткие символы из пещеры.

Те же острые углы и странные изгибы, то длинные, резкие росчерки, то непрерывная вязь. Лидия сглотнула, вчиталась.

«Нашли пещеры под третьим комплексом. Их не может быть, но они есть».

«Он поёт мне о другом городе, о прекрасном городе, о городе с таким же именем. Он поёт о тоске, он поёт о любви, он поёт о покое. Почему же я плачу?»

«Кто за дверью? Воют и воют и воют. Он голоден – мы отдаём».

«почему он не смотрит он звал он звал почему не смотрит»

«они убежали заперли его покинули его и смеются и ликуют но он с ними кер ис навсегда с ними ибо они несут его в себе»

«дахут он зовёт дахут но никто не дахут и он зол возьми меня мою кровь пощади пощади поща»

Лидию холодом окатило. Она выпрямилась, застыла, сжимая и разжимая кулаки, не замечая, как комкает и рвёт бумагу. От ужаса стало темно в глазах, воздуха не хватало. Она жадно глотала его ртом, но не могла протолкнуть вглубь. Её начал колотить озноб.

Кер-Ис. Дахут. Древние, дикие слова из сна, из морока, которые обрели плоть на страницах книги мертвеца, вырвались в мир, изувечив его, изменив саму реальность и её законы.

Лидия всхлипнула. Плевать. И на мир, на его законы. Но именно отсюда всё началось, именно отсюда вышла субмарина со странным именем, где Жилвинас нашёл ужас и смерть. И именно сюда привела её песня океана. Зачем?

Лидия зажмурилась. Под веками было бело от тяжёлой, гнетущей вины. Грудь раздирало на части, и Лидия не знала слов для этих чувств, она давно позабыла их, вытравив холодом и работой. И теперь они рвались назад огромной волной цунами, сметая хрупкие плотины разума. Волна ударила её и потащила за собой, на дно. В безумие.

Её трясли за плечи. Даже не трясли – мотали, как тряпичную куклу, словно ни костей не было в ней, ни веса. Она ударилась лбом о собственный лицевой щиток и пришла в себя. Мир, размытый и нечёткий, проступил из пелены небытия.

Тяжело и надрывно гудела сирена. Лидия не сразу поняла – это она кричит. Тогда она захлопнула рот, едва не откусив кончик языка, и замолчала. В горле саднило.

– Тише, тише. – Эррера осторожно вытащил из её стиснутых пальцев измочаленный переплёт книги. – Что случилось?

Он был удивительно миролюбив и чуток. Он осунулся, словно не несколько часов прошло, а несколько лет – полных ужаса, отчаяния и боли.

Лидия облизнула губы. Стоило только подумать о субмарине, как мир снова начинал выцветать в белизну безумия.

– Этот полис… это здесь всё началось. Та подлодка с заразой… они отсюда бежали, от чудовища внизу… от бога. Только он остался с ними, в них, эта зараза – его влияние, и теперь мы здесь, мы тоже заражены, нам нельзя возвращаться!

На последних словах голос сорвался.

– Это тебе во сне сказали? – сардонически улыбнулся Майкл. Он выглядел хуже всех, всклоченный, с красными глазами и дрожащими губами, словно пребывал на пороге безумия и даже не цеплялся за рассудок.

– Нет. Я… – Она опустила взгляд на колени, где ещё недавно лежала книга, но от неё остались только мятые обрывки, – я прочитала. Чужой дневник на полях, несколько записей – о том, как нашли пещеру, о жертвоприношениях, о беглецах. Последние записи совсем невнятные… были.

– И что же это, по-твоему, значит, а, милая?

Лидия подняла на него глаза. Ответ она уже знала, и от него внутри разливалось привычное прохладное спокойствие.

– Здесь источник заразы. Его надо уничтожить. Вместе с нами.

7

Эррера согласился сразу. Лидия догадывалась, что ему снилось, какие мертвецы приходили во сне, уговаривали и ломали.

Майкл смотрел неверяще, пытался улыбнуться, но губы тряслись:

– Э-эй, вы же шутите? Вы же не на самом деле хотите тут себя взорвать?!

Лидия и Эррера переглянулись.

– Собираемся, – отрезал Эррера.

– Так вправду нужно, – виновато улыбнулась Лидия.

– Так. Стоп. А как же твой приказ, над которым ты так трясёшься? Или хочешь нас тут похоронить, а сам смыться?!

Эррера отрицательно качнул головой:

– Нет, не собираюсь. Поверь, Альтман, я с радостью дал бы вам уйти отсюда и спастись, если б знал, что это не опасно. Приказ… Командор знал что-то про этот полис. Знал, что он связан с той чумной субмариной. Он считал, что здесь разрабатывали биологическое оружие, заразу, не похожую на всё, что было раньше. Он приказал, чтобы я привёз ему штамм. Раз у нас уже есть вакцина и протокол лечения, сказал он, то нужен и возбудитель. Неплохой аргумент в грызне за ресурсы.

Лидия стояла ни жива ни мертва. Она даже осмыслить не могла слова безопасника. Только стучалось в голове вместе с пульсом: «Командор предал нас. Командор предал нас. Командор приговорил нас».

– Командор не знал, что болезнь вызвана не заразой, а тем… тем… существом внизу. И я тоже не знал. Не знал, что всё так обернётся. Знал бы – застрелился, но не стал бы выполнять приказ.

– Я не верю, – оскалился Майкл, – подлодка, зараза, командор, который всё это откуда-то знал… Почём мне знать, офицер, может, это ты сейчас сочинил? А может, у вас двоих крыша поехала от потрясения, вот и несёте хором чушь!

– Считай, что хочешь, – Эррера скрестил руки на груди, – но я собираюсь уничтожить этот полис. И не позволю тебе мешать.

– Нет уж, – Майкл ощерился по-звериному, навис над Эррерой, и Лидия только сейчас заметила, насколько же он крупнее безопасника. – Я жить хочу. Это я не позволю.

И ударил. Эррера согнулся, не успев увернуться, Лидия отшатнулась, приглушённо вскрикнув. Майкл бил без жалости, не давая противнику опомниться и увернуться. Пропустив первый удар, Эррера уже не мог перехватить инициативу, а после нескольких ударов шлемом о стену рухнул на пол.

Это всё ещё кошмар, это не может быть взаправду, это не может быть, чтобы Майкл кого-то ударил! Весельчак и балагур, добродушный здоровяк, он же и помыслить не мог, чтобы кого-то обидеть!

Ты никогда его не знала.

Это отрезвило Лидию, она бросилась прочь от мужчин, туда, где Эррера оставил свой пистолет. Он был разряжен. На мгновение в глазах потемнело от паники, а затем холод снова затопил её разум. Она знала, как его заряжать. Даже делала это когда-то, на обучении. Давно, словно в другой жизни.

Но ведь это её обязанность – помнить?

Руки действовали сами, не зная ни страха, ни сомнений. Щелчок, взвести пусковой крючок, обернуться, выстрелить. Всё просто.

Майкл с утробным стоном рухнул на пол, прижав руки к животу, скорчился, подвернув под себя ногу. Он всё ещё был жив, лицо исказилось в предсмертной муке, безумие в глазах исчезло, смытое подступающей агонией. Лидия судорожно вздохнула. Никто не заслуживал такой смерти. Никто.

Она снова перезарядила пистолет. Руки тряслись так, что у неё получилось только с третьей попытки.

– Прости, – шепнула она, подойдя ближе.

Снова хлопнул выстрел, и стон оборвался, Майкл дёрнулся и затих. Пистолет упал из ослабевших рук, его грохот показался оглушительным.

Эррера с трудом поднялся, цепляясь за стену, лицевой щиток его шлема треснул. Улыбка за паутиной трещин вышла особенно кривой.

– Не думал, что буду благодарить за убийство… Но – спасибо. Жаль, что Альтман настолько рехнулся. Честно говоря, я рассчитывал на его помощь.

Лидия с трудом отвела взгляд от скорченного тела. Она до сих пор не могла поверить в то, что сделала. Ей казалось – это всё ещё сон, вязкий, душный кошмар. В груди было пусто и стыло.

Не дождавшись от неё ответа, Эррера вздохнул и подошёл, прихрамывая, приобнял за плечи, уводя прочь из центра управления, от её мертвецов. Лидия шла за ним – покорно, словно во сне, не желая ни думать, ни чувствовать. Горечь от невосполнимой потери накрыла её с головой, словно со смертью Майкла она потеряла и очень важную, драгоценную часть себя.

Легче ей стало только в полутёмном коридоре, когда в ушах нестройной мелодией зазвучал привычный гул.

– Вы в порядке? – спросил Эррера, когда она мягко высвободила ладонь из его пальцев.

Лидия через силу усмехнулась.

– Мне не привыкать к вдовству. Почему вы согласились уничтожить полис? Не потому же, что штамма заразы не существует.

– Нет. Из-за брата. – Эррера отвёл глаза. – Он снился мне – таким, как я его нашёл. Погибающий от лучевой болезни, разлагающийся заживо… Странно, что я от него не нахватался. Он плакал – он успел подняться к поверхности, увидеть небо… и после этого попытался вырвать себе глаза. Я добил его.

– Он был вам благодарен.

– Вы слишком хорошего мнения о нём. Нет, он мог думать только о поверхности. О небе. И о том, что его мечты оказались кошмаром. Но во сне… во сне он уговаривал меня подчиниться этой твари, склониться перед ней, остаться на дне, в полисе, зарасти илом… Он никогда не сказал бы этого по своей воле. И существо, кем бы оно ни было, должно поплатиться за то, что посмело осквернить мои воспоминания о брате.

Он с трудом перевёл дыхание, устало закрыл глаза.

– Я тоже не хочу умирать. Но я не знаю иного выхода.

– Как вы собираетесь уничтожить полис? Хозяин захочет помешать вам.

– Вы начали звать эту мерзость Хозяином? Это не к добру. – Он помолчал немного, отвёл глаза. – Я рассчитывал, что Альтман сможет перегрузить реактор и тот взорвётся. Я могу попробовать… но боюсь, это займёт больше времени. Особенно если вы окажетесь правы и нам будут мешать.

Лидия закрыла глаза, досчитала до десяти. Низкий гул сливался с шумом крови в ушах, и в нём проступало одно и то же слово – «Дахут». Лидия знала только одно – это её приговор.

– Делайте, что собирались, офицер, – резко и быстро сказала она, пока не успела передумать. – Я выиграю вам время.

Она рванулась прочь, но он успел схватить её за локоть, удержать, пристально взглянуть в лицо. Бледный, молчаливый, серьёзный – всего лишь тень от себя прежнего.

– Доминик, – сказал он тихо. – Так меня зовут, Доминик. Вы всё запоминаете, так запомните и это.

Она кивнула и, прежде чем он успел передумать или потребовать объяснений, бросилась к пролому в стене, туда, где, распятый на стене, всё умирал и умирал человек, единственный, кто мог ответить на её вопросы.

Лидия боялась, что Эррера решит остановить её, отговорить её, но он больше ничего не сказал. Что ж, это и к лучшему – Лидия не была уверена, что ей хватит смелости на обдуманный поступок, а не на импульсивный. Сейчас она не могла вернуться, даже если б и захотела. Тёмная сила влекла её вперёд, словно грудь ей пробила звенящая от натяжения нить, и Лидия скользила по ней, как бусина. Шаг, шаг, поворот. Не остановиться, не оглянуться, не передумать.

Краем глаза она видела, как тысячи тонких чёрных рук тянутся к ней, как в стенах открываются плоские мутные глаза с горизонтальным овалом зрачка, как металл обшивки сменяется матовой чешуёй, ороговевшей по краям. Всё двигалось, изменялось, перетекало, и Лидия сама не поняла, идёт ли вперёд, или коридор сам надвигается на неё, как огромная пасть.

В кабинете всё осталось по-прежнему. Стрела гарпуна торчала из почерневшей глазницы распятого, а требуха чёрными щупальцами дотянулась до порога. Лидия брезгливо переступила через неё. Спросила, когда распятый скосил на неё уцелевший глаз и широко и жутко улыбнулся:

– Кто такая Дахут?

Из его рта слова снова выплеснулись вместе с кровью:

– Возлюбленная океана! Сотни до тебя, сотни после тебя и ты!

Она ждала, что он скажет что-то ещё, но распятый гортанно расхохотался, захлёбываясь кровью, тёмные брызги разлетались по всей комнате, кляксами расплывались на стенах. Лидия брезгливо поморщилась и отступила назад.

Освещение в коридоре мигало – то разгоралось до ослепительного, то вовсе потухало. Весь полис кряхтел и скрипел, как старик, выползший на пробежку. Похоже, Эррера уже добрался до реактора. Лидия сжала кулаки – пусть у него получится. Пусть у него получится, иначе всё это было зря.

Всё и так зря. Глубокий усталый вздох, то ли её, то ли чужой, из-под земли. Вся история о том – что всё зря. Иди ко мне – и узнаешь.

Ступеньки легко ложились под ноги, алое марево приближалось. Лидия шла спокойно. Она не была готова, нет – да и кто к такому будет готов? Но иного пути не было, а значит, и горевать об этом – напрасно.

На краю пропасти она остановилась. Тёмная волна лизнула носки ботинок. Хозяин поднялся перед ней – валом водяным, тенью огромной, кошмаром осязаемым. Дыхание перехватило. Лидия наклонила голову, дотянулась до застёжек и стянула шлем. В ноздри ударил густой, застоявшийся воздух, крепкий запах йода и соли.

К чёрту предосторожности. Она пришла умирать.

Слова нашлись не сразу, хоть и не было других, более верных.

– Я пришла к тебе. Ты предлагал – я принимаю.

На какой-то момент ей показалось, что она всё придумала, что нет ничего, кроме жуткой аномалии, искажающей разум. Но вода накрыла её, обняла, оплела, разъедая и растворяя. Это было не больно. Лидия со спокойным удивлением разглядывала, как ладони становятся прозрачными, теряют очертания, распадаются на капли.

Боль пришла позже.

Острая, ослепительная, жаркая, вспыхнула внутри, заполнила собой и всё тело, и весь мир, ни тени не оставив, ни забвения. И в пылающей белизне мелькали образы, один за другим, как нескончаемый фильм, и он впечатывался в её разум, безобразным ожогом калечил душу. Смерть, и разруха, и горечь, и войны. От первого камня, обагрённого кровью, до постыдного пожара перед Погружением.

Хотелось выть, оплакивая то ли человечество во всей его неприглядной наготе, то ли собственные иллюзии. Но Лидия могла только смотреть. Смотреть и запоминать, как расходятся пепельные облака, обнажая нежное и голубое небо, как сквозь гарь и обломки пробиваются ростки, тонкие, но удивительно сильные. Как на осколках былого вырастает новое, грандиозное.

Запоминать, что всё не зря.

Где-то совсем рядом надрывался реактор, своим гудением заглушая песню океана и голос его Хозяина, разбрызгивал жидкий огонь и колючие искры, гнал по кровотоку-проводам энергии больше, чем они могли принять. И огонь занимался в пустых коридорах, в бессильной ярости пожирая сам себя, исходя удушливым чёрным дымом. Дрожали и оседали перегородки, чернели и съёживались, словно были не из металла, а из тонкой бумаги. Трескались перекрытия, как тонкая скорлупа, острыми осколками взорвался купол, и тяжесть океана обрушилась на мёртвый полис, перемалывая его в труху.

Но это было неважно.

Здесь, в алой пещере, где у реальности и её законов было не больше прав, чем у хрупкого человека, тишина осталась незыблемой. Вспыхивали и гасли письмена на сталагмитах, в такт затухающему сердцебиению Лидии. Последней волей она дотянулась до катера разведчиков – к счастью, ещё достаточно далёкого, чтоб пострадать от взрыва.

«Возвращайтесь домой, – беззвучно шевельнулись губы, и течение повлекло их прочь. – Возвращайтесь домой, и скажите всем, что всё не зря. Что за тёмными страницами будут новые, чистые – если помнить. И я помогу вам».

В конце концов, хранить – это её долг[3].

Потерянное дитя

Родители мне всю плешь проели – не гуляй в сумерках среди холмов, не танцуй на перекрёстках, не поднимай глаз на странных господ, чьи лица белы, как у покойников! Таким, как я, говорила мать, нужно быть осторожнее, волосы обрезать покороче, глаза опускать пониже, молчать побольше.

Как будто это кому-то помогало!

Отец же вместо бесполезных разговоров и бессмысленных наставлений перевёз нашу семью в большой город. Здесь, среди домов, похожих один на другой, как в муторном кошмаре, среди улиц, идущих из ниоткуда в никуда, по которым с рёвом и грохотом проносились машины, среди толп людей, равнодушных и безучастных, матушка успокоилась. Нам в городе не нравилось. Значит, не понравится и им.

Она снова учила меня: не говори с незнакомцами, будь осторожна, внимательно следи за машинами… Но эти наставления больше походили на инструкцию от телевизора, чем на непреложные законы. Отец, кстати, как раз притащил новый – большой, плоский, блестящий. И пока мать внимательно вчитывалась в бумажки, сосредоточенно хмуря брови, я уже вовсю переключала каналы, забавляясь своей властью над яркими движущимися картинками.

Так и с городом. Необязательно постоянно помнить правила, достаточно быть сообразительной и внимательной – и ты легко выживешь. Потому что зависит это лишь от тебя, а не от их желаний.

Волосы я всё-таки обрезала покороче. Здесь это было модно.

Но никто мне так и не сказал, что и у города есть свои законы. Что нельзя смотреть в небо, когда одновременно видны солнце и луна. Что нельзя идти за жёлтыми листьями, которые гонит перед тобой ветер. Что нельзя заглядывать в глаза своему отражению в неподвижных лужах. Дома, в деревне среди лесов и озёр, меня пугали: тебя заберут под холм, будешь лежать в сырой земле, среди червей и жуков, а думать – будто кружишься в танце меж золота и свечей.

В городе всё оказалось хуже, гораздо хуже. Похоже, странные господа, что властвуют над шумными и огромными мегаполисами, и сами становятся жестоки и суетливы. Они не крадут детей для развлечения, чтоб потом вернуть их через пару сотен лет.

Они крадут кое-что важнее.

Я так и не поняла, что тогда случилось. Кажется, заблудилась в городском парке, хотя казалось бы, ну где там блуждать? Обогнула озеро, почитала книгу на лавочке, вспугнула жирных и наглых голубей и с улыбкой смотрела, как они пытаются тяжело подняться в небо. Как раз среди лёгких осенних облаков висел полупрозрачный месяц, почти невидимый в блеклом свете солнца. Я полюбовалась им не дольше пары секунд, а когда опустила взгляд вниз, под ноги, не узнала их. Не узнала ни парк, ни людей вокруг, словно заснула на долгие часы, и день уже успел смениться.

Выход из парка я нашла не сразу, а пока дошла до него – утомилась. Болели суставы и поясница, горло пережимала одышка. Словно грипп сразил меня коварным ударом. Хотелось лечь и укрыться пушистым и тёплым одеялом, и чтоб матушка заварила горячий чай.

Но ни дома, ни матушки я не нашла. За дверью, к которой подошли ключи из моего кармана, оказалась смутно знакомая квартира, но посеревшая, поскучневшая, словно подёрнутая пеленой. Только и выделялись разве что фотографии на полках.

И с них смотрела я.

Я в семнадцать, с бейсбольной ракеткой и в обнимку с высокой девицей, такой же беловолосой, как и я.

Я в двадцать пять, в свадебном платье, счастливая, рядом с красивым, хоть и щуплым парнем. Он улыбался так несмело, словно не мог поверить своему счастью.

Я в тридцать, на сцене в полутёмном зале, за спиной – экран со сложными графиками.

Я в пятьдесят, обнимаю паренька, удивительно похожего на мужчину со второго фото, но с моими белыми волосами.

И зеркало. Зеркало на стене, с беспощадным равнодушием отражающее лицо глубокой старухи с белыми волосами и перепуганными глазами.

Тогда я забилась под первое попавшееся одеяло и долго плакала и звала маму.

На следующий день я вернулась в парк.

И на следующий.

И на следующий.

Я следовала за листьями, которые влёк по дороге ветер. Я заглядывала в тёмные неподвижные лужи и ловила взгляд своего отражения. Я смотрела на неподвижный полупрозрачный месяц на дневном небе, пока он совсем не истаивал к полудню.

Но я не нашла жестоких господ с белыми лицами, как у покойников.

И себя, потерявшуюся много-много лет назад, я тоже не нашла.

Ледяная госпожа

Белая госпожа даровала мне своё благословение, и с тех пор я проклят. Тонкими и белыми губами, стылыми, как первый лёд, она коснулась моего лба, и холод растёкся по моим венам.

– Ты никогда не умрёшь, – прошептала она, нежно лаская моё лицо, обводя черты скул и подбородка, целуя закрытые глаза. – Пока я жива, твоя жизнь будет длиться, и длиться, и длиться…

В те минуты, полные звенящей свежести первых заморозков, острого и сильного запаха мяты и йода, я был счастлив. Я сидел у ног белой моей госпожи и шептал ей истории – все, которые знал. Она благосклонно внимала, и один короткий её взгляд был драгоценнее и желаннее всех богатств мира. Иногда она протягивала тонкопалую руку и проводила по моим волосам, и белые пальцы её путались в непослушных тёмных кудрях. Она была нежна, она была осторожна, как любящий хозяин, оберегающий самую ценную живность на скотном дворе.

– Расскажи мне ещё, возлюбленный мой, – просила она голосом чистым, как воздух над самыми высокими горными пиками. – Расскажи мне ещё.

И я, окрылённый восторгом перед ней, не чувствовал убийственного холода в её голосе.

Я говорил, и говорил, и говорил, пока у меня ещё оставались слова, пока голос мой не охрип, а истории, все, что я знал, не вытекли из меня, словно кровь из неисцелимой раны. Но молчать было страшно, так страшно, так стыло, так жутко, что я заставлял пересохший язык шевелиться.

Я начал выдумывать истории.

И они пленили мою госпожу сильнее всех тех, что я рассказывал ей раньше.

Как она внимала мне, как внимала! В огромном зале, где свет мягкими волнами исходил от стен, прихотливым рисунком расплывался в воздухе, рисуя далёкие страны и немыслимые пейзажи, под нервюрным сводом голос мой почти терялся, затихал, едва оторвавшись от губ. И госпожа склонялась ко мне, чтоб не пропустить ни единого моего слова, ни единого звука, и прохладное её дыхание овевало моё лицо.

Как счастлив я был, ощущая себя центром её мира, единственной точкой, на которую она устремляет свой взгляд!

Но однажды и придуманные истории закончились тоже.

Как я ни шевелил языком, как ни мычал простенькие мелодии, слов во мне не находилось. Все я растратил на ублажение госпожи, даже те, что неприкосновенным запасом лежали, ожидая Страшного суда, чтоб оправдать меня, чтоб очистить от земной скверны.

Но и их не осталось.

И тогда госпожа моя потеряла ко мне интерес, отвернула от меня лицо, белое и холодное, как полная луна в зимнем небе. Безмолвной тенью остался я у её ног, серой, плоской и незаметной, и узрел тогда сотни и сотни других теней, что стелились у подножия её трона. Слабые и немые, они с мольбой взирали на госпожу, тянули к ней руки, но всё, что им оставалась, – безвольно взирать, как наслаждается она рассказами нового фаворита, как гладит его руки, как склоняется к нему, жадно внимая.

И я, я тоже остался среди них, ибо благословение госпожи обернулось проклятием. Холод сковал меня, и оказался он так силён, что отогнал даже смерть, жадную и вездесущую. Обещание госпожи оказалось правдой – жизнь моя длилась, и длилась, и длилась.

Но не было в ней ни покоя, ни радости, ни света.

Только благословение её, ледяное, как и она сама.

Перед лицом её

– Я пришла заключить сделку.

Гарм внимательно вгляделся в неё – сначала глазами для мёртвых, затем глазами для живых. Она казалась странной и нездешней: слишком липкая, угловатая, болезненно бесцветная – не понять, совершеннолетняя или нет. Одежда из грубого полотна и тонкой кожи, ремешки браслетов и чернильная вязь вьюнка на запястьях, бусины в светлых волосах – редкие вспышки цвета. Но самым странным было полное отсутствие имплантов – и пустота вместо тени в виртуальной сфере, словно там её вовсе не существовало.

Словно и впрямь пришла из прошлого, когда Биврёста ещё не существовало.

Не дожидаясь приглашения, она уселась напротив, нервно сцепила пальцы – они заметно дрожали, – но взгляда не опустила.

– Мне сказали, только ты можешь помочь, пёс Хель.

Гарм досадливо поморщился и отложил безвкусный сэндвич. Негодная, словно резиновая еда не приносила удовольствия, а вкупе с неприятным разговором и вовсе становилась отвратительной. Он знал уже, зачем пришла девочка – смертные приходили к нему всегда с одним и тем же.

В мире, где виртуальная реальность дарила убедительную иллюзию любого чувства, любого наслаждения, ни за какие деньги нельзя было купить лишь одного – спасения от смерти.

– Тебе наврали, ива золота. Я не помогу тебе обмануть смерть.

Она и бровью не повела, и Гарм приятно удивился – мало кто помнил о кеннингах[4], ещё меньше – кто умел понимать их. Только слугам богов они въелись в разум и кости, вместе с верностью своим древним покровителям.

– Мне не это нужно, – она нахмурилась. – Я хочу встретиться с мёртвым и говорить с ним. Я согласна на любую цену.

Чтобы скрыть замешательство, Гарм потянулся к пластиковому стакану. У напитка не было ни запаха, ни вкуса, он не дарил сил – только утолял жажду и порождал лёгкую тошноту. Или его замутило от её слов?

– Кто тебе рассказал обо мне, липа ожерелий? Кто рассказал, как меня найти?

Она натянуто улыбнулась, пожала острыми плечами.

– Я просто умею заключать сделки.

– И мёртвые тебе нужны для очередной сделки?

Она вздрогнула, сжалась, её глаза забегали. Гарм видел, как напряглись её плечи, когда она усилием воли взяла себя в руки. Ясный взгляд остановился чуть выше его головы, бледные губы едва шевельнулись:

– Это… личное.

В окне за её спиной отражались редкие посетители забегаловки, больше увлечённые бесхитростной едой, чем окружающей реальностью. Гарм видел их и настоящими глазами и глазами, которые даровала ему Хель, когда отобрала у него судьбу и имя. Увязшие в виртуальной реальности, как в болоте, люди принадлежали Хельхейму едва ли не сильнее, чем Мидгарду, хоть сами и не понимали этого. Виртуальность была единственным смыслом их жизни, единственной целью. Набей живот дешёвой пищей, протяни ещё один день, чтоб в симуляции ощутить хотя бы иллюзию счастья.

Рядом с ними девочка казалась живой и настоящей, даже несмотря на свою болезненную бледность. И в то же время она была непонятной, далёкой и непредсказуемой. Гарм никогда не встречал людей, полностью отрезанных от виртуальной сферы. Были те, кто настолько редко подключался к ней, что глаза Хель их не различали. Одни были безумно бедны, что не могли накопить на имплант для доступа к Биврёсту, другие были так же безумно богаты, что никакая симуляция не могла дать им того, чего они не имели бы в реальности. Девочка же была не похожа ни на первых, ни на вторых.

И это почему-то вызывало симпатию.

– Я не смогу помочь тебе, о Фрейя ладони, и никто не сможет. Мёртвые не встречаются с живыми и не говорят с живыми. Это закон Хель, и не мне нарушать волю госпожи.

Она побледнела ещё сильнее, светлые глаза потемнели от отчаяния. Тень скользнула по её лицу, затем она решительно сжала губы.

– Тогда я предложу сделку ей!

Пёс Хель расхохотался. Его смех был отрывистым, лающим, от него у людей холодок пробегал по спине. Вот и сейчас остальные посетители начали ежиться и оглядываться, не понимая, что же их так пугает до ломоты в костях.

Лёгкая симпатия к девчонке исчезла, пожранная чёрным пламенем злобы. О чём она думает, как она смеет?! Даже ему, верному слуге, великая госпожа Хель позволяет не больше, чем простому смертному!

Он уже хотел прогнать её прочь, когда глаза кольнуло болью, и на периферии зрения замерцали серые и голубые нити энергетических каналов, словно виртуальный мир проступил сквозь очертания мира вещного. Лёгкая судорога пробежала по мышцам и тут же отпустила.

Гарм тяжело сглотнул, без сожаления отодвинул надкушенный сэндвич.

– Иди за мной, омела самоцветов. Продолжим наш разговор в другом месте.

Она вскочила, приободрившись, даже лёгкий румянец проступил на бесцветных щеках.

– В этот раз ты угадал, – лукаво улыбнулась она, – мое имя Омела, и…

– И не радуйся раньше времени, девочка. Моя госпожа желает говорить с тобой.

Она притихла и покорно шла следом, пока Гарм вёл её по узким улицам Тронхейма, больше похожим на ущелья между отвесными скалами из бетона и пластика. Он никак не мог взять в толк, почему справедливая, равнодушная Хель решила снизойти к девчонке, если раньше не делала различий между нищими и богатыми?

Суровая госпожа всё ещё смотрела его глазами, и очертания улиц двоились и дрожали. Сложные, многоуровневые схемы проступали сквозь бетон, словно не виртуальная сфера мерцала над миром вещным, а тяжёлые монолитные здания и серое небо над ними были лишь иллюзией на каркасе из виртуальных схем. Гарм старался не смотреть под ноги, не замечать, как при каждом шаге разбегаются всполохи разрядов, словно идёт он по Биврёсту, а не по старому тёмному асфальту.

На Омелу он и вовсе не оглядывался – и так догадывался, что там увидит. Серая бесплотная тень, словно девочка и не существует на самом деле, ни разглядеть её, ни коснуться, ни узнать ничего о ней. Даже на распоследнего бедняка взгляни, и за ним тянется шлейф истории, и на нём мерцает виртуальный слепок, который становится с годами ярче и плотнее, а после гибели тела остаётся в виртуальности навсегда, слугой уже не Асгарда, но Хельхейма.

У высотки на набережной Гарм остановился, приглашающе махнул рукой.

– Ты здесь живешь? – В голосе Омелы звучало чистое детское удивление, запрокинув голову, она разглядывала вершину башни, скрытую низкими густыми облаками.

– А что тебя так изумляет, омела гребней? Где, по-твоему, должно жить псу Хель?

Она зябко повела плечами, когда шагнула за ним под высокий серый свод.

– Я не думала, что ты человек. Может, андроид или что-то другое. Кому бы ещё боги позволили прислуживать себе?

В узкой коробке лифта едва хватало места двоим, и Гарму пришлось смотреть на неё, на бесцветный силуэт, дыру в ткани виртуального мироздания. Под взглядами его и Хель девушка ёжилась и сутулилась, словно пыталась стать ещё меньше, ещё незначительней. Рядом с нею Гарм ощущал себя едва ли не йотуном.

– На службу к богам приходят обычные люди. Уже потом они становятся… не совсем людьми.

– А как ты стал псом Хель? Она избрала тебя?

Кончики пальцев кольнуло, словно от разряда статического электричества, в шорохе лифта послышался отголосок женского смеха. Гарм стиснул пальцы, чтобы унять дрожь закипающего гнева, чёрного и вязкого, как смола.

– Я тоже предложил ей сделку – моя служба и я сам, до потрохов, в обмен на ее милость. Но не ликуй – тебе повторить это не удастся.

– Уверен?

Злая ухмылка скользнула по её губам и тут же пропала, на миг превратив субтильного подростка во взрослую, беспощадную женщину.

Гарм промолчал. Он ни в чём не был уверен. Только одна надежда позволяла ему сохранять равновесие и спокойствие – что Хель желает говорить с девицей лишь для того, чтоб обрушить свой гнев на неё, возжелавшую нарушить незыблемые законы. Это было бы справедливо. Это было бы честно по отношению к нему самому, в конце концов! Он отдал Хель и судьбу, и имя и служил верно, выполняя любые поручения, не испытывая ни стыда, ни жалости лишь ради того, чтобы однажды, когда тело его истлеет, в царстве мёртвых оказаться рядом с женой и говорить с ней. Разве сможет девчонка предложить большее?

– Мёртвые не говорят с живыми, – повторил Гарм, убеждая то ли Омелу, то ли себя. – Мёртвые не говорят ни с кем, кроме Хель. Даже если госпожа примет твою жизнь, ты не сможешь встретиться с тем, с кем жаждешь.

Девушка передёрнула плечами, упрямо сжала губы, но взгляд не отвела.

– Посмотрим. Я умею заключать сделки.

Коротко дзинькнул лифт, выпуская их из своей утробы. Гарм протиснулся мимо Омелы, мельком ощутив её запах, слабый, травянистый, словно долгое время она вплетала в волосы живые цветы. Где ж она нашла их, в этом городе, где не осталось ничего нерукотворного?

Узкая квартира больше походила на конуру – самое то для пса, шутил Гарм сам с собой. У него уже давно не осталось друзей, которых можно было бы привести к себе, а продажными подругами он брезговал. Единственное, что он любил в квартире, – огромные панорамные окна, день и ночь затянутые мутными облаками. С каждым годом пелена туч опускалась ниже и ниже, укрывая город удушающим одеялом, превращая его в парник с грязным и горьким воздухом.

Девчонка оглядывалась с настороженным любопытством, как дикий зверёк. Всё ей было странно и непривычно, как она сама была странной и непривычной для горожан. Гарм видел – её пугала высота. Но она всё равно подошла к окнам на нетвёрдых ногах, не отрывая кончиков пальцев от стен.

– Так странно, – едва слышно пробормотала она. – Словно мира вокруг вовсе нет. Не страшно совсем.

Мышцы снова кольнула боль – госпожа проявляла нетерпение. Гарм рывком вытащил на середину комнаты табурет, знаком велел Омеле сесть. Внутри медленно разливалось тепло – злость сменилась мрачным ожиданием, предвкушением справедливой расправы, но у самого сердца засел холодок и колол иголочкой страха: а может, он ошибся в целях госпожи?

Омела села лицом к Гарму, поёрзала, устраиваясь поудобнее. Она снова казалась чадом неразумным и вопросы задавала ему под стать:

– И что теперь? Обсудим условия сделки?

Гарм оскалился.

– Расскажи, что ты хочешь и почему, омела колец, а госпожа моя решит, достойна ли ты сделки. Не скрывай и не лги перед лицом её, ибо ложь она всё равно углядит. И повернись к ней лицом!

Он несильно толкнул её в плечо, разворачивая к стене с зеркалом, в котором сам едва отражался по пояс.

Отразился бы.

В другой раз.

Омела сдавленно вскрикнула, зажала рот рукой. Замерла, словно её на паузу поставили.

– Мало кто готов раньше времени прийти на суд Хель, человечье дитя. Я выслушаю тебя.

В зеркале смутно и нечётко отражалась перепуганная Омела, лихорадочно блестели распахнутые глаза на худом лице. А за её спиной безмятежно стояла женщина, увенчанная сияющей короной из золота, с микросхемами вместо драгоценных камней, и тонкие провода от неё оплетали голову и уходили под кожу. Платье, отороченное мехами и украшенное богатой вышивкой, золотом и каменьями, лежало неподвижно, складка к складке. Она казалась живой, гораздо более живой, чем сама Омела, и только если внимательно приглядеться, можно было заметить, что правая половина лица её – пластик и металл.

Хель, богиня мёртвых, хозяйка Хельхейма, стояла позади девушки и улыбалась.

Омела оглянулась за спину, но там по-прежнему стоял Гарм, скрестив руки на груди. Он почтительно кивнул богине в зеркале и усмехнулся:

– Что же ты замолчала, омела колец? Не заставляй госпожу ждать.

Омела сглотнула и обернулась к зеркалу. Отражения Гарма в нём не было.

– Я… я хочу заключить сделку, – первые слова она еле выдавила, но овладела голосом и уже твёрже продолжила: – Я хочу увидеть моего погибшего брата и говорить с ним.

– Что же ты желаешь сказать ему?

От улыбки Хель становилось жутко, словно пасть могилы открывалась под ногами. Её голос вибрировал и внутри и снаружи, словно был повсюду, словно весь мир стал её устами.

– Я хочу спросить. О том, как он умер.

Хель склонила голову к плечу, и на девушку уставился матовый пластиковый глаз, неестественно белый, без радужки и зрачка.

– Ты говоришь не правду, но и не ложь. Древо обманов недурно тебя обучил, человечье дитя. Если ты хочешь заключить сделку, то будь правдива или же не надейся на честность в ответ.

Омела сглотнула и опустила глаза. Её голос дрожал и срывался.

– Мой брат хотел покинуть семью. Ему не нравились наши обычаи, наши законы… он враждовал с наставником, со старейшиной семьи, и не признавал его власти над нами. Он знал – если он просто уйдёт, то семья захочет вернуть его, ни перед чем не остановится, не успокоится. И он решил сделать так, чтоб они сами от него отреклись.

Гарм внимательно следил за её отражением, за спокойным, неподвижным белым лицом. Только голос её выдавал и глаза, предательски блестящие от слёз. Она перевела дыхание, чтоб не сорваться на жалобный всхлип, и продолжила:

– Дороже его никого у меня не было, поэтому, когда он пришёл за помощью, я не могла отказать. Я уговаривала его, молила отступиться от плана, но он меня не послушал. Он, – тут её голос всё-таки сорвался, – он хотел подключиться к Биврёсту. Стать таким же, как люди в городе – со второй сущностью, не цельным, не настоящим. И я… я помогла ему.

Она снова замолчала, плотно сжав губы и невидящим взглядом уставившись на свои колени. Она говорила уже не потому, что этого требовала суровая богиня, нет. Она выдавливала из себя застоявшийся страх, вперемешку с болью и ненавистью к себе, как из раны выдавливают гной, прежде чем наложить бинты.

Гарм морщился. От её эмоций, таких же диких, чистых и непривычных, как и она сама, ему было неуютно. Хотелось уйти, отгородиться от чужих слёз дверью, стенами, равнодушием, но Хель требовалось его отражение, чтоб говорить с девочкой, и приходилось оставаться и слушать.

Её горе не больше моего, убеждал себя Гарм, покачиваясь с носка на пятку. Богиня не утолит её мольбу, раз мою не утолила.

Омела продолжила с едва сдерживаемой горечью.

– Я умею заключать сделки, о да. Я нашла ему имплант, самый лучший, который можно достать, который подошёл бы ему. Я нашла врача, согласного подключить брата к Биврёсту, а главное – не задавать вопросов. Я всё устроила. Я предупреждала его, что это опасно, что взрослые редко переносят вживление хорошо, что может пойти отторжение… но он не слушал. Он обнял меня, поцеловал в лоб и ушёл в новую жизнь. И погиб. – Она сглотнула, обхватила себя за плечи. – Семья считает, что это я виновата. Даже не потому, что помогла ему, а потому, что нашла неисправный имплант и врача-шарлатана. Что желала ему смерти и подтолкнула к ней. Я не могу возразить им, я не знаю, как он умер. Я не знаю, есть ли в его смерти моя вина. Я хочу поговорить с ним, спросить его. Спросить: винит ли он меня.

Она выдохнула и закрыла глаза, опустив голову, словно на плаху.

– Я вижу и горе твоё, и боль твою. Назову цену сделки, а дальше решай, примешь ли её.

Омела вздрогнула, вскинула глаза в надежде, а Гарм онемел и окаменел от потрясения. Что может дать девчонка такого, что не смог бы добыть он сам?! Почему именно ей Хель благоволит, а о службе его – забыла?! Боль ворочалась в горле, гнев и вой рвались наружу, но не находили выхода, драли его изнутри, а суровая его госпожа говорила, словно не замечая муки своего слуги:

– До Рагнарёка мёртвым не дело встречаться с живыми – этот закон непреложен. Старшие асы скрыли то, что мне обещано, что должно быть моим. Отыщи и верни, и тогда всё о смерти брата узнаешь. Я клянусь, и слово моё правдиво, как речи отца Хродвитнира.

– Госпожа моя! – взвыл Гарм. – Почему мне ты не поручишь это дело? Разве плохо я служил тебе? Ради одной встречи я готов бросить вызов всем асам, я готов отыскать и принести тебе всё, на что укажешь! Разве раньше я так не делал? Разве подвёл тебя хоть единожды?

Хель едва заметно повернулась в его сторону, её живой глаз смотрел с печалью и пониманием.

– Верный мой пёс, здесь ты бессилен, увы. Но если поможешь омеле венцов, тебе это зачтётся.

Гарм понурился без сил, гнев свернулся трусливым щенком, поджав хвост под брюхо. Видать, действительно есть в девчонке что-то такое, чего нет в нём самом – раз так сказала хозяйка Хельхейма, а ей это лучше знать.

– Но как я пойму, что нужно вернуть? Я же не знаю, что асы у вас украли!

– Древо обманов поможет тебе и с этим. Спроси у него, чего же так жаждет Хель, и ему придётся ответить. Но поспеши, пока брат тебя не забыл в залах Эльвиднира.

Отражение Хель исчезло, и словно удавка спала. Со сдавленным стоном Гарм согнулся, опёрся руками о колени, не слыша ничего, кроме барабана крови в ушах. Медленно, с трудом распрямившись, словно дерево после бури, он столкнулся взглядом с Омелой, испуганной и потерянной.

– Это всё? Это и есть сделка? – севшим голосом спросила она, всё ещё обнимая себя за плечи и впиваясь ногтями в тонкое полотно рубахи.

– Ты же умеешь их заключать, вот себе и ответь.

Голос хрипел, словно ледяной ошейник пережимал горло. Гарм постарался улыбнуться миролюбиво, чтобы не пугать девчонку, чтобы она не отказалась от его помощи.

– Я ещё никогда не заключала сделок с богами. Я даже не всё поняла, что она говорила. Почему мой наставник – древо обманов, и чем он мне сможет помочь?

Гарм устало пожал плечами, сел на пол, чтобы Омеле не приходилось задирать голову.

– Я и сам не знаю все кеннинги, что используют боги. Корни многих остались так далеко в темноте истории, что человеку уже и не отследить их. Но разве сейчас это важно?

– Я чувствую, что важно, – Омела потерла виски, пытаясь собраться с мыслями, – но понять не могу почему. Будто в словах Хель было что-то, подсказка или предостережение, а я пропустила. Но одно я поняла ясно – медлить нельзя. Нужно встретиться со старейшиной, и я… не могу сделать этого. Ты поможешь мне?

Гарм криво усмехнулся:

– Конечно.

* * *

За городом расстилалась пустошь, выцветшая и неживая в тусклом дневном свете. Там, где когда-то были поля, высились огромные пластины солнечных батарей. Плотные серые облака казались ещё ниже, в редких просветах мелькало белое солнце. Старый внедорожник Омелы ехал ровно, трасса гладкой лентой стелилась под колёса.

– Не думал, что вне городов кто-то живёт. То есть кроме богачей с собственными маленькими царствами.

Омела дёрнула плечом, не отрывая взгляда от дороги. С каждой милей от города она хмурилась всё сильнее и сильнее, отвечала резко и невпопад. Словно камень надели ей на шею, и он становился всё тяжелее и тяжелее, чем ближе она подходила к омуту.

– Бедняки живут. Ещё есть семьи, но там почти все старики. Им тяжело в городе. Но если ты хотел спросить, есть ли ещё такие, как наша семья… нет. Мы такие одни.

Голос её звучал глухо, она хмурилась, и когда Гарм смотрел на её тонкий полупрозрачный профиль, он снова видел опытную женщину, с грузом потерь и злобы. Пожалуй, наивным ребенком она нравилась ему больше.

– Такие – это какие?

Она плавно сбавила скорость, обочины замелькали медленнее, и Гарм различил уродливые разлапистые силуэты пальм из Тромсё[5] и редкие деревца, опутанные вьюнками повилики. Омела притормозила и съехала на обочину. Проследила его взгляд и усмехнулась невесело:

– Да уж, в городах растений нет, а вне их только сорняки и остались. Такие, как моя семья. Такие, как мы. Пожалуй, мне нужно объясниться, чтоб ты понимал, почему я сама не могу говорить со старейшиной, почему я прошу тебя встретиться с ним. Если начистоту, – она задержала дыхание, как перед шагом в полынью, – если начистоту, то моя семья – просто секта.

Гарм обернулся к Омеле, ещё раз внимательно её осмотрел, подмечая мелочи, которым раньше не придавал значения: и особым способом заплетённые волосы, и тусклые татуировки переплетающихся рун, едва заметные из-под одежды, и замысловатая вышивка по подолу рубахи. На первый взгляд – что-то из современной моды про возвращение к корням и природе, но полотно самотканое и вышивка ручная, и нитки – бурые, словно их кровью красили.

– Ты слишком здравомыслящая для выросшей в секте.

– Старейшина постарался, – она фыркнула, сложила руки на руле и уткнулась в них лбом. Широкий ворот сполз, обнажая выпирающие позвонки на шее, испятнанные мелкими татуировками. Голос звучал глухо, как из-под одеяла. – Из детей нас было только двое: я и Ясень. Не знаю, может, были другие, но я ничего о них не слышала. Если ты представляешь секту, как тиранию одного лидера, жестокость, жертвоприношения, то ты прав абсолютно. Всё было, как по учебнику. Остальные старейшине в ноги кланяются, каждое слово его ловят, хотя он давно старик, который сам пошевелиться не может. Но его боятся, до дрожи боятся. Только нас он нормальному учил, словно другой жизни нам хотел. Посылал в города, смотреть, как остальной мир живёт. Всего одно табу оставил: не подключаться к Биврёсту, не дробить себя, не превращаться в живого призрака.

– Дай угадаю: после смерти брата тебя изгнали?

– Нет. – Она выпрямилась, долго смотрела на ладони на руле. – Я сама ушла. Не вынесла шёпота за спиной, молчаливого гнева, гнёта вины. Старейшина не осуждал меня, но и не осаживал остальных. И я дала обет, что не ступлю на земли семьи, пока не узнаю, виновна ли в смерти брата. Потому прошу тебя: приди к ним, поговори со старейшиной, раз Хель на него указала. Он стар и хитёр, он действительно может что-то знать.

Гарм кивнул, не отрывая взгляда от профиля Омелы. Ради благосклонности госпожи он сделает всё, что девчонка скажет, и неважно, как он к ней относится, что грызёт его изнутри. Но лучше бы сама она этого так и не поняла.

– Как я его найду?

– О, это несложно. Любой тебе укажет путь.

– Надеюсь, у вас не принято чужаков приносить в жертвы?

Она обернулась, улыбнулась криво, пытаясь поддержать шутку.

– Принято, но заранее избранных. Да и солнцестояние давно прошло. А остальным они рады. Только так семья и не умирает.

Она снова завела внедорожник и выехала на трассу, быстро набрала скорость. Впереди догорал день, окрашивая косматые облака в бурый и фиолетовый. От затянувшегося молчания крепла тревога.

К перекрёстку они подъехали уже в густой темноте, плотной и душной. Мощные фары отвоёвывали у ночи несколько метров трассы впереди, и Гарму всё казалось, что рано или поздно путь им преградит огромный и длиннорукий силуэт с рогами на голове. Здесь Омела и не думала сбавлять скорость, уверенно свернула с трассы на грунтовую дорогу, из-под колёс внедорожника с шорохом разлетался мелкий щебень. Вскоре впереди замелькали огни, медовые и золотые, как обещание приюта для усталого путника. Омела затормозила только за десяток метров от первых домов. На лбу у неё выступила испарина, а руки дрожали. Её было страшно оставлять здесь одну.

Гарм обернулся к ней, но не успел и рта раскрыть, а Омела уже тряхнула головой, не отрывая пристального взгляда от приземистых домов с золотыми огнями в окнах, выдохнула сквозь зубы:

– Со мной всё в порядке. Иди.

Гарм взялся за ручку двери, но помедлил, размышляя, стоит ли говорить вслух то, что вертится на языке.

Всё-таки спросил:

– Ты же не любишь их. Особенно теперь, когда Ясень погиб. Почему же хочешь оправдаться перед ними и вернуться к ним?

Он не думал, что она ответит. Подождал с полминуты и шагнул в ночную духоту. Но, прежде чем он захлопнул дверцу, услышал:

– Потому что я не могу потерять ещё и их. Потому что больше никого у меня нет.

Пару минут он стоял в темноте, собираясь с мыслями. Как же тихо, как пустынно было здесь и как оглушительно громко звенели мысли в голове, как бубенцы на шутовском колпаке. Непрошеная жалость к девчонке поднималась всё сильнее, расправлялась, словно улитка папоротника под лунным светом. «У неё ещё есть будущее, – шепнул в памяти голос его жены. – Не потому ли Хель к ней милосердней?» Но тут же змеей взвилась злость, вскормленная отравленным молоком боли: с каких это пор суровая госпожа, свирепая госпожа кого-то жалеет?! Она – смерть, и перед её лицом все равны, и не ведает она жалости и не судит по людским меркам!

Гарм тряхнул головой и пошёл к селению. Хватит, стереть бы такие мысли!

Чернильная ночь пахла терпко и пряно – свежескошенными травами и кислыми яблоками. Гарм шёл медленно и дышал медленно, ощущая, как в груди радуется что-то древнее и хтоническое – оно вернулось домой, вырвалось из бетонной клетки, из пустоши куда более мёртвой, чем те, что расстилались между мегаполисами. Здесь было хорошо. Спокойно. Уютно. Пустое небо, не исчерканное проводами, живой огонь вместо холодных белых ламп. Гарм понимал, что попади он сюда днём, то увидел бы лишь жалкие кособокие домики и жухлые цветы перед ними. Но ночью, среди тьмы и золотых огней, это место было прекрасным. Остаться бы тут. Остаться…

Надо только склониться перед старейшиной, и он позволит. Опуститься на колени, подставить горло и остаться здесь навсегда…

Гарм сбился с шага, зло мотнул головой, словно пёс, отряхивающийся от воды. Наваждение поблекло, но не отступило. Теперь он чувствовал слабый химозный привкус в запахе трав, замечал чужие глаза – настороженные, любопытные, хищные. «Словно крысы», – с мрачным удовлетворением подумал Гарм.

Интересно, когда Омела шутила: когда говорила о жертвах или о том, что их приносят лишь в самую короткую ночь?

Чтоб больше не поддаться здешним чарам (что они подмешали в курильницы у домов?!), он взглянул на деревню глазами Хель.

И тут же пожалел об этом.

Для них не существовало темноты и преград – даже сквозь грубые стены, укреплённые диким камнем, он различал смутные силуэты людей. И оборванный шлейф их виртуальных аватар, словно их с мясом вырвали, оставив лишь кровящую рану. Гарм едва сдержал рык, рвущийся из горла, – рык ужаса, а не гнева. Он никогда не слышал о том, что можно так разделить человека, отрезать его от Биврёста, если он однажды к нему подключился.

Секта, верное слово.

Говорить ни с кем не пришлось. Одна дорога вела сквозь деревню, и всё больше и больше огней горело вдоль неё, и всё слаще и слаще становился их запах. Голова от него кружилась, а зрение причудливо искажало абрисы домов. Только виртуальные тени оставались ясными и чёткими, только они позволяли Гарму цепляться за ускользающий рассудок.

Огни разбегались в стороны и замыкались в кольцо на небольшой площади, утоптанной в камень. Посреди неё высился неровный обломок скалы – и откуда притащили? Что-то нереалистичное, что-то грозное было в его очертаниях, и в то же время что-то манящее.

И у него не было проекции в виртуальной сфере.

Гарм сморгнул, огляделся глазами для живых. У самого подножия сидел старик, тонкокостный, высушенный, словно вросший в скалу, – не получалось разглядеть, где заканчивается его хламида и начинается камень. По бокам скалы стояли огромные медные жаровни, и огонь в них бросал резкие тени на острое лицо с носом-клювом и отражался в ясных, не по-стариковски зорких зелёных глазах. Рыжие всполохи ложились на волосы, меняясь от золотистого до ярко-красного.

Старейшина.

– Приветствую, путник. Садись у огня, от кручин отогрейся. Какая печаль тебя привела в дом мой укромный?

И голос его оказался не под стать возрасту – плавный, тягучий, с медовой горчинкой. Веки налились тяжестью, и колени подломились, а старая, давно зарубцевавшаяся рана на сердце разнылась, кровью норовя всю боль выплакать. Склониться бы, опустить голову старику на колени и говорить, говорить, зная, что тебя понимают, внимают твоей горечи со спокойствием и принятием, деля ношу вдвое.

Не потому ли Омела так жаждет назад, даже зная, что всё здесь – дурманящий морок куда более лживый, чем любая симуляция виртуальной реальности?

Гарм встряхнулся, сжал кулаки. Голос слушался плохо:

– Мои приветствия, древо обманов. Я пришел от Хель, чтобы узнать, чего она жаждет и что старые асы обманом укрыли от моей госпожи.

Лицо старика даже не дрогнуло, но огонь в медных чашах зашипел и прижался к земле, исходя струйками дыма, белёсыми в ночной черноте.

– Что же, давно не звали меня именем этим. Ответь мне, пёс Хель, для кого же ты просишь?

Гарм замялся, пристально изучая старика. Все инстинкты вопили о том, что старейшина опасен, требовали бежать прочь, пока Гарм не превратился в слюнявую болонку, готовую хвостом мести от восторга. Он вспомнил Хель, вспомнил Омелу, которая тряслась, как наркоман, рядом с домом, рядом со спасительной дозой любви и понимания – вот она, руку протяни, да нельзя, не даётся.

Не лучше ли ей вообще к ним не возвращаться?

Но он пёс и слуга. И раз Хель желала этой сделки, он разобьётся, но поможет девчонке выполнить её условия.

– Я спрашиваю для Омелы, одной из твоей… паствы.

Едва уловимая усмешка скользнула по губам старика.

– Омела могла б и сама прийти и мне поклониться. Но решение её уважаю. Садись, расскажу, что ей в поиске этом поможет.

Он едва заметно шевельнул узловатыми пальцами, и огни вокруг него потухли. Тут же исчез сладковатый запах, и в голове прояснилось. Гарм ссутулился, подумал и всё же сел на землю, напротив старика. Под языком чесалось слово, которое всё никак не хотело прозвучать, облечь смутные подозрения в ясную холодную истину.

– Ведомо мне, где асы хранят, что от смерти укрыто. Власти их нет там, ибо погибель там для бессмертных – или для тех, кто за спиной свою душу носит.

Гарм растерянно сморгнул. Волосы на руках встали дыбом от вспыхнувшего раздражения – что за игру старик затеял? Загадками говорить вздумал?!

– А можно яснее? Координаты на карте или точный адрес? И что вообще отыскать надо?!

– Дубу метели клинков размышлять не пристало, – теперь в голосе старика сквозила неприкрытая насмешка. – Солнца яснее слова, очевидна подсказка.

С гортанным рыком Гарм вскочил на ноги, вцепился в шею старика:

– Хель послала меня за ответами, и она обещала, что ты скажешь всё! Продолжишь ребусами говорить – отправлю к её трону, с ней объясняться!

Не желая сносить насмешки, Гарм рванул старика вверх, припугнуть и встряхнуть, но мышцы на руках вздулись, а старейшина ни на дюйм над землёй не поднялся. И только тогда Гарм заметил, что даже во тьме волосы у старика рыжие, словно огонь.

– Я буду рад приветствовать дочь в её тёмных чертогах. Жаль, не тебе оковы сломать, что наковальни не знали.

Гарм сглотнул и отшатнулся, руки плетями повисли вдоль тела. Холодная змейка ужаса обвила горло, вцепилась в губы, и те разом онемели, но успели вытолкнуть одно слово:

– Локи.

Старик едва заметно кивнул, довольно улыбаясь. В чашах вокруг него снова начало разгораться пламя, робкими язычками пробуя воздух на вкус.

– В этот раз верно. Иди, глупый пёс, ты скоро поймёшь – на вопрос я ответил. Но сам не пытайся пробраться туда – лишь Омела то сможет.

Ноги покорно развернули его прочь от старика, подчиняясь приказу. Нет уж, снова вспыхнула злость, у меня и своя воля есть! Оглянувшись, Гарм крикнул:

– Но почему? Почему именно она? Что в ней такого?

Старик молчал, а сила, что оказалась крепче воли Гарма, влекла прочь из деревни, и медовые огни потухали за его спиной. Когда впереди мелькнул белый свет фар внедорожника, сладкий шёпот старика вполз в уши:

– Потому что она носит тень при себе, и этим чиста. Потому что с неё клятвы не взяли ни асиньи, ни асы. Лишь для одной задачи она была рождена – и задачу исполнит. Впрочем, об этом ты промолчишь – ей знать ещё рано.

Только когда вся деревня за его спиной погрузилась во тьму, Гарм смог остановиться и отдышаться. Липкая испарина покрыла лоб, а во рту так и остался сладковатый привкус дурманящей дымки.

* * *

Назад они долго ехали в молчании. Омела не спрашивала, а Гарм не мог начать разговор: при одном воспоминании о Локи язык отнимался. После медовых огней чернота ночной дороги казалась особенно плотной, и чем дальше они уезжали от деревни, тем легче и спокойнее ему дышалось. Голова прояснялась, мир обретал чёткость, словно он вдох за вдохом сбрасывал с себя липкие сети кошмара.

Омела тоже становилась спокойнее, хоть по её плечам время от времени и пробегала дрожь. В полумраке салона она снова казалась усталой и взрослой женщиной, а не ребёнком.

– Если хочешь, – тихо предложил Гарм, – дальше могу вести я. А ты отдохнёшь.

Она немного сбавила скорость, но не затормозила, словно всё ещё сомневалась в решении, взвешивала его.

– Я не люблю быть пассажиром, – наконец уклончиво ответила она, но скорости не прибавила, – особенно в своём автомобиле. Но ты прав – я слишком устала. Даже не думала, что поездка к семье так меня вымотает.

Гарм промолчал, что вымотала её не поездка, а боль и тоска.

На обочине они поменялись, и Омела забилась назад, скинула ботинки и с ногами угнездилась на сиденье. Гарм плавно набрал скорость, приноравливаясь к чужому автомобилю.

– Что сказал старейшина?

Она почти не отражалась в зеркале заднего вида – прислонилась лбом к стеклу, скользила взглядом по густой темноте за окном, и Гарм мог видеть только плечо и вышивку на вороте рубахи.

– Загадки. Он всегда у вас так выражается? Что-то о месте, смертельном для богов и… как он выразился? Для тех, кто носит свою душу за спиной. Тебе это о чём-то говорит?

Омела тихонько рассмеялась:

– О, старейшина как всегда. Понимать его – отдельное искусство. Те, кто носит душу за спиной, – это он о подключённых к виртуальной сфере. Старейшина учил нас, что, подключаясь, мы вырываем душу из тела и оставляем её в виртуальном мире, во власти других богов. И она остаётся немного позади нас, волочится, как оторвавшаяся подошва.

– Интересные сравнения, – фыркнул Гарм. – Но в чём-то даже понятные. Хель даровала мне глаза – глаза для мёртвых, чтобы я мог видеть виртуальную сферу, не покидая реального мира. И её глазами я вижу аватары живых людей – как проекцию, серый и синий слой над реальным телом. Можно, сказать, что я вижу их души, которые потом достанутся моей госпоже – и люди действительно носят их за спиной.

– А меня? – Омела слегка оживилась. – Как ты видишь меня?

Гарм нахмурился, не отрывая взгляда от дороги.

– Глаза Хель не видят тебя. Вернее, видят как вещь, у которой нет проекции в виртуальной сфере. И я ещё не встречал других, подобных тебе.

– Других и нет. Теперь – нет.

Такая горечь и озлобленность плескались в её словах, что Гарм едва поборол желание оглянуться к ней и коснуться её – утешая и подбадривая.

– Почему ты думаешь, что вы с братом были так уникальны?

Омела рывком пересела, в зеркале заднего вида мелькнуло её лицо со злой, тёмной улыбкой.

– Что ты знаешь, пёс Хель, о том, как сейчас рождаются дети?

– Так же, как и века до того.

– Ничего ты не знаешь, – она коротко рассмеялась над своими словами, словно над одной лишь ей понятной шуткой, и серьёзно продолжила: – Старейшина рассказывал, что доносить младенца без вмешательства почти невозможно. Их ещё в утробе изменяют, чтобы выжили, чтобы смогли дышать воздухом, в котором грязи больше, чем кислорода. А ещё в них с рождения вживляют импланты для коннекта с Биврёстом – чтобы лучше прижились. Помнишь ли ты сам, пёс Хель, когда подключили тебя?

Гарм неуютно передёрнул плечами. Он знал, что в его организме металла, пластика и микросхем немногим меньше, чем живой плоти, помнил, как ставил большинство имплантов, как просчитывал совместимость компонентов. Помнил, какой чёрной и всеобъемлющей была боль, когда Хель даровала ему глаза для мёртвых. Как впервые шагнул на Биврёст – не помнил. Кажется, он был всегда.

Не дождавшись его ответа, Омела продолжила:

– Это всё уловка старых богов – так говорил старейшина. Лишить нас выбора, обратить в своих рабов и марионеток ещё до нашего первого вдоха. Не думай, что я верила беспрекословно – я проверила, что смогла. Медицинские исследования, программы сохранения беременности… что далеко копать, с каждого экрана орет пропаганда о лучшем мире, безопасном мире, идеальном мире! И так на протяжении последних трёх поколений. Новейшие разработки обещают двойственное восприятие, которым ты так гордишься – но уже для всех. Только подключись с младенчества, и будешь жить сразу в двух мирах! Да только пустое всё, всё равно в год выживают единицы.

Гарм резко затормозил, съехав на обочину, обернулся, уставился в лихорадочно блестящие глаза Омелы.

– Это нарушение договора. – Его голос осип, а из горла вместо слов рвалось рычание. – Только слугам Хель положен этот дар! Но моя госпожа никогда не берёт своего раньше времени, ей спешить некуда!

– Старейшина говорил: однажды мир отторг асов, перемолол и выплюнул, как шелуху, дав нам свободу. Но они дождались и вернулись, просочились сквозь мир фальши и иллюзий. И теперь пытаются весь мир утянуть к себе, чтобы снова стать полновластными, всесильными хозяевами. Старейшина говорит: залов Хель не избежать, если ты хоть раз ступал на Биврёст. Но освободиться от ярма остальных – можно. Отречься от осквернённой души, жить там, где виртуальная сфера не имеет опоры на реальность, вырвать из себя, вытравить всё искусственное, а главное – имплант для подключения.

– И после этого выживают?

– Ты сам видел. Я не знаю, как они живут, не могу понять. Мать описывала, как она видит мир, вернее – как больше не видит его. Плоская бесцветная картинка там, где раньше были ширь и глубина. Пустота без запахов и вкусов. Покорность вместо эмоций. Ты думаешь, мы с братом были единственными детьми в семье? Нет, мы просто единственные выжили. Остальным даже имён не дали. Старейшина говорил: мы особенные. Кровь мира, надежда мира. Лив и Ливтрасир. Старейшина говорил: от нас пойдёт новый, свободный род, а теперь…

– И ты веришь ему?

Омела осеклась, замерла со слегка приоткрытым ртом, словно очнулась от гипноза и не могла понять, что вокруг происходит. Устало опустила веки, склонила голову:

– Верю – всё ещё.

Гарм промолчал. Медленно, не разгоняясь, вернулся на трассу, долго слушал, как монотонно шуршат шины по асфальту.

– Если это правда, и вы с братом действительно единственные свободные от воли богов, то зачем ты помогла ему подключиться к Биврёсту?

– Потому что это был его выбор. – Голос у Омелы стал бесцветным, как и она сама, словно все соки из неё выпустили. Голос мёртвой вёльвы, не иначе. – Его свобода – его ответственность. Только Ясеню было выбирать свой путь. Если б я осмелилась запретить, то слова старейшины о нашей свободе обернулись бы ложью. Потому я не запретила. И другим не сказала, чтоб не посмели вмешаться.

Она замолчала, в задумчивости водя пальцем по стеклу, словно рисуя цепочки рун. Снова съёжилась, поджав под себя ноги, став совсем маленькой и жалкой. Пробормотала едва слышно – скорее, своему отражению в стекле, чем Гарму. Он только из-за обострённого пёсьего слуха и уловил:

– Даже если б знала, как всё закончится, – не запретила б.

* * *

Когда Омела проснулась, они уже подъезжали к мегаполису – он зубчатым скальным массивом вырастал впереди, жуткой стеной чернел среди зыбкого серого рассвета. Башни вспарывали низкие плотные облака и терялись за ними.

– Я никогда не видела, как встаёт солнце.

Гарм коротко оглянулся через плечо и снова уставился на пустынную дорогу.

– Я тоже. И само солнце видел только сквозь хмарь. Тусклый белый шар. Может, и нет его уже там, а вместо – спутник с мощными лампами.

– Нет, – тихо, с непонятной убежденностью отозвалась Омела, – нет. Солнце ещё есть. Скёлль еще не нагнал Соль, ещё нет. Я так надеюсь, что успею увидеть рассвет до того, как Скёлль проглотит её.

Гарм нервно усмехнулся. Ему каждый раз становилось не по себе, когда девчонка говорила о богах. Каждое слово её звучало чуждо и дико, как кощунство, как суеверие. Может, всё дело в её непонятной убеждённости. Может, в том, что Гарм уже не мог относиться к ней непредвзято, после того как увидел, в какой секте, под чьей рукой она росла.

А может, в том, что Гарм знал богов иными – огромными, необъятными разумами внутри виртуальной сферы, всемогущими лишь в её пределах. Силы, в равной степени удерживающие виртуальный мир, сколь и порождённые им. Искусственные интеллекты, программы, подчинившие себе людей. Но земля оставалась землей, а не Ёрд, солнце оставалось солнцем, а не Соль. В мире Гарма в богах было больше технологии, чем магии, и древнее, хтоническое мышление Омелы вызывало когнитивный диссонанс.

– Успеешь. Вряд ли трёхлетняя зима наступит на нашем веку. Жарковато для неё, – голос звучал ровно, девчонка не должна уловить фальшь. Гарм так и не смог понять, зачем поддерживает этот диалог, подыгрывает Омеле, словно действительно верит ей.

С неприятным холодком в желудке, он осознал – да, верит. После встречи с Локи проще поверить в первобытную хтонь, чем в холодное торжество прогресса.

– Ей и не нужно наступать. – Голос Омелы звучал всё так же безмятежно, словно она рассказывала о приятном сне, а не о сумерках богов. – В море столько мусора, что можно по нему идти. Да и вряд ли теперь Нагльфару нужна толща льда.

Гарм промолчал, только сильнее вцепился в руль, когда по телу прошла легкая судорога, как эхо далекого смеха Хель. Не стоит говорить девчонке, что она права.

Когда они въехали в Тронхейм, вокруг потемнело, словно снова спустились сумерки. Среди теснящихся высоток даже самый широкий проспект казался узкой улочкой, затянутой мутной мглой, и Гарму пришлось сбавить скорость и снова включить фары. Машин прибавилось. Их узкие, изящные силуэты скользили мимо старого внедорожника, который казался жутко громоздким и неповоротливым рядом с ними.

– Ты знаешь, куда мы едем?

Гарм кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– Не только ты умеешь заключать сделки, омела колец. Один бог одалживал мои глаза – и теперь должен мне. Если кто и проведёт тебя в Сердце Асгарда, то только он.

– Сердце Асгарда? Я слышала о нём, но… почему ты думаешь, что нам… мне нужно именно оно?

Гарм выдохнул, сморгнул, и перед глазами снова разбежались энергоканалы виртуальной реальности, а контуры зданий дрогнули и раздвоились.

– Потому что каждое здание, каждый камень в Тронхейме существует в двух мирах. Кроме одной башни. Вернее – её верхних этажей. Их всё равно с земли не увидишь, они выше хмари, они там, где видно солнце. В виртуальной сфере их просто не существует, а значит, и власти асов там нет. Никому из людей не дозволено туда подниматься.

– Ты уверен, что эти этажи вообще существуют? Что это не городская легенда? – недоверчиво усмехнулась Омела, неловко приглаживая встрёпанные волосы.

– Нет. Но придётся рискнуть.

Ближе к центру города скорость пришлось сбавить. Мало кто ходил по улицам настоящего города – бедняки предпочитали районы попроще, рабочие сновали под землей, обслуживая паутину проводов и серверов, из которых вырастал другой город – тонкий, изящный, с башнями-иглами, садами и мостами-радугами. Город, выстроенный бесчувственными алгоритмами из энергии и информации. И на его улицах прохожих было гораздо больше.

Гарм смотрел на них – довольных, спокойных, ступивших в радужный мир Биврёста – и одной ногой в Хельхейм. Он зачем-то притормаживал, когда аватар выскакивал на дорогу совсем рядом с автомобилем, словно Гарм мог задавить его. Пару раз сквозь внедорожник пронеслись серебристые рыбки виртуальных автомобилей, и Гарм вздрагивал, словно от лёгкого удара статического электричества. Омела ничего не замечала.

Башня выплыла из-за поворота, одинаково тонкая и изящная в обоих мирах. Спираль из тёмного матового стекла почти не отражала свет и взрезала плотную пелену хмари подобно ножу.

– Это она? Жуткое место. И красивое.

– Да, – согласился Гарм, паркуя внедорожник. – Жуткое. Особенно когда вспомнишь, что здесь было раньше. Мои родители коллекционировали открытки, старые, ещё чёрно-белые. И Тронхейм там был другой. Много деревьев, маленькие, словно игрушечные, дома… Вместо башни стоял собор. Тёмный, с огромной розой витража и узкими стрельчатыми окнами. Я всё детство мечтал побывать в нём, а потом узнал, что и в виртуальной сфере от него ничего не осталось.

Омела подошла к ступеням, задрала голову, но быстро отшатнулась и зажмурилась, став ещё белее, чем была.

– И мне нужно на самый верх, да? – Её голос прозвучал совсем жалко и жалобно. – Надеюсь, там хотя бы есть лифт.

– Я бы не рассчитывал. – Гарм размял плечи, сжал и разжал кулаки. Ему было страшно. – Я не могу ни пойти с тобой, ни советом помочь. Только взыскать долг и надеяться, что этого хватит. Если ты боишься, ещё не поздно отступить.

– Нет!

Омела вскинулась с яростью загнанного в угол зверя, закусила губу до крови, зазвенела от напряжения, как натянутая тетива. Гарм отвёл глаза. Он не хотел знать, какую рану она растравляла, чтобы набраться сил и решимости.

Кивнув своим мыслям, Гарм прикрыл глаза, сосредотачиваясь только на одном мире – виртуальном. Конечно, это не заменит полноценного подключения к Биврёсту, и всё, что он сможет, – только поговорить, но даже это гораздо больше, чем могут другие люди, даже избранные слуги асов.

– Страж, я – Гарм, пёс Хель, я стою у твоих врат, я пришёл взыскать долг! – ритуальные слова скатились с языка легко, даже слишком. Так к месту оказалась старая, почти позабытая сделка, что Гарм усомнился – а была ли она случайной? Там, где замешан Локи, во всем начинаешь чуять подвох.

От присутствия другого бога дыхание перехватило, и огромная тяжесть опустилась на плечи, вынуждая распластаться ниц. Гарм набычился, гордо вскинул голову – лишь перед своей госпожой ему спину гнуть, а не перед другими асами!

– Пёс Хель, в странное время ты вспомнил о долге. Я хозяин своему слову, и оно твёрже камня. Чего же ты хочешь?

Гарм украдкой перевел дух. Сияние аса слепило, и будь Гарм подключен к Биврёсту полностью, ему могло и глаза выжечь, и к земле придавить, ненавязчиво напоминая, кто истинный властелин виртуальной сферы.

Гарм облизнул губы, медленно подбирая и взвешивая слова:

– Рядом со мной стоит девушка. Ты не видишь её. Сделай так, чтобы сегодня она смогла подняться на вершину башни и вернуться, и никто ей не помешал и не причинил вреда. Когда она спустится, мы будем в расчёте.

Светлейший ас выслушал, склонив голову, и улыбнулся, блеснули золотые зубы.

– До странного мало ты просишь, пёс Хель, не пожалей же об этом. Я выполню то, что ты просишь. Скажи своей спутнице – пусть входит и не боится.

Ас ушёл так же внезапно, как и появился. Тяжесть, прижимавшая к земле, исчезла так резко, что Гарм качнулся от неожиданности и вцепился в плечо Омелы, чтоб не упасть. На её встревоженный взгляд он только улыбнулся:

– Будь осторожна. Страж согласился пропустить тебя и защитить тебя и даже не торговался, а значит, я всё-таки ошибся с формулировкой. Асы не менее хитры, чем Локи, даже если они не знают, зачем ты здесь, всё равно постараются обмануть.

– Не лучше ли тогда сразу сказать, что меня послала Хель?

– Тогда точно живой не выйдешь. – Гарм устало покачал головой и снова поднял лицо к башне. – Там и люди есть, слуги и простые рабочие, которые поддерживают работу Биврёста. Помни, Омела: ты невидима для богов, но не для их слуг, которые остались в реальности. И ещё: если повернёшь назад, пути наверх уже не будет. У тебя только один шанс.

Омела серьёзно кивнула:

– Спасибо. Я помню, что тебе тоже важно, чтоб я выполнила сделку. Пусть Хель зачтёт твою помощь, а во мне не сомневайся, – она криво улыбнулась. – Я сама себе не прощу, если не справлюсь.

Несколько мгновений она стояла неподвижно, обхватив себя за плечи, впиваясь ногтями в кожу, резко выдохнула и легко взбежала по ступеням к огромным раздвижным дверям. Они разъехались перед ней, и тонкая белая фигурка исчезла в чёрной пасти.

Гарм устало потёр глаза. После бессонной ночи хотелось завалиться в свою конуру, завернуться в кокон одеяла, отгородившись им, как в детстве от кошмаров, от обоих миров и асов с их играми. Но вместо этого он сел на ступеньки и, похлопав по карманам, вытащил пластинку стимулятора. Не лучшая замена завтраку, но какая есть.

Гарм запрокинул голову, долго смотрел в хмурое, серое небо, низкое и тяжёлое. С каждым днем под ним дышалось всё тяжелее и тяжелее. Пожалуй, он понимал тех, кто легко вёлся на сладкую фальшь Биврёста и сбегал под лазоревые небеса виртуального мира. Понимал и тех, кто искал спасения в возврате к корням, на догнивающем трупе матушки-природы. Правда – слишком тяжёлая ноша, чтоб каждый день взваливать её на плечи и не сломаться.

Гарм сплюнул вязкую и горькую после стимулятора слюну, его слегка потряхивало. Он привык быть честным хотя бы с собой, но сейчас признание далось нелегко – даже несмотря на симпатию к Омеле, ему было плевать, добьётся она правды или нет, простит ли себя за смерть Ясеня или нет. Главное, чтобы справилась. Главное, чтобы Хель, суровая госпожа, осталась довольна и сдержала обещание. Не ей – ему.

Позволила хотя бы после смерти встретиться с женой.

* * *

Внутри башни было сумрачно и пустынно. Омела шла на цыпочках, едва дыша, боясь даже шорохом нарушать застоявшуюся тяжёлую тишину этого места.

Стеклянные стены не пропускали света, а редкие матовые лампы не могли разогнать мглу. Первый этаж казался забытым и заброшенным – огромное пустое пространство с высокими потолками, погружённое в душную дрёму. Пол под ногами был не из камня и не из пластика – Омела даже присела, провела пальцем вдоль неровной линии, похожей на мраморную прожилку. Тёплое дерево, отполированное тысячами ног почти до стеклянной гладкости. Омела вздрогнула, отдёрнула ладонь – было в её открытии что-то жуткое, но она сама не могла объяснить себе, что именно. Линии смыкались в концентрические круги, разбегались от центра – как годовые кольца. Словно вся башня стояла не на фундаменте – на пне невообразимо гигантского дерева.

В центре зала тёмный неподвижный воздух прорезал столб зыбкого белого света. Омела потянулась к нему, но так и не осмелилась коснуться. Остальные этажи кольцевыми галереями поднимались выше и выше, к стеклянному куполу башни, который с первого этажа казался то ли солнцем сквозь толщу воды, то ли клочком неба со дна колодца.

Стальная винтовая лестница закручивалась вокруг столба света. Омела нерешительно положила ладонь на поручень, готовая, что тот рассыплется цифровой пылью от её прикосновения, но кожу обожгло холодом, словно она коснулась не металла, а древнего синеватого льда.

– Я надеялась на лифт, – пробормотала Омела под нос и начала подниматься, выверяя каждый шаг.

Цепляться за поручень было нестерпимо холодно, не цепляться – нестерпимо страшно, и Омела предпочла отморозить пальцы, чем свалиться вниз. Ступени едва слышно гудели под её шагами, словно спешили доложить о её вторжении в святая святых богов.

Первые несколько этажей дались легко: иногда в глубине Омела замечала размытые силуэты людей, но они не смотрели в её сторону, продолжали заниматься своими делами. Сперва ей показалось, что это простые рабочие, такие же, как и те, что поддерживают работоспособность виртуальной сферы по всему городу. Она часто следила за ними, как в детстве следила за муравьями – скорее от скуки, чем от жажды познания. Потом муравьи исчезли, и ей пришлось искать другой объект для утоления любопытства.

В полумраке мигали многочисленные лампочки громоздких сложных конструкций, между ними толстыми змеями тянулись кабели. Светло-зелёным и голубым мерцали экраны. Омела прищурилась, но так и не смогла разглядеть, что же за строки данных бегут по ним. «Я могла бы выгодно продать эту информацию», – равнодушно подумала она и пошла дальше. Каждая следующая ступень давалась всё тяжелее и тяжелее, начинала болеть голова и слезиться глаза. Чтобы отвлечься от накатившей усталости, Омела снова начала разглядывать этажи.

Десятый или одиннадцатый оказался ярко освещён и разделён матовыми перегородками на несколько секторов. Омела сжалась, вцепившись в поручень, окаменев от ужаса, что её могут заметить, но всем здесь было не до неё. Гулкие голоса эхом прокатывались между стен, воздух мерцал от голограмм и проекций. Прищурившись, Омела заметила полупрозрачные силуэты людей среди многочисленных стендов и компьютерных панелей. Они что-то обсуждали, вводили данные, следили за опытами в герметичных капсулах – вот только не были настоящими.

От удивления Омела едва не споткнулась, забыв как дышать. Это уже не похоже на поддержку виртуальной сферы! Что за лаборатория под рукою асов и не за этим ли секретом отправила её Хель?! Омела решила уже сойти с лестницы, когда столкнулась взглядом с одной из прозрачных фигур.

«Он же в виртуальном мире! – мелькнула паническая мысль. – Как он может меня видеть?!»

Не дожидаясь, когда ее попытаются схватить, Омела изо всех сил бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньки. Дыхание быстро сбилось, и в груди закололо, а носом пошла кровь. Через пару этажей девушка осмелилась обернуться, обеими руками вцепившись в поручень и уже не ощущая его холода. Её никто не преследовал, но нижние ступени затягивала искрящаяся дымка, похожая на голограмму. Она медленно ползла наверх, отрезая путь назад, и Омела выругалась сквозь зубы, проклиная неуместное любопытство.

«Ты тут не за этим! Вспомни о брате! Его ты уже подвела. Так не подведи хотя бы себя!»

Отвесив себе моральную оплеуху, Омела поползла дальше, медленно, с трудом переставляя налившиеся каменной тяжестью ноги. Наверх она старалась не смотреть, чтобы не впасть в отчаяние от высоты, на которую еще нужно подняться. Сколько ступеней она уже прошла? Сколько ещё осталось? Не думать об этом, не думать.

Омела зажмурилась на секунду, воскрешая в памяти лицо брата.

«Скоро я увижу Ясеня. Скоро он скажет, винит ли он меня, сможет ли простить…»

Она старалась не думать, что будет делать, если он не сможет.

Тщательно растравляемая рана в душе снова разнылась, а память предательски подкидывала картины из прошлого, весёлого и безоблачного. Единственные дети в семье, они всегда жили в темнице предрассудков, правил и обычаев, но тогда они казались надёжными и родными стенами, которые защищают от враждебного мира, а не держат взаперти. Суровая хватка на шее казалась лаской, а не удушьем, жестокость старейшины – отеческой заботой. И всё же – Омела вспоминала детство с тоской и любовью: как счастливы, как безмятежны они были в своей слепоте, не зная иных законов и иного мира!

Как бы она хотела вернуть хотя бы часть прошлого, как исходила воем и горечью от осознания – что нет, ничего уже не вернётся.

Омела смахнула мелкие слезинки, перевела сбившееся дыхание. Она запрещала себе плакать по брату, потому что понимала – плачет она по себе, по своему одиночеству и утраченной юности.

Ступеньки тихо звенели под шагами, словно сделались из тончайшего острого льда. За очередным кругом лестницы мерцающая голографическая дымка догнала Омелу и накрыла с головой, словно облако пыли. Тысячи крошечных иголок впились в кожу, не столько больно, сколько щекотно, очертания предметов размылись и раздвоились. Глаза защипало, но Омела так и не осмелилась оторвать хотя бы одну ладонь от поручня, чтобы протереть их.

– Я не могу тебе приказать и потому прошу – остановись.

Она возникла словно из ниоткуда – статная женщина с гладким молодым лицом и тяжёлыми косами, белыми как лунь. Шерстяное старомодное платье было оторочено рыжим лисьим мехом, а на поясе, расшитом чеканными бляхами и резными бусинами, висела связка ключей – тонких, полупрозрачных, свитых не из металла – из энергетических потоков.

Омела сдавленно вскрикнула и отшатнулась, чудом удержав равновесие. Старейшина не зря вбивал описания старых богов в её голову, и теперь Омела сразу узнала её.

Фригг.

Её голос звучал со всех сторон, сжимал и подавлял.

– Заклинаю последним дыханием мира и первым его ростком – возвращайся, пока не поздно.

Омела сжала губы, упрямо мотнула головой:

– Моё «поздно» уже случилось.

Дерзить верховной богине было упоительно страшно и сладко. «Пусть обвинит меня, – исступлённо думала Омела, – пусть станет мне судьёй и палачом, раз даже старейшина не смог или не захотел». Но Фригг лишь грустно вздохнула.

– Бедное дитя, знаешь ли ты, зачем ты на самом деле здесь? Знаешь ли ты, какая паутина ткалась, чтобы ты пришла к Иггдрасилю и поднялась к Сердцу Асгарда? Ты всего лишь оружие, дротик, вытесанный ядовитой любовью, заточенный болью и отправленный в полёт виной. Знаешь ли ты, чья рука тебя метнула?

Зажмуриться. Заткнуть уши. Гарм предупреждал, что асы хитры, раз не могут навредить – постараются обмануть. Омела зло облизнула губы. Она поднялась уже слишком высоко и увидела слишком много, чтобы поверить, что ей позволят отступиться и уйти живой.

– Я знаю достаточно – что выполняю условия сделки с Хель! А остальное не твоё дело!

– Выслушай меня, – продолжала Фригг, и мягкий голос, тёплый, как молоко, накатывал со всех сторон. – Ибо ты оружие, созданное, чтобы убить будущее, чтобы убить надежду. Ты видишь сама – мир умирает, истлевает, и нет той силы, что смогла бы вновь наполнить пересохший источник. Асы построили новый Асгард, укрытие для всех людей, их спасение и надежду – но Хель отравила его своим дыханием, обратила в отчаяние и ужас. Твои глаза не видят виртуальную сферу, но поверь мне – с каждым днём она всё больше сфера мёртвых, а не сфера живых.

– Потому что вы обманом поработили нас! – выплюнула Омела, пытаясь хоть как-то отгородиться от ядовитых речей Фригг. То, что она говорит, не может быть правдой! Но почему же так хочется ей верить? – Глупые, алчные, жестокие боги, которым не хватало слуг и игрушек, – вот вы кто, а не спасители и радетели!

– Что бог без своего народа? Мы позвали вас за собой, в цифровой мир, в виртуальное бессмертие. Когда Хель извратила его, отравила его, байт за байтом обращая Асгард в Хельхейм, мы нашли другой путь, другое спасение. Новая плоть для цифрового разума, неподвластная смерти. То, что может воскресить мир. Идеальные асы и идеальные люди, равные, достойные.

– Что за чушь, – устало выдохнула Омела, щурясь и отворачиваясь, словно так можно было отгородиться от чужих слов, выжигающих её разум. На блоке межэтажного перекрытия ей попалась на глаза табличка, техническая, наверное: несколько цифр, штрихкод и всего два слова.

«Проект “Бальдр”.

Вот что – вернее кого – жаждет Хель.

Омела вскинулась, встретилась взглядом с Фригг. От сияния, исходящего от асиньи, глаза защипало.

– Мой сын облечен в плоть и отрезан от виртуальной сферы – как и Локи. Но Бальдр – наша надежда, наше спасение, шанс, что любой человек, живой или мёртвый, сможет вернуться во плоти. И вот ты пришла – единственная, кто может войти к нему и убить его – как убила собственного брата. Я не могу тебе приказать, – голос Фригг сорвался, став похож на человеческий, а по неподвижному лицу скользнула тень муки, – и потому молю: пощади его. Пощади нашу весну.

– Ложь! – Боль вскипела и рвалась наружу слезами – крупными, злыми, жгучими. – Я не убийца, не убийца, я не убивала Ясеня! Ложь!

Ярость подстегнула и погнала наверх, сквозь голографическую дымку. Откуда ей знать, древней паучихе, что на самом деле случилось с Ясенем! Только Хель знает всё о мертвецах, а значит, слова асиньи враньё – враньё от первого и до последнего слова! Прав был Гарм – асы не могут навредить ей, свободной, неподвластной их виртуальным сетям, а потому только лгут, лгут и лгут, пытаясь сломать и остановить её!

Ведь нет страшнее обвинений, чем те, что ты сам бросаешь в лицо своему отражению в самые чёрные минуты.

Задыхаясь от рыданий, Омела пробежала сквозь голограмму Фригг, и та пошла волнами, когда тело Омелы разбило изображение. Она оглянулась коротко, поймала взгляд асиньи, полный горя и гнева, такого же, что и её саму выжигал изнутри, но не остановилась, бросилась выше и выше. Ступени не звенели – стонали под её ногами.

Свет становился ярче. Омела вскидывала голову, когда замирала, чтоб перевести дыхание, но стеклянный купол не становился ближе. Это тоже иллюзия, уверяла она себя, ещё одна уловка асов. Ну сколько может быть этажей в башне? Пятьдесят, семьдесят? Сколько я уже пробежала? И она бросалась выше на последних крохах сил, не позволяя себе ни задуматься о словах Фригг, ни усомниться в своей вере.

Светлые лаборатории снова сменились тёмными этажами, их заполнял низкий гул, от которого разболелась голова и кровь хлынула носом. Тело слушалось всё хуже и хуже, но ещё подчинялось, и Омела гнала себя наверх – не к цели, а прочь от своей боли. В ушах гудело, перед глазами мелькали чёрные точки. На очередном витке смартфон в кармане начал потрескивать и раскаляться, и Омела в панике отшвырнула его прочь – и вниз он уже упал маленькой взорвавшейся звездой. Сил не было, даже чтоб кричать от ужаса, и Омела запретила себе думать, что бы с ней стало, будь у неё импланты.

Лестница кончилась внезапно. Вот спираль тянулась и тянулась наверх, а вот нога не нашла опоры, и Омела упала на колени. И боль, и низкий вибрирующий гул схлынули, остались позади. Несколько мгновений она так и просидела, тяжело дыша, глядя, как кровь кляксами расплывается на зелёном ковре мха.

Что-то было неправильно, но она никак не могла понять что.

Сквозь прозрачный купол башни сияло белое утреннее солнце. Омела вскрикнула, прикрыла глаза рукой – ей, привыкшей жить среди серых, душных и сумеречных дней, было больно смотреть на свет. Как зачарованная, она встала, шагнула к куполу, прижалась к нему всем телом, не закрывала глаз, не отводила взгляда, пока перед глазами не поплыли сияющие круги. Где-то внизу ведьминым варевом бурлили грязные, свалявшиеся облака, но здесь, над Сердцем Асгарда, раскинулось небо сказочного бирюзового цвета. Омела никогда такого не видела.

– Ты пришла убить меня?

Едва не вскрикнув, Омела отшатнулась от купола, часто заморгала, размазывая слёзы по щекам. Позади неё, среди пихт и елей, в узком солнечном луче, среди замшелых валунов и цветущих вьюнков стоял юноша – тонкий, изящный, светловолосый, с глазами, как небо – такими же яркими, жуткими и глубокими.

Омела даже не сразу поняла, что он спрашивает. Всё было настолько неправильно, неестественно, что разум отказывался верить в это, подсовывал объяснения одно логичней другого: галлюцинация, очередной обман асов, обморок, дурманящий морок.

Но мох под ногами пружинил, а пальцы юноши, когда он коснулся лица Омелы, были тёплыми и настоящими.

Омела вздрогнула, словно сбрасывая паутину дурного сна, и мир мигом обрёл чёткость и ясность: и мох, и деревья, и тёмные, влажные валуны просвечивали, как голограмма, и под ними проглядывало что-то другое, угловатое, белое – операционные столы и компьютеры, огромные капсулы с золотистой жидкостью, от них тянулись тонкие трубочки, иглами впившиеся юноше в затылок и плечи.

Проект «Бальдр» – вот что здесь было. Клетка с подопытными мышами, изолированная от всего мира – и настоящего и виртуального.

Юноше пришлось повторить свой вопрос ещё дважды, прежде чем Омела поняла, о чём её спрашивают. Она тут же отшатнулась в ужасе и гневе:

– Нет, я не убийца!

– Да, – согласился Бальдр. – Ты оружие.

Омела сглотнула, попятилась. Слова застряли в горле и кололись костяными шипами. Через силу она прошептала:

– Но я не хочу!..

Бальдр смотрел на неё без страха и вражды. На светлом лице с правильными тонкими чертами чужеродными казались глаза: неестественно яркая голубая радужка, посеревшие, словно от возраста белки с ярко выступающими кровеносными сосудами, расширенные зрачки – как в агонии. Его взгляд был обращён вовнутрь – отстранённый, сосредоточенный, напряжённый. Так смотрел Гарм мёртвыми глазами, когда видел оба мира. Так смотрел старейшина.

– Оружие никогда не хочет убивать, – Бальдр слабо улыбнулся, словно не умел этого делать, – но ему приходится. Не бойся. Так надо.

Несколько секунд Омела смотрела на него, а потом захлебнулась хохотом.

– Впервые вижу, чтоб жертва утешала своего палача!

Бальдр серебристо рассмеялся в ответ:

– Если надо, я и уговаривать буду! Мне так опостылела эта клетка, что я согласился бы на смерть, даже если б не было других причин.

– Каких причин? – истеричное веселье как волной смыло, и Омела поняла наконец, как она устала. Подъём дался гораздо тяжелее, чем казалось сначала, когда её гнали то страх, то гнев. Ноги не держали, и Омела сползла на пол, цепляясь за стекло купола. Солнце пригревало всё сильнее, до самых костей; хотелось лечь и заснуть.

Бальдр сел с нею рядом. Лучи солнца запутались в его светлых волосах, и казалось, что юное лицо само сияет.

– Ты уверена, что хочешь это знать?

Омела задумалась, долго смотрела, как мерцает голограмма северного леса. «Интересно, – мелькнула невольная мысль, – уцелели где-нибудь такие деревья? Или эта фальшивка – всё, что осталось от природы?»

– Я пожалею об этом, но я должна узнать. Твоя мать… Фригг говорила странные вещи. Что ты их весна и надежда.

– Матушка слепа в своей любви, как прочие асы – в своей гордыне, – Бальдр отвёл взгляд. – Сначала она заключила мой разум в искусственное тело, чтоб оградить от Хель – и всего остального мира. А потом решила, что это получится и с остальным человечеством. Только она ошибается. Это будет хуже смерти.

Он замолчал, около минуты смотрел, не щурясь, как медленно поднимается солнце, заливая беспощадным белым сиянием небо от края до края.

– Перенести в искусственное тело можно лишь того, кто уже погиб. Но он не воскреснет – останется таким же, как на момент смерти, навек закостеневший в этом миге. Ни новых мыслей, ни новых чувств. Боги не могут творить жизнь – только делать вид, что повелевают ею. Представь, – он обернулся к Омеле всё с той же лёгкой улыбкой, но теперь от неё мороз продирал по коже, – что таким станет все человечество. Последнее поколение, заключённое в клетки, без которых им не выжить, привязанные – как я – к резервуарам с ихором… Которые некому будет обслуживать, чинить, конструировать – потому что живых, рождённых, уже не останется. Это будет поколение без надежды и без будущего, поколение растянутой агонии.

Омела дрожала; заворожённая глубоким печальным голосом, она смотрела вниз, на серое варево облаков, вспоминала пыльные безжизненные пустоши между городами, тяжёлый и горький воздух улиц, бесприютные, пустынные дороги. Словно мир, о котором говорил Бальдр, уже раскинулся вокруг.

– Разве остальные асы не понимают этого? Почему они потакают Фригг?

– Понимают, конечно же. Но моё состояние, – он неуютно повёл плечами, и за его спиной колыхнулись трубки с золотистым ихором, – их надежда на спасение. Их не волнует человечество, пусть хоть всё сгинет. Они пытаются защититься от Хель. Когда вся виртуальная сфера станет её царством, они снова вернутся в реальность – искать очередную отсрочку от неминуемого.

Омела судорожно вздохнула, прикрыла глаза. Как наяву вспомнился старейшина и его слова: «Асам не верь, ибо алчны они и не ведают правды». Но стоит ли верить Бальдру?

– Это ещё не повод тебя убивать, – через силу пробормотала Омела, не поднимая взгляда от его тонких пальцев.

– Но это повод начать Рагнарёк.

Бальдр говорил так спокойно и уверенно, словно обсуждал погоду, а Омелу трясло от его слов. Он наклонился, чтоб достать до её руки, коснулся самыми кончиками пальцев. Трубки за спиной натянулись, предупреждающе запищала панель у резервуара с ихором.

– Прошу, поверь мне: Рагнарёк не конец, а начало. Только в нём надежда. Сейчас все дороги ведут в тупик, к смерти и забвению. Не пора ли их разрушить и освободить место для нового? Ты знаешь: чтобы воскреснуть вместе с новым миром, сначала нужно погибнуть. Так помоги мне. Хотя бы ради своего брата.

На последних словах Омела вскинулась, последние искры боли и ярости жалили её, будоражили кровь, требовали ругаться и оправдываться, выть и крушить всё вокруг. Но она только понурилась и закрыла глаза. Чем сильнее пламя, тем быстрее оно сжирает всё кругом и погибает само, исходя тёмным дымом. На душе Омелы было черно от тоски.

Через пару минут она открыла глаза и легко сжала тёплые пальцы Бальдра. Голос её был размерен и спокоен.

– Хорошо. Что я должна сделать?

* * *

Омела вышла из башни, пошатываясь, когда вечерние сумерки щупальцами выползли из подворотен и затопили проспект. Гарм прищурился. Что-то с ней было не так. Понуренные плечи, безвольно висящие руки, опущенный взгляд – словно башня выжрала последние искры силы из неё, оставив только глухую тоску и апатию.

Мальчишку за её спиной он заметил не сразу. Изящный, нежный – картинка девичьей мечты, а не живой человек! И только взглянув на него глазами для мертвецов, Гарм вздохнул судорожно – и правда, не живой человек. Смотреть на него было жутко и странно: аватары людей в виртуальной сфере редко отличаются от их реальных лиц, асы же никогда не показывают больше, чем привычную маску. Мальчишка же сиял, как солнце, и тысячи нитей тянулись от него вглубь Биврёста, чтобы там, в пропасти Хельхейма, почернеть и оборваться.

Гарм видел: медленно-медленно по нитям чернота подбирается к мальчишке. И он сам знает это. Знает, что обречён.

Омела прошла к внедорожнику, даже не подняв взгляда на Гарма. Остановилась, вцепившись в дверцу, нервно поглаживая металл пальцами, словно боролась с дурнотой. Выдавила через силу:

– Сделка выполнена. Пора возвращаться.

Мальчишка задорно улыбнулся Гарму, прежде чем проскользнуть на заднее сиденье автомобиля.

Гарм ни о чём не спрашивал. Он видел достаточно, чтобы понять, кто едет вместе с ними. Достаточно, чтоб следить за притихшим, замершим виртуальным миром и удивляться – почему асы не преследуют их, почему тревожное затишье не взрывается всполохами молний и ярости.

Мальчишка словно его мысли подслушал. Поймал его взгляд в зеркале заднего вида, улыбнулся:

– Ты можешь не бояться моих родичей, их гнева и мести. Покинув стены своей темницы, я погиб. Я уже во власти твоей госпожи, и ни один из асов не может это исправить.

От его слов веяло жутью. Гарм предпочёл не задумываться над словами мальчишки. Он чувствовал – Хель довольна, а значит, всё правильно. Остальное его не касается.

В его конуре было всё так же серо и пыльно. Гарм привычно встал напротив зеркала, ожидая, что привычная судорога скрутит тело, и на амальгаме отразится строгое лицо Хель. Омела молчала, держалась в стороне, словно боялась сама отразиться рядом с богиней. Бальдр единственный улыбался – нежно и довольно, словно всё шло по плану. По его плану.

Прежде чем коснуться зеркала, он замер напротив Омелы, поймал её затравленный взгляд. Нежно провёл ладонью по щеке, словно стирая незримые слезинки.

– Об одном прошу – не оплакивай меня.

Она только усмехнулась через силу. Глаза её так и остались сухими.

С Хель Бальдр обменялся заговорщицкой улыбкой. Лихая безуминка сверкнула в его глазах, когда он коснулся пыльной глади зеркала, а затем мир вздрогнул и раскололся. Боль прошила всё тело Гарма, он едва удержался на ногах. Глаза горели огнём, реальный мир померк, и всё, что он мог видеть, – виртуальная сфера, её безумно сложная структура, нити энергетических и информационных каналов, узлы серверов и чужих мощных разумов. И ко всему этому протянул свои нити огромный чёрный паук, от которого веяло тоскливым холодом. И яркий солнечный шар сиял перед ним.

На какой-то миг Гарму захотелось, чтоб свет Бальдра оказался сильнее, но золото быстро сдалось подступающей черноте, его солнечные всполохи замирали и тускнели, сначала медленно, а затем быстрее и быстрее сливаясь с бескрайней ледяной чернотой Хель.

Кажется, на какой-то миг разум Гарма помутился, а когда он пришёл в себя, всё закончилось. В зеркале отражалась Хель – суровая, двуликая госпожа, ничуть не похожая на алчную пасть чёрной дыры. А на полу лежало тело. Плоть расползалась, словно ветхая ткань, обнажая металлопластиковые кости и пронизанные искрящимися нитями мышцы. Вместо крови растекалась грязно-желтая жидкость, и от одного взгляда на неё Гарма замутило. Он поспешил отвести глаза.

Слишком жутким, нечеловеческим оказалось тело Бальдра, и оттого особенно тошно было думать о нём, как о живом человеке.

– Сделка исполнена, – со всех сторон прозвучал голос Хель.

Омела, до того неподвижно сверлившая взглядом стену, подошла к зеркалу почти вплотную. Её трясло, а глаза лихорадочно блестели. Над верхней губой выступили капельки пота.

– Ты обещала мне брата. Дай поговорить с ним!

Тень сочувствия промелькнула по лицу Хель, дрогнули бледные губы в грустной усмешке.

– Мёртвым не говорить с живыми до Рагнарёка. Я обещала тебе не брата, омела колец. Я обещала, что ты узнаешь всё о его смерти. В этом я клялась именем своего отца. Спрашивай – я отвечу.

На Омелу было жутко смотреть. Она замерла – мёртвая веточка, лишённая сока и жизни. Ей бы вспыхнуть злостью, расколотить на осколки зеркало, хоть как-то пытаясь уязвить суровую богиню, но сил в ней уже не осталось. Её вела надежда – в последний раз увидеть Ясеня, сказать ему всё, что на сердце кровью исходило, – да и та погасла, оставив после себя лишь белое пепелище.

Гарм шагнул вперёд, и огненная сеть тут же вспыхнула перед глазами, оковы боли сжались на шее.

– Госпожа моя, – слова приходилось выдавливать через силу, – молю тебя, сжалься над ней!

Хель удивлённо взглянула на своего слугу.

– Даже если бы хотела – не могу. Лишь рассказать о смерти Ясеня и о том, чья рука его к смерти толкнула.

Омела молчала, и по закостеневшему ее лицу невозможно было понять, в себе она или нет. Хель продолжила речь, и на миг Гарму почудилось, что богиня смерти и ужаса, неистовая и непреклонная, сама томится раскаянием. Но разве может бог ощущать вину перед человеком?

– Что бы я ни сказала, ты продолжишь горевать по брату. Но я постараюсь утишить твою боль. Он погиб быстро, не ощутив моего дыхания, ничего не поняв. Я закрыла его глаза, я забрала его тепло и его разум. Ни в чём не вини себя, как не может тебя винить он – ведь судьба его была решена с рождения. Отец мой, чем именем я клялась, воспитал вас достойно. Рождённые по воле его, оба вы были не более чем глиной, что послушно принимала нужную форму под его руками. Каждое слово и каждое дело ваше было подчинено его плану. Судьба Ясеня была умереть, чтобы ты пришла ко мне, чтобы ты пришла за Бальдром, чтобы Бальдр погиб.

Омела вскинулась резко, прищурилась зло.

– И всё это – только чтоб устроить Рагнарёк?!

– Рагнарёк неизбежен. Но благодаря тебе у мира будет ещё один шанс. Ты знаешь сама – нет воскрешения без смерти.

Омела молчала, устало и безысходно, а за спиной Хель медленно разливалось розоватое сияние, нежное, как акварель, словно солнце вставало над ледяными пустошами севера.

– Я хочу к брату. Забери меня к нему.

Голос у неё уже был, как у мёртвой – скучный, серый, равнодушный. Гарм поёжился, отвёл глаза. Как бы ни была сильна его тоска по супруге, но даже у него в жизни оставалось хоть что-то, ради чего за неё ещё можно было цепляться.

Хель покачала головой. Неживая половина её лица блеснула холодно и безжалостно.

– Твой Ясень так и не стал частью Биврёста, погиб слишком быстро после подключения. Всё, что от него осталось, – слепок последней секунды, застывший кадр, угасшее эхо. И от тебя останется не больше. Ни в одной из девяти сфер вам не встретиться более. Возвращайся к семье – отец мой будет тобой доволен. Его благосклонность тебя утешит.

– Нет, – Омела улыбнулась, тяжело и мёртво, – теперь уже нет. Но хотя бы рассвет я увидела.

Не взглянув ни на Бальдра, ни на Гарма, она побрела прочь, разом постарев на десяток лет. Гарм вскинулся, потянулся утешить её, разделить её боль, но только тень скользнула мимо. Он слышал её шаги, тихие, медленные, шаги отчаявшегося человека, но ни глаза для живых, ни глаза для мёртвых больше не различали Омелу.

Словно и не было её вовсе.

* * *

Тяжелая душная бессонница так и не отступила. Во рту остался кислый привкус чужого горя, на плечах – гнёт непрошеной вины. Несколько минут Гарм смотрел в потолок, зыбко сереющий в предрассветных сумерках, повторял, что сделал всё правильно.

Ведь правильно – так, как хочет Хель, ибо все равны перед лицом её.

Легче не становилось.

Устав ворочаться на смятой, пропитавшейся потом простыне, Гарм встал, вытащил из ящика стола фляжку с дурным пойлом, в котором горечи было больше, чем градусов. Самое то, чтобы заглушить непрошеную тоску.

Привычное серое марево за окном просветлело, растерзанные ветром облака расползались, как ветхие тряпки под пальцами, окрашиваясь в тревожный багряный цвет. Сквозь прорехи проглядывало рассветное солнце – алое, словно отрубленная голова, истекающая липкой кровью.

Гарм недоверчиво прищурился. Никогда ещё на его памяти небо над Тронхеймом не прояснялось.

После третьего глотка в мыслях стало мутно, а на душе легче. В пыльном стекле за его спиной проступил женский силуэт – белый, ломкий, полупрозрачный. Гарм обернулся со сдавленным ворчанием, едва не потеряв равновесие, но нет – это была не совесть с лицом Омелы и даже не Хель, требующая преклонения и службы. Другое лицо, родное до слёз, но почти истёршееся из памяти, проступало среди пыли в солнечном луче.

«Мне кажется, мне просто кажется».

Гостья улыбнулась, лёгкая полупрозрачная рука коснулась небритой щеки Гарма, и, прежде чем видение рассыпалось пылью и бликами, он услышал далёкий шёпот:

– Что же с тобой сделалось, глупый мой Йорген…

За окном разгорался Рагнарёк.

Последняя жатва

Когда Вильгельм оторвал пальцы от клавиш, он ещё несколько минут сидел неподвижно, пустым взглядом уставившись в никуда. В ушах его всё ещё звенела мелодия – долгая, ясная, как осень на Эмайн Аблах, полная мёда, яблок и покоя. Эта колыбельная грезилась Вильгельму с детства – он напевал её без слов, едва научившись различать неуловимую мелодию в шуме суетного города. Родители боялись, что он отстаёт в развитии, сверстники дразнили его чудиком, но Вильгельма это не беспокоило.

Он не замечал ничего, кроме осенней колыбельной.

Всё, чего он хотел, – чтоб и другие услышали её. Чтоб замерли среди потока, ощутив на лице лёгкое дуновение свежего ветра с горных озёр, чтоб заметили краем глаза червонное золото листвы, ощутили на губах сладкий вкус яблок. Чтоб заметили хрупкую красоту мира за его уродливыми масками из стекла и асфальта.

На это он положил жизнь.

Пальцы его уже не слушались. Вильгельм давно утратил надежду, что однажды сможет верно записать колыбельную – и что гораздо важнее – сыграть её.

Но самые драгоценные сокровища скрыты там, где темнота отчаяния гуще всего.

Вильгельм снова коснулся клавиш, не замечая, как дрожат пальцы. Он играл, всё так же глядя в никуда, глядя сквозь туманы на берег Эмайн Аблах, залитый золотом закатного солнца.

Слёзы текли по его морщинистым щекам.

В лицо дохнуло холодом и горечью, и белоглазый дин ши вскинул руку к лицу. От горизонта катилась белизна, мутная, непроглядная хмарь, стирающая границу между небом и землёй. И воинство сидов казалось игрушкой на её пути.

На что они ещё надеялись?

– С каждым оборотом их больше, – тихо произнёс его спутник. – Хотел бы я знать, что даёт им столько сил.

Белоглазый устало склонил голову.

– Уже слишком поздно. – Сквозь его руки едва заметно просвечивали схваченные инеем травинки.

Горькое дыхание последней зимы стало резче. Человек бы сказал, что оно пахнет горячим асфальтом и бензином, оседает на коже сигаретным дымом и липким смогом, оставляет на языке яркий химозный привкус дешёвых конфет и прогорклого масла.

Но сиды не знали, что это.

Для них орда фоморов пахла забвением и смертью.

– Я бы сказал, что это будет славная битва, но…

– Но это будет не битва, а жатва.

Колесо года со скрипом завершало оборот.

Утро встретило Вильгельма тишиной и странным, тянущим чувством в груди. Он потянулся было за каплями от сердца и, только схватив пузырёк, понял: лекарства его не спасут. Тоска выедала его изнутри. Тоска и тишина.

Он беспомощно потряс головой, несколько раз нажал на уши, в глупой надежде, что осенняя колыбельная вернётся. Она всегда была с ним, всегда звучала рядом, утешая. Она просто не могла замолчать!

Но замолчала.

Сердце грохотало в груди, когда Вильгельм добежал до пианино, трясущимися руками откинул крышку. Долго сидел неподвижно, дышал мелко и прерывисто, ждал – когда же успокоится сердце, когда же перестанет заглушать все прочие звуки. Может, за безумным грохотом вернётся знакомая мелодия? Вернётся и позовёт за собой?

Но вернулась только тишина.

Когда он коснулся клавиш, пальцы дрожали.

Глаза слезились, и нотный стан расплывался грязными полосами. Вильгельм играл по памяти, последовательность нот словно выжгли на обратной стороне его век. Пальцы послушно касались клавиш, не соскальзывая, не сбивая ритма. Мелодия лилась ровно и правильно.

Механически.

В ней не было жизни. Не было лёгкого дуновения ветра с Эмайн Аблах.

Может, потому что и Эмайн Аблах тоже больше не было.

Осенняя колыбельная исчезла, оставив только обессиленного старика, лишённого мечты и надежды.

Вильгельм уронил руки на колени и беззвучно заплакал.

Нет их острее

1

– Это плохая идея, – Холли непримиримо поджала губы и скрестила руки на груди, ставя точку в разговоре.

Конечно же, никто не воспринял её всерьёз.

– Ну что ты, – мягко улыбнулась Аннуил и протянула ей чашку с кофе. – Это очень интересная традиция, мы не первый раз так отмечаем. Тебе стоит хотя бы попробовать.

Аннуил говорила так тихо и нежно, что Холли просто не нашла в себе сил грубо её перебить. Она нахмурилась и опустила взгляд в чашку, гоняя по поверхности капучино коричный рисунок, пока он полностью не исчез.

В кофейне было непривычно тихо для пятничного вечера, когда усталые офисные клерки собираются отметить завершение очередного дня и очередной недели. Близящееся Рождество вымело завсегдатаев под морось зимнего дождя – спешить сквозь ледяную взвесь, подсвеченную разноцветными фонарями и гирляндами, кружиться в бесконечном поиске подарков, блуждать в лабиринте сияющих витрин.

Кажется, в кофейне, кроме компании Холли, и не осталось никого – приглушённо играла музыка, по стенам текли тени и пятна тёплого света. Портить такой уютный вечер ссорой на пустом месте было бы настоящим свинством.

Холли себе бы этого не простила.

Дэлвин ласково коснулся её пальцев, заглянул в лицо.

– Ты же знаешь, милая, – его голос звучал чуть виновато, – как для нас важны традиции. Нам и так их мало осталось.

Немногословный, широкоплечий Марх, вечный спутник Аннуил, отрывисто кивнул, сверля девушку неприязненным взглядом, и Холли вымученно улыбнулась. Она уже не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько кошмарно, – кажется, месяца два назад, когда обнаружила крупную ошибку в работе отдела и была вынуждена сообщить об этом руководству.

– Я всё понимаю, – поспешно сказала она, отводя взгляд от лица Дэлвина и стараясь смотреть только на Аннуил. – Я и не прошу, чтобы вы поступились своими традициями ради меня, но…

– Но они тебе кажутся немного дикими? – Аннуил задорно сверкнула тёмными глазами и проказливо улыбнулась. – Не стесняйся признаться в этом, они такие и есть!

– За это мы их и чтим, – едва слышно вздохнул Дэлвин, а Марх снова отрывисто кивнул. Холли попыталась вспомнить, когда последний раз слышала его голос, но так и не смогла.

– Просто я привыкла к другим. Вы же знаете, большую часть жизни я провела в Америке, там Рождество отмечают… спокойнее. И я бы хотела провести праздничную ночь у себя, а не… ломиться в чужие дома.

Она выпалила последние слова и тут же прикусила язык, испугавшись, что друзья обидятся, но Дэлвин только слегка сжал её пальцы, успокаивая, а Аннуил пожала плечами:

– Холли, цветочек, так в этом нет проблем! Конечно, само Рождество мы встретим дома, с пирогом, колой и пересматривая «Один дома» – если ты будешь рада нашей компании! – Отмахнувшись от сбивчивых заверений Холли, что об этом она и мечтает, Аннуил продолжила, активно размахивая полупустой чашкой с кофе. – Что тогда мешает нам отправиться с Мари Луид, скажем… на Йоль?

Холли растерянно моргнула. Кажется, отговорки у неё закончились. Набрав в грудь побольше воздуха, она выпалила:

– Ребят, я не могу! Не хочу. Я… я просто очень не люблю конкретно этот обычай. Считайте это неприятными воспоминаниями детства, – и криво улыбнулась.

Дэлвин приобнял её за плечи и привлёк к себе, тихонько подул в волосы, словно убирая все плохие мысли, как мелкий сор.

– Хватит, – тихо и веско сказал он разошедшейся Аннуил, уже готовой броситься в атаку с новыми уговорами. – Мы никого не принуждаем. И раньше не часто брали спутников, и в этот раз справимся.

Аннуил тяжело вздохнула и так взмахнула рукой, что остатки кофе едва не выплеснулись ей на блузку. Марх аккуратно перехватил её запястье и вытащил кружку из пальцев. Кажется, Аннуил этого даже не заметила.

– Может, ты и прав, – признала она слегка недовольно и принялась нервно накручивать на палец кудрявую чёрную прядь. – Но согласись, в этом году всё равно не получится как раньше – ты же всё время будешь мыслями со своей ненаглядной!

Холли прерывисто вздохнула и высвободилась из объятий, хоть этого ей и не хотелось. Марх смотрел на неё внимательно, и ей всё время чудилась в его взгляде ревнивая неприязнь. Он так и не мог простить, что с её появлением Дэлвин отдалился от своих друзей.

В конце концов, они знали друг друга едва ли не с детства, выросли вместе, учились вместе, работали вместе. А Холли лишь меньше года назад вернулась в родной город, чувствуя себя больше американкой, чем валлийкой. И так чудо, что коллеги пустили её в свой круг, приняли и разделили с ней дружбу.

А Дэлвин – и нечто большее.

И быть причиной ссоры между старыми друзьями – невыносимо.

Холли в несколько крупных глотков допила кофе и поднялась.

– Думаю, стоит разойтись, пока мы окончательно не испортили друг другу вечер, – неуклюже пошутила она, заматывая шарф. Стеклянный осколок в левой серёжке кольнул шею, и Холли поморщилась, поправляя его. Матовые, асимметричные подвески в серьгах всегда её царапали, иногда до крови, но Холли так и не нашла сил расстаться с ними. Она поправила волосы, и светлые пряди рассыпались по плечам, скрывая странные серьги от чужих глаз.

Аннуил пробормотала что-то не шибко дружелюбное и поспешила уткнуться в отнятую у Марха чашку, к которой он и не притронулся. Дыхание на мгновение перехватило, и Холли постаралась успокоить себя тем, что Аннуил, хоть и вспыльчива, но быстро успокаивается и не держит зла.

Дэлвин помог Холли надеть пальто и подхватил свою куртку:

– Я провожу.

Холли встревоженно стрельнула глазами в Аннуил и Марха, но те только махнули на прощание. Если они и были недовольны, что в этот вечер закадычный друг променял их на невесту, то виду не подали.

Ночь дохнула в лицо стылым солоноватым ветром с моря, дверь за спиной захлопнулась с дребезгом колокольчика, отрезая их от света и тепла. Холли моргнула несколько раз, приноравливаясь к тёмным очертаниям улицы, размытым дымкой мороси. Влажная брусчатка блестела под фарами редких машин, словно глазурью облитая.

В витринах магазинов ярко горели гирлянды; венки, щедро увитые алыми лентами, висели на дверях домов. Откуда-то доносилась бодрая мелодия, смазанная расстоянием почти до неузнаваемости, в руках у поздних прохожих глянцевито поблескивали упаковочной бумагой коробки всех форм и размеров. Близящееся Рождество звенело в воздухе, отдаваясь в душе сладостным предвкушением чуда, но у Холли не получалось им наслаждаться.

Она сглотнула и против воли тяжело выдохнула белёсый пар, едва подавив стон.

Дэлвин встревоженно взглянул на неё:

– Извини, если лезу не в своё дело, но, милая… мне кажется, или ты боишься?

Холли несколько раз сжала и разжала замёрзшие пальцы. Станет ей легче, если и дальше будет молчать? Да и кому, как не Дэлвину, довериться в этом городе, который слишком давно перестал быть родным?

– Да, – снова выдохнула пар Холли, – ты прав. Мне страшно.

Около минуты они шли в молчании, прежде чем она продолжила – едва слышно, попробуй ещё разбери в уличном гуле:

– Я уже плохо помню, что тогда случилось – мне меньше десяти было, но… во время таких празднеств погиб мой брат. Родители так и не смогли с этим смириться, а ещё больше с тем, что им некого было обвинить, и они принялись обвинять друг друга.

Дэлвин молчал, но Холли чувствовала, как чутко он ловит каждый звук, вслушивается в каждое слово, в звучащие за ними тоску и ужас. Что-то холодно кольнуло в груди. Если он скажет банальное и пустое «Я сочувствую» или «Мне так жаль», с болезненной ясностью поняла Холли, то она не выдержит – разрыдается, или наговорит гадостей, или…

Но Дэлвин молчал, и Холли продолжила говорить – уже против воли, как во власти чар, что вышли из-под контроля и тянули, тянули из неё слова:

– Будь моя воля, я бы вообще не праздновала – но так даже сложнее. Приходится оправдываться или признаваться… Проще сделать вид, что всё нормально. Что ничего не было. Мама, кажется, себя в этом даже убедила. А я со временем только научилась делать вид.

Холли безотчётно сдавила острые уголки стеклянных подвесок, опомнилась только, когда боль кольнула пальцы. С кривой улыбкой повернулась к Дэлвину:

– Видишь теперь, что для меня зимние праздники? Я просто отравлю вам всё веселье.

Он обнял её, прижался лбом ко лбу, и дыхание их клубилось паром, смешивалось и оседало мелкими капельками на шарфы.

– Не бойся. Я уйму Аннуил, она больше не будет преследовать тебя со своими идеями.

Дэлвин осторожно заправил её светлую прядь за ухо, оцарапался о серёжку и с тихим вдохом отдёрнул ладонь. Неловко улыбнувшись, шагнул назад:

– Но всё-таки, милая… не стоит вечно портить себе праздник старой смертью. Это просто несправедливо.

Холли только сдавленно усмехнулась, с трудом проглотив едкое «Хочешь хорошего психолога посоветовать?». Она и так несколько лет посещала одного, ещё в Америке, но всё, чего он добился, – пробудил смутные воспоминания о той ночи и взрастил в ней ненависть к самой себе.

– Я прошу тебя об одном, – тихо сказал Дэлвин, словно читая её мысли, – дай себе шанс радоваться.

Холли только улыбнулась, глотая вежливую ложь, и поспешила скрыться за дверью дома. Щёлкнул замок, звякнул колокольчик, мигнула лампочка, загораясь пыльным жёлтым светом. Несколько секунд Холли стояла, устало прислонившись к двери спиной.

Она уже не могла видеть, как серые глаза Дэлвина отразили странный блик света, и фонари поблизости на миг потухли. А когда загорелись вновь – его перед домом уже не было.

Внутри было тихо и пыльно, только лампы едва слышно потрескивали. Комнаты на верхнем этаже так и стояли запертые – вернувшись, Холли не нашла ни сил, ни времени подняться и навести порядок. Словно это могло вернуть её в прошлое – в ту кошмарную ночь.

Силой заставив себя думать о другом, Холли открыла холодильник и долго пила ледяную лимонную воду, пока холодильник не принялся возмущённо пищать. Резкий звук выдернул Холли из муторных мыслей, и она долго растирала лицо.

Если бы в их компании проводили конкурс на самое скучное украшение жилища к Рождеству, Холли его непременно выиграла бы. Она не просто не украсила ни одну из комнат, нет, в них не было и тени уюта. Педантичная чистота и коробки, так и не разобранные с переезда. Пустые полки, с которых когда-то давно убрали все книги, и плотные серые шторы, вечно задёрнутые. Ни личных вещей, ни безделушек, только одинокий стакан в мойке. Так мог бы выглядеть номер на одну ночь.

Даже представить сложно, что когда-то здесь было уютное семейное гнёздышко.

И всё, что от него осталось, – белые матовые осколки ёлочного шара, острыми подвесками болтающиеся в серьгах Холли.

На ночь она убрала их в маленькую шкатулку из резного дерева, а ту спрятала в сумочку. Мысль, что и этих последних осколков она может лишиться, доводила Холли до приступа паники.

Кто вообще её надоумил сделать из осколков бабушкиного шара серёжки?

Она не помнила.

Разговор с Дэлвином разбередил память, и прошлое ныло, как воспалившийся зуб. Всего-то и надо, что приложить лёд, а поутру обратиться к стоматологу, но ты трогаешь и трогаешь зуб языком, и он отзывается яркими вспышками боли, острыми и короткими. И ты находишь в этом странное, жуткое наслаждение. Вот и с памятью так же.

Вот и с памятью так же.

До Рождества восемь часов. Фред вернулся накануне ночью, отсыпался долго, и Холли не тревожила его, сидела под дверью, караулила. Его приезд она уже продрыхла, как суслик в спячке, но теперь-то она его не упустит, нет! Повиснет на шее с радостным писком-визгом, и Фред рассмеётся, легко подбросит на руках, нахмурится с наигранной серьёзностью:

– Ну, мелкая, на сколько ты без меня выросла?

А потом они вместе будут наряжать ёлку, да, большую ёлку в столовой, что макушкой едва потолок не цепляет. Будут шары, и огни, и гирлянда из засушенных ягодок – её ещё бабушка успела собрать и высушить, перед самой смертью. Так что бабушкин шар – белый, матовый, самый большой, они повесят на самом видном месте. Пусть бабушка радуется, что её не забыли.

Фред просыпается поздно, когда Холли от скуки едва на стену не лезет. Она вскакивает, бросается к нему, но он только отмахивается: не до тебя мол. К уху уже прижат телефон, длинные гудки слишком громкие, голос, который их сменяет, ещё громче. Холли обиженно смотрит брату вслед.

Ничего, он просто ещё не до конца проснулся.

Ёлку-то они обязательно вместе нарядят.

Фред горбится над столом, грызёт крекеры. Телефон рядом, на громкой связи. Холли узнаёт голос – один из школьных приятелей брата, взахлёб делится последними новостями. Она демонстративно ставит в самый центр гостиной ящик с игрушками, откидывает крышку, но Фред не обращает на неё внимания – суетится и суетится, главное, чтоб его не дёргала.

Но она дёргает, спрашивает, спешит рассказать свои немудрёные новости, и брат кивает и поддакивает, не отрывая глаз от маленького экрана. Громкий голос утих, но теперь телефон вибрирует и вибрирует от СМС.

Так больше продолжаться не может. Надо спасать Рождество.

Холли двумя ладонями берёт бабушкин шар, он холодный, всегда холодный, словно не из стекла, а из волшебного льда.

– Фред! – требовательно зовёт она.

Брат не замечает, читает сообщение и хмурится.

– Фред! – Холли почти кричит.

Он наконец встаёт, но рано ей радоваться – взгляд его всё так же прикован к телефону, он беззвучно шевелит губами, пока идёт к дверям.

– Фред! – Холли почти срывается на плач, подскакивает к брату, протягивая ему бабушкин шар, самый важный из всех ёлочных украшений.

– Отстань, мелкая, не до тебя, – огрызается брат и отпихивает её – немного сильнее, чем нужно.

Холли падает. Но это не страшно, правда, не страшно, она даже не обижается, совсем-совсем, но… Матовый шар выскальзывает из слабых пальцев и с тихим звоном разлетается на острые ледяные осколки.

До Рождества пять часов.

Холли вынырнула из тяжёлого сна, как из ледяной воды, долго не могла откашляться, ещё дольше смотрела пустым взглядом на потолок и не узнавала рисунок теней. Это мой старый дом, это комната родителей, а вовсе не моя детская, напоминала она себе, безуспешно пытаясь выровнять дыхание. Всё в порядке.

Ничего не в порядке.

Холли зажгла экран смартфона, прищурилась, когда слишком яркое свечение резануло глаза. Без двадцати шесть. До будильника ещё час.

Холли откинулась на подушки, липкая испарина холодила лоб. Спать уже не имело смысла. После сна во рту было горько, а в мыслях темно и страшно. Против воли в ушах прозвучал шёпот Дэлвина – совсем близко, словно он рядом лежит – «дай себе шанс».

Пока не успела передумать, Холли набрала Аннуил, даже не вспомнив о том, что может её разбудить.

Та сняла трубку после второго гудка, словно и не спала.

– Я передумала, – быстро выпалила Холли. – Я буду праздновать с вами.

Оказывается, мосты рушатся со звоном разбитого ёлочного шара.

2

Стоило только взглянуть на чучело дохлой лошади, и Холли тут же начала жалеть, что поддалась секундной слабости. В крупный белый череп Дэлвин и Аннуил вставили стеклянные шарики-глаза, и теперь будущая Мари Луид пялилась на всех пустым взглядом. Нижняя челюсть была подвязана тонкими ремешками, Марх как раз выверял их длину, чтобы тот, кто понесёт череп, смог челюстью клацать. К зубам лошади Холли старалась не присматриваться, да и к самому черепу тоже – в ней ещё оставалась надежда, что это очень хороший муляж из гипса, а не настоящая выбеленная кость.

Закончив украшать череп красными и зелёными лентами, Аннуил воинственно взмахнула тонкими кожаными полосками, усеянными заклёпками и шипами:

– Ну что, Холли, ты готова водить под узду саму Мари Луид?

– Вот уж не думала, что мне на первый раз доверят такую ответственную роль.

– Уверена, ты справишься восхитительно, – с широкой улыбкой заверила Аннуил и озорно подмигнула: – К тому же только тебе Дэлвин позволит себя взнуздать!

Раньше Холли с удовольствием поддержала бы шутку, но сейчас смогла только через силу улыбнуться – она чувствовала себя не только не в своей тарелке, но уже и сервированной перед людоедом.

– Кстати, – Дэлвин приладил череп на шест и потряс его, чтоб убедиться, что Мари Луид не разлетится на части прямо посреди праздника, – тебе придётся петь и вести перебранку. Ты сможешь?

– Я не лучший поэт и опыта у меня мало, так что…

– Не волнуйся, – поспешила приободрить её Аннуил, – ничего сложного нет, мне несколько лет выпадала роль конюха. Главное, хоть какая-то рифма! Думаешь, в нашем городке найдётся много поэтически одарённых хозяев? Если что, я тебе подскажу, – и она заговорщицки подмигнула.

– А у вас с Мархом какие роли? Честно говоря, я думала, именно Марх понесёт Мари Луид – всё-таки он такой высокий.

Марх искоса взглянул на Холли и хмыкнул. Он явно был не в восторге, что она к ним присоединилась. Кажется, он вообще её недолюбливал и не стеснялся это демонстрировать.

Аннуил хихикнула:

– Он у нас и так конь[6], так что второй лошадиный череп ему ни к чему. Обычно он изображает Панча – и выходит воистину жутко! Хотя в прошлом году мы сдуру тянули жребий, и ему выпала Джудит. Так вот, он настолько потешно выглядел в её тряпках, что я всерьёз опасалась, что мы расхохочемся и на этом весь вассейлинг[7] и закончится.

Холли представила себе эту картину и улыбнулась. Яркий и безвкусный костюм Джудит даже на статной Аннуил сидел криво, хоть она и была такой красавицей, что ей и грязный мешок был бы к лицу. К тому же она натянула платье поверх тёмных брюк, оставшись в тяжёлых ботинках на толстой платформе.

– Так и пойдёшь в штанах?

Аннуил пожала плечами:

– Считай это данью традиции – всё-таки раньше в свите Мари Луид ходили только мужчины. Кстати, тебе тоже нужно подобрать костюм. У тебя, конечно же, ничего подходящего нет?

Хоть это и был вопрос, но Аннуил задала его с таким напором, что Холли не осмелилась возражать. Тем более у неё действительно не было подходящего наряда для вассейлинга. Вряд ли суровая Аннуил одобрит короткий пуховик и кашемировый свитер под ним.

– Поищи на втором этаже, – предложил Дэлвин. – С того года должен был остаться мой камзол и цилиндр. Думаю, Холли они будут не сильно велики.

Поймав её взгляд, он тепло улыбнулся, и на сердце Холли тут же стало спокойнее. И чего она так переживает? Это же всего лишь праздник, а не экзамен! Всё будет хорошо. Даже если Аннуил взбредёт в голову покуражиться и подшутить над подругой, Дэлвин не позволит – не после вчерашнего разговора.

– И с каких это пор ты в доме Марха ориентируешься лучше меня, – фыркнула Аннуил и унеслась наверх, легко перепрыгивая через ступеньки.

– С тех самых, когда после всех посиделок именно я остаюсь порядок наводить, – вполголоса проворчал Дэлвин.

Камзол оказался велик в плечах и тесноват в бедрах, и Холли не стала застёгивать его до конца. В цилиндре, украшенном красной и зелёной лентами – под цвет Мари Луид, она больше походила на отмытого трубочиста. Пока Холли возилась с одеждой, остальные успели и переодеться, и загримироваться. Дэлвин выбелил лицо, в светлом свитере и лёгком пальто поверх он больше напоминал призрак аристократа, зато его силуэт почти не просвечивал из-под белой простыни, в которую закутали шест с Мари Луид. Аннуил вооружилась метёлкой и так воинственно ею помахивала, что Холли старалась держаться подальше.

Вот уж кому роль конюха давалась легко, как дыхание, – такую попробуй не впусти!

Она придирчиво осмотрела Холли и осталась довольна.

– Вот только твои серьги…

Аннуил потянулась к ним, и Холли отстранилась, выворачиваясь из-под руки.

– Не сниму, – отрезала Холли, насупившись и приготовившись к долгому спору, но Аннуил только вздохнула, мол, как знаешь, не мне же стеклом шею царапать.

На улицах уже зажглись фонари и гирлянды – город не жалел денег для создания праздничного настроения, да и хозяева старались перещеголять друг друга в украшении домов. И хоть до Рождества ещё оставалось несколько дней, ночные улицы были полны праздничной суеты.

Самое время веселиться.

Холли подавила дрожь в пальцах, поправила цилиндр и шагнула на улицу. Холодный ветер хлестнул лицо, сжал шею и нырнул за шиворот, заставляя постоянно ёжиться. «Ничего, – успокаивала себя Холли, – после пары чашек эля станет теплее. Зато будет стимул напрашиваться и петь настойчивее».

Небо над городом казалось удивительно чёрным по сравнению со множеством огней внизу, даже луны не было – слишком тёмная, слишком тихая ночь для декабря. Холли поёжилась, когда вспомнила, что сейчас самая длинная ночь в году, Йоль, праздник куда более древний, чем Рождество.

И это только больше пугало. Холли коротко оглянулась на закутанного в белое Дэлвина и вздрогнула. Детский страх не желал уходить и сжимал холодной лапкой желудок.

На Торговой площади, самой большой в городе, раскинулись деревянные домики зимней ярмарки, с белыми блестящими крышами, похожие на имбирные пряники. Будь воля Холли, она и сама присоединилась бы к толпе, глазеющей на разноцветные гирлянды, стеклянные игрушки, венки и букеты из можжевельника.

На небольшой сцене шло кукольное представление, оттуда слышались взрывы смеха и подбадривающие крики. Холли поначалу даже растерялась, не понимая, что сейчас ей следует делать, и Аннуил впихнула ей в ладонь поводья от Мари Луид и сама потянула подругу вперёд, непринуждённо помахивая метёлкой. Их заметили – и народ раздался в стороны, пропуская их и глазея. Чуть в стороне сверкнула вспышка, кто-то спешил сфотографировать Мари Луид и её свиту. Несколько человек приветствовали их радостными криками, кто-то сунул Марху стакан с дымящимся глинтвейном.

– Не перебей аппетит, радость моя, – шикнула на него Аннуил. – Нас не угостят элем и сыром, если будем выглядеть сытыми и пьяными!

Они углубились в переплетение узких улочек, уходя в сторону от Торговой площади, остановились у дома с ярко освещёнными окнами второго этажа. Аннуил прищурилась, приглядываясь к смутным силуэтам, едва заметным сквозь тюль, и кивнула:

– Подойдёт. Начинай.

Холли не сразу сообразила, что это относится к ней, и замерла, не понимая, что следует делать: постучать сначала? Или сразу начать петь? И… что петь? Пока она металась в сомнениях, Марх шагнул на крыльцо и заколотил в дверь, и Холли почудилось, что весь дом вздрогнул от его ударов. Внутри зазвучали громкие взволнованные голоса, зажёгся свет на первом этаже.

– Ну что же ты! – зашипела Аннуил. – Пой!

Увидев, что Холли так и стоит в ступоре, она раздражённо вздохнула и громко запела сама, непринуждённо переходя с обыденного английского на валлийский. На второй строчке к ней присоединилась и Холли, хоть голос её и дрожал. Взволнованные голоса внутри смолкли, и Холли почудилось, что она слышит смех.

Не успели они допеть первый традиционный куплет, как дверь распахнулась, и на порог выскочил высокий полноватый мужчина в свитере, пижамных штанах и тапках на босу ногу.

– Ну вы и горазды пугать! – громогласно заявил он, радостно хлопая Марха по плечу. – Поэзия моя самая слабая сторона, друзья, так что скажу сразу – входите, входите скорее! Всем вина и сыра по старому обычаю!

И, прежде чем хоть кто-то успел опомниться, он потащил Марха и Аннуил внутрь. Холли несмело улыбнулась и вошла следом. Дэлвину пришлось сильно наклониться, чтобы череп Мари Луид не ударился о притолоку. Он несколько раз клацнул челюстью, и хозяин тут же обернулся и хитро погрозил пальцем:

– А ну не шали, королева всех лошадей, и слугам своим вели! Всё равно камин вычищен, и золы вы в нём не найдёте!

Аннуил довольно захохотала:

– Вижу, ты чтишь обычаи, друг мой! Жаль, не удалось устроить состязание в поэзии, как в старые добрые времена!

– Что поделать, что поделать, – он забавно развёл руками, – но взгляни на это с другой стороны, вздорная Джудит, – вам меньше пришлось мёрзнуть на улице!

Спустилась хозяйка дома, уже успевшая надеть домашнее платье и закутаться в пушистую шаль. Она быстро накрыла на стол, вместе с сырной нарезкой выставив и бутылку вина. Холли мельком взглянула на этикетку – недешевое, итальянское. В столовую робко заглянули дети и, убедившись, что их не собираются гнать в постели, бросились к Мари Луид, принялись дёргать за ленты и пытаться заглянуть под простыню. Выскользнувшая в прорезь рука строго им пригрозила и снова скрылась внутри, успев утащить со стола кусок сыра.

Напряжение, до боли сковавшее Холли, медленно отпускало, оставляя в мышцах спины и шеи ноющую боль, как от долгой усталости. Всё нормально, праздник как праздник, им рады. И нет ничего страшного, чтоб немного повеселить народ маскарадом и песнями, пусть даже не в канун Рождества, а в самую долгую ночь.

Не успела Холли согреться и допить свой стакан вина, как Аннуил уже вскочила и снова потянула их за собой. «Лучше бы она снова взяла себе главную роль, – мелькнула невольная мысль, – ей это больше идет». А сама Холли без обид могла бы надеть смешной наряд Джудит.

Но тут Аннуил сама вспомнила, что она играет всего лишь свиту, и на улице с поклоном предложила:

– Может, теперь ты выберешь следующий дом? Как видишь, ничего сложного нет.

В её голосе звучал ничем не прикрытый вызов, и Холли гордо вскинула подбородок. Что ж, в офисе она уже доказала Аннуил, что с ней стоит считаться, докажет и сейчас. Но видит бог, как же Холли не любит такие паучьи игрища!

Она твёрдой рукой повела за собой Мари Луид, внимательно оглядывая двухэтажные дома вдоль улицы, выбирая себе жертву с той же тщательностью, что и подрядчика для работ. У этого дома все окна тёмные и плотно зашторенные, словно и нет никого внутри, а этот слишком скупо украшен, без души, словно лишь потому, что так положено. Вряд ли хозяин и другие зимние традиции любит.

Холли остановилась у пятого дома, у самого поворота. Она и сама не могла бы сказать, чем он ей приглянулся, но она без колебаний взбежала по ступеням и забарабанила в дверь. Едва изнутри послышались шаги, она запела во весь голос.

– Вот мы, добрые соседи, у вашего порога. Так позвольте, так позвольте, так позвольте спеть вам хоть немного!

Закончив куплет, она коротко оглянулась на остальных, и Аннуил подняла вверх большой палец.

Холли уже собралась стучать еще раз, когда изнутри, слегка приглушённый дверьми, раздался ответный куплет, пропетый хорошо поставленным голосом. Сначала её скрутила паника: «А что я должна делать дальше?» А потом она сменилась кристальным спокойствием, как это часто случалось в стрессовой ситуации на работе. Проблемы всегда её бодрили, маня ещё не взятыми планками, так почему что-то должно измениться сейчас?

Холли глубоко вдохнула и запела дальше, слова легко выстроились в рифмованные строки: что-то всплывало из памяти, ещё с тех времен, когда сквозь дверь песенную перебранку вела бабушка, что-то Холли додумывала на ходу. Аннуил даже не пришлось ей подсказывать, хоть она и подбежала к Холли вплотную, чуть ли не подскакивая от нетерпения.

Холли обменялась с хозяином дома ещё парой-тройкой куплетов, всё дальше и дальше уходя от традиционных отговорок, легко рифмуя забавные зимние загадки и заклиная неуступчивого хозяина и древними богами, и христианскими святыми. Она даже раскраснелась и машинально расстегнула несколько верхних пуговиц камзола.

Наконец, утомленный перебранкой хозяин распахнул перед ними свои двери, но внутрь не пригласил, вынес на большом подносе несколько бутербродов и запечатанную бутылку хорошего коньяка.

– Не серчай, Мари Луид, но в холостяцком доме большего и не найти.

Холли жадно глотнула выпивку, только сейчас ощутив, как саднит горло.

– Хорошая перебранка вышла, – широко улыбнулась Аннуил, вытирая губы и передавая бутылку Марху. – Посытнее хлеба будет!

И они двинулись дальше, на ходу дожевывая бутерброды. Холод пощипывал щёки, но в груди разливалось тепло, такое же золотое, как огни гирлянд, и Холли чувствовала себя счастливой.

3

Они уходили всё дальше от центра, и Холли уверенно вела остальных за собой, твёрдой рукой сжимая поводья Мари Луид. Их встречали по-разному – кто-то охотно откликался на песни, кто-то спешил отделаться угощением, кто-то пенял на время, катившееся всё ближе к полуночи. Достойные соперники встречались ещё дважды, одному даже удалось перепеть Холли и закончить перебранку в свою пользу, но он всё равно вынес угощение и похвалил чучело Мари Луид – «жуткая, словно настоящий скелет!».

Холли, опьянённая не столько вином, элем и коньяком, сколько бурлящей, почти позабытой детской радостью, не замечала, как становится всё темнее и холоднее, как острой россыпью вспыхивают звёзды на безлунном небе, как глаза её друзей отражают странное и чуждое мерцание.

Следующий дом выбрал Дэлвин. Он просто остановился у двери и не двинулся с места, и Холли, едва не споткнулась, не успев выпустить поводья из рук. Дом ничем не выделялся среди прочих, даже, пожалуй, был победнее и ухаживали за ним хуже.

– Ты уверен? – беззаботно уточнила она у Дэлвина. – Мне кажется, здесь ловить нечего.

Вместо него хрипло ответила Аннуил:

– О, цветочек, я знаю, здесь нас ждёт нечто особенное!

И она несколько раз громко стукнула в дверь. Почти сразу изнутри крикнули, словно хозяин караулил сразу за порогом:

– Кто там? Убирайтесь прочь, мы никого не ждём!

Холли улыбнулась и звонко запела, уже предвкушая, как за дверью раздастся облегчённый смех и их снова встретят вином и пирогами. Но не успела она допеть первый куплет, как изнутри снова закричали, перебивая:

– Убирайтесь прочь! Хватит вопить под окнами!

Холли сбилась и растерянно отступила назад. Окна дома так и оставались тёмными, зато замелькали огни у соседей. Впервые за ночь Холли почувствовала укусы холода и остро осознала, как может выглядеть агрессивно ломящаяся в дом компания, которую гонят от порога.

– Раз нам здесь так не рады, – дрогнувшим голосом предложила она, – может, вернёмся ближе к центру? Или просто – вернёмся? Уже действительно поздно.

– О нет, – в глазах Аннуил разгорался зловещий болотный огонь, – ночь в самом разгаре и вассейлинг тоже!

А Дэлвин шагнул к дверям и несколько раз стукнул по ним кулаком. Холли поспешно моргнула – ей показалось, что от его ударов по тёмному дереву разбегаются стрелочки изморози.

В нескольких домах зажёгся свет, Холли заметила силуэты людей, любопытно приникших к стёклам.

Она занервничала. Весёлый маскарад превращался во что-то не совсем законное.

– Ребят, хватит. Идём к другому дому, да хоть к соседям, там нас явно встретят лучше!

– Нам нужен этот.

Сначала Холли даже не поняла, кто это сказал, слишком низко и незнакомо прозвучал голос. Неужели Марх? Но нет, она видела его, он молчал. Не сразу она смогла осознать, что это сказал Дэлвин. Зачем он так пугает?

Холли сглотнула, шагнула к жениху, коснулась его плеча сквозь тонкую, неестественно ледяную простыню, прошептала сдавленно:

– Дэлвин, пожалуйста… не надо.

Но он снова поднял кулак и забарабанил в дверь. Теперь Холли отчётливо видела, как иней бежит по дереву, и оно трещит, не выдерживая мороза, лопается и расходится по волокнам. Спустя десяток секунд дверь перекосило. Марх отодвинул Холли в сторону и выбил её одним ударом.

– Дэлвин! Марх, не надо!

Аннуил втолкнула её внутрь, в пыльную сухую темноту.

– Так-так-так, – нараспев протянула она, помахивая метёлкой, – кто здесь не чтит традиций, не ждёт гостей, не готовит угощение?

Растрёпанный кряжистый мужчина попятился вглубь дома, губы его дрожали. Словно вся злость, вся смелость враз его покинули, стоило двери рухнуть. Он всё ещё сжимал кочергу, но даже не пытался сопротивляться, когда Марх легко выдернул её из рук.

– П-п-пожалуйста, уходите, – дрожащим голосом попросил он.

Холли стало его жалко, и она попыталась его успокоить, чтоб приглушить жгучий стыд за разошедшихся друзей:

– Не бойтесь, просто угостите нас, и мы уйдём.

– О нет, цветочек, о нет! Одним угощением он не отделается!

Аннуил вихрем прошлась по прихожей, смахивая вещи на пол, Марх неумолимо оттеснял хозяина вглубь дома, а тот даже кричать уже не мог, не сводил взгляда с Мари Луид, высокой, призрачно белеющей в темноте, невыносимо жуткой среди обыденных стен и разбросанных вещей. Стеклянные глаза тлели зеленоватым светом. И когда только Дэлвин и Аннуил намазали их фосфором? На улице же они не светились!

– Где он? – снова заговорил Дэлвин низким и жутким голосом, и казалось, что этот голос звучит из черепа, рождается прямо в пасти, среди крупных белых зубов. – Где твоя плата, глупый человек?

– Я н-не… понимаю, о чём вы!

Мари Луид плавно повела головой, и Марх с Аннуил сорвались с места. На пол полетели книги с полок, мелкие фигурки с камина, Аннуил метлой выгребла золу и разбросала её по полу, чёрные хлопья поднялись в воздух. С дребезгом билась посуда на кухне.

Холли стояла, ни жива ни мертва, словно сонным параличом скованная, и даже зажмуриться не могла. Память захлестнула её и потащила на дно, в Рождественскую ночь пятнадцать лет назад.

До Рождества час.

Холли прячется в самом тёмном углу гостиной, среди книжных полок, в самом тихом и тёмном месте. В сложенных ладошках она баюкает матовые осколки ёлочного шара, и ей кажется, что белые стёклышки льдинками тают в её пальцах. В уголках глаз колются мелкие слёзы, и Холли дышит быстро и судорожно, пытаясь сдержать рыдания и не разреветься, словно маленькая девчонка.

Хотя она и есть маленькая девчонка.

Родители ушли праздновать к тётушке Рэйчел, оставив Фреда за старшего, позволив ему собрать друзей, которых он уже год не видел. Вот они и смеются на кухне, и оттуда пахнет горячо, вкусно и пряно, и Холли глотает слюну, но не выходит из своего убежища, так и не простив брату пренебрежения. Ничего, он вспомнит, ещё обязательно вспомнит о ней! Пусть тогда волнуется и ищет!

Но он не вспоминает.

Липкая темнота приникает к окнам, заглядывает в дом, и Холли сжимается, словно прячась от чужого взгляда. Бабушка говорила: чуешь, что злой глаз на тебя лёг – сожми в кармане веточку боярышника, или ягоды рябины перебери, или крестик на худой случай на груди сожми, и беда тебя обойдёт. Но у Холли нет ни боярышника, ни рябины, ни даже крестика на груди.

И бабушки тоже больше нет. Не к кому прибежать за утешением.

Резкий требовательный стук в дверь сотрясает дом, и колючий сквозняк проносится по полу, кусает ноги. Друзья брата на секунду затихают и снова разражаются смешками и догадками: родители вернулись? Или опоздавшие нагрянули? Так ведь не ждём никого!

Стрелки близятся к полуночи.

Снова вспоминается бабушка, строго запрещавшая открывать дверь незнакомцам в зимние ночи. Пока жива была – всегда сама вставала и шла к двери, не отпирая, гнала прочь тех, кто посмел прийти, и всё было хорошо.

Фред об этом, конечно не помнит. Холли бросается к нему с криком, онемевшие ноги едва слушаются, грозя вот-вот подвернуться.

– Нет, не открывай, пожалуйста!

Он оглядывается на неё, смотрит на заплаканные глаза, на стекло в горсти, и тень раскаяния ложится на его лицо. Он присаживается рядом с ней, обнимает коротко:

– Всё хорошо, мелкая, не бойся. Обещаю, завтра я схожу с тобой в парк и на озеро, и куда сама захочешь. И прости, что так с шаром получилось, мне так жаль. Но осколки надо выбросить, пока ты не поранилась.

Холли слушает и не верит, а внутри всё обмирает от страха, словно за дверью Крампус стоит.

Снова стук и нестройный хор голосов снаружи, пришлецы уже явно навеселе.

– Вот мы, добрые соседи, у вашего порога. Так позвольте, так позвольте, так позвольте спеть вам хоть немного!

– Не открывай, пожалуйста, не надо, не открывай, – шепчет Холли и медленно пятится, всё сильнее сжимая осколки, не чувствуя, как их острые края пробивают кожу, как жгуче выступает кровь.

Фред открывает дверь, и Холли тут же срывается на бег, легко взлетает на второй этаж, прячется в детской, в маленьком домике из подушек и большого пледа. Она слишком ясно слышит, что происходит внизу.

Как жутко и слаженно поют пришлецы, как звенят смехом друзья Фреда, как в безумной пляске стучат каблуки.

Только Фреда она не слышит вовсе.

Снова хлопает дверь, и шум удаляется, веселье выплёскивается на улицу, продолжается под чёрным рождественским небом в отблесках звёзд и огней. Медленно подкрадывается тишина, и вместе с ней – тяжёлые медленные шаги по лестнице, по коридору, за дверью.

Холли жмурится, ниже опускает голову, глубже забивается в свою игрушечную крепость. Но разве может она защитить? Осколки ёлочного шара блестят на полу, как лёд.

Шаги замирают прямо перед домиком. Голос, низкий и жуткий, медленно со скрипом выводит слова старого напева, как музыкальная шкатулка с заканчивающимся заводом:

– Вот мы добрые соседи у вашего порога так позвольте так позвольте так позвольте спеть вам хоть немного.

Холли жмурится и молчит, до боли сжимая губы. Сердце грохочет так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Меня здесь нет, меня здесь нет, меня здесь нет.

Снова шаги. От кровати к шкафу, от шкафа к окну, от окна снова к домику.

– Отзовись маленькая Холли, – скрипит голос, и шаги всё больше похожи на цоканье копыт. – Отзовись неужели ты не хочешь пойти вслед за братом. Отзовись всё равно ты наша и будешь нашей.

Ей нестерпимо хочется закричать, разрыдаться, сорваться с места и броситься мимо этого существа, но она только зажимает рот руками.

Меня здесь нет, меня здесь нет, меня здесь нет.

Тишина.

Откуда-то с улицы доносится звон часов, и Холли понимает, что она осталась одна.

Рождество.

Вокруг звенело и гремело, хохотала Аннуил, но большую жуть нагоняла Мари Луид, молчаливая, неподвижная, высокая. Словно весь мир сузился до её белёсого силуэта. Холли сглотнула, попыталась отвести от неё взгляд и не смогла. Прошлое причудливо мешалось с настоящим, и она плутала среди обрывочных картин и мыслей.

Утро после Рождества вспоминалось урывками: холод, от которого ломило кости после сна на полу, пустой выстуженный дом, ужас в глазах родителей. Фреда нашли к вечеру – замёрзшего насмерть, с побелевшим лицом и застывшей улыбкой. Друзья, что праздновали вместе с ним, так и не смогли рассказать, что произошло, только твердили что-то о ряженых и о диком танце всю ночь.

Наркотики, все решили. Даже родители согласились с этим.

Холли, конечно, никто не поверил, и она сама разучилась верить себе.

Чтобы однажды снова оказаться рядом с мёртвой лошадью посреди зимней ночи.

– Хватит!

Голос хлестнул плетью, и всё стихло, Аннуил застыла посреди движения, обернулась с лёгким удивлением.

Холли тяжело дышала и не сразу нашла нужные слова:

– Дэлвин, ты обещал праздник, а не… не… это, – она обвела рукой разгром.

Мари Луид медленно повернулась к ней, голос, низкий и жуткий, ответил:

– Обещание было что тебя не принудят в этом участвовать и тебя не принуждали.

– Хватит. Пожалуйста. Давайте уйдём.

Лошадиный череп слегка качнулся, и Холли не разобрала, соглашается с ней Дэлвин или нет.

– Как только он нам заплатит. – И Мари Луид снова повернулась к онемевшему хозяину. – Где твоя плата человек где твой первенец?

Марх вынырнул из глубокого сумрака жилых комнат, подтащил долговязого подростка. Тот слабо брыкался, отругивался сквозь зубы. Даже в темноте было видно, какие рыжие у него волосы.

Как у Фреда.

Холли шагнула к нему, улыбнулась, пытаясь успокоить паренька:

– Не бойся, они тебя не обидят. Это просто такая игра.

Он взглянул на неё удивлённо и затравленно, словно спрашивал: ты сама-то себе веришь?

Она очень, очень старалась верить.

Дэлвин первый вышел на улицу, и в доме сразу стало проще дышать. Холли хвостиком увязалась за ним, чтобы не видеть, как Марх тащит упирающегося парня, как Аннуил напоследок роняет что-то ещё, как хозяин смотрит им вслед пустыми, бесслёзными глазами.

За спиной остался выстуженный дом с выбитой дверью, жалкий, словно осиротевший. Мари Луид вскинула к небу череп, стеклянные глаза отразили блик нездешнего света.

– А теперь можно и возвращаться.

Холли привычно подхватила узду, но та вырвалась из руки, содрав кожу шипами и заклёпками. Теперь она шла последней, рядом с Мархом и рыжим парнем. В темноте призрачно белело его лицо, словно иней расползался по коже.

Холли всё ещё уговаривала себя, что всё нормально, что сейчас они вернутся к Марху, снимут костюмы, смоют грим и нальют глинтвейн, чтобы согреться и смыть с языка привкус пыли и золы. Рассмешат паренька, утешат и напоят, а поутру он вернётся домой, чтобы после рассказывать об этой ночи, как об игре, смешной и немного жуткой.

Как и все древние традиции.

За то недолгое время, что они провели внутри, ударил мороз, иней лёг на асфальт и камни, выбелив их до глянцевого блеска. Пар вырывался изо рта, изморозью оседал на выбившихся прядях, выкрашивая их в седину. Холли начало потряхивать от холода, словно она льдинку проглотила. Она тёрла ладони, старалась идти быстрее, но не могла ни догнать Дэлвина, ни согреться.

Она не заметила, что её друзья не выдыхают пар.

Темнота объяла город, не горело ни одного окна, не проносились машины, слепя фарами. Не было звёзд на чистом, пустом небе.

Словно и не небо это вовсе.

Когда они дошли до дома Марха, Холли уже почти ничего не соображала от холода, едва переставляла ноги. Она казалась самой себе ледяной скульптурой, только толкни – и разлетится на матовые острые осколки. Пальцы едва гнулись, тронешь ими что-то – и отломятся.

Кажется, она всё-таки заснула на ходу, застыла прямо перед дверью, дрожа от холода. Ненормально горячие ладони Аннуил легли на плечи, подтолкнули к чёрному провалу двери.

– Что же ты стоишь, цветочек? – насмешливым шёпотом обожгла она ухо. – Знала бы ты, как долго мы тебя ждали!

И втолкнула в темноту.

4

Внутри не было ни мягкого пуфика, ни вешалки, на которой Холли совсем недавно оставила пуховик, ни лампы над головой. Только грубые влажные камни, запах первого снега и огромные спирали на стенах и потолке, светящиеся всеми оттенками синего и зелёного.

Меньше всего это походило на родной Уэльс.

Злость и страх в глазах рыжего паренька сменились тихим ужасом, он оглянулся на Холли и тут же отвел глаза. В зыбком призрачном свете её друзья начали меняться, словно тонкий воск таял, обнажая что-то совсем другое, нечеловеческое.

Марх вытянулся ещё сильнее и сгорбился, длинные руки повисли до земли, цокнули копыта. Тело казалось каменным, замшелым, черты лица складывались из глубоких трещин, волосы заменила поросль голубоватого мха, из которой торчали лошадиные уши.

Аннуил светилась изнутри, словно ей под кожу углей насыпали. Черты лица неуловимо изменились, став тоньше и острее, глаза превратились в болотца зеленоватого огня. Среди чёрных волос мелькали алые искры. Но страшнее всех был Дэлвин.

Он так и остался Мари Луид, огромным лошадиным скелетом, и белая простыня обратилась тяжёлым плащом, под которым виднелось серое раздутое тело клячи, с ребрами, прорвавшими тонкую шкуру.

«Я заснула на ходу, и это кошмар», – подумала Холли и зажмурилась.

Это просто сон, сдобренный алкоголем и слишком яркими впечатлениями, решила Холли и не стала открывать глаза.

Надо просто подождать, и всё исчезнет. Может, я и не соглашалась праздновать с ребятами и всего лишь сплю в своей постели? Сейчас зазвонит будильник, я открою глаза и…

Иллюзию разбил низкий, невыразительный голос Мари Луид.

– Как удачен этот год друзья мои мы забрали то что нам причиталось и то что получить уже и не чаяли время праздновать друзья мои пока новое солнце не родилось а их до поры уведите.

Когда жёсткие и горячие руки схватили её за плечи, Холли уже не могла себе лгать, что спит. Безмолвно, беспомощно она смотрела на Мари Луид, пока её тащили прочь по каменному коридору.

А был ли вообще Дэлвин? И кого она любила?

– Не волнуйся, цветочек, – голос Аннуил потрескивал, как угли в костре, – скучно не будет! Как только взойдёт над городом солнце, ты станешь совсем наша. Обещаю, тебе понравится! Ты же так задорно пела сегодня, отчего б так не петь и тысячу грядущих ночей?

Их бросили в маленькой комнате, обшитой деревянными панелями, посреди которой, словно в насмешку, росла ель с тёмной хвоей, колючей даже на мимолётный взгляд. Рыжий подросток тут же забился в угол, едва слышно шипя под нос ругательства. Марх же всё сжимал и сжимал плечи Холли, и острые когти впивались в кожу даже сквозь камзол.

– Празднуйте, детишки, – смеялась Аннуил, – празднуйте самую длинную ночь! Но ах, ваша ёлка такая скучная и ненарядная! Я знаю, и праздник ваш выйдет скучным! Уж не превратить ли мне вас в свечи? Что за Йоль без свечей? Как раз растаете к утру, чтоб покорней быть перед госпожой нашей!

Резкая боль чиркнула Холли по шее, обожгла до крови, и она слабо вскрикнула, прижав ладони к царапинам, и только тогда заметила, что Марх её уже не держит. Стеклянные подвески в серьгах раскачивались, покалывали пальцы при касании, оставляя на них мелкие пятна крови.

Аннуил застыла, скривилась, как от боли, и исчезла, рассыпавшись золой.

Марх за спиной тяжело, неуверенно вздохнул, словно уже позабыл, как это делается. Он заговорил, и слова давались ему с трудом:

– Прости меня, мелкая, но только так ее можно было прогнать.

Холли медленно оглянулась и прищурилась, до боли в глазах вглядываясь в лицо из трещин, не зная, что страшнее: если кошмарная догадка окажется правдой или если она ошибётся.

– Фред?

Тонкие каменные губы едва заметно искривились в улыбке.

– Да уж, сложно меня теперь узнать! Тебе нужно спешить, и потому прошу об одном – верь мне.

Холли вздрогнула, огляделась, резко, словно просыпаясь, вспоминая, где и почему находится. Марх (или все же Фред?) почувствовал её сомнения и плавно отступил назад.

– Ты права, мелкая, здесь, под холмом, верить нельзя никому, и слишком о многом я тебя прошу. Но выслушай меня – помнишь бабушкин шар? Не его ли осколки ты носишь в ушах? Вспомни – год за годом ты приносила его мне, чтоб я повесил его выше, там, куда ты не доставала. Так и было, верно?

Холли облизнула губы и бездумно коснулась стеклянной подвески, осторожно согласилась:

– Верно, пока…

– Пока я не оттолкнул тебя, и ты… и мы разбили его.

– Допустим, я верю, – еще медленнее и осторожнее произнесла Холли. – Что тебе от меня нужно?

В тёмных глазах мелькнуло удивление – или то, что Холли очень хотела принять за удивление.

– Помочь тебе. Уберечь тебя от своей судьбы. Посмотри на меня, посмотри, что тилвит тег сделали со мной, во что превратили себе на потеху. С тобой обойдутся хуже.

– Почему только сейчас? Почему ты раньше меня не предупредил?

– Мне было запрещено. Аннуил велела Марху молчать, когда ты можешь его услышать, и он молчал. Только и мог, что показать, как не рад тебе.

Холли усмехнулась против воли:

– А теперь?

– А теперь нет больше Марха – эта маска больше не нужна Аннуил, а мне – Фреду – она ничего приказать не успела.

Он шагнул за порог и замер, оглянувшись через плечо:

– Мари Луид велела увести тебя и ничего больше – не связывать, не запирать дверь…

Холли шагнула следом, и тут в её руку впились сухие пальцы – рыжий подросток смотрел на неё исподлобья:

– Не верь ему! Может, он глубже в ловушку тебя заманивает?

Холли оглянулась на Фреда:

– Может, и в ловушку. А может, это мой единственный шанс отсюда выбраться. Не будешь же ты ждать возвращения Аннуил?

Подросток криво усмехнулся:

– Если тебя им пообещали, то только это и остаётся. Что? Или хочешь сказать, что не знаешь ничего о сделке? Кто хоть задолжал – мать, отец?

– Она не знает. – Фред смотрел на них из-за порога, синие и зелёные всполохи укрывали его громоздкий силуэт фантасмагорическими тенями, и он казался даже более жутким, чем был на самом деле. – Я и сам знаю не до конца. Тилвит тег не рассказывают, в уплату какого долга тебя забрали – не оттого ли, что зная о сути сделки, можно ее разорвать?

Подросток коротко и зло рассмеялся:

– Ты как-то слишком оптимистичен для своего состояния, парень! Тебе уже поздно трепыхаться.

– А мне – ещё нет. – Холли сжала губы и шагнула вслед за монстром, который когда-то был её братом. – Может, и тебя вытащим, Фред.

– В одном паренёк прав, – брат грустно улыбнулся, – для меня уже ничего не изменить. Я мёртв – и слишком давно, я стал частью этого места и частью свиты господина прошедшего года.

Он вздохнул, отворачиваясь, и едва слышно добавил:

– Зря ты пошла с ними.

Холли бросилась за братом, но едва шагнув в коридор, замерла и обернулась:

– Ты идёшь?

Рыжий паренёк сидел на полу у ели и недовольно сверлил её недружелюбным взглядом.

– Зачем? Так их только разозлишь! И к тому же я тебе не верю! Ты была с ними!

– Меня обманули! – воскликнула Холли, спеша оправдаться. И так слабо это прозвучало, оттого что и сама она не верила в свои слова. – Идем, пожалуйста! Может, я смогу помочь?

Когтистая лапа Фреда коснулась плеча, заботливо обхватила руку.

– Идём. Не стоит тащить его с собой. – В его взгляде на рыжего было столько подозрения, словно это он здесь был коварным фейри, а сам Фред – безвольным пленником.

– Он попал в беду, как и я, – тихо возразила Холли. Она и сама себе не могла признаться, почему так хочет помочь незнакомцу. Не потому ли, что так можно хоть чуть-чуть унять старое грызущее чувство вины?

Фред не ответил, дёрнул плечами и пошёл вперёд. Холли беспомощно оглянулась на паренька и бросилась вслед за братом. Он догнал их меньше чем через минуту, но старался держаться на пару шагов позади. Холли покосилась на него раз, другой и всё-таки спросила:

– Как тебя хоть зовут?

Изнутри её подтачивала вина перед ним, хоть она и убеждала себя, что Мари Луид так и так его бы заполучила. Парень помялся и неохотно буркнул:

– Можешь называть меня Дик.

– Откуда ты столько знаешь о Мари Луид? О настоящей, я хочу сказать, а не о старой традиции?

Он фыркнул:

– Когда с детства знаешь, что тебя продали, в лепёшку разобьёшься, чтоб узнать побольше о будущем хозяине!

Холли оглянулась, пристально вглядываясь в Дика. Он был не так юн, как ей показалось сначала, может, всего на пару-тройку лет младше её самой. Его слегка потряхивало, несмотря на резкий и язвительный тон – ему было страшно, и за самоуверенными речами он пытался это скрыть. Заметив долгий и внимательный взгляд, Дик набычился:

– Чего уставилась?

Холли поспешно отвела глаза и тут же заставила себя снова взглянуть Дику в глаза.

– Прости меня. Меньше всего я хотела, чтоб кто-то из-за меня пострадал.

– Ты действительно думаешь, что что-то могла изменить? Ха! Ну у тебя и самомнение! Ты и впрямь ничего не знаешь! – Он помрачнел. – И ты глупа, если на что-то надеешься, – проданные никогда не возвращаются.

Холли улыбнулась с наигранным энтузиазмом:

– Я всё равно что-нибудь придумаю. И постараюсь вытащить нас… двоих, если у Фреда не получится.

Дик недоверчиво покачал головой и отстал на полшага. Фред впереди повёл головой, шевельнулись уши на тяжёлой голове. Вскоре и Холли уловила странный звон, ровный и монотонный, словно обман слуха при скачущем давлении. Брат замер, провёл когтями по стене, и камни послушно расступились перед ним, открывая черноту, из которой пахнуло теплом и влагой.

– Скорей, прошу вас! – Фред неуклюже развернулся в слишком узком для него коридоре. – Мелкая, послушай меня и не перебивай: тилвит тег ищут меня, а потому вам надо спрятаться. Я открыл тёмный путь – не пугайся его. Фэйри брезгуют им, считают, что это путь диких и низших созданий, крыс и пауков. Ты должна пройти им, найти моё логово, там я собрал всё, что нашёл и узнал о нашей сделке. Пусть эти подсказки помогут тебе узнать правду. И помни, для тилвит тег нет ничего страшнее и болезненней железа – сколь мало его ни было б!

Страх так сдавил грудь, что не вздохнуть стало. Холли потянулась к брату, желая обнять его, – похоже, в последний раз. В короткий миг на неё обрушилось всё то невысказанное, что она хранила, носила в себе, берегла, безжалостно растравляя. Оно маячило тёмной тенью за спиной, пока была надежда, что у неё будет время остаться с братом, поговорить, когда все разгадки будут найдены, а чары разрушены.

Но сейчас Холли видела в тёмных глазах – надежды уже не осталось.

Монстр осторожно отвёл в сторону руки Холли, и они обессиленно упали вдоль тела.

– Не стоит, мелкая. Твои пальцы ещё в пятнах крови, а во мне от фейри уже давно больше, чем от человека.

Он неумело растянул каменные губы в улыбке и медленно попятился, теряясь в тенях.

Звон стал нестерпимым.

– Беги же! Скорей! Иначе всё будет напрасно!

Даже в голосе его была не боль – только тень, отзвук почти забытого чувства. Холли поглубже вдохнула и бросилась в тёмный лаз, зажмурившись и прикрыв голову руками – не столько уберегая глаза, сколько не желая видеть, что станет с братом.

Уж лучше она будет думать, что всё с ним хорошо – насколько это может быть хорошо в его состоянии.

Под ногами хлюпало, тяжёлый затхлый воздух словно сопротивлялся дыханию, к тому же Холли постоянно чудилось в терпком удушливом запахе привкус чего-то сладковатого и гнилостного. Тёплая непроглядная темнота не спешила развеиваться. При очередном шаге Холли поскользнулась на влажной грязи, каблук поехал в сторону и вперёд, и она упала бы, если б жесткие руки не схватили её поперёк живота и не дёрнули назад.

– Я б сказал, смотри под ноги, но тут ни зги не видно, – проворчал над ухом Дик.

Холли прикусила щёку, сдерживая изумлённый вскрик. И хорошо, что вокруг тьма такая, что хоть глаза выколи – Дик не увидит, как залились краской стыда щёки, не поймёт, что Холли, которая совсем недавно обещала выручить его, уже позабыла о самом его существовании за мыслями о брате.

Свод становился всё ниже и ниже, идти приходилось, согнувшись в три погибели, и всё равно Холли ощущала, как что-то липкое и мерзкое касается волос, как за ворот падают тёплые капли и стекают по позвоночнику. И лучше думать, что это всего лишь капли.

Темнота становилась прозрачней, распадаясь на оттенки серого, на неровные пятна и полосы. Тишина загустела, слизнув даже звуки шагов, и Холли подумала, что оглохла.

– Откуда ты смог узнать о своей сделке, Дик?

– Узнать? – Он фыркнул за спиной, и короткий звук множественным эхом обрушился со всех сторон. – Ты думаешь, я что-то разнюхивал, кого-то расспрашивал? Нет! Мой папаша оказался достаточным дураком, чтоб торговаться с тилвит тег, и первостатейной сволочью, чтоб завести детей, зная, что первенца заберут! Я б на его месте член узлом завязал, а не детей плодил!

Холли слабо улыбнулась, хоть по спине мурашки бежали от ненависти, звеневшей в голосе Дика.

– А что он попросил у фейри?

– Как самый настоящий имбецил – денег.

– Они обернулись сухими листьями?

Дик расхохотался:

– Если б! Тогда и вместо меня он был бы вправе подсунуть Мари Луид манекен! Нет, он просто прокутил их. Говорю же, имбецил. А потом вместе с матушкой наплодил кучу детей – меня на откуп, остальных, как он выразился, для утешения. На деле, чтоб хотя б в чужих глазах себя хорошим отцом почувствовать! Вот уж лучше меня б сразу забрали!

– О чём ты?

– Об условии, которое папаша выторговал у тилвит тег. Они заберут первенца только после того, как последняя монета из горшка будет потрачена. Ты не представляешь, какой простор для хитрости и уверток это открывало! Например, можно было б вообще ни монеты не тратить и жить с процентов. Но нет, папаше золото руки жгло. И если б матушка не припрятала монетку, за мной пришли б раньше, ещё когда я не понимал, что мои родители – твари хуже, чем тилвит тег.

Он тяжело сглотнул и тихо добавил осипшим от злости голосом.

– А потом им не хватило денег на подарок любимому наследничку, и папаша весь дом вверх ногами перевернул, но отыскал монету и потратил её. Чувство было – словно тебя ещё раз продали, но на этот раз за айфон твоему младшему брату.

Холли сдавленно вздохнула. Может, и к лучшему, что она не знает, в уплату чего забрали её саму? Смогла бы она жить день за днём рядом с теми, кто променял её на какой-нибудь пустяк?

– Но он же пытался защитить тебя…

– Только делал вид! – резко отрезал Дик. – Есть один только способ не пустить Мари Луид в дом, и ты сама его знаешь. Крики и угрозы к ним не относятся. Он просто хотел, чтоб мои братья и сёстры, такие же глупые, как и он сам, запомнили его поверженным героем, а не мелочным работорговцем!

Холли не выдержала, обернулась и обняла Дика – ибо слов утешения для него не было. Да и чем утешить этого озлобленного волчонка, которого семья предала ещё до рождения? Дик несколько раз дёрнулся, пытаясь вырваться, проворчал под нос несколько ругательств и замер. Он сдавленно и прерывисто дышал у Холли над ухом, она чувствовала, как дёргается его грудная клетка – сплошные кости и острые углы, даже сквозь одежду жёстко.

– Он сам рассказал. Даже врать не стал. Или хотя б молчать. – Дик говорил тихо, рублеными фразами на выдохе, сдерживая рыдания. – Оправдывался, почему не любит. Не пытается любить. Давно я думал – я приёмный. Но я хуже. Проданный.

«Как и я, – мысленно добавила Холли. – Как и я». Кто заключил ту злополучную сделку? Что попросил у этих кошмарных подземных созданий? Мать, после развода уехавшая в Америку, старательно выстроившая новую, спокойную, правильную жизнь? Отец, который медленно спивался год за годом, блуждал по Уэльсу, но нигде не нашёл покоя? Который однажды вернулся в свой дом, только чтобы повеситься на чердаке?

Хоть кому-нибудь принесли счастье дары тилвит тег?

В отдалении снова начал нарастать звон, и Дик дёрнулся, высвобождаясь из объятий.

– Валим, – он обогнул Холли и, схватив её за руку, потянул вперёд. – Кажется, нас ищут.

Свод стал выше, а воздух холоднее и чище. Тихо плескало о камни чёрное подземное озеро, и идти стало труднее – ноги скользили, один неосторожный шаг – и уйдёшь под воду. Мигнули и расцвели звёздочками над головой колючие синие искры – то ли подземные растения, то ли камни, то ли магия. Они отражались в неспокойной тёмной воде, и Холли не могла отделаться от ощущения, что это озеро следит за ними тысячей синих глаз.

Дик, казавшийся неутомимым, со стоном опустился на камни.

– Не могу больше, – прохрипел он и потянулся к воде. – Пить.

Холли едва успела перехватить его руки.

– Если ты во всём прав, – затараторила она, пока Дик не вырвался, – если это настоящие фейри вокруг и мы у них под холмом, то нам нельзя здесь ничего есть и пить! Мы же тогда не вернёмся!

Дик взглянул на неё исподлобья, Холли только и уловила что диковатый блеск в глазах.

– Даже не знаю, что милее: то, что ты веришь в сказки, или в то, что мы отсюда выберемся.

Холли выдержала его взгляд и твёрдо сказала, не отпуская его ладони:

– Мы попытаемся.

– Попытаемся… ага, как же. Я сейчас думать ни о чём не могу, кроме как упасть лицом в эту лужу. И могу поспорить, стоит мне напиться, как тут же захочу есть… жрать, словно меня голодом морили. Сама-то разве не чувствуешь?

Во рту было сухо после выпивки, но желудок спазмами отзывался на любую мысль о еде и воде, и царапины на шее снова начали пульсировать болью. Холли коснулась их, и пальцы окрасились чёрным.

– Фейри боятся железа… нашей крови, – медленно, ловя за хвост ускользающую догадку, произнесла она. – Может, и их чары тоже её боятся?

Дик протянул ей ладонь, и Холли медленно, дрожащими пальцами провела по ней стеклянной подвеской. Кожа разошлась легко – словно была не тоньше папиросной бумаги, и Дик едва заметно выдохнул сквозь сжатые зубы, больше никак не показав, что ему больно. Он смотрел, как чёрная полоса у линии жизни становится шире, как капли скапливаются в ложбинке.

– Пить. Всё ещё хочу пить.

И жадно припал губами к царапине.

Когда он поднял лицо, глаза его всё так же безумно блестели, а рот чернел раной на призрачно-бледном лице.

– Пить.

И Холли бестрепетно провела стеклянным осколком по своей ладони. Дик припал к царапине еще до того, как она протянула ему руку, жадно схватил её, до боли сдавив запястье. Горячие влажные губы скользили по коже, и Холли вздрагивала, страх скручивал нутро.

Он вообще в своём уме?! Не пустит ли в ход зубы, не попытается ли укусить, расстраивать ранку, чтоб получить больше крови? Придёт ли в себя?

Зря она вообще это предложила.

Дик наконец с трудом выпрямился, медленно и тяжело дыша. Подбородок у него был в тёмных пятнах, и он несколько раз машинально облизнул окровавленные губы, а потом содрогнулся всем телом и рывком склонился над чёрной водой озера, выблёвывая кровь и остатки человечьей еды.

Холли тактично отвела глаза и обмотала ладонь шарфом.

Спустя пару минут Дик отдышался и утёр рукавом лицо.

– Ты была права. – Он улыбнулся как ни в чём не бывало, но Холли видела, как тяжело это ему даётся, – чары фейри тоже боятся крови! Не самый приятный способ их разрушать, но что есть то есть!

И, немного помолчав, очень серьёзно добавил:

– Спасибо.

5

Логово Фреда они нашли спустя пару часов, окончательно сбив ноги о камни в подземном лабиринте. Маленькая пещерка, образованная толстыми корнями огромного дерева, могла бы показаться уютной, если б не сладковатый запах гнили вокруг. На земле лежало тряпьё, явно служившее лежанкой, в изголовье стояли небольшой сундучок и плетёная корзина, уже потемневшая от времени.

Стоило коснуться корней, и по ним растёкся зеленоватый свет, словно древесный сок. Холли грустно погладила самое толстое корневище, стараясь не думать, что её брату все пятнадцать лет пришлось коротать здесь, в сырости и темноте.

Такой участи она не хотела – ни себе, ни Дику. И если брата она уже спасти не может, то попытается вытащить хотя бы своего невольного спутника.

– Он так и жил здесь? – Дик огляделся и передёрнулся. Он себе такой судьбы тоже не хотел. – Как зверь.

Холли опустилась на лежанку и, стараясь перебороть отвращение, ощупала жёсткую от грязи ткань, перетряхнула тряпьё, и из складок ей на колени выпал маленький зеленоватый ключ. Против воли она грустно улыбнулась – даже попав к фейри, Фред так и не научился прятать свои тайники. Холли и в детстве легко их разоряла, находя мелкие монетки или леденцы под матрасом.

А может, он специально подкладывал их, зная, что неугомонная сестра туда влезет? Игра, в которую она всё время играла вслепую, а брат – с открытыми глазами.

Холли осторожно подняла ключ и сжала его в кулаке, невидящим взглядом уставившись в землю.

Он знал. Знал, что рано или поздно они доберутся и до неё, знал, что приведут сюда, и подготовил тайник. И подготовил тайник так, чтоб она обязательно нашла, вспомнив детство, потому что его самого рядом уже не будет.

Из задумчивости её вывел болезненный тычок под рёбра. Холли айкнула и возмущённо обернулась к Дику. Тот с кривой улыбкой только руками развёл:

– Ты едва на ходу не заснула. Откуда мне знать, вдруг это тоже чары?

– В следующий раз лучше сначала позови, – проворчала Холли, потирая больное место.

– Лучше, чтоб следующий раз вообще не настал.

Он мрачно кивнул ей на сундучок, и сам отошёл чуть в сторону.

Небольшой, похожий на окованную зеленоватой медью шкатулку, сундучок оказался неожиданно тяжёлым. Держать его в руках было неприятно. Холли словно наяву видела, как она отпирает его, откидывает крышку и внутри на алой обивке находит голову. Вот только воображение никак не могло определиться чью: свою или Фреда.

Пальцы сделались одеревенелыми и непослушными, ей едва удалось провернуть ключ до глухого щелчка. Когда она коснулась крышки, руки дрожали. От страха снова начало подташнивать.

Нет, так она здесь навсегда останется!

Зажмурившись, Холли резко откинула крышку и, задержав дыхание, заглянула внутрь.

Сначала, в зеленоватой тьме, она не поняла, что видит: россыпь чего-то мелкого и неровного на дне. «Мусор какой-то», – мелькнула разочарованная мысль, и Холли едва не застонала от разочарования. Захотелось запустить сундучком в стену: всё ведь сложилось один к одному! Или тайник Фреда всё же в другом месте? Но где?

Едва сдерживая раздражение, Холли поворошила мелкий мусор и едва не вскрикнула, когда укололась.

Это стекло. Неровные осколки, на которые разлетелся бабушкин шар, которые маленькая Холли ещё долго баюкала в ладонях, горюя не столько о памяти о бабушке, сколько о любимой новогодней игрушке.

Фред раздобыл их – всеми правдами и неправдами, сохранил в этой пещере, и ради чего? Он сказал: он собрал подсказки. Все, что нашёл.

Рука против воли взмыла в привычном жесте поправить серёжку, Холли даже ощутила фантомный укол в пальцах, но подвесок так и не коснулась. Стеклянных подвесок из самых крупных осколков ёлочного шара.

Уж не этих ли деталей не хватало Фреду?

Снова заполошно заколотилось сердце: а если б ты не забрала их, а если б они сразу все были у брата, смог бы он вернуться?

Отгородившись от всех чувств, Холли медленно сняла серёжки, отцепила от подвесок швензы. Под подозрительным взглядом Дика опустила осколки в шкатулку. В полумраке, на тёмном дереве они казались кусочками льда.

– А теперь сложи из этого слово «вечность», Кай, – пробормотала Холли себе под нос.

Не ждал же Фред, что она сможет восстановить шар таким, как он был прежде? Тут только чары и могли бы справиться!

Холли сделала несколько медленных глубоких вздохов, как учил её психотерапевт в Америке, отгоняя панику. Терять нечего. Спешить… есть куда, но эти осколки – единственная нить Ариадны в подземных лабиринтах тилвит тег, и, если Холли не разгадает их загадку, надежды уже не останется.

Она разровняла землю у ног и аккуратно высыпала на неё осколки, чтоб они не разлетелись в темноту.

– Что ты делаешь? – Напряжения в голосе Дика было больше, чем любопытства.

– Пытаюсь понять, какую подсказку имел в виду мой брат.

– Тогда удачи. – Он скрестил руки на груди и криво ухмыльнулся.

Холли бездумно передвигала осколки, искала стыки, хоть и понимала, как это глупо – осколки шара не собрать на плоскости. Единственное, что она могла сделать – сопоставить части, которые, возможно, когда-то были рядом.

Собрать слово «вечность» было бы проще.

Блики и тени скользили по матовому стеклу, и поначалу Холли казалось, что это размытое отражение её пальцев, но нет, осколки отражали что-то – кого-то – кого здесь не было. Холли прищурилась, склонилась ниже, вглядываясь в размытые очертания людей, в жесты и лица. Одно из них, повторяющееся чаще всех, всколыхнуло память и заставило склониться ещё ниже.

– Бабушка?..

Едва Холли выдохнула слово, как окружающий мир разлетелся на осколки – белые матовые осколки, и в каждом теперь мелькало одно и то же лицо.

Бабушка вешает шар на ёлку, мягкие кудри, мягкие руки, мягкая улыбка. У её ног – Холли, совсем ещё малютка (до чего странно смотреть на себя сквозь время!). Бабушка гладит её непослушные волосы и говорит: «Запоминай, радость моя, каждый год должен висеть в доме этот шар, и пока будет так, не придут к нам никакие беды, никакие незваные гости».

«Но, бабушка, – морщит носик маленькая Холли, – шар висит, а незваные гости приходят к Фреду! И они щипаются!»

«Ну что ты, милая. Если их знают в доме, то это гости званые. Пусть и не всеми».

Странная угловатая женщина смотрит на бабушку так пристально, словно разглядывает невиданное насекомое.

«Хорошо, – говорит она наконец. – Я помогу тебе и тем самым верну долг. Ты забудешь обо мне – и лицо, и истинное имя».

«Идет. – Бабушка нервничает, комкает в пальцах край старого шарфа (Холли его помнит, бабушка до самой смерти куталась в него, хоть он и истончился от времени). – Сделай, как я прошу, и я забуду о тебе».

Улыбка женщины сулит недоброе. В её ладонях снег, и он не тает. Женщина разравнивает его, щедро сыплет сверху мелкое и белое – соль. Роняет к снегу сморщенные красные ягоды рябины и безжалостно давит их. Почему-то смотреть на это жутко до тошноты. Снег краснеет, словно в него щедро плеснули кровью.

Но придёт и её черёд.

Женщина надрезает ладонь бабушки, и та даже не вздрагивает от боли. Сухие длинные пальцы, похожие на паучьи лапки, сдавливают ладонь, и кровь капает в смесь соли, снега и рябины.

И она белеет.

И только когда последнее красное пятнышко растворяется в матовой белизне, женщина отпускает бабушку. Делает снежок, нежно оглаживает его ладонями, и он блестит, словно не из снега, а из полированного льда.

Или стекла.

«Я заперла твой долг за солью и рябиной, и пока он заперт, никто не отыщет тебя, чтоб его стребовать».

Стоит шару лечь в бабушкины ладони, как взгляд её на мгновение становится стеклянным и пустым. Она смаргивает, смотрит удивлённо на странную женщину, улыбается неловко:

«Прошу прощения, мы знакомы? Что-то совсем запамятовала».

Странная женщина улыбается и молчит. Лгать она не может.

Бабушка стоит у входной двери, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. За её спиной мерцают гирлянды в гостиной, носится Фред – ему лет пять, не больше. С улицы доносится хохот и нестройная песня, визитёры уже пьяны. Бабушка отвечает им – и Холли узнаёт ровные строчки песни вассейлинга. Голос бабушки спокоен и силён, и если б Холли пришлось состязаться с ней, она б проиграла сразу.

Но и она сбивается и бледнеет, строка рассыпается ворохом слов. На улице запинку встречают взрывом смеха, и тут же град ударов обрушивается на дверь. Бабушка отшатывается в ужасе, в глазах отражается отчаяние. Она оглядывается на гостиную, и Холли разделяет с ней её знание: если они войдут, всё будет разрушено. Если они войдут, всё будет потеряно.

Мимо снова проносится Фред.

Бабушка выпрямляется и произносит строку заново, чуть её изменив. Голос её дрожит.

«Убирайся прочь, Мари Луид, – вплетает в старые рифмы она. – Ничего ты не получишь в этот год».

Тишина снаружи такая, словно там никого и не было вовсе. Бабушка устало прижимается лбом к двери, по деревянному полотну ползёт трещина, и редкие снежинки летят сквозь неё.

Одно и то же, снова и снова. Бабушка стоит перед дверью и поёт. Меняются слова, меняется её лицо. Разглаживаются морщины, яркий медный цвет возвращается в мягкие кудри. Время разматывается назад, спешит к истоку, к самому началу истории, и каждый год повторяется и повторяется одна картина: Мари Луид приходит потребовать долг, бабушка её не впускает.

Даже когда Фред ещё не родился, даже когда отец Холли и сам был ребёнком.

Что же ты попросила у них, гадает Холли, кого ты им пообещала?

Получается, не Фреда. Получается, не меня.

Вот она, совсем ещё молодая, рыжая, баюкает младенца на руках, и столько нежности в её улыбке, столько счастья и затаённого страха. Тёмная вуаль вдовы откинута назад, и Холли пытается вспомнить, а что она знает о деде? Слишком давно умер, даже фотографий не осталось.

Бабушка больше не выходила замуж. И других детей у неё больше не было.

Только сын, первенец, которого она так и не отдала Мари Луид.

Тилвит тег танцуют в свете майской луны, цветут терновник и бузина, и плывёт в ночи их запах, густой и сладкий, опьяняющий сильнее вина. Белых цветов вокруг столько, что кажется – это снег.

Круг танцующих распадается, когда смертная шагает к ним. Она тонкая и высокая, и даже под бледным светом луны её кудри горят рыжиной. Смешки и шёпот тилвит тег похожи на крики птиц и шорох листьев:

«Какая она красивая! Какая она смелая! Пусть танцует с нами! Мы дадим ей платье, самое нарядное из платьев! Мы дадим ей корону, самую чудесную из корон!»

Они окружают её, тянутся к ней, пытаются втянуть в бесконечную пляску, но смертная только смеётся, отмахиваясь и от платья из мягкой, словно лунный свет, ткани, и от короны, усеянной алмазами, словно росой.

«О нет, добрые соседи, – улыбается смертная. Глаза у неё черны от тоски. – Я пришла не плясать с вами ночь напролёт. Я пришла заключить сделку!»

«Но сделки скучны, а ночь слишком хороша, – кругами расходится шёпот по толпе тилвит те. – Танцуй с нами, веселись с нами, а когда рассвет окрасит белые цветы в розовый, мы заключим с тобой сделку».

«О нет, после ночной пляски я вернусь в мир людей, а там пройдёт не один десяток лет. И зачем мне тогда сделка?»

Она делает шаг назад, но тилвит тег смыкаются за её спиной, а к ней выходит самая высокая из добрых соседей, черноволосая, с глазами, которые горят как угли.

Аннуил.

Холли кричит, но здесь у неё нет ни тела, ни голоса, и никто не слышит её, даже она сама.

«Хорошо, смертная, – говорит Аннуил и улыбается так сладко, как пахнут терновник и бузина. – Мы действительно добры и заключим с тобой сделку, хотя ты и испортила нам праздник своими скучными проблемами. Чего ты хочешь?»

Смертная пьяно улыбается.

«Хочу, чтоб мой возлюбленный полюбил меня больше всего на этом свете. Хочу, чтоб и дня он не мыслил без меня. Хочу, чтоб взял в жёны и до конца своих дней оставался со мной!»

Аннуил смеётся, и её смех похож на потрескивание углей в костре.

«Так скучно и просто! Развлеки нас, маленькая смертная, не отвергай наших даров, спляши с нами – обещаю, вернёшься день в день и не часом позже! Развлеки нас, и я исполню твоё желание, а в обмен возьму твоего первенца. Он будет так же прекрасен, как и ты, и мы сделаем его одним из нас».

Остальные подхватывают её слова:

«Развлеки нас, спляши с нами, развлеки нас!»

И смертная соглашается. Позволяет надеть на себя платье, белое, как саван и лунный свет, позволяет увенчать короной, больно сжимающей виски. Они становятся паутиной и колючим терновником, и тилвит тег предвкушают и страх, и слёзы, и крики. Но смертная улыбается, ни взглядом, ни жестом не показав ни боли, ни отвращения, и смертная пляшет вместе с ними, а в глазах её горит надежда.

Под утро смертная уходит, ступни её сбиты в кровь.

Счастье её продлится меньше года.

Тилвит тег всегда расплачиваются фальшивым золотом.

Дик резко дернул Холли за плечи, и она едва не ударилась головой о стену. Перед глазами ещё мелькали смутные образы и радужные круги, словно она слишком долго смотрела на свет.

– Со мной всё в порядке, – охрипшим голосом пробормотала она.

– Вообще непохоже! – Тем не менее её плечи Дик отпустил. – Ты едва носом в осколки не ткнулась! Так хотелось их потом изо лба выковыривать?

Холли провела дрожащей рукой по лицу, только сейчас ощутив, как саднят несколько новых царапин.

– Я потеряла сознание? Надолго?

Дик как-то слишком пристально на неё посмотрел.

– Ты склонилась над осколками и сразу же начала заваливаться вперёд. Я едва успел тебя подхватить.

Холли едва выдавила слабую улыбку:

– Спасибо.

Значит, жизнь бабушки промелькнула перед ней за считаные доли секунды. Ей до сих пор было не по себе, в ушах так и звучали и голос молодой бабушки, сильный и глубокий, и голос Аннуил, её жуткий смех.

Холли снова склонилась над осколками, но теперь они отражали только тёмные пятна – её саму. Всё ещё раздумывая над увиденным, она подобрала осколки-подвески и вернула их в серьги.

– Ну? Ты узнала что-нибудь?

Голос Дика подрагивал от хищного нетерпения, и он не спускал взгляда с её лица.

– Не то, что я хотела бы знать. – Холли грустно улыбнулась и сгребла осколки обратно в шкатулку, хоть и понимала – вряд ли Фред ещё сможет взять её в руки. – Бабушка заключила сделку с тилвит тег – неслучайно, не по недомыслию. Она сама пришла к ним, она позволила им потешаться над ней – лишь бы они исполнили желание.

– Что хоть хотела? Надеюсь, что-то крутое?

– Замуж. Она хотела любви деда. И даже получила её… вот только он погиб, ещё до рождения сына. Лучше бы она попросила золото. Его бы хоть дольше хватило.

Она попыталась обернуть всё в шутку, но Дику совершенно не хотелось смеяться. Какой-то жуткий огонёк полыхал в глубине его глаз, и Холли было не по себе от его жадного любопытства, больше похожего на допрос. Но прежде, чем он ещё о чём-то ее спросил, Холли судорожно вздохнула, пытаясь сдержать слёзы:

– Всё из-за меня. Фред достался им тогда из-за меня! Понимаешь, она десятки лет гоняла их от своей двери, десятки лет эта чёртова кляча оставалась с носом, бабушка даже нашла способ навсегда отвадить её от дома, а потом я всё испортила!

Словно корочка на гноящейся ране лопнула – застарелая, разъедающая вина хлынула наружу, выходя слезами и тихим нутряным воем. Холли плакала, проклиная себя, до боли, до крови сжимая в ладонях подвески-осколки.

Ничего нельзя было исправить.

Оставалось только себя наказывать.

Дик снова тряхнул её за плечо, сжал горячими ладонями заплаканное лицо, заставляя посмотреть на себя.

– О чём ты? Я не понимаю!

– Одна из добрых соседей сделала бабушке шар, – жарко зашептала Холли, время от времени шмыгая носом, – большой и красивый ёлочный шар. И сказала: пока он цел, долг заперт, её не найдут. А потом я разбила шар. Понимаешь? Всё из-за того, что я разбила шар!

Ниточка крови горячо зазмеилась по ладони, и только тогда Холли с трудом разжала пальцы.

– Она хоть пыталась вас защитить. – Дик даже не стал скрывать злую зависть, звучащую в голосе. – Хоть и была дурой. Пообещать внуков за мужика? Только девки на это способны!

Он презрительно фыркнул. Наконец он улыбался, и это была неприятная улыбка, словно его утешало, что сделка бабушки Холли оказалась ещё глупее и ничтожнее, чем сделка его отца. Словно только горе и отчаяние Холли позволяли ему испытывать к ней тепло.

– Не внуков, – тихо отозвалась Холли, погружаясь в воспоминания. Голос её звучал, как слабое далёкое эхо. – Первенца. Они всегда просят первенца.

Улыбку с лица Дика как волной смыло. Он зло прищурился и быстро встал.

– Вот, значит, как, – сухо сказал он. – Что ж, тебе я помог, пора помочь себе самому.

Он шагнул прочь из логова Фреда, и Холли едва успела вскочить и схватить его за локоть.

– Дик, постой! Я же обещала помочь тебе!

– Помочь? – Он резко вырвал руку из её пальцев. – Ты так и не поняла? Ты ничего не можешь сделать с тем, кого им обещали! Не тебя, вот и радуйся! Ищи выход из холма, убегай, оглядывайся, шарахайся от каждой тени! Ты ничего не можешь сделать для меня!

Он быстро направился в темноту и на самой границе слабого света оглянулся через плечо и бросил презрительно:

– Зря вообще поверил тебе. В тебя. Позабочусь о себе сам. Не в первый раз.

И растворился в темноте, словно уже стал фейри. А Холли так и осталась стоять у корней древнего дерева и слушать, как натужно и больно колотится сердце.

6

«В обмен возьму твоего первенца. Мы сделаем его одним из нас».

«Ты ничего не можешь сделать с тем, кого им обещали. Не тебя, вот и радуйся».

Не тебя.

Тилвит тег не могут лгать и нарушать обещания, только выворачивать их наизнанку, подменять золото правды сухими листьями обмана. Не разгадал их фразу, не поймал на увертках – сам виноват.

Они взяли первенца, как и обещали. Когда разбился шар, они пришли к дому, где осталось обещанное им, и взяли Фреда – первенца от первенца. И правда, зачем им серый и скучный клерк? Яркий симпатичный подросток – добыча куда приятнее.

А Холли, маленькая глупая Холли, пришла к ним сама, пришла вместе с ними, смеясь и распевая их песни. Что ж, они неплохо повеселились за её счёт, но всему должен быть предел.

Стаей диких кошек скреблась внутри обида на Дика. Он шёл с нею, пока верил, что и у неё нет шансов, как и у него самого. Ждал, что она поймёт и отчается, и смирится, как давно смирился он. Но стоило выясниться иному, стоило ему узнать, что у Холли есть шанс выбраться, – и он возненавидел её так же, как ненавидел и тилвит тег, и семью. Просто за то, что ей «повезло».

Разве это было справедливо?

Одной идти в темноте подземья вдвойне страшнее, и только злость согревала и вела вперёд. Холли кусала губы, часто смаргивала и старательно себя накручивала. Уж лучше злиться на тилвит тег, на их обман, на их фальшивые дары, чем снова расплакаться, жалея себя и ненавидя.

Интересно, сможет ли она снова увидеть Фреда и попросить у него прощения?

На бабушку не было ни злости, ни обиды. Пусть она и сглупила, заключив сделку, но она защищала семью, сколько могла и немножечко дольше. Жаль, что из-за глупых потомков всё пошло прахом.

…Да где же выход из этого чёртова лабиринта?!

Когда Холли решила, что заблудилась окончательно, стена разошлась перед ней, и льдистый белый свет обжёг глаза.

– А вот и наш цветочек! – раздался торжествующий голос Аннуил, и в плечи снова впились когтистые пальцы.

Холли поволокли куда-то, а она даже не могла понять куда – глаза слезились, ресницы слиплись, и милосерднее было б не пытаться разомкнуть веки – даже сквозь них свет обжигал.

– Я хочу видеть Мари Луид! – сдавленно воскликнула Холли, даже не пытаясь вывернуться из чужих рук, едва поспевая за размашистыми шагами конвоиров. – Я хочу увидеть господина прошедшего года!

Ее отпустили, и Холли привалилась к сухой и холодной кладке стены, тяжело пытаясь отдышаться. Страх клокотал в горле.

В голосе Аннуил звучало зловещее обещание:

– О, не переживай, цветочек. Увидишь, непременно увидишь.

Когда её довели до огромного зала, залитого холодным светом, Холли уже приноровилась к нему и лишь слегка щурилась. Высокие колонны напоминали древесные стволы, уходящие в темноту свода, пол казался гладким льдом, синим до черноты. Несмотря на яркий свет, в зале только двое отбрасывали тени – сама Холли и Дик, спокойно сидящий у ног Мари Луид.

Он встретил её кривой усмешкой и тут же опустил глаза.

Холли не сомневалась, как Дик решил позаботиться о себе. В конце концов, ему теперь не с чего испытывать к ней тёплые чувства.

Прежде чем хоть кто-то открыл рот, Холли крикнула:

– Мари Луид! Я знаю сделку моей семьи! У тебя нет прав ни на меня, ни на моего брата! Я требую: отпусти нас!

Мёртвая кляча повела черепом, ослепительно-белым, словно искусно слепленным из первого снега, и шагнула к ней навстречу. Стеклянные глаза горели жутким зеленоватым огнём. Их разделяло полтора десятка шагов, и чем ближе подходила Мари Луид, тем прозрачнее она становилась. Её контуры пошли зыбью, и рядом с Холли остановился Дэлвин – весь белый, словно лишённый цвета, в странном костюме из переплетения листьев и ветвей, в длинном плаще с мягкой опушкой то ли меха, то ли снега. Единственным цветным пятном в его облике был венец – ярко-зелёный венец из остролиста с алыми, словно кровь, ягодами.

Он протянул руку, чтоб коснуться щеки Холли, и она отшатнулась.

– Как ты можешь требовать Холли, – ровным и безэмоциональным голосом Мари Луид проговорил он. – Ты наша Холли и брат твой наш вы нам обещаны мы вас забрали.

Монотонная интонация убаюкивала и путала мысли. Холли потрясла головой, отгоняя чары, больно прикусила щёку, и, когда во рту появился солоноватый привкус, разум снова прояснился.

– Нет, не ваша и никогда не была. Спроси у своей Аннуил, что она обещала – взять первенца! Первенцем был мой отец. Более ни на кого у вас не было права!

Сзади пахнуло жаром и запахом горячей смолы – таков был гнев Аннуил, но, прежде чем она успела возразить, Дэлвин вскинул ладонь.

– Если б мы забрали вашего отца не было бы ни тебя ни брата маленькая Холли а потому вы наши.

Холли хрипло рассмеялась. Жуткая, кривая логика фейри была так же опасна, как их чары.

– А что ж не забрали? Не смогли? Так разве моя в этом вина, что жертва оказалась вам не по зубам! – Она шагнула к Дэлвину, приподнялась на цыпочки, чтоб шипеть прямо в его лицо: – Когда вы пришли в первый раз, отец был ещё жив. Вы могли забрать его, вы должны были забрать его, и это соответствовало бы слову и духу сделки! Тридцать лет спустя? Так что с того! Ни слова в сделке не было сказано о сроке, ни слова!

– Ты не можешь этого знать мале…

– Я знаю! – Холли вся дрожала от злости и адреналина, гнев огнём растекался по венам. – Я видела, своими глазами всё видела!

Что-то мелькнуло в белёсых глазах Дэлвина, и на мгновение он устало опустил веки.

– Если б мы не были в своём праве мы не нашли б дорогу к твоему дому маленькая Холли. Мы взяли первенца в нём ибо первенец был нам обещан. Жаль ты не пошла тогда со мной маленькая Холли тебе бы понравилось вечно петь в моей свите.

Он шагнул назад и так же неторопливо вернулся на прежнее место. Дик всё так же неподвижно сидел на полу, только сверлил Холли злым завистливым взглядом. Дэлвин снова заговорил, и его голос растёкся по залу:

– Я признаю твою правоту Холли ты пришла сама Холли ты можешь уйти сама. Ты можешь забрать своего брата если сможешь вывести его из холма. Никто из нас не вправе задерживать тебя или чинить тебе препятствия.

И когда Холли уже облегчённо выдохнула, празднуя победу, он продолжил:

– Есть ли что сказать тебе Аннуил?

– О да! – Она вырвалась в центр зала, самая яркая искра самого большого костра. – Дик! Проданное дитя, посмотри на то, кем ты можешь стать, – Аннуил легко взмахнула рукой, и Холли с болезненной ясностью поняла что то, что она прежде считала ледяной глыбой, на самом деле Фред, густо оплетённый чарами. – Посмотри и скажи, желаешь ли ты себе такой судьбы?

Дик жадно подался вперёд, лицо осветилось надеждой.

– Нет, моя госпожа!

Аннуил довольно улыбнулась:

– Вот тебе моё обещание, проданное дитя: ты избежишь такой судьбы, если выполнишь мою волю.

– Всё, что прикажете.

На лице Аннуил было написано такое неприкрытое торжество, что Холли замутило. Она уже догадывалась, к чему всё идёт, и медленно пятилась к Фреду.

– Помешай ей уйти, – почти нежно выдохнула Аннуил. – Я хочу, чтоб они остались здесь навсегда.

Дик улыбнулся с мрачным, злым удовольствием.

У Холли не было ни малейшего желания проверять, на что он способен, она рухнула на колени рядом с Фредом, принялась тормошить его, но лёд, коркой покрывший каменное тело брата, был слишком толстым.

– Фред, ну пожалуйста, – она почти плакала.

Стоило бежать без брата, он же сам говорил, ему не помочь, он слишком давно мёртв. Но как найти в себе силы снова подвести его, оставить здесь, среди монстров? Когда на Холли упала тень, она испуганно вскинула голову. Дик улыбался.

– Я даже не буду просить прощения, потому что это справедливо.

Она медленно поднялась, до боли выпрямив спину и развернув плечи, вскинула подбородок.

– Справедливо прислуживать им, как собачка? Думаешь, хоть они тебя будут любить? – Её голос льдинкой звенел от злости.

Дик дёрнулся, как от пощёчины, в прищуренных глазах полыхнула злость.

– Справедливо, что ты тоже здесь останешься!

Он ударил в живот резко, почти без замаха. Холли не уклонилась бы, даже если б попыталась. Она согнулась пополам, пытаясь глотнуть воздуха, боль обожгла нутро белым огнём. Следующий удар пришёлся в лицо, в голове зазвенело. Холли упала на колени, схватилась за лицо, и пальцы потемнели от крови.

Кажется, нос всё же был цел. Дик бил даже не вполовину силы – зачем, если Холли и этого хватило. Дик схватил её за волосы на затылке, заставил поднять голову, прошептал в окровавленное лицо:

– Наверное, достаточно было бы тебя связать, но – какая жалость! – у меня нет верёвок. Или сломать тебе ноги. Но я всё же не хочу делать тебе больно – ты хотя бы хотела мне помочь, хотя бы пыталась быть ко мне доброй, – вот только ни стыда, ни сожаления в его голосе не было, и взгляд стал спокойным и расчётливым. – Просто поклонись моей госпоже и пообещай служить ей вечно. Ты даже с братом останешься.

– О, цветочек, – усмехнулась Аннуил, – ты останешься с нами! Разве ты нас не любила?

Холли тяжело сглотнула и прикрыла глаза. Что её ждёт, даже если она выберется из-под холма? Пустой дом и монотонные дни, даже друзей в городе у неё не осталось – единственные, кого она впустила в своё сердце, оказались коварными тилвит тег. Не лучше ли сдаться? Не лучше ли остаться здесь с ними, с Дэлвином и Аннуил?

Чтобы день за днём они обратили её дружбу в рабскую привязанность, а её саму – в кошмарное и уродливое создание.

Своих друзей она предпочтёт помнить людьми.

– Нет, – едва шевеля распухшими губами, пробормотала Холли, сама не зная, кому отвечает: Дику или Аннуил. – Никогда.

И тогда Дик ударил её головой о заледеневшего брата. Навалилась темнота, уши заложило, и словно сквозь вату Холли слышала грохот пульса. А потом мир поплыл и перевернулся, болезненная хватка на волосах исчезла.

Если она и провалилась в обморок, то на пару секунд, не больше. Затылок пекло, пелена перед глазами медленно распадалась на клочки тумана. Холли села на полу, коснулась затылка и зашипела от боли. Влажно и горячо, пальцы снова измазало кровью.

Откуда-то сверху донесся сдавленный стон.

«Больно же мне, почему стонет кто-то другой?» – тяжёлые, отупелые мысли ворочались медленно, как снежные валуны. Холли подняла глаза, несколько минут равнодушно смотрела, как огромное каменное чудовище сжимает голову Дика, того и гляди раздавит, как гнилой орех. Она не сразу поняла, что это Фред его держит. Фред, ещё минуту назад застывший глыбой под слоем льда.

Холли снова коснулась затылка, и новая вспышка боли помогла вернуть мыслям ясность.

Кровь, конечно же. Дик разбил ей голову, и кровь попала на лёд, и чары спали.

Как всё просто.

Только очень, очень больно.

С трудом Холли встала, её пошатывало, голова кружилась. Она положила ладонь на каменную руку брата, и тот вздрогнул, отшатнулся от её окровавленных пальцев. Холли поспешно вытерла руки об одежду.

– Фред, отпусти его.

Голос звучал немного гнусаво, шевелить губами было больно. Холли провела языком по зубам и обрадовалась, что все целые, не шатаются. И хорошо, а то услуги стоматолога ей были б не по карману.

Боже, о чём она думает?!

– Фред, пожалуйста!

Он неохотно ослабил хватку, но Дика не выпустил.

– Я всё слышал. Слышал, что господин прошедший год отпустил тебя. Что запретил остальным тебя задерживать. А этот щенок решил выслужиться. Я сразу говорил – не стоит тащить его с собой.

Хотелось закрыть глаза и осесть на пол, свернуться клубочком и спать, долго-долго, чтобы всё обернулось сном. Хотелось очутиться дома, в объятиях пледа, с книжкой на коленях.

Хотелось, чтобы все получили по заслугам.

– Ты прав, – через силу улыбнулась она. – Не надо было. Поэтому оставь его своей судьбе.

Фред, помедлив, всё же послушался, легко отбросил Дика прочь. Он даже не попытался встать, только приподнялся на локтях, со злобой и отчаянием взглянул на Холли и отвернулся. Он и так понял то, что Холли не стала договаривать.

Смерть – милосерднее рабства у тилвит тег.

Холли оперлась на плечо Фреда, и они побрели прочь из ледяного зала. Больше никто не заступил им дорогу. Лицо Дэлвина так и осталось равнодушным, Аннуил даже не скрывала досады. Уже в спину им она бросила:

– Сделка вашей бабушки закрыта, проданные детки.

Когда-то давно в детстве Холли мечтала, что прекрасные фейри заберут её в свой чудесный мир и сделают её равной себе, обучат танцам и чарам. Сейчас же она радовалась, что уносит ноги из их волшебного мира – целой и почти здоровой.

За очередным арочным проёмом каменные стены сменились деревянными панелями, а колдовские огни – стеклянными бра. В желтоватом свете ламп Холли не сразу узнала гостиную, где всего несколько часов назад наряжали Мари Луид.

Кажется, выбрались.

От напряжения гудели мышцы, тупая боль пульсировала в затылке. Здесь, на пороге обыденного мира, Холли стало особенно страшно. Она не верила, что всё так легко закончится.

Вот просто обязан быть какой-то подвох.

Она вслушивалась сильнее, присматривалась внимательнее, но всё было тихо и обычно.

Слишком тихо и обычно.

В прихожей, у самой двери, Фред остановился.

Холли тут же вскинулась:

– Что-то не так?

Фред аккуратно обнял её, каменные руки сомкнулись за спиной, не касаясь одежды.

– Спасибо, мелкая, что забрала меня. Спасибо, что не оставила коротать вечность в таком виде. Я хочу лишь одного, чтобы ты помнила, всегда помнила: я люблю тебя. Люблю тебя и никогда не держал на тебя зла. Как мне жаль, что я не сказал тебе этого раньше.

Холли встревоженно подалась к нему, привстала на цыпочки. От страшного осознания голос охрип:

– Фред?

Он растянул каменные губы в улыбке, но глаза остались печальными.

– Ты и так сделала для меня больше, чем это возможно. Вырвать у фейри их добычу – это, пожалуй, сложнее, чем… – Он замялся, пытаясь подобрать подходящее сравнение.

– Чем у заказчика выбить увеличение бюджета на проект? – через силу пошутила Холли, часто смаргивая слёзы.

Когда ничего уже не исправить, лучше шутить, чем рыдать.

– Именно так, – улыбнулся Фред.

Каменные губы легко коснулись её лба, и Фред распахнул перед ней дверь. За ней переливался огнями и гирляндами родной город.

Она обняла его, до боли вжимаясь в каменное тело. Слов не было, но она выдавила через силу:

– Не оставляй меня! Мне так тебя не хватало.

Каменные руки невесомо коснулись её волос.

– Помни, что я люблю тебя. И не вини себя ни в чём.

Она вышла первой, на негнущихся ногах спустилась по ступенькам, полной грудью втянула холодный и влажный запах улицы с резким привкусом бензина. Обернулась, чтобы взглянуть на брата.

В дверях застыл камень. Самый простой серый валун, отдалённо похожий на менгир – такой же гладкий и высокий. Ничего в нём не напоминало Фреда.

Холли зажала рот рукой, но плач всё равно прорвался – сдавленным стоном, безмолвным криком.

Второй раз смириться с потерей было ещё тяжелее.

Она брела по улицам, не различая огни сквозь пелену слёз, и вместе со слезами медленно уходила застарелая боль, гноящаяся вина. Что-то холодное и влажное коснулось расцарапанной шеи, и Холли машинально схватилась за серёжки, и подвески не оцарапали ей пальцы. Они таяли – тонкие льдинки исходили мутными каплями, как слезами, и вместе с ними таял ещё один незримый осколок – в сердце.

И когда Холли вернулась в пустой и тихий дом, они растаяли окончательно.

Перед подачей подогреть

Каждый октябрь начинается одинаково – он привозит сюда новую девицу. «Я подарю тебе осеннюю сказку», – говорит он. Одетый в золото перелесок, подступающий едва ли не к стенам викторианского особняка, сонное озеро, маленький сад вокруг ажурной кованой беседки – какая же романтическая дурочка откажется? Беспечными мотыльками они слетаются на огоньки свечей в тыквах, совершенно одинаковые, какими бы уникальными сами себе ни казались.

Мне остаётся только следить издали и подогревать в груди гнев – очень аккуратно, чтобы не закипел раньше времени.

Одно меня утешает: закончится всё тоже одинаково.

В ночь Хеллоуина.

– Ваш особняк настоящее произведение искусства! – Она улыбается, и сквозь толстые линзы очков глаза её кажутся шариками из стекла. – Даже удивительно, профессор, что я раньше ничего о нём не слышала. Мне казалось, я собрала упоминания обо всех шедеврах викторианского стиля.

Он сдержанно улыбается, позволяя ей любоваться домом (моим домом!). Он спокоен – но я-то знаю, что он только кажется таким: пальцы монотонно перебирают бахрому синего шарфа, и в скупом осеннем свете то и дело тускло блестит обсидиан в перстне на безымянном пальце.

Злое удовлетворение разгорается каждый раз, как я вижу свой подарок на твоей руке. Милый, вспоминаешь ли ты обо мне каждый раз, как пытаешься поправить перстень, глубоко впившийся в кожу?

– Неудивительно, Грета. Первый владелец никогда не любил излишнего внимания, и потому приложил немало усилий, чтобы о его доме знало как можно меньше людей.

Она оглядывается, смешно вздёргивает белёсые бровки:

– Даже в Марфилде? Кажется, до города не так уж и далеко.

– Пешком не доберётесь. Тем более, – он прячет руки в карманы, – по ближайшей окраине в сороковых годах прошёлся пожар. Отстраивать её не стали. Кстати, возможно, вас заинтересуют руины церкви – они, должен сказать, довольно неплохо сохранились.

– Год постройки не припомните? – деловито уточняет Грета и тут же лезет в сумку за записной книжкой. – Вряд ли я встречу здесь викторианскую готику – всё-таки Марфилд слишком мал, но взглянуть всё равно интересно. А вы там были?

– Помилуйте, Грета, – он тихо посмеивается, – разве есть у меня время гулять по развалинам? Чудо, что в университете идут мне навстречу – да ещё и посреди семестра.

Врёт. Потирает подбородок, щурится, пряча взгляд за густыми золотистыми ресницами. Как я любила раньше этот его жест, как трепетало сердце, когда он смотрел на меня с таким прищуром… Интересно, помогло бы мне, если б я знала, что так его тело разоблачает ложь?

Она быстро черкает в записной книжке на весу, вскидывает голову, снова разглядывая дом, и добавляет ещё пару записей. Я могла бы заглянуть ей через плечо – но зачем? Она всего лишь очередная девица в череде миловидных лиц, ни к чему мне узнавать её, ни к чему привязываться и жалеть.

Пусть ей и суждено стать последним звеном в цепи, что тянется уже без малого шестнадцать лет.

– Я всё равно собиралась в Марфилд, так что по дороге загляну и к руинам.

Он напрягается, быстро опускает колючий, вспыхнувший раздражением взгляд.

– Я взываю к твоему благоразумию, Грета, – отрывисто говорит он, – Марфилд не лучшее место для юной девушки. К тому же идти одной через лес опасно.

– Но вы же одолжите мне «Форд»? – обезоруживающе улыбается Грета. – Я так хотела заглянуть в городские архивы! Ведь не может быть, чтоб не осталось статей ни о первом владельце вашего особняка, ни об архитекторе!

– Возможно, я смогу найти то, что вас интересует, в семейном архиве.

– О, спасибо! Но лучше объединить усилия, не так ли?

Ему уже не удаётся скрывать раздражение:

– Разве ты приехала сюда не ради архитектуры особняка? – Голос его низок, того и гляди сорвётся на рык. Хотела бы я увидеть это! Ну, любимый, давай, напугай её, чтоб сбежала! Где новую найдёшь в канун Хеллоуина? В канун последнего Хеллоуина?

Он осекается, опомнившись. Зачем волноваться, что её увидят и запомнят в городе, если совсем скоро даже допросы федералов станут для него не более чем досадными мелочами?

– А впрочем, Грета, как хотите, – тёплая улыбка возвращается на его лицо, краешком задевает глаза. – Думаю, вам хватит времени изучить и особняк, и город. Но, может, стоит для начала отдохнуть с дороги?

Она радостно кивает, словно и не заметила вспышки его раздражения. Кладёт ладонь на галантно предложенный локоть и вместе с ним поднимается на крыльцо. Ступени слегка поскрипывают под их шагами.

До меня доносится её щебет:

– В таком шикарном особняке должна быть просто фантастическая ванная комната! Уже не терпится её увидеть!

Восторженная дурочка.

Слишком восторженная, слишком дурочка.

Такие только в дурных пьесах бывают.

Они скрываются за двустворчатыми дверями, и витражные стёкла щедро рассыпают разноцветные отблески по ступеням. Я же пока не спешу вслед за ними – в родных и любимых стенах слишком уж сложно сдерживать гнев.

Давать же ему волю ещё слишком рано.

С каждым днём я становлюсь сильнее. С каждой ночью яснее вижу, ярче чувствую, быстрее мыслю. Осень наполняет меня влажным, туманным дыханием, чтобы потом увенчать в последнюю ночь октября.

И потому приходится их сторониться – он может заметить меня. О, я же не хочу испортить сюрприз? Я готовила его шестнадцать лет – ненавидела, злилась, рыдала от бессилия, планировала.

Плела собственные чары.

Взывала к земле, стенам, камням – всему, что когда-то было моим.

Нужно ещё немного терпения – как особого ингредиента в рецепте, чтобы тесто не опало. О, выпечка всегда мне удавалась! Меня завораживала строгая выверенность рецептов: соль, сахар, сода на кончике ножа. Взбивать до белизны, оставить в тепле.

Вот и с местью так же.

И плюньте в лицо тому, кто сказал, что она хороша холодной.

Если костёр из чувств, что подогревал её, погаснет и угли его подёрнутся пеплом, то месть потеряет вкус.

Я не для того ждала шестнадцать лет, чтобы ею не насладиться.

По утрам он гуляет с нею в саду, пьёт кофе в беседке, и мягкий туман с озера ползёт к стенам особняка, ластится к окнам. Над чашкой Греты поднимается пар, и она сдувает его, слушает своего ненаглядного профессора, не отводя глаз. Я редко вижу её днём – она почти не покидает дома, если и выходит в сад, то только для зарисовок того или иного фрагмента фасада.

Мне начинает казаться, что особняком она увлечена куда искреннее, чем моим возлюбленным.

Его же я вижу куда чаще – для подготовки к ритуалу приходится посбивать ноги, не правда ли, милый? Как ты, наверное, жалеешь, что нет у тебя доверенного помощника, которому можно поручить самое противное! Но моих ошибок повторять ты не станешь – и не позволишь никому выведать, к чему же ты так стремишься.

Чтобы никто не ударил в спину и не вырвал вожделенный приз из твоих рук.

Вот только об одном ты забыл, милый: мне-то известно всё.

И потому не могу себе отказать в мелочном удовольствии полюбоваться, как, сдерживая брезгливость, ты копаешься на заброшенном кладбище, а потом долго вычищаешь влажную грязь из-под ухоженных ногтей. Как умело вскрываешь старый склеп, чтоб срезать очередной кусок мумифицированной плоти с отцеубийцы, а потом долго пытаешься отдышаться снаружи, сплёвывая подступившую желчь.

Колдовство – это очень грязное ремесло, милый. Неужели ты ещё не привык?

Когда октябрь переваливает за половину, приходят первые заморозки, схватывают хрустким ледком лужи, колючим инеем ложатся на листья. Когда он и Грета завтракают – по-прежнему в беседке, хоть им и приходится заворачиваться в пледы и долго греть ладони о кружки – изо рта вырывается пар.

Грета старательно выдыхает, и белое облачко поднимается вверх, растворяясь в промозглом воздухе.

– Как маленькие привидения, – довольно улыбается она. – Говорят, после смерти душа покидает тело как раз таким облачком пара.

– Мне доводилось наблюдать смерть. – Лицо его так скорбно, что легко можно поверить, что наблюдение это глубоко его шокировало. И девочка даже ему верит. – Но ничего похожего я не замечал. Если призраки и остаются рядом с нами, то совершенно иным, незримым образом.

Он допивает кофе и отставляет чашку. Взгляд, устремлённый на Грету, полон тепла и чар.

Обсидиан в перстне блестит особенно ярко.

– Я хотел бы попросить тебя о небольшой услуге, Грета.

– Конечно! – Она вскидывается, улыбаясь широко и радостно, будь собакой – хвостом бы виляла.

– Обычно я справляюсь сам, – он улыбается с лёгким смущением и – конечно – щурится. – Но в этот раз работы с документами больше обычного. Не поможешь украсить участок к Хеллоуину? Нужно вырезать несколько тыкв-светильников.

Она лукаво улыбается:

– Неужели уважаемый профессор Мискатоникского университета тоже подвержен моде?

– Должен со стыдом признать, что я весьма суеверен.

И в этот раз он не лжёт.

– С удовольствием! С вас тыквы, нож и ключи от «Форда». Я закончила с вашим архивом и всё же хочу наведаться в город.

– Неужели там ты надеешься обнаружить больше?

Она дёргает плечом и отводит глаза.

– Мне показалось, что ваши архивы неполные… может, часть утеряна? Я нашла несколько интересных документов о восточной пристройке и витражах – но ничего о строительстве самого дома.

– В городском архиве таких документов точно нет.

– Возможно. Но я не теряю надежды.

Она так умело мешает полуложь с полуправдой, что даже я ей верю.

Он вздыхает:

– Это твоё время, Грета, только тебе решать, как попусту его тратить. Но в таком случае, докупи, пожалуйста, в городе свечей.

В этот день я остаюсь наблюдать за Гретой. За тем, как ловко и быстро она срезает верхушки тыкв, как с мечтательной улыбкой вынимает семена и мякоть. Как уверенными движениями вырезает треугольники глаз и зубастый рот. Она напевает – совсем тихо, под нос, слов не разобрать, и что-то зловещее чудится мне в мелодии, что-то древнее.

Отнюдь не праздничное.

Заинтригованная, приближаюсь к ней, и хлёсткий порыв ветра вздымает палые листья. Их шелест заглушает все звуки. Тыквы пахнут тревожно – близкой бедой, невыразимым ужасом, потерей. Набежавшие тучи скрывают блеклое солнце, и Грета ёжится от холода, озирается неуютно.

Оглядывается.

И смотрит прямо на меня.

Нет, конечно же, она меня не видела. Иначе бросилась бы прочь, обо всём позабыв, а не выезжала бы на трассу в Марфилд. Я смотрю, как медленно и аккуратно «Форд» выруливает из ворот особняка, как свет вязнет и тает в густых и туманных утренних сумерках. Готова поспорить, мой милый ещё спит, и пока воля его не укрепляет чары, мотылёк спешит улететь подальше.

Интересно, сколько ещё у тебя просьб, которым она не может отказать? Хватило бы их, чтобы продержать её взаперти до Хеллоуина?

Пустые тыквы провалами глаз следят, как «Форд» исчезает за поворотом. Они не могут последовать за ним, но я – могу.

У заросшего съезда к сгоревшей церкви Грета притормаживает. Сквозь мутное стекло её силуэт едва различим, но я готова поклясться, она долго всматривается в развалины, темнеющие среди ржавой листвы. И когда мне уже кажется, что она рискнёт ступить под сень разросшегося на месте пожарища леса, «Форд» газует и быстро уезжает к Марфилду.

Город уже дышит Хеллоуином – на деревьях мерцают янтарные гирлянды, из витрин магазинов скалятся ухмыляющиеся тыквы, а их запах волнами разносится из всех забегаловок. В октябре ни одно блюдо без них не обходится.

Здесь мне приходится отстать – город уже проснулся, и люди снуют по улицам, звонко кричат разносчики газет. Слишком шумно для меня, слишком много всего – здесь я не слышу себя, забываю себя, теряю себя. Лет семь назад, преследуя очередную девицу – ничего не помню о ней, ни имени, ни цвета волос, – я забрела на праздничную ярмарку, и она оглушила меня. Кажется, я смеялась и плясала. Кажется, огонь тёк внутри, согревая и опьяняя. Кажется, танец превратился в салки, и не раз я из охотницы становилась жертвой и наоборот. А потом я очнулась – в тихом, стылом ноябре, и стон мой мешался с ветром.

С тех пор я избегаю Марфилд.

Город всё равно не изменяется: каким был при моём отце, каким был при мне – таким остался и сейчас. Всё так же громко кричат разносчики газет, а сами газеты всё так же стыдливо молчат о тёмных тайнах и скелетах в шкафах достопочтенных горожан.

За Гретой я наблюдаю издали – лишь въехав в город, она сбрасывает маску восторженной девчонки, становится собранна, спокойна и сурова. Меняются её движения, осанка, жесты – и в них я вижу что-то смутно знакомое, что-то… почти родное. Будь у меня сердце – оно ёкнуло бы.

И потому я не могу отвести от неё глаз.

Первым делом она направляется не в городской архив, куда так рвалась, а в офис самой старой и крупной газеты, лучше всего умеющей умалчивать о тревожном и ненормальном. В старом здании из красного кирпича, с высокими арочными окнами, она проводит около часа – на крыльцо вылетает злая, взъерошенная, словно долго спорила до хрипоты. Хлопает дверью, сбегает по ступеням, осматривается – деловито, уже точно зная, что она хочет получить, и не сомневаясь, что получит.

У неё выходит насыщенный день. Пока горожане коротают его в вялом предвкушении праздника, она носится по городу, не позволяя себе ни отдыха, ни передышки. Офис другой газеты, чуть менее известной, чуть менее молчаливой. Затем – полицейское управление, городской архив, главная библиотека. Потом – совсем уже крохотные, полуподвальные помещения, где ютятся несколько энтузиастов, которые не стесняются печатать самые сумасбродные слухи и сплетни. Кажется, творения их не читает никто, кроме их самих, но оттуда Грета выходит в задумчивости, покусывая губы и глядя под ноги, не замечая никого и ничего.

И едва не забывает про обещанные свечи.

Она покидает Марфилд уже в сумерках, когда мягким янтарным светом загораются фонари и окна, а горожане, в насмешку над домашним уютом, спешат на улицы, в парки и бары. Их становится слишком много, и я с облегчением скрываюсь в темноте леса, среди позёмки опавших листьев.

У развалин церкви она снова притормаживает, но на этот раз колеблется недолго. В её руках свеча, и едва заметный огонёк издали виден в синеватых лесных тенях.

Я заинтригована – приятно заинтригована. Сейчас в ней нет ничего от простой студентки – она идёт ровно, без страха, не вздрагивая от шорохов, не оглядываясь на скрипы и стоны леса. В каменную арку развалин входит без дрожи, и свеча её разгорается ярче, но Грета даже не пытается поднять её выше, словно свет ей и вовсе не нужен.

Небо сегодня затянуто густой паутиной туч, и нечего надеяться на лунный свет. Под обрушившейся кровлей густая темнота, пол усыпан листьями, камнями, обломками сгнивших досок. В пустые оконные проёмы – узкие высокие арки – затекают тени деревьев, смутные многорукие чудища в зыбких сумерках леса.

Перед развалинами алтаря она останавливается, хмурясь, поднимает свечу к глазам. Пальцы её чуть дрожат – вряд ли от страха. Она серьёзна, как ведьма на первом ритуале, которая больше боится его испортить, чем духов и демонов, что могут её подстерегать.

Я больше не могу отмахиваться от странного щемящего чувства, смеси узнавания и ностальгии, и это почти злит. Я встаю перед ней, незримая, смотрю на неё сквозь крохотный язычок пламени.

И резко его задуваю.

Не знаю, чего хочу больше: напугать её или испытать.

Не знаю, чего жду больше: разочарования или удовлетворения.

Вскрикнет она, испуганная, развернётся и побежит прочь или зажжёт свечу снова, и снова, и снова?

Огонёк вспыхивает – мертвенно-голубой, ровный и сильный.

И мы видим друг друга. Впервые – по-настоящему.

В больших глазах за выпуклыми линзами очков – разочарование и почти детская обида.

– Ты не Хелен, – выдыхает она дрожащими губами. Огонёк даже не колеблется от её дыхания.

– Нет, я не Хелен. – Ёе разочарование должно было б задеть или оскорбить, но меня распирает смех. Ведьма! Ему попалась обученная ведьма!

Или – это он попался ей?

Для ритуала всегда нужны одарённые люди: к чему резать пустышек? И профессору легко присматривать себе способных жертв среди студенток, особенно – если его приглашают с лекциями в разные штаты. Но обученные ведьмы ему не попадались – они не были глупыми бабочками, что летят на пламя, и предпочитали выплетать свои танцы в темноте.

Так почему же ты здесь, Грета?

– Странно, – она поднимает свечу выше, осматривается, словно ищет других призраков. – Я чувствовала чужое внимание – но не злое. Думала, это она подаёт мне знак, что я на верном пути. Ты не знаешь, может, кроме тебя, здесь есть и другие привидения?

– Очаровательно. – Голос звучит, как шорох палой листвы, как хрип ворона, как скрип рассохшегося дерева. – Такая привязанность у ведьмы… Почему ты решила искать её здесь?

– В последнем письме она упомянула, что собирается в Марфилд. С тех пор письма больше не приходили, и…

– Год назад?

– Что?

– Она собиралась сюда год назад? В прошлый канун Дня Всех Святых?

Она медленно кивает, в её глазах мелькает – не понимание, ещё нет – только тень понимания.

– Ритуал, – шепчет она и тут же сурово поджимает губы. – Я должна отомстить за неё. Помоги мне – и я обещаю, ковен ведьм Часонкука в долгу не останется.

Я слышала о них – о, сколько жутких, холодящих кровь историй о них рассказывали! О тёмных, сырых лесах штата Мэн, в глубине которых таятся руины, проклятые и забытые. О ступенях, что уводят вниз и вниз, в первобытную темноту, где лежит грань иных миров. О ведьмах, что щедро льют свою кровь на древние камни и пляшут на костях в ночи полной, одутловатой луны.

Даже в моём семействе о них говорили шёпотом.

И потому вдвойне горько и смешно, что ведьма из Часонкука угодила ему в лапы – именно в этот год. Но даже ей я не позволю нарушить мои планы.

– Я бы помогла. – Мой шёпот вплетается в голос ветра за стенами развалин, и она вздрагивает, вслушиваясь. – Но ты не справишься. Уже не справилась.

Она вскидывает выше свечу, чтоб мне тяжелее было выскользнуть из круга призрачного света, и требует:

– Говори прямо! Ты знаешь, кто её убил, так назови имя убийцы!

От моего хохота пламя дёргается и прижимается к фитилю, и вокруг становится темнее. Маленькая самоуверенная ведьма из древнего ковена справилась бы с простым призраком, подчинила бы его и – может быть – упокоила.

Но не призрака ведьмы.

Но не призрака ведьмы на земле её предков.

Со мною ей не справиться. Но и мне с ней – тоже.

– Я назову, но толку-то? Неужели ты не чувствуешь сама? Ты уже зачарована. Ты не поверишь мне, а если и хватит тебе сил отвоевать рассудок – то сделать всё равно ничего не сможешь.

В следующий миг я оказываюсь за ее спиной и шепчу ей на ухо:

– Без меня – не сможешь.

Она ёжится, как от сквозняка, хотя моё дыхание и волоска на её голове не колыхнуло.

– Хватит загадок, – требует она, но уже без прежней уверенности. – Назови имя!

Я называю, и в тот же миг ясно вижу тонкие цепи чар, что её сковали, что сшили её губы и повязкой легли на глаза. Они блестят – как обсидиан.

Как я и предсказывала, она мне не верит.

– Ты лжёшь, – со спокойной уверенностью заявляет она и опускает свечу. – А значит, и о Хелен ты ничего не знаешь.

Она разворачивается, пробирается к выходу из развалин, и мертвенный огонёк свечи становится всё бледнее и бледнее.

– Есть простой способ проверить, – шепчу едва слышно, но она тут же замирает, чтобы ни слова не пропустить. – Садись в «Форд», уезжай прочь – хоть в Бостон, хоть в Аркхэм, хоть в Провиденс. Если сможешь – значит, я лгу, если нет…

Она оглядывается, и огонёк свечи вздрагивает и колеблется. Ей приходится щуриться, чтоб разглядеть меня среди теней.

– А если нет, то?..

– То ты заколдована и умрёшь в ночь Хеллоуина. Как твоя Хелен.

Она дёргается, как от пощёчины, и от злости глаза её начинают светиться зеленоватым огнём проклятых свечей.

– Значит, ты лжёшь, – цедит она сквозь зубы, и свеча гаснет.

В её комнате горят свечи и гирлянды, в пустой тыкве на подоконнике – сухоцветы и несколько кленовых листьев с алой каймой. Из влажных коряг она вырезала подобие идолов – уродливых, многоглазых, зубастых – и щедро напоила их своей кровью. От пепла сожжённых заклятий воздух сделался горек.

Но это ей не помогло.

До Хеллоуина остаётся несколько дней, и она всё реже выходит из спальни, отговариваясь плохим самочувствием. Мой милый, конечно же, не волнуется – его цепи на ней крепки, он знает: она никуда не денется.

Даже жаль, что нет у него ни чуткости, ни таланта, чтоб ощутить, как остервенело она пытается их сорвать. Хотела бы я взглянуть на его лицо, когда он поймёт, что снова имеет дело с обученной ведьмой.

О, меня бы обрадовал его страх!

Пока же меня радует её упрямство.

Разум она уже отвоевала.

Моя тень тянется к ней указующим перстом, и сначала Грета вздрагивает, а потом улыбается несмело.

– Я должна перед тобой извиниться. – Голос её даже не дрожит, но я всё равно чувствую страх, как тонкий аромат в воздухе, запах осени, холода и умирания. – Как видишь, я так и не смогла уехать – хотя и попыталась. Это так странно: едешь к побережью, но раз за разом обнаруживаешь себя у ворот особняка. Как в зацикленном сне.

Голос её становится тише и тише, она продолжает говорить, но уже с собой, успокаивая себя звучанием собственного голоса. Конечно, я видела её бесплодные попытки сломать чары и вдоволь над ними посмеялась: и над её страхом, и над её злостью.

Я обхожу комнату по кругу, и рядом со мной покрываются плесенью идолы из коряг, и чёрная гниль расползается по листьям клёна. Грета следит за мной краем глаза, не поворачивая головы, нервно касается повязки над запястьем. Этим утром она проверяла, как туго пеленают её цепи чар: будто случайно попыталась уронить на него кружку кипятка, но лишь обварилась сама.

От той нежной заботы, с которой он помог ей обработать ожог и наложить повязку, у меня заломило бы зубы, если б они у меня ещё были. Грета же таяла от ласки, не выдавая истинных чувств, и её глаза за толстыми линзами сияли от восторга, как и в первый день.

Будь он поумнее, давно бы что-то заподозрил, но самоуверенность застилала ему глаза все последние пятнадцать лет.

– Всё ещё не хочешь принять мою помощь?

От окна веет холодом и сыростью, ветер несёт по саду тёмную стаю листьев, и воды озера то и дело накатывают на берег. Осень катится к своему пику – тёмному и жуткому часу, и напряжение уже ощутимо в воздухе, как запах тыквенного пирога.

От него никуда не деться.

– Почему ты готова мне помочь?

Теперь она смотрит прямо и внимательно, и огоньки свечей в комнате один за другим становятся мертвенно-синими. Пара мгновений – и уютная спальня больше похожа на склеп.

Она думает, что может управлять мною? Заставить отвечать правду?

Забавно.

И потому я лгу ей:

– Ты мне нравишься. Ты похожа на меня… много-много лет назад.

И лишь солгав, понимаю, что сказала правду. Она и впрямь похожа на меня – на ту, какой бы я могла стать, если б росла в другой семье. Не лучше, не хуже – просто другая.

И в отличие от меня, у неё есть будущее.

– Почему ты не помогла Хелен?

– Она была одной из вереницы одинаковых лиц. Мне не было до неё дела… к тому же она всё равно не смогла бы меня увидеть.

А отомстить я могу лишь в последнее из жертвоприношений. Но этого ей знать не надо.

Грета хмурится:

– Скольких же он убил? В Марфилде я не нашла ни одного упоминания, никто и не слышал о мёртвых девушках в округе.

– Не слышал – или не желал слышать? Им хватает своих скелетов в шкафу, чтоб проявлять интерес к чужим.

– Что за ритуал он готовит?

От моего смеха свечи гаснут одна за другой, а Грета морщится, словно кто-то гвоздём царапает по стеклу.

– О, ты скоро узнаешь… или не узнаешь, если не примешь мою помощь.

Оборачиваюсь к ней, и наши взгляды встречаются. Кто первой отведёт глаза? Чья воля слабее?

– Что ты предлагаешь?

Вот этот момент. Если мне не удастся её убедить – всё было зря. Завладеть ею против воли я не смогу, лишь если она сама позовёт меня. Но какая ведьма добровольно отдаст тело другой?

Лишь перепуганная до смерти.

– Ты не сможешь убежать, – шепчу я, приближаясь к ней шаг за шагом. – Ты не сможешь ему сопротивляться. Ты не сможешь причинить ему вред – ни силой, ни магией. Но я – смогу. Так позволь мне это, и я спасу тебя.

Она отшатывается, в глазах понимание смешивается с ужасом и гневом.

– Никогда!

– Что ж. – Один за другим вспыхивают огоньки – живым, уютным пламенем, а моя тень становится прозрачнее и тоньше. – Значит, скоро ты встретишь свою Хелен.

Я не ухожу, нет – просто больше не позволяю ей себя видеть.

Жду.

Но Грета хмурится, кусает губы, впивается ногтями в ожог – и всё равно молчит.

Она пока ещё не готова.

Если она не будет готова – все мои планы пойдут прахом. Впервые после смерти я чувствую страх, тошнотворный страх, от которого тряслись бы руки – к счастью, у меня их нет. Я долго раздумываю над каждым действием, над каждым словом. Приручить тигра-людоеда – и то было бы проще.

А ошибка не стоила бы так дорого. Подумаешь – смерть. Чего мне бояться, я уже умирала.

И потому я следую простым правилам: не заводить с Гретой разговор о помощи. Не убеждать её. Как бы невзначай подбрасывать ей то вырванную страницу из его дневника, то книгу из той части библиотеки, где ещё мой пращур хранил сокровенные письмена на скрижалях, древние книги тёмных культов и сводящую с ума пьесу о незнакомцах и масках.

Пусть верит – я на её стороне. Я не причиню ей вреда.

Но день утекает за днём – быстро, гораздо быстрее, чем положено сумрачным и зябким осенним дням, а Грета всё ещё пытается сама совладать с чарами, что её пленили.

И в какой-то момент я даже боюсь, что это ей удастся.

Хоть являйся ему с жалобой на непокорную жертву! Мол, куда ты смотришь, у тебя под носом ведьма того и гляди чары разрушит!

Но этого я, конечно же, не делаю.

Во мне ещё тлеет надежда, что Грета не справится и смирится, и примет мою помощь – и только эта надежда ещё и удерживает меня здесь.

А потом время заканчивается.

В ночь Хеллоуина ущербная луна щерится оскалом в прорехи туч. Сеет мелкий дождь, и шипят свечи в многочисленных светильниках-тыквах. Они дозорными выстроились поверх низкой каменной ограды, тараща пылающие глаза в темноту.

Уже в глубоких сумерках, непроглядных, как заиленная вода, они садятся в «Форд». Грета движется как кукла – абсолютно механически. Уже в последний момент она попыталась взбунтоваться в открытую, но ему даже делать ничего не пришлось – тело её предало, став самой надёжной тюрьмой и для разума, и для магии.

Будь у меня сердце, оно неистово билось бы внутри, норовя проломить грудную клетку. Страх, ненависть и беспомощность скручивают меня, и всё что я могу – только смотреть бессильно, как исчезают в темноте фары «Форда».

В руинах церкви я всё равно оказываюсь раньше их. Я не могу не попытаться.

В конце концов, это земля моей семьи, мы творили здесь ритуалы ещё в те года, когда его предки и помыслить не смели об оккультизме.

В руинах он деловито осматривается, слабый электрический фонарь то и дело гаснет, но света всё же даёт больше, чем свеча. Едва он подходит к алтарю, как чёрно-фиолетовым вспыхивает обсидиан в перстне, и замшелая каменная плита со скрипом сдвигается, открывая ступени, уходящие во тьму.

Из зева подвала вырывается облако миазмов, едва видимое в мигающем свете фонаря, и он тут же закашливается, прикрывая шарфом нос и рот. Гниль, пепел и пыль – вот чем пахнет снизу.

Это запах моей ошибки; как же я ненавижу его.

– Будь осторожна, милая, – заботливо говорит он Грете, подавая руку, – ступени скользкие.

Её лицо неподвижно, только в глазах мелькает ненависть, густо смешанная со страхом. Он ведёт её вниз осторожно, медленно – ему ведь не нужно, чтоб в самый последний момент его ключевая жертва свернула шею?

Моё отчаяние таково, что я готова ветром броситься им в ноги, чтоб они покатились вниз, каждой костью пересчитывая скользкие и крутые ступени. Хоть чем-то ему досадить…

Нет. Мне не нужны полумеры. Я жажду, чтоб и его падение было столь же сокрушительно, как и моё. Чтобы он потерял всё: накопленную силу, надежду, жизнь.

Лишь бы девчонка позвала меня. Лишь бы страх умереть оказался сильнее страха навек утратить тело.

Лестница уводит глубоко под землю, в сторону от церкви. Когда её пытались спалить лет тридцать назад, горожане просто не догадывались, что нужно искать, и потому и подвал и алтарь уцелели. Старая, очень старая кладка из огромных гладких камней ещё многих переживёт.

С ласковым воркованием он укладывает её на алтарь, и она дёргается против воли, когда пальцы касаются засохшей корочки крови. Всё остальное уже готово – и свечи из плоти мертвецов, и зазубренные ножи из кости и камня, и черепа. Пятнадцать черепов, вываренных до белизны, внутри которых он зажигает палочки благовоний. Но даже их густой и тяжёлый запах не может перебить въевшуюся в стены гниль.

Всё с той же мечтательной улыбкой человека, искренне влюблённого в своё дело, он разрезает на Грете одежду, и бледная кожа тут же покрывается мурашками. Он густо смазывает её гусиным жиром, потом – зловонным бальзамом, замешанным из водорослей и могильной земли.

Он всё делает безупречно – потому-то я когда-то его и выбрала: за дотошность и старательность. Я могла бы гордиться им, если б не ненавидела так сильно.

Я стою у неё в ногах – если Грета скосит глаза, она увидит меня. Я уверена, она и так меня видит, самую чёрную тень на периферии зрения, бесформенный клок чёрного тумана, силуэт без единой черты.

Когда я решила отомстить, я поклялась себе, что всё будет зависеть лишь от меня, что ни на кого я не положусь и никому не доверюсь. И вот я здесь: глаз не свожу с молодой глупой ведьмы, и вся моя месть, всё мое посмертие зависит только от неё.

Он перебирает ножи, проверяет остроту лезвия – очень осторожно, чтоб не порезаться самому. Грета дышит так громко, что только её и слышно. Позови же меня, глупая девчонка, тебе же так страшно умирать!

Первый нож, с узким лезвием, касается её рёбер, оставляет за собой тонкий кровавый узор, почти чёрный в свете свечей. Грета щурится от боли, коротко вскрикивает. Её глаза вспыхивают колдовским пламенем, но оно быстро гаснет. Огоньки свечей едва вздрагивают в ответ и тут же выравниваются.

Она едва не стонет от разочарования.

Не обращая внимания на её трепыхания, он меняет нож – теперь очередь каменного кинжала с лезвием столь острым, что оно кажется полупрозрачным. Грета дёргается, пытается вырваться из незримых оков, но едва может пошевелиться.

Позови же меня!

Он заносит кинжал и, закрыв глаза, чтоб не сбить сосредоточение, на древнем и гортанном языке читает заклятие. Как только он выкликнет имя того, кому открывает врата, станет поздно.

И для Греты, и для меня, и для всего мира.

Она слушает его, замерев от ужаса, не веря, что он решился на подобное. Надеется – это шутка, нет-нет, он не посмеет призвать из-за грани бытия ту тварь, что древнее самой смерти! Надеется так сильно, что даже перестаёт дёргаться.

Девочка-девочка, неужели ты так и не прочитала те книги, что я тебе подбрасывала?

Последние слова он произносит медленно и неуверенно, словно ужас перед собственным поступком вполз в его сердце. Грета снова дёргается, и камни подземелья вздрагивают вместе с нею, но даже вся сила ковена Часонкука ей не помогла бы.

Позови же!

Он наконец выдыхает последние слова, и будь я жива, кровь хлынула бы у меня из ушей от звука имени древнего бога. Кинжал неумолимо падает вниз, к белизне её тела, и немногим его опережая, Грета кричит:

– Помоги!

Наконец-то!

И следующее, что я чувствую: боль, прожигающая меня насквозь, холод, тянущий в темноту забвения, удушье, по чужой воле сжимающее горло. Прямо над алтарём мертвенно-синими и зелёными огнями закручивается воронка, становясь всё больше и больше, и жуткий вой вырывается из неё. Вой, который не может издавать живая тварь.

Момент выбран идеально, я и сама не выбрала бы лучше. Его взгляд прикован к потолку, к открывающимся вратам, и призрачные отблески ложатся на его лицо, превращая его в восковую маску. На Грету он не смотрит.

А зря.

Тело едва слушается, словно я всё ещё снаружи, дергаю за ниточки, и на каждый рывок оно отвечает огненными вспышками агонии. Я уже давно забыла, как это: испытывать боль. Что ж, милый, добавлю это к твоему счёту.

Не могу не любоваться тобою в этот миг, в призрачный миг твоего триумфа. Обсидиан в перстне тускл и чёрен, лишь изредка по ободку пробегает синеватый отсвет. Всю силу, что шестнадцать лет он копил и приумножал, камень отдал для открытия врат, став залогом их существования, их ключом.

А вот ты всего лишился – ведь своей силы у тебя и не было никогда, бездарный потомок Джозефа Карвена. И пока врата не открылись и тёмная тварь не явилась на твой зов, ты беззащитен – как простой смертный.

И потому я сажусь на алтаре (нож остаётся в теле, и тонкая струйка крови прочерчивает белизну кожи) и говорю:

– Моё – вернись ко мне.

Нутром чувствую, как вздрагивает земля, признавая и приветствуя хозяйку, как воронкой закручивается над лесом ветер, как неистово волны набегают на берег. Я чувствую всё, что некогда мне принадлежало. И перстень, до того туго впивавшийся в кожу, легко соскальзывает с его руки, звенит по камням, подкатывается к ступням Греты.

Теперь – к моим ступням.

Он смотрит на меня – с удивлением, с ужасом, с узнаванием, и всполохи открывающихся врат скользят по его лицу. О, я готова любоваться его страхом вечно!

– Асенат?..

Голос предает его, и лишь губы беззвучно шевелятся, силясь выплюнуть имя, словно оно может меня остановить.

– О, ты помнишь меня, милый. – Каждое слово отзывается болью в умирающем теле Греты. Я верчу перстень в пальцах, наигранно любуясь тёмным камнем. – Если скажешь, что тосковал по мне, я даже растаю от умиления.

Он берёт себя в руки и отвечает мне прохладной самоуверенной улыбкой.

– Ты уже ничего не изменишь. Я позвал Неизрекаемого, я открыл ему врата. И неважно, у кого на руке будет перстень, Неизрекаемый подчинится мне.

Он уже успокаивается, сам себя убедив, и лицо его вновь приобретает равнодушное высокомерное выражение, которое мне хочется располосовать когтями.

– Я должен поблагодарить тебя за чудесный подарок… хотя, будем честны, когда ты его мне вручала, то думала больше о том, что с заёмной силой я буду тебе гораздо полезнее. Сколько раз ты успела пожалеть о своём выборе?

Отвечаю ему оскалом:

– Ни единого!

Вру, конечно.

Но сейчас я и впрямь не жалею: отцовский перстень идеально лёг последней деталью в мозаику моей мести. Действительно, неважно, на чьей руке он будет, когда Неизрекаемый придёт к тому, кто его позвал. Но вот беда – пока врата не распахнулись во всю ширь, пока он всё ещё ждёт за ними, тёмной гнетущей фигурой – власть у того, в чьих руках перстень.

Власть запечатать врата.

И я швыряю перстень вверх, в водоворот огней.

Воронка закручивается быстрее, и далёкий гневный рёв низкой вибрацией прокатывается по подземелью, с потолка тонкими струйками сыпется песок, гаснут свечи. Он отвечает Неизрекаемому отчаянным воплем, запоздалой попыткой поймать перстень в воздухе, но пальцы цепляют лишь клок тумана. Отдалённый грозовой рокот, несколько последних всполохов, и темнота.

Лишь запахи крови и тлена напоминают о ритуале, что здесь творился.

Он смотрит на меня с леденящей ненавистью, с жаждой расправы… и страхом. Куда более плотским, осязаемым страхом, чем раньше. Вот он – снова пустышка, простой человек – перед ведьмой.

Перед мёртвой ведьмой, а это гораздо, гораздо страшнее.

Я могу раздавить его лживые глаза, как давно мечтала. Я могу вырвать его сердце, как давно мечтала. Я могу разрушить его разум, как давно мечтала.

Но он столь жалок, что я не хочу.

Боль и холод с каждым мгновением становятся всё сильнее. Тело Греты умирает, и голос забвения всё громче звучит в моих ушах. Я должна поспешить со своей местью…

Но это блюдо остыло и полностью утратило вкус.

Я отворачиваюсь от него – больше нет у меня для моего убийцы ни слов, ни чувств. Ему никогда не стать колдуном, никогда не повторить череду жутких ритуалов. Теперь он ничтожнее червя.

И потому остатки чар я вливаю в тело Греты, не позволяя ему умереть. Нож медленно выходит из тела, и боль такая, словно по всем нервам прокатывается огонь. Но кровь не течёт – значит, я дала ей достаточно времени, чтобы добраться до помощи.

Ты слишком похожа на меня, девочка. Ты упрямилась, как я, ты сражалась, как я, ты доверилась, как я.

Пусть хотя бы тебя доверие не приведёт к смерти.

Я снова смотрю на неё со стороны, и глаза за очками вновь вспыхивают колдовским огнём. Она выживет, я в ней не сомневаюсь.

Погружаясь в забвение, успеваю с ленивым злорадством подумать, что если милый мой выживет, то у ковена ведьм Часонкука станет одним безвольным рабом больше.

Плюньте в лицо тому, кто сказал, что призраки, свершившие свою месть, сразу обретают покой. Это похоже на зыбкий, муторный сон, прерывающийся горячечным бредом и редкими, похожими на глоток свежего воздуха, пробуждениями. Тьма сменяется жуткими картинами его торжества, багряными и гнилостными руинами там, где прошёл Неизрекаемый, ловушкой отчаяния и отвращения к себе, ко всем бесплодным планам и мечтам.

А потом появляются короткие яркие вспышки, после которых кошмары бледнеют и отступают. Грета, под сенью древнего тёмного леса, в окружении женщин, отдалённо похожих на неё. Фотографии моего убийцы в газетах с огромным заголовком «Маньяк пятнадцать лет убивал женщин». Тринадцать крохотных безымянных могил у развалин церкви, вмещающие только черепа – всё, что осталось от его жертв.

И две – у корней немыслимо старой чёрной ели с надгробиями из грубо отёсанных валунов. На них написано: «Хелен, которая не успела стать нашей сестрой» и «Асенат Уоррен, которая знает вкус мести».

Последнюю картину я вижу чаще всего и всегда осенью: сменяется кайма желтоватой хвои на земле и тыква-светильник у надгробия, неуловимо меняется лицо Греты – становится серьезнее, спокойнее, старше.

Кажется, свечи в тыкве согревают и меня, заледеневшую в посмертии.

С каждым годом видения всё короче, но после них тепло и радостно – меня помнят.

Покой близок.

Змеиный браслет

Сколько раз я твердила брату – не приноси домой монетки с кладбища, окатанные стёклышки с берега, яркие и незнакомые перья из леса. Ты б ещё из козлиного копытца напился бы! А он только смеялся. Не дурак, мол, сестрица, чего тебе волноваться?

Всякий мусор, однако, так и таскал, только не в дом, прятал где-то. Всё собиралась за ним проследить, собиралась, да не собралась. Видать, поверила – не дурак, за медяк не подставится, по пустяку не сгинет. Да и честно признаюсь, мало верилось в эти приметы старые, суеверия пыльные. Соблюдать-то их надёжнее, спокойнее, да только до тех пор, пока они собою разум не застят.

В тот раз притащил братец домой сброшенную змеиную шкурку – мягкая, полупрозрачная, тонкая, а всё равно – гляди-ка! – блестит и переливается из синевы в зелень. Ни дать ни взять камушек драгоценный.

– Гляди, – говорит, – сестра, какое чудо отыскал! На перчатки не хватит, так хоть браслет тебе справлю с застёжкой серебряной.

– Нет, – отвечаю, а сама руки за спиной прячу, словно эта шкура чужая того и гляди на меня бросится, вокруг запястий обовьётся, – не надо мне браслета. Верни в лес, откуда принёс.

– Глупая ты, – смеется братец. – Ничего, вот сплету браслет, передумаешь!

Не передумала. Не успела.

Той же ночью не спалось мне, до первых петухов казалось, что шуршит что-то в доме, словно ремень по полу трётся или покрывало куда-то тащат. Так и лежала с закрытыми глазами, дышала глубоко и ровно, знала ведь: чуешь что-то страшное, так притворись, что нет его, тогда, может, и мимо пройдёт.

Прошло на тот раз, миновало. С рассветом даже подремать удалось, а утром уже сама над собой хихикала – сказок начиталась, глупостей наслушалась, вот и снится всякое. Не иначе, приблазнилось.

А братец как ни в чём не бывало за столом сидит, шкурку змеиную вертит, примеряется к ней ножом, да только руку поднимет резать уже, как тут же опустит, не решается. Мелкие чешуйки солнцу подставляет, переливами любуется, игрой света одурманенный.

Может, и глупость всё приметы да поверья, а братец всё же не к добру змеиный выползок в дом приволок. Подкараулила я ближе к закату, когда братец отлучился, смахнула шкурку в помойное ведро да и поспешила подальше от дома вынести. Красиво-то красиво, да сразу видно, не про людей та красота.

Братец, как вернулся, сам не свой стал, весь дом вверх дном перевернул, в каждую щель заглянул, в подпол спустился, на полати залез – всё выползок искал. А как не нашёл, сообразил, кто руку к этому приложил.

Схватил меня за плечи, тряс немилосердно, боялась – и руку поднимет, уж больно глаза у него белые сделались, дикие, но нет, боги миловали, в разуме брат остался, всё кричал только:

– Куда ты её дела? Куда запрятала?

Признаться пришлось, что выкинула, а куда – умолчала. Только и сказала, зубами клацая, что к лесу снесла, туда, где река под обрывом журчит. Да только мест таких в лесу – не счесть, насквозь его речка прорезает, по оврагам поёт.

Брат, как признание выпытал, сразу прочь из дома бросился. Каюсь, не побежала тогда за ним, хоть и надо было. Да струсила, осталась дома, в платок кутаться да свечи до рассвета жечь. Вот только не вернулся братец, ни на рассвете, ни в полдень, ни на закате. Уж следующая ночь подступает, а нет его. Я места себе не находила. Думала же – побегает по лесу, охолонет, поймёт, что лишился одной игрушки, да другой утешится.

А его всё нет. И день нет, и два нет, так ко второй ночи побежала я по избам, народ поднимать. Смотрели на меня, как на блаженную – чего мол, взрослого мужика в лесу искать, может, на охоту ушёл, рано ещё тревожиться. Да я не отставала, сердце беду чуяло, а совесть ела поедом, да и сейчас грызёт, не успокаивается.

Не нашли его тогда. Ни на вечерней заре, ни на утренней. И следа никакого, хоть лес всё хранит внимательно, записывает по своей земле, как в амбарной книге, знающий человек легко прочтёт. Ни зарубки, ни следа от сапога, ни лоскутка на дереве. Ничего не было.

Уж и успокоились все, порешили, что сбежал в город, подшучивали надо мной даже: довела, мол, мужика. Да я им не верила.

А через две седмицы, как братец сгинул, нашли его пастушки на опушке, где осот выше человеческого роста. Прибежали в деревню, белые, заикаются, слова вымолвить не могут. Потом уже, когда их отпоили, рассказывать начали: вышел, мол, белый весь, глаза мутные, как бельмами затянуты, одёжка в тряпки, а лицо жуткое, чужое уже. Только по медальону на груди и признали, что я ему дарила когда-то.

Мужики тогда с вилами и топорами к лесу кинулись, да не пригодились они. Как пришли они, братец уже мёртвый лежал. Сказывают, такое мужики увидали, что сами от страха онемели и там же его и сожгли, чтоб пакость всякую к домам не тянуть.

Да только и я там была, как могла к братцу не прийти? Видела, что так соседей напугало. Ни волосы поседевшие, ни глаза побелевшие, ни одежда, словно диким зверем разодранная.

Кожа у братца стала – прямо как выползок змеиный: тонкая, полупрозрачная, в меленьких чешуйках, да блестит на солнце то в синь, то в зелень.

С ног до головы она его обтянула, а на запястьях тёмными перетяжками собралась, яркими, переливчатыми.

Прямо как тот браслет, что мне он обещал.

Когда не горят костры

Низкие тучи бурлят над степью, словно ведьмино варево. Чёрные, сизые, бурые, катятся они волнами на восток, и заходящее солнце из-за спин всадников кроваво пятнает тяжёлые брюхи облаков.

После долгой погони кони едва переставляют ноги, промёрзшая земля стоном отзывается на каждый шаг. Злой ветер бьёт вернее стрел, и не спрятаться от него ни под щитом, ни под плащом. Осенняя степь – не самое гостеприимное место, стыло в ней, тоскливо и голо, как в самой Нави.

Далеко впереди споткнулся конь под Мареком, сбился с иноходи на неровный шаг. Кмет погладил Уголька по шее, успокоил – сил ни на злость, ни на раздражение не осталось, да и не грели бы они в ледяной степи, последние крохи тепла отняли б.

Тьма набегала быстро, страшным воинством захлёстывала небо, сколько вперёд ни вглядывайся – не увидишь ничего, горизонт исчез, и небо со степью сплелись в чёрных объятиях, встали стеной, отрезая путь. Марек оглянулся, прищурился, наблюдая, как медленно тают алые отблески заката.

Возвращаться пора. Ох, и будет воевода недоволен, и не посмотрит, что Марек ему родич, даст волю гневу! Одна надежда, что остальные разведчики добрее вести принесут, да где ж им взяться, добрым вестям? Кочевники-то растворились среди своих степей, ковылём прикинулись, пылью обратились, не выдаёт их земля, прячет небо.

А казалось ведь поначалу – быстро дружина степняков нагонит, отомстит за сожжённую деревню, перережет бесчестных разбойников. Но уже ночь падает ястребом с неба, а погоня всё длится и длится, дальше и дальше след заводит в степь, на горизонте уже виднеются курганы, плоские, словно тяжёлой ладонью сглаженные. Поворачивать пора, к стенам Вежницы возвращаться – не с победой, с позором.

Как раз до рябинной ночи вернуться – не к добру её под чужим небом встречать.

Недоброе место, недоброе время. Марек с тяжёлым вздохом поворотил коня, и тот перешёл на медленную тяжёлую рысь. Закат истаивал на глазах, ночь крылом накрывала степь, и Марек не успевал ускользнуть из-под её тени. Он прижимался к шее Уголька, до побелевших пальцев сжимал поводья, едва себя сдерживал, чтоб зазря не понукать коня, не загнать его напрасно.

Страх ужалил сердце калёной стрелой – как бы и свою дружину среди мглы не потерять, в густом вязком сумраке путь назад приметить. Но зоркий глаз даже в степной темноте выхватывал и трещинки на земле, и особым образом заломленные листья ковыля, и едва различимые следы. А скоро уже и ухо различило приглушённый, многоголосый рокот – дружина лагерь обустраивала. Ни костра, ни искорки, только белая тень мелькает – младший из братьев-Воронов чары наводит, и злой ветер подчиняется его пальцам, обходит стороной дружину, дальше в степь улетает выть.

Уголёк перешёл на шаг, расфыркался, жадно втягивая влажными ноздрями воздух. От колдовством согретой земли поднимался белёсый пар, быстро истаивал в полупрозрачную дымку. У воеводиного шатра и того теплее было, за тёмной шерстяной тканью тлели в очаге угли, мигали красными глазами, когда входящий полог отбрасывал. Марек спешился, потрепал Уголька по шее. Так не хотелось ему без добрых вестей перед воеводой показываться, что сам взялся коня обхаживать, напоил, торбу с овсом подвязал, за скребок взялся.

– Марек! Оставь коня младшим, тебя дядюшка заждался!

Он только голову в плечи втянул. С птичьими колдунами мало кто спорить осмелится, даже дядюшка-воевода и тот против них слова не говорит. Не поднимая глаз, Марек проскользнул мимо старшего Ворона – чёрного, остроносого, узкоплечего, – шагнул в шатёр. Тёплый воздух ударил в лицо, и от горького запаха трав Марек расчихался, и взоры всех обратились к нему.

– А, пожаловал, наконец! – Воевода даже привстал с места. В густом сумраке его глаза сверкали едва ли не ярче угольев в очаге. – Что скажешь, сынок?

Марек выпрямился, вскинул подбородок. Когда дядюшка изволил так его величать, ждать хорошего не приходилось – поговаривали, первенца своего он однажды едва ли не до смерти запорол.

– Нечем мне тебя порадовать, воевода, – отчеканил Марек, как и полагалось простому кмету, не связанному с воеводой кровными узами. – Не нашёл я степняков, как в небо канули.

Гнева он ожидал, бури и вихря, но воевода только улыбнулся криво, кивнул довольно. Не погнал даже, махнул рукой – садись, мол, а сам обернулся к птичьим колдунам:

– Что теперь скажете, векшицы? Помогает им кто-то. Чародей или вовсе – квилит, птичий выродок.

Марек мышью проскользнул дядьке за спину, в самую глубокую тень. Не ему, первому средь разведчиков, годится вино подавать или покой воеводы беречь, да никому другому дядька не позволит, к себе не подпустит. Уселся Марек на войлочный тюк, сжался, чтоб забыли о нём скорее, и только тогда осмелился глаза поднять.

Братья-Вороны переглянулись, и старший вышел вперёд.

– Нашу волю ты знаешь, Рогвальд, не меньше тебя мы хотим караифов нагнать. Но старшая над нами – Неясыть, только она может нам приказать, а её слова ты знаешь – что недоброе время сейчас для войны и погони.

Недобро усмехнулся воевода, а в темноте его лицо особенно жутким казалось, как у каменного истукана:

– Для войны нет доброго времени – смерть во все ночи одинакова. Так вздорной бабе и передайте. Где она, к слову?

Уголья в камнями выложенном очаге отбрасывали смутные, зловещие тени на худые лица братьев, и казались они жуткими птичьими масками. Колдуны молчали, словно запретила им старшая о своих делах говорить, но Чёрный дёрнул острыми плечами, через силу произнёс – как несмазанное колесо скрипнуло:

– Где ж ей ещё быть – у границ лагеря. Свои чары плетёт, для рябинной ночи обереги ставит.

Воевода недовольно мотнул головой.

– Одна беда от колдунов – в бабьи сказки верят больше, чем в свою руку и меч. Ну а ты что мне скажешь, Власлав?

Марек прищурился, пытаясь разглядеть того, к кому дядюшка обращался. Вокруг него словно темнота плотнее становилась, не различить ничего, только силуэт. Но не зря глаза Марека рысьими считались, острейшими среди разведчиков – разглядел он тяжёлые складки плаща с обережной вышивкой и шарф, лицо до самых глаз скрывший. Уж не князь ли доверенного послал, за воеводой следить?

Голос у него оказался хриплый, задыхающийся – как у старика при смерти.

– А что я могу сказать, воевода? Небеса следами исчерчены, да чьи следы – не могу тебе ответить. Может, квилит среди караифов, может, шаманы их так ворожат. Здесь чужая земля и – что хуже – чужое небо. Здесь ни в чём нельзя быть уверенным. Догоните степняков, отдайте их мне – а до того сказать нечего. Но если и вправду квилит средь караифов таится, то неважно, какая ночь над нами развернётся – всё одно добра не жди.

Мареку словно мокрым пером по хребту провели. Сообразил, что за тёмный человек по правую руку от воеводы сидит да лицо прячет. Птицелов, вот он кто. Тот, кто себя богам вручил, чтоб люд от детей Птичьей матери защитить, да на службе своей никаких путей не гнушается. Вот уж даже степняку не пожелаешь со страшной сказкой столкнуться. Страшнее птицелова только сам квилит, если под человечьей личиной себя вспомнил да в силу вошёл. Но таких, слава милостивым богам, давно не было, последнюю в северных лесах больше сотни зим назад княжья охота затравила.

Угли вспыхнули ало и зашипели, исходя горьким белёсым дымом. Тут же сделалось холоднее, вспомнилось сразу: не дубовые доски под ногами – стылая земля, шерстью и кожей прикрытая. Старший Ворон среди холодной тьмы сказал вполголоса:

– Если кто след и отыщет, то лишь Неясыть. Её глаза зорки, а крылья быстры. Пусть выследит жертву, а дальше наши когти да твои мечи дело сделают.

– Что ж, разумно. – Рогвальд неторопливо кивнул и махнул Мареку, подзывая, словно пса. – Отыщи векшицу, сынок, да втолкуй ей мой приказ: пусть отправляется в степь, след искать. А коли хочет в безопасности рябинную ночь встретить – то пусть поторопится. А заартачится, как кобылица необъезженная, – то пусть с Влаславом толкует о долге своём и перьях.

Птицелов тихо хмыкнул, даже не шевельнувшись, а Марек похолодел – не зря, не зря гнева воеводы боялся. Такое птичьему колдуну передать – всё равно что добровольно темя под чудовищный клюв подставить!

– Будет по слову твоему, воевода. – Как ни старался Марек, а голос дрогнул.

Не желая сильнее дядюшку прогневить, он бросился к пологу, в темноте едва с Чёрным Вороном не столкнувшись. Тот посторонился, шевельнул рукой, и снова замерцали алым угли, словно глаза дикого зверя. Недоброй и жестокой показалась Мареку улыбка старшего колдуна, но ему ли, юнцу, о том думать? Он поспешил поскорее мимо векшицы к пологу проскользнуть. Рядом с ним воздух едва не потрескивал от зловещей силы. Если таковы слуги Птичьей матери, то каковы же её дети?

Негоже кмету и разведчику бояться, а всё же он боялся. В глазах потемнело, и сам не заметил, как из тёплого шатра вылетел. Против воли пальцы сами нашли на груди деревянную пластинку с выжженным родовым знаком. Скользнули по шершавой поверхности, сжались на шнурке. Страх, древний, тёмный и хитрый, перед бездонным небом, перед колдовской волей, сжался и отступил.

Снаружи ночь навалилась с холодом и густой чернотой, придавила к земле, словно небо на голову рухнуло, гни покорно спину, не то шею сломаешь. Марек выдохнул белый пар, слепо огляделся. Костры жечь чародеи запретили, и кметы жались друг к другу по малым шатрам. Хоть вороньи чары и увели ветер в сторону, а осенний воздух всё одно пощипывал кожу да драл горло.

Наперво Марек нашёл Уголька, прижался лбом к лошадиной морде и несколько минут слушал его спокойное дыхание. Коли зверь спокоен, то человеку и вовсе бояться зазорно. Потрепав коня по шее, Марек огляделся, ища серый силуэт Неясыти. Где ходит векшица, что творит под покровом тьмы? Хоть и не Птичьей матери дочь, а всё ж её дарами пользуется. Не зря же птицеловы и оступившихся векшиц судят.

С тяжёлым сердцем шёл Марек по тихому лагерю, притаившемуся под тяжёлой ладонью чужого неба. Он знал – ни братья-Вороны, ни сам воевода не жалуют Неясыть – слишком уж своевольна! Поговаривали, векшица стара, что княжий терем, и потому склоняется лишь перед волхвами да самими богами. Даже птицеловов и тех не боится, хоть и надзиратели они над птичьими колдунами. Да только самому Мареку Неясыть по сердцу была – а вернее того – по сердцу ему была её доброта. К простым кметам векшица была милостива, а разведчиков, учеников своих, как птенцов лелеяла, обережными чарами оплетала.

А сейчас тяжело и гадко на душе было, хоть и не мог Марек понять отчего. Не оттого ли, что грубый приказ наставнице своей нёс? Так ведь волю воеводы можно было б и в другие слова обернуть – только меч, хоть в шёлк, хоть в парчу обёрнутый, мечом остаётся.

За краем лагеря выл и ярился ветер, видел жертв своих, да добраться не мог. Постоял Марек у зыбкой границы, за которой воздух едва подрагивал, словно в летний зной над дорогой, и повернул назад.

– Не меня ли ищешь?

Неясыть соткалась из темноты и дымки над землёй, смутный силуэт в мгновение ока облёкся плотью, отбросил тень – чёрную даже в ночи. Она шагнула к Мареку, и тот смутился тут же, потупился. Хоть и был он юн, но уже сейчас все видели – заматереет и будет богатырь, в дядьку своего пойдёт. Колдунья же ему едва до плеча доставала, а кмет всё равно дитём неразумным себя чувствовал. Может, потому, что она покойную матушку напоминала – такая же невысокая, округлая, с мягкими руками и спокойными дымчатыми глазами. Ей бы пироги печь да детей сказками тешить, а не в ледяной степи кочевников преследовать!

– Госпожа Неясыть! – вздохнул Марек и замялся под мудрым взглядом векшицы. – Дядюшка просьбу передаёт…

Она рассмеялась, ласково потрепала Марека по щеке. В безветрии качнулись совиные перья в её прядях. Неясыть была стара и сильна, и перьев у неё было не меньше, чем волос.

– Говори же начистоту, птенец, – приказывает. Иного Рогвальд не умеет. Чего ж он от меня хочет?

На каждом слове запинаясь, пересказал Марек дядюшкины слова, а сам глаз от земли поднять не смел. Неясыть выслушала молча, не гневаясь, не упрекая. Рядом с нею не вихрилась колдовская сила, грозя чужую волю сломить, и от того лишь страшнее делалось.

– Что ж, – наконец медленно произнесла векшица, – я выполню приказ воеводы. Передай ему – вернусь перед рябинной ночью, на закате, а он же пусть молит всех богов о спасении и защите и будет готов по следу дружину вести.

Марек кивал покорно, радуясь, что легко всё обернулось, и Неясыть не разгневалась. Только он собрался обратно к дядюшке бежать, как схватила она его за предплечье, сжала мягкие пальцы – и словно тиски руку сдавили.

– Дядька твой рябинной ночи не боится, потому что глуп. Вижу, ты боишься недостаточно, хоть я тебя и учила. Не в том беда, что воевода груб в приказах, а в том, что своих же людей на убой повести может.

Марек взглянул в лицо Неясыти и тут же отвёл взгляд – глаза на нежном лице светились белёсо, словно отражали нестерпимо яркую луну. Да только ни луны, ни звёзд не было над степью, только чёрное покрывало туч низко висело.

– Не видели вы настоящей рябинной ночи, когда от молний небеса по швам расходятся, чужое к нам пропуская. Привыкли у костров плясать да на воске гадать, нечистью рядиться да рябину лентами украшать. Птичья матерь крепко спит, мало её детей осталось, вот и не мечется в кошмарах, не трясёт в земной тверди темницу. Раньше же в рябинную ночь под небо и вовсе не выходили.

– А какой она была – настоящая? – Марек сначала выпалил вопрос, а уж потом испугался. Но откуда-то он не сомневался, и что Неясыть ответит, и что она истинную рябинную ночь на своём веку видела.

Она поймала его взгляд, несколько минут молчала, и лицо её больше напоминало погребальную маску из белого дерева. Наконец она ответила:

– Страшная. В тот год князь Илиодор квилитку в леса загнал. Я среди его егерей была, первой шла. Князь, что твой воевода, тоже не пожелал в недобрую ночь отступить. Как же, добычу из когтей выпустить! Пытался он загнать её, а в итоге загнал нас – когда ночь упала, сил уже не было ни у воинов, ни у меня. Скажу лишь, что из сотни княжьих витязей только семерых сберечь смогла. А всё ради того, чтоб князь новым костяным кубком похвалялся.

Неясыть замолчала, прошлась из стороны в сторону, неспокойно хмурясь, словно места себе не находя. Смутный, застарелый гнев клокотал в её голосе.

– Но не это страшное. Помнишь легенды, маленький разведчик? Помнишь, почему мы квилитов преследуем?

Марек пожал плечами, не очень уверенно предположил:

– Потому что они дети Птичьей матери, вернуть её могут и мир уничтожить?

– И поэтому тоже. Но в первую очередь – потому, что только им судьба подвластна, и никому от их слова защиты нет. К нашему счастью, такое только пробудившиеся квилиты могут, а спящие, что среди нас ходят, даже удачу себе через раз не нажелают. Та квилитка… – Неясыть дёрнула уголком рта, не желая говорить о неприятном, но умалчивать она не желала сильнее. – Она была в тяжести, вот-вот срок подошёл бы. Потому и удалось её загнать. Знаешь, маленький разведчик, она совсем не отличалась от человека. Баба как баба, израненная, истощённая, растрёпанная. И кровь у неё была красная. Я даже замешкалась – уж не ошиблись ли мы часом, не затравили ли простую селянку?

Она застыла, обхватив себя за плечи, выпрямилась – маленькая, мягкая, беззащитная. Убившая квилитку и выжившая после этого.

– Я её почти пожалела, в этом и была моя ошибка – она успела раскрыть поганый рот. Сказала: вот я не переживу эту ночь, а ты, векшица, переживёшь. Да пожалеешь об этом. Следующая рябинная ночь – истинная рябинная ночь – тебя заберёт и человечье в тебе сожжёт, если уберечься не сумеешь…

Неясыть замолкла и отвернулась к границе лагеря. Лёгкая дрожь пробегала по перьям в её волосах, нервно сжимались мягкие пальцы, словно были когтями огромной птицы. Неясыть гневалась. Но сама не знала на кого: на тщеславного князя, на квилитку или на себя?

– Как это – человечье сожжёт? – осторожно спросил Марек.

Векшица вздрогнула, словно пробуждаясь, коротко оглянулась через плечо, недовольно глазом сверкнула:

– Нечего тебе больше знать – мал ещё. Иди к дядьке и молись, чтоб истинную рябинную ночь не узнать!

Не успел Марек окликнуть её и остановить, а векшица уже кинулась сквозь границу лагеря, в алчные лапы ветра, и он ободрал с неё плоть, оставив только маленькую серую неясыть, что легко встала на крыло и взмыла в поднебесную черноту.

* * *

Утро не наступало. Сменились караульные, проснулись голодные кметы, а небо всё так и оставалось низким и тёмным. Даже векшицы ходили обеспокоенные, поглядывали на косматые тучи, ворожили себе, да без толку. Недобрый шепоток полз по лагерю, забытые суеверия вспоминались к слову и не к слову, и страх оседал на кожу вместе с моросью.

Ближе к полудню, когда обычно солнце ползёт к зениту, безжалостным белым сиянием очищая небеса, день немного посветлел. Но даже тогда густые сумерки не рассеивались.

Слегка потеплело. Марек тревожно принюхивался – степные травы поздней осенью ничем особым не пахли, растеряв всю силу за медленное раскалённое лето, но что-то всё же тревожило обоняние кмета. Он умел легко различать запахи, как и прочие разведчики. До псов им было, конечно, далеко, но учуять падаль они могли издали и легко отличали ядовитые травы по запаху.

Мареку казалось – пахнет сама земля. Пахнет застарелой кровью, как на требище Перуна, где её пролилось столько, что почва не могла принять больше. Но никто не волновался, и даже воевода был благодушен и спокоен. Передышка была необходима дружине, особенно сейчас.

После полудня векшицы разрешили жечь костры – они снова подчинили ветер, и он рвал в клочья дым до того, как тот успевал подняться к небу, выдавая место лагеря кочевникам. Кметы теснились у огня, жадно тянули к пламени руки, не боясь обжечься, – пытались набрать тепла впрок.

Марек держался в стороне, грыз кусок солонины и тревожно посматривал на небо. Хоть Неясыть и обещала вернуться только к ночи, Марек надеялся, что небольшая серая сова вот-вот вынырнет из пелены туч, плавно опустится посередь лагеря, и женская рука укажет след к кочевникам. Но час тянулся за часом, а небеса оставались пусты.

В тоске и тревоге Марек бродил у границы лагеря, откуда ночью улетела Неясыть. Беспокойство о наставнице ли его угнетало, или снова тёмный страх змеей голову поднял и сердце обвил? Марек коснулся амулета на груди, опустил голову, шепча молитву предкам – уберегите от слепого ужаса, не дайте руке дрогнуть, а взгляду помутиться, а врагов я уж своими силами одолею.

Легче не становилось.

Марек проведал Уголька, проследил, чтоб младшие хорошо за иноходцем следили, овса сыпали вдоволь. Чуяло сердце – придётся ему сегодня скакать, обгоняя ветер, а куда и за кем – молчало.

С тяжёлой душой пошёл Марек к воеводе, просить позволения разведать, всё ли вокруг лагеря спокойно – сил уже не было себя тревогой изводить и без дела сидеть. Но у самого полога он замер, словно кто-то холодом ему в затылок дунул.

Осторожно отогнул самый край ткани, заглянул внутрь.

В шатре только векшицы сидели, спиной к входу, у очага когтистые руки грели.

– А если вернётся? – ни к тому ни к сему, спросил Белый.

– Не вернётся, – отрезал старший. – Им же выгода, чтоб не вернулась. Но если всё же ей удастся… будь готов, придётся испачкать когти и довершить начатое.

– Если птицелов узнает…

– Ему нет дела до наших дрязг. Иначе сам бы давно велел старухе в княжьем тереме остаться! В дружине место молодым и сильным, а не старым!

Белый замолчал, и тяжёлым и холодным было его молчание, хотя угли щедро отдавали тепло. Чёрный не выдержал, сказал резко:

– Поздно уже на попятный идти! Теперь только до конца. Или не помнишь ты, как клялся всюду за мной следовать и слушать, что отца родного?

Белый усмехнулся невесело:

– Как вспомню, как отец жизнь закончил, так жалею о клятве.

Марек одеревенелыми пальцами отпустил ткань полога, бесшумно шагнул назад. Перед глазами плыли тёмные круги, а грудь сдавило, словно железным обручем – не сразу осознал Марек, что как задержал дыхание, так и не может вдохнуть. С трудом обуздал тёмное отчаяние, пошёл прочь, понурив голову.

Ледяное равнодушие медленно отступало, оставляя место ослепляющему негодованию, и Марека начало потряхивать слегка, как от сырого ветра, хоть и не холодно было – бурлила кровь, согретая гневом, разносила жар по конечностям. В самом сердце дружины – измена! Не зря, не зря векшиц сторонятся, нет в них человечьего, что было – Птичьей матери отдали, перья нацепили, древней твари служат! Вот и лгут, и предают, и убивают – да и выворачивают всё наизнанку: на благо дружине всё, мол!

Но делать-то что? Ноги вынесли Марека к лошадям, и кмет схватился за скребок, взялся вычёсывать Уголька. Плавно двигались руки, повторяя привычные движения, а мысли меж тем в голове бродили темнее туч.

К птицелову пойти? Даже если поверит, захочет ли вмешиваться? Верно сказал Чёрный, дрязги векшиц его не волнуют, пока они меж собой власть делят. Вот когда против честных людей силу свою обернут, тогда птицелов возьмётся их судить и карать, а до тех пор ему дела нет. Пусть и вовсе друг друга убьют, меньше птичьей скверны на земле будет!

Да как объяснить им, что Неясыть не такова, как прочие векшицы? Что сердце у неё осталось человечье, пусть и носит она наряд из совиных перьев?

К воеводе пойти? Сказать дядьке: раз Вороны свою старшую предали, то и его предадут? Так хороша, так сладостна показалась Мареку эта мысль, что бросился он обратно к шатру воеводы, даже не выпустив скребка из рук. Он найдёт верные слова, достучится до разума дядьки, воззовёт к его осторожности – и предателей схватят и на суд князю доставят! А если боги будут милостивы и вложат Мареку в уста верные слова, то сможет он воеводу убедить и Неясыть из беды выручить. А в том, что попалась она в беду – в западню, Воронами расставленную, Марек не сомневался.

И так он увлёкся, речь сочиняя, что сам не заметил, как на дядьку налетел. Все верные слова тут же исчезли, словно и не было их.

– Марек? – Воевода был в добром настроении, всего лишь нахмурился, удержав племянника за плечо. – Что ж ты сам не свой ходишь? Или тебя ночь пугает?

Марек вздрогнул, выпрямился, открыто глядя воеводе в лицо. Нет, не рябинная ночь его пугала, даже после слов Неясыти он тёмных чудес не страшился.

– Чего бояться, воевода, если ночь как ночь, вся и разница, что дома вокруг рябин хороводы водить будут? Но тревога меня не оставляет. Позволь на полёт стрелы всё вокруг разведать…

– И думать забудь, – отмахнулся воевода. – Векшица вот-вот вернуться может, и мы за караифами двинемся. Мне все нужны к этому времени. И ты особенно.

Глаза воеводы чуть заметно потеплели, и Марек заколебался: уж не лучший ли миг сказать про предательство векшей? Спросил осторожно:

– А если не вернётся? До темноты не вернётся?

– Значит, в ночи прилетит. Да даже если не прилетит – нечего тебе о птичьих колдунах беспокоиться. Иди сил набираться.

Марек проглотил рвущиеся с языка слова и с лёгким поклоном отступил. Нет, не поверит дядька. А если поверит – откажется помогать. Нечего, мол, о прихвостнях Птичьей матери печься.

Небо наливалось тревожной чернотой, тяжкий гул расходился под тучами, словно наверху бушевало море, захлёстывало небесные берега, грозило проломить их и на землю обрушиться. Сумерки опускались быстро, вот только полдень был, до вечера ещё далеко, а земля уже в темноте утопает. Со всех сторон подступала рябинная ночь, зловещая и холодная, стирающая границы, обнажающая неприглядное.

Неясыть так и не вернулась.

Уголька Марек оседлал сам, взнуздал быстро и привычно. Перебросился парой резких фраз с не в меру бдительным дружинником: «Куда собрался? Лагерь запрещено покидать!» – «Воевода на разведку послал. С ним спорить станешь?» Теперь бы самому с воеводой не столкнуться.

Тяжелее оказалось сладить с Угольком. Конь артачился, мотал головой, не желая куда-то скакать в самую ночь. Марек даже прикрикнуть на него не мог, чтоб внимания не привлечь. Только и оставалось, что шипеть да уговаривать, умасливая упрямую скотину. Лишь скормив иноходцу обеденную горбушку, Марек смог его успокоить и вывести из лагеря. Стоило пересечь незримую границу, как тут же в лицо ударил ветер, выбил из груди дыхание, выстудил мысли.

Марек оглянулся на тёмный лагерь, решительно сжал кулаки. Он даже направление представлял себе смутно, но ждать в бездействии больше не мог.

Если Неясыть не вернётся, он себе не простит.

Он обязан хотя бы попытаться.

* * *

Рябинная ночь обрушилась на степь в один миг. Это в города и деревни она вползала змеёй, струилась меж костров, липла к стенам, стучалась в окна. Здесь же не было от неё защиты – ни крова, ни огня. Только мерный галоп иноходца.

Глаза разведчика быстро привыкли к мраку, и он всматривался в темноту впереди, пытаясь угадать очертания горизонта и абрисы пологих холмов. Изредка вскидывал голову, щурился в небо, неспокойное и бурлящее, словно готовое уже разродиться разной пернатой нечистью.

«Нечего мне бояться, ночь как ночь, – уговаривал себя Марек, пока Уголёк летел во тьме, и дробный стук копыт сливался с пульсом. – Только и разницы, что нынче костры не горят».

Но чаще и чаще сжимал пластинку оберега.

Ветер бил в левый бок, выстуживал быстро, гудел низко. Мареку всё блазнилось – в завываниях ветра голос есть, кричит что-то и гонит прочь. Но не останавливаться же слушать? Так и вовсе замёрзнуть можно.

Через час стремительной скачки Уголёк перешёл на рысь, выдыхая белёсый пар. Марек в отчаянии ударил пятками, но конь заржал гневно и с шага сбился. Только и осталось, что спешиться и вести коня в поводу, дать ему время отдохнуть. Холод злыми иглами впивался в кожу, словно и не было на Мареке ни шерстяной рубахи, ни лёгкой кольчуги, ни короткого тёплого плаща.

Через несколько шагов Марек растерянно оглянулся. Опытный разведчик никогда не перепутает направление, даже в самый глухой ночной час не потеряет дорогу, не забудет, откуда пришёл. Но в степи свои законы. Обрушилась тьма – и не стало верных примет, которых и без того было мало. Необъятный простор вокруг, первобытная пустота и ветер ледяной. Уж не такова ли Навь?

От страха дыхание сбилось, и кмет раскашлялся. Небо грохотало – где-то в отдалении прогремел гром, долгий и раскатистый, и земля отозвалась дрожью. Ветер налетал со всех сторон, трепал плащ, то накидывая полу на голову, то вовсе пытаясь сорвать.

У самого горизонта сверкнула молния – раздвоенная, яркая, на миг залившая степь белым нездешним светом.

Марек обессиленно прислонился лбом к шее Уголька, выдохнул в гриву:

– Вот она – истинная рябинная ночь.

Иноходец тревожно всхрапнул, но из-под хозяйской руки не вывернулся.

Следующая молния сверкнула ближе, Марек даже зажмурился, чтоб вспышка не ослепила его, но под веками всё равно расползлись разноцветные круги, а залитая белым пламенем степь так и стояла перед глазами.

Пластинка оберега с родовым знаком сломалась с тихим щелчком, вонзилась тонкой щепой в палец. Марек взглянул на ладонь с недоумением – он и не заметил, что вцепился в оберег настолько сильно.

На мгновение кмет прикрыл глаза, чтобы справиться с горьким ужасом – даже этой малой защиты лишился, дорогу назад потерял, от злого ветра окоченел… И наставницу не выручил!

Коротко и зло выругавшись, Марек сорвал с шеи бесполезный уже шнурок с обломком оберега, швырнул на землю. Задрал лицо к небу, несколько минут щурился от ветра, а потом закричал:

– Птичья матерь, в свою ночь помоги мне! Неясыть тебе слуга, так позволь выручить её! А меня всего забирай, если надобен!

Налетевший ветер швырнул слова обратно в глотку, и кмет раскашлялся, голос звучал слабо, замолк, едва от губ оторвавшись. И не изменилось ничего в мире. Только снова земля грому в ответ задрожала. Марек зло выдохнул и вскочил в седло, повернул коня. Уголёк приободрился, пошёл быстрее, и кмет понадеялся даже, может, хоть иноходец в этой тьме не заплутает, учует, где тепло и корм?

Следующая молния изломанным змеиным языком впилась в землю в нескольких метрах перед Мареком. Уголёк в ужасе заржал, но Марек не услышал его за обрушившимся ударом грома. Конь встал на дыбы, молотя копытами, и огромного труда стоило удержаться на нём. Еле утихомирив иноходца, Марек перевёл дух и утёр липкую испарину со лба.

И только тогда заметил, что мир так и остался белым, словно небесным огнём залитым.

Каждая травинка, каждый след на земле наливались чернотой там, где прихватила их колючая осенняя изморозь. Белым сияли тучи над головой, бурлили, водоворотом закручивались. Все цвета обернулись обратной стороной, стали острее и ярче. Едва дыша, Марек перевёл взгляд на пальцы, так и сжимающие уздечку, и тьма просвечивала сквозь его кожу.

– Милостивые боги, – выдохнул он и тут же прикусил язык. Не богов он молил о помощи, не к богам теперь ему взывать в страхе.

Кмет огляделся. До самого горизонта различал он чёрную вязь трав, словно письмена на листе. До самого горизонта видел бугристую, плешивую шкуру степи, словно долгой болезнью измученную. До самого горизонта различал среди туч ослепительно-белые крылатые силуэты.

А на самом горизонте – где не было ничего, ни сейчас, ни накануне, всеми богами поклясться он мог! – Марек различал мелкие, словно игрушечные, фигурки. Как пелену с глаз сдёрнули.

Сжалось сердце, словно ледяные вороньи когти его царапнули.

– Благодарю тебя, Птичья матерь, – обречённо прошептал Марек, прощаясь с жизнью. Что она потребует, что заберёт? Лучше не думать об этом. Пока есть у него время, надо успеть Неясыть выручить.

Вот умора будет, если векшица припозднилась всего лишь, а Воронов Марек неправильно понял, измену из пустоты надумал!

Рука сама по себе взметнулась к вороту, бессильно царапнула кольчугу. Нет больше оберега, нет больше родового знака. Не у кого больше защиты просить, поддержки искать. И надеяться не на кого.

На себя только.

А на кого могла надеяться Неясыть?

Твёрдой рукой Марек направил коня к стоянке караифов, и чёрное отчаяние в сердце зрело и разливалось ядом по венам. Даже если нет там векшицы, глупость его не должна быть напрасной. Лук при себе, и стрел он полный колчан взял. А значит, убьёт он кочевников столько, сколько боги позволят. Может, тогда дружина догнать их сможет?

Уголёк упрямился поначалу, но быстро смирился, скакал тяжело, отфыркивался. Тучи над головой наплывали одна на другую, сходились, как огромные скалы, как гигантские волны, и небо трещало, как старая холстина в сильных руках. Марек глаз не сводил с тёмных фигурок, боялся, что моргнёт – и они исчезнут. Глаза жгло, волей-неволей кмет смаргивал мелкие слёзы, и снова, и снова находил силуэты степняков на горизонте.

Вот уже скоро, скоро, не заметили бы только! Марек кусал губы, молитвой затвердил план: подскакать на полёт стрелы, чтоб не услышали, не засекли. Ночь сейчас на его стороне, спрячет своим пернатым плащом. Перестрелять сколько сможет, боем связать, а дальше, а дальше…

А дальше не было ничего.

Вот уже, близко. Пора!

Марек осадил Уголька, спрыгнул, споро натянул тетиву и замер. Только сейчас пересчитал фигуры, только сейчас понял – слишком мало их для разбойных степняков. Да и не лагерем стоят, костров не жгут, часовых не назначили – копошатся промеж собой, то ли шаманствуют, то ли молятся.

Посторонним и невиновным неоткуда было взяться в ночной степи, но Марек опустил стрелу, засомневавшись. Недобрая ночь творилась вокруг, клокотала громом. Птичья матерь ворочалась в подземной темнице, гневалась, а Марек так неосмотрительно вручил себя в её сморщенные лапы. Не стал ли он уже соломенной игрушкой в её когтях? Станется с неё посмеяться: выпустит он стрелу – а попадёт не в кочевника, а в Неясыть! Нет, ближе подобраться надо!

Тихо скрипела обледенелая трава под ногами, но кроме Марека никто не мог услышать звук его шагов за раскатами грома. Гроза набирала силу, молнии били чаще и ближе, только теперь Марек видел их чёрными, а не белыми вспышками. Кочевники и те, похоже, грозы боялись. Варвары безбожные, да тьма за гранью мира и нечисть пернатая не различают, кому человек молится и какие обереги носит.

Очередной раскат грома больно ударил по ушам, и мир качнулся перед глазами. На какой-то миг Мареку показалось, что он оглох, но спустя несколько секунд различил встревоженные голоса. И за ними – нечеловечий крик боли.

Совиный крик.

Больше не раздумывая, Марек вскинул лук и выстрелил, почти не целясь. Следующую стрелу бросил на тетиву не глядя, уже сорвавшись на бег. Промазал! Но караифы даже не смотрели в его сторону, не хватались за оружие. Марек уже чётко видел – у ног их лежит изломанное тело, словно гигантскими руками перекрученное. Вот один из кочевников вскинул каменный нож – добить жертву. Вот – стрела сорвалась с тетивы раньше времени.

«Промажу!» – мелькнула жуткая, отчаянная мысль.

Он не успел увидеть, попал или нет.

Молния ударила совсем рядом, чёрной трещиной расколола мир на части, а за ней клокотал и бурлил сонм уродливых тварей, безглазых, многоруких, крылатых. И ненасытной визжащей стаей они рванулись в брешь между мирами, и с многоголосым клёкотом ливнем из туч рухнули птицы.

Марек упал на землю, прижался к ней, даже не успев испугаться. Страх накатил позже, когда ломкая от инея трава забилась в рот, а по спине мазнули гигантские когти. Клёкот и грай заглушали собственные мысли, но даже сквозь них пробились чужие крики боли и ужаса.

Там же Неясыть!

Обмирая от жути, Марек медленно поднялся, спрятал лицо в сгибе локтя, другой рукой вцепился в рукоять отцова ножа. Кмет ждал, что в него тут же вопьются сотни когтей, начнут терзать, что тяжёлые клювы пробьют голову, что птицы постараются добраться до глаз, но они метались вокруг него, задевая лицо кончиками перьев, вопили многоголосо и жутко.

Словно не замечали.

Словно он был своим.

Каждый шаг давался тяжело, как навстречу урагану. Что-то рвануло за плащ – то ли гигантские когти, то ли порыв нездешнего ветра – и сорвало, унесло его в степь. Не было сил на страх, только одна мысль стучалась в ослабевшем рассудке, и вторили ей крики ужаса и агонии степняков.

Найти наставницу. Найти наставницу.

Только как, если вокруг беснуются птицы и безымянные твари, земля из-под ног уходит, а небо вот-вот грозит на голову рухнуть?

Он всё равно шёл вперёд, не чуя направления, но зная, что идёт правильно. Что-то вело его, как по нити, тянуло к себе, болью отдавалось в животе, холодом царапало горло. Он желал найти наставницу – и он шёл к ней.

И судьба ничего не могла ему возразить.

Марек едва не споткнулся о её тело, рухнул рядом на колени, даже не почувствовав боли. Одна из птиц пронеслась перед лицом, хлестнула перьями по глазам, и тут же слёзы брызнули, и мир расплылся пятнами. Марек зажмурился, слепо шарил перед собой, а едва коснулся кожи Неясыти – холодной и липкой от крови – вцепился обеими руками, боясь отпустить, боясь снова потерять.

От его прикосновения она словно очнулась от забытья, выгнулась дугой, закашлялась. Марек обнял её плечи, сгорбился над ней в бесплодной попытке защитить, укрыть от когтей и клювов разбушевавшихся птиц. Но она оттолкнула его – слабо, едва взмахнув руками.

Когда Марек заставил себя заглянуть в её лицо, глаза векшицы были ясными. Даже в чёрно-белом мире они отражали белёсый лунный свет.

– Беги, глупый птенец! – На её губах запеклась кровавая корка, и с первым словом она лопнула, и белые капельки крови зазмеились по подбородку.

Марек только сильнее сжал её плечи. Рядом ещё кричали умирающие кочевники, которых заживо рвали на части птицы и нездешние пернатые твари. Чьи-то когти впились в плечи, потащили Марека в сторону, но он так и не выпустил векшицу, и птицы брызнули от неё прочь.

– Беги же! – простонала она из последних сил. – Я же говорила – человечье во мне эта ночь сожжёт, тварью стану, рябинниц страшнее! Тебя ведь убью! Убегай!

Марек жмурился, склоняясь всё ниже и ниже, холод уже не впивался в кожу, а прорастал изнутри, из выстуженных костей. Всё, что мог юный кмет, так шептать беззвучно:

– Нет, не сожжёт, не станешь, нет, не сожжёт, не…

Слова катились с губ, сливались в одну ленту, бесконечную, бессмысленную молитву на языке, которого и не было никогда. Марек жмурился, и слёзы жгли щёки, и казалось ему, нет этой ночи конца и края. Он не слышал себя за буйным птичьим гвалтом, за низким, дребезжащим грохотом грома, словно божественные девы в бело-алых платках собрали всю медь и железо и колотили в них в ритуальном танце, отпугивая тварей из межмирья.

После очередной вспышки молнии весь мир укрыла благодатная тьма, и она же разлилась под веками Марека. Белое пламя ушло, вернув миру привычные цвета, до поры укрытые чёрным крылом ночи. Даже грохот и звон отдалились, словно остались за горизонтом.

Медленно подступал покой.

– Ну же, птенец, проснись.

Время костров и гаданий уже прошло. На перекрёстках ещё дотлевали огромные кострища, дышали жаром, разбрызгивали колкие искры, когда головешки осыпались жирной золой. С криками, песнями и дребезгом по улицам плясали самые смелые и самые пьяные. Но скоро выдохнутся и они. Вернутся домой, к очагу и вину, в тепло.

Марек потёр глаза. Нельзя спать в рябинную ночь, иначе сны сороки унесут. Мягкая ладонь коснулась щеки, встрепала короткие волосы, и кмет потянулся за ней, ничего не желая так сильно, как продлить миг этой почти материнской ласки. Домашний покой обнимал мягче любимого одеяла.

– Я не сплю, госпожа Неясыть, всеми богами клянусь, не сплю!

Она улыбнулась – без укора, покровительственно, как могла бы улыбаться птица, глядя, как дети пытаются в первый раз встать на крыло.

– Я-то вижу. А ты?

Что-то странное звучало в её голосе, эхо то ли далёкой грозы, то ли далёкого плача. Марек вздрогнул, зажмурился несколько раз, прогоняя дрёму. Поднял глаза на наставницу.

Подавился вскриком.

Неясыть выглядела… странно. Не человек уже, но и не птица – сломанная, ощипанная, изуродованная. На голове розовели проплешины среди серых волос – там, где росли жёсткие совиные перья, в которых и заключалась сила векшиц, осталась только воспалённая кожа. Дымчатые глаза запали, нос заострился, став похожим на клюв. Но страшнее всего были руки – округлые ладони с выдранными когтями, морщинистая, чёрная кожа на тыльной стороне, мелкие жёсткие перья у запястья.

Больше не сова.

– Госпожа?.. – С мольбой выдохнул Марек, надеясь, что Неясыть рассмеётся и развеет морок или подскажет, как помочь ей, чем исцелить её.

Но она молчала.

– Я же говорила, глупый птенец: беги. А ты?

Она отвернулась, опустила обезображенное лицо. Марек потянулся, но не посмел прикоснуться к ней. За окном громыхнуло особенно звонко, тут же раздался многоголосый хохот. Неясыть вздрогнула, как от удара, медленно заговорила.

Голос её срывался.

– Они ждали меня. Именно меня из нас троих. Знали, чем сильна и чем слаба, и верно сплели сети. У них было моё перо – и чары их не коснулись. Они схватили меня и обратили меня, и вырвали перья, и вырвали силу из моего сердца. Вся степь была на их стороне. Я взывала к Птичьей матери, но даже она когда-то проиграла бой змею недр, на что могла надеяться я? Они хотели оставить меня – едва живого человека, мёртвую векшицу, а я… Я желала, чтоб исполнилась воля квилитки. Чтоб именно эта ночь стала истинной, чтоб именно эта ночь превратила меня в чудовище, чтоб отомстить… А потом появился ты. И всё испортил.

– Госпожа Неясы…

– Не называй меня так! – Она обернулась с яростным криком, тонкие пряди хлестнули по плечам. – Человечье имя я отдала, когда вручила себя Птичьей матери. Птичье имя у меня отобрали. Нет у меня больше ничего. И не будет.

Марек потянулся, чтоб обнять её, и векшица не отстранилась. Прикрыла светлые глаза, опустила голову.

– Не стоило тебе меня спасать и с судьбой спорить. Птицелов мог учуять твой след.

– Что?..

Она отстранилась, усмехнулась грустно.

– Ты так и не проснулся, глупый птенец? Что ж, может, это тебя и спасёт. А теперь открой глаза.

Марек заворочался неуклюже, приподнялся на дрожащих руках, закашлялся. Воздух тяжело и вязко пах кровью и требухой, как в купальскую ночь, когда быков в жертву режут. От зловония закружилась голова. Марек постарался дышать ртом, но легче не становилось.

Осматриваться не хотелось.

Он протёр глаза, но только перепачкался в подсохшей, ещё липкой крови. Несколько минут кмет смотрел на тёмные пятна на ладонях, потом заставил себя опустить взгляд ниже.

Неясыть едва дышала. Ран на ней было больше, чем во сне, но все они были и вполовину не так страшны, как язвы на руках и среди волос. Из неё действительно выдрали перья, а вместе с ними и чары. В зыбком утреннем свете она походила на покойницу, и, если б её ресницы не дрожали, Марек решил бы, что рябинная ночь и вправду её забрала.

Утро подступало стылое и ясное, но Марек уже не ощущал морозца – настолько окоченел. От взгляда на выбеленную инеем землю в горло вцепился страх – кмету поблазнилось, что снова он видит мир чёрно-белым, обращённым обратной своей стороной. Но над серебристой землёй вздымалось чистое блеклое небо, едва озарённое первыми лучами солнца, ещё не поднявшегося из-за горизонта.

И красное на инистой белизне казалось особенно ярким.

Марек поспешно зажмурился, пытаясь обуздать тошноту. Желудок конвульсивно сжимался, слюна во рту кислила. Надо отвлечься. Смотреть на ужасающе глубокое небо, на котором и следа нет от ночной бури. Думать о дружине: где они, как они, смогли ли Вороны уберечь всех? Слушать тихое и прерывистое дыхание Неясыти и гадать – выживет ли, оклемается ли?

Всё ещё оглушённый ночным гвалтом, Марек не сразу услышал, как хрустит обледеневшая трава под копытами Уголька. Конь фыркнул и ткнулся носом в плечо, от влажного дыхания шкура у ноздрей побелела от изморози.

– Ты не оставил меня, приятель? – хрипло спросил Марек, с трудом поднимаясь на ноги.

Иноходец снова фыркнул и нетерпеливо ударил копытом. Только сейчас Марек заметил, как тяжело дышит конь, как ходуном ходят его бока, как влажно блестит от пены черная шкура.

– Где же ты был?

– Не иначе нас звал.

Чужой насмешливый голос разрезал тишину, и Марек вздрогнул, обернулся, не веря глазам своим. Как он мог их не заметить? А ведь лучшим из разведчиков себя мнил!

Их было не много – воевода привёл только самых доверенных. Черно было лицо дядьки и не сулило Мареку ничего хорошего. Рядом с ним на кряжистом тяжеловозе ехал птицелов, с головой закутанный в плащ, а позади, отставая на два корпуса – оба векшицы и несколько разведчиков.

Марек сглотнул, неловко потрепал по шее Уголька, когда тот снова ткнул носом в плечо. Не объяснишь же глупому коню, что не подмогу он с собой привёл, а судей и палачей.

Белый Ворон спрыгнул с коня, шагнул к Неясыти, но Марек заступил ему дорогу и набычился. Не время сейчас обвинениями бросаться, да голословными – скажут, в уме повредился, рябинную ночь под грозовым небом встречая. Но и делать вид, словно ничего не знает, кмет не мог. Векшица взглянул ему в лицо, вздрогнул и отступил – понял, что Мареку всё известно.

Одно кмета радовало – при воеводе и птицелове не осмелятся братья-Вороны ничего Неясыти сделать.

– Я не позволял тебе покидать лагерь, сынок.

От низкого голоса воеводы Марек вздрогнул, как земля дрожала под ударами грома. И возразить нечего.

Виновато склонив голову, Марек покаянно вздохнул:

– Виноват, воевода, что приказа ослушался. В воле твоей как угодно…

– Оставь его, Рогвальд, – тихий сиплый голос хлестнул, как плеть. – Это я его позвала.

Марек обернулся так резко, что едва на ногах удержался. Неясыть стояла за его спиной, спокойная и ровная, и только проплешины в волосах и тёмные пятна крови на искромсанной одежде говорили о том, насколько ей худо.

Всеслав едва заметно тронул пятками бока коня, и тот послушно шагнул вперёд. Птицелов скалою навис над Мареком и Неясытью, и кмет чувствовал на себе его колкий внимательный взгляд.

Птицелов не сводил глаз с него, однако обращался к Неясыти. Голос его скрипел, словно старое дерево в бурю.

– Что ж ты, женщина, звала юнца безусого, а не своих братьев? На кочевников навести, на квилита указать? Так сама видишь – не осталось от них ничего.

– Так я и тебя звала, Всеслав, – с вызывающей насмешкой ответила Неясыть, вцепилась в плечо Марека, чтоб не упасть. – Я всех звала. Да откуда мне знать, то ли этот птенец оказался чутче всех, то ли остальные отзываться не захотели!

Вороны переглянулись, лицо Чёрного заострилось ещё сильнее. Вот и обвинение из уст векшицы прозвучало, дальше только птицелову судить, кто прав, кто виноват. Но тот только плечом дёрнул.

– Зачем же звала его? Да ещё и в истинную рябинную ночь?

– Так если б не он, птицелов, я б и до наступления ночи не дожила! – Неясыть улыбалась спокойно, щурила дымчатые глаза, а Марек даже сквозь одежду чувствовал, какие же ледяные у неё ладони, словно только из могилы встала. – А раз он меня спас, да по моей вине в степи оказался, пришлось птиц да нечисть заклясть, чтоб его не тронули.

Птицелов резко спрыгнул на землю, шагнул вперёд, навис над Мареком – выше на голову оказался. Капюшон слетел, обнажив жуткое лицо – не лицо даже, а лик, в древесной коре вырезанный. Морщины легли глубокими ранами, в уголках рта застыла тёмная смола. Нос и скулы неведомый резец едва наметил, и только глаза были живыми, человеческими, серо-зелёными. И оттого ещё страшнее делалось.

– А стоило оно того, женщина? – Тут только Марек заметил, что не зовёт её птицелов ни Неясытью, ни векшицей. – Стоило одну его жизнь такой ценой откупать? Чем ты осталась, глупая? Не человек, не птица, не с именем, не безымянная. Больше сотни лет прожила – и всё ради чего? Чтоб в два раза быстрее иссохнуть? От богов ты однажды отреклась, а теперь и от хозяйки своей. После смерти кто тебя заберёт?

– Не твоя беда, Всеслав. – Неясыть гордо вскинула голову, едва заметно вздрогнув от боли, только Марек почувствовал. – Уж найдётся кому.

– Да, – покорно согласился птицелов. – Не моя беда. И кого ты не дозвалась – тоже не моя.

Он развернулся и ушёл как ни в чём не бывало, взобрался на коня, и даже тяжеловоз поначалу ноги подогнул, вес его на себя принимая. Вороны переглядывались неуверенно, страх сменялся облегчением. На Неясыть они не смотрели, а если взгляд ненароком падал, то тут же спешили глаза отвести.

Марек рванулся вперёд, окликнуть птицелова, но Неясыть до боли впилась в его плечо. За одной маленькой ложью тянулась другая, а признаешься, что сам на помощь Неясыти кинулся, да преданной и израненной нашёл, так спросят – а как выжил в безумстве рябинной ночи? Как вышло, что птицы тебя не тронули?

Воевода хмурился недовольно, но больше не гневался, а во взгляде его чудилась Мареку даже лёгкая гордость. Мол, племянничек-то лучше прочих оказался, жизнь векшице спас. А что там птицелов говорил – так его ли, воеводы, ума дело? Не ему в кружева божественной лжи лезть, в чародейских тайнах разбираться.

Кивнул только Мареку, мол, не отставай, и развернулся обратно, дружину к Вежнице вести. Марек долго смотрел ему в спину, а на сердце словно камень лёг, тяжёлый и холодный. Хоть и знал кмет, что ни слова правды не было в словах Неясыти, а всё равно вина в душу змеёй впилась.

– Почему? – тихо спросил он, когда всадники отъехали далеко. – Почему ты лгала птицелову, почему меня выгораживала?

Теперь, когда никого не осталось рядом, Неясыть тряслась и едва на ногах стояла. Марек подхватил её на руки, усадил перед собой на Уголька. Прижал к себе спиной, пытаясь отогреть, только сам ничуть не теплее был.

Она долго не отвечала, запрокинула голову Мареку на плечо и, кажется, задремала. Но, когда кмет отчаялся уже дождаться ответа, тихо произнесла:

– Потому что человеком быть мне по душе больше, чем пернатой тварью. Маленькая ложь – не такая большая плата за расплетённую судьбу.

Марек молчал. От вереницы вопросов в голове ледяной жгут желудок оплёл, жутью разум сковал. Выплюнуть бы их, выдавить из себя, как яд из раны выдавливают, но ответ услышать было ещё страшнее, чем сомнения в себе носить.

Неясыть (нет, не Неясыть, теперь уже нет) ощутила его оторопь, успокоить попыталась:

– Всеслава не бойся, да и остальных птицеловов тоже. Если и чуял он квилита, так рябинная ночь всё смыла. Долго ему ещё на след не встать. Ты только не просыпайся, не просыпайся.

Наоборот, кольнуло отчаяние, хотел бы я проснуться, и чтоб не было ничего!

Но Марек промолчал. Некоторые вещи лучше не произносить вслух – так хоть надежда останется, что не взаправду они.

За спиной медленно вставало солнце – по-зимнему алое и холодное. Только на сердце так и осталась тьма непроглядная, словно рябинная ночь не закончилась ещё.

И вовсе не закончится.

В глубине бездонного неба мелькнула ширококрылая тень – пусть и чужими глазами, Птичья матерь всегда следила за своими детьми.

Возмездие

Законы предгорий суровы, для них равны все – и воин, и старик, и ребёнок. И потому они справедливы – как солнце, не знающее разницы между человеком и животным. Оно одинаково иссушит любого.

– Наши законы справедливы, – говорю я в лицо осуждённой.

Она не плачет. В организме просто не хватает влаги на слёзы. Сухая сморщенная кожа покрыта трещинами, в которых желтеет сукровица.

– Какая разница, справедливы они или нет, если они безжалостны и жестоки? – Горечь в её словах на вкус как лечебные травы, но она не излечивает, наоборот – отравляет.

Я не судья, я всего лишь конвоир, всего лишь палач. В её судьбе от меня уже ничего не зависит: нам осталось пройти по длинному, утомительно длинному коридору и расстаться у ворот на поверхность, у ворот к солнцу.

Потому-то мне и разрешено с ней говорить.

– Если б законы были жестоки, то приговорили бы не тебя, а твоего сына, ради которого ты пошла на преступление, – я возражаю ей, голос мой уверен и спокоен.

От этого спора тоже ничего не зависит. Его следовало вести раньше, гораздо раньше, ещё до того, как наши законы были нарушены.

– Но теперь он всё равно умрёт. Вы же не дадите ему лекарство.

– Нет. Его не было в очереди. Твоя попытка подделать документацию провалилась.

Дальше мы идем в молчании. Она всё ещё не плачет, и правильно делает. Там, на поверхности предгорий, ей понадобится любая капля жидкости в организме.

У самых ворот она вздыхает, в голосе прорезается боль:

– Вы даже не дали с ним попрощаться!

Мне хочется обнять её и утешить. Сказать: да, я понимаю тебя, понимаю и всем сердцем оправдываю твоё преступление, каждым нервом разделяю твою боль. И: прости, что ты одна встала на путь преступления, путь, на котором стоять должны были мы оба. Но я молчу, не приближаюсь к ней, ибо закон превыше всего.

Да и не поверит она мне.

Она не знает, что её сын погиб, пока длился суд. И я не нахожу в себе сил сказать ей об этом. Сейчас в ней живёт глупая, наивная надежда на милосердие. На то, что жалость к ребёнку сможет поколебать устои общества, пересилить равнодушие закона. Может, именно эта надежда поможет ей умереть спокойно.

У ворот мы расстаёмся в молчании. Я отхожу на положенные десять шагов назад, пока медленно раздвигаются створки. Снаружи милосердные сумерки – суд сжалился над нею, над её искренним материнским горем. Её изгнали в вечерний час, позволив продлить жизнь ещё на целую ночь.

Но даже слабый наружный свет слепит меня, огненным мечом взрезает привычную подземную тьму. Я щурюсь, вскинув руку к глазам, не позволив себе опустить лицо. Смотрю, как она медленно уходит в предгорья, смотрю, пока чёрный силуэт моей жены не исчезает в слепящем свете.

Затем створки медленно, рывками сдвигаются, и я остаюсь в темноте.

Один.

Сделка на перекрёстке

Сделка – всегда риск, особенно если это сделка с теми, кто не ходит под солнцем. Как угадать, что не обманут, с благостной улыбкой согласившись на твои условия? Как понять, что затаили холод в сердце и кинжал за спиною? Или хуже того – тонкие скользкие чары, что опутают шею удавкой, проскользнут в горло, ужом свернутся в желудке, что и уйдёшь, довольный, уверенный, что получил всё, чего хотел, когда у тебя и последнее отобрали?

Твари из-под холма украли мою невесту в самый день свадьбы, прямо на рассвете. Оставили в покоях сухую корягу, укутанную в дырявый саван, а в зыбких рассветных лучах казалось – моя милая дремлет под полупрозрачной кисеёй фаты.

Корягу, конечно же, сожгли. Но даже твари из-под холма не могли обойти древние законы, не могли никого забрать, не оставив одного из своих взамен. Конечно же, мы его нашли. Конечно же, они снова избавились от слабого ребёнка.

Тонкий, большеглазый, с пухом вместо волос, с руками-веточками – он больше походил на болезный цветок, чем на живое и разумное существо. Но у него было имя, и он был родня тварям из-под холма. А значит, годился для сделки.

Я привёл его на закате к последнему перекрёстку перед тёмной грядой холмов и принялся ждать. Кинжал из грубого холодного железа покалывал мальчишке тонкую шею, оставляя на ней алые пятна ожогов, но ребёнок молчал. Только моргал часто. Мне даже совестно делалось, и рука дрожала, и сердце ныло, но я твёрдо знал законы: хочешь вернуть своего – пригрози, что вонзишь холодное железо в сердце одного из них. Тогда тварям придётся смириться. Главное, не верь, не верь им, что бы ни обещали. Только жизнь за жизнь, и никак иначе.

Законы и в этот раз не подвели. Луна в небе потускнела, как затёртая серебряная монетка, звёзды же, напротив, стали ближе и ярче. Она вышла навстречу из теней, шагнула ко мне, замерла напротив. Хотя я мог поклясться – еще секунду назад на дороге к холмам не было ни души.

– Отдай моего сына, – проскрипела женщина из-под холма, и белые лёгкие волосы её сами по себе шевелились без ветра.

Я пожал плечами, нож снова задел кожу ребёнка.

– Забирай. Но сначала верни мне невесту.

– Твоя невеста счастлива в наших залах, пьёт мёд, поёт песни, пляшет с королевичем. Мы одели её в тончайший шёлк, переплели её косы жемчугом, увенчали серебром и рубинами. Разве ты мог бы дать ей хоть малую часть того, что даровали ей мы?

Я только плотнее сжал зубы и кольнул кинжалом мальчишку. Он даже не вздрогнул, только струйка крови, неестественно светлой в темноте, зазмеилась по белой коже.

– Верни мне невесту.

– Твоя невеста счастлива в наших залах. Жизнь её – самый сладкий сон, самый желанный покой. Разве захочет она возвращаться к тебе, к твоему народу, к долгому труду, болезням и смерти?

На этот раз я прижал кинжал сильнее, так, что мальчишка запрокинул голову, попытался вжаться в меня, лишь бы отстраниться от холодного железа.

– Верни мне невесту, – третий раз потребовал я, и мы оба знали, что отказаться она не смеет.

Тварь из-под холма пожала плечами и отступила обратно в тени, а на дороге впереди показалась тонкая фигурка, закутанная в белое, бредущая медленно, словно во сне. Затаив дыхание, я вглядывался в неё, щурился жадно, пока она не подошла ближе и я не смог различить любимые черты под вуалью.

От облегчения даже руки ослабли. Древний закон не лгал, сделка состоялась.

– Забирай своего сына, – выкрикнул я в темноту и оттолкнул мальчишку от себя.

И швырнул ему в спину нож – пусть твари знают, что не они одни умеют плести из обычаев и слов липкие тенёта.

Счастливый, я бросился к невесте, и она упала в мои объятия, странно лёгкая и холодная. Я обнял её, сорвал с лица кружевную вуаль, всмотрелся в родные, такие безмятежные и неподвижные черты. Она не дышала.

Холодное и липкое текло по моим рукам, пятнами расползалось по подвенечному наряду. Похолодев, словно мертвец, я уложил её нежно на землю, снял окровавленную фату, уже понимая, что увижу.

В её спине торчал мой нож из холодного железа, лезвие вошло глубоко под лопатку.

У меня верная рука.

– Твоя невеста к тебе вернулась, – проскрипела тварь из-за спины, – сделка свершилась.

Обернувшись в гневе, ярости и отчаянии, я ещё успел заметить её, прижимающую к себе несуразного мальчишку, успел заметить усталость и печаль в её глазах, и ни единой искорки торжества.

– Она была счастлива в наших залах, – донёсся до меня шёпот из теней. – Мы дали ей чудо, а что смог подарить ты?

А может, мне только послышалось.

Тот, кто в небе, верно хочет жертвы[8]

Странник вышел из леса уже после рассвета, когда солнышко-царь на небо вскарабкалось, да утренний туман разогнать ещё не успело. Над выжженной полосой, что деревенский частокол от гнилого бора отделяла, белёсое марево поднималось, колыхалось вяло, силуэты и очертания размывая.

Стоян прищурился, натянул на лук тетиву, но за стрелу браться не спешил: слишком светло уже для лесной нежити, твари проклятые под прямые солнечные лучи не сунутся. Но лук он всё же не выпускал: кроме нежити богопротивной и прочей дряни в округе хватало, разбойников тех же. И пусть зоркие глаза Стояна лишь одного путника различают, а опыт да сказки дедовские подсказывают: чародейством можно и целое войско скрыть, а тати бесчестные – все через одного чародеи!

– Эй, Карпош, – окликнул Стоян напарника, – твои глаза помоложе да позорче, глянь-ка на гостя этого.

Карпош, юнец рыжий да нахальный, сплюнул травинку, которую грыз лениво, и поднялся неохотно. Уж ему-то щуриться не пришлось, чтоб путника разглядеть.

– Не по погоде одет, весь в тёмное кутается, а голова непокрыта. Что, дядька Стоян, думаешь, колдун?

Стоян огладил пшеничные усы, смятение скрывая.

– Не хотелось бы, да, – ведь нет толку стрелы на чародея переводить – отведёт иль и вовсе в червяков обратит. – Но сам подумай: солнышко вот встало только, а идёт он со стороны леса. Иль ночевал в нём, иль всю ночь шёл.

– Так, может, мужиков кликнуть? Всем миром ещё, боги дадут, отмашемся.

– Или сильнее разозлим. Может, проще будет хлеб-соль ему сунуть да с дороги убраться.

Карпош бросил на напарника презрительный взгляд: слишком молод он был, слишком любил силушкой своей безграничной покрасоваться, а потому не понимал ещё, когда стоит за дубину браться, а когда голову гнуть. Или того хуже – бежать и по тёмным норам прятаться.

Когда путнику до частокола меньше полусотни шагов осталось, Стоян окликнул его зычно:

– Стой, путник! Назовись! Кто ты и откуда путь держишь?

Тот замер, вскинул ладонь к лицу, глаза от света прикрывая, и на его груди листвяной зеленью камень блеснул. Охнул Стоян, подумал, что почудилось ему, но присвистнул рядом Карпош:

– Дядька Стоян, это что ж у него – лекарский знак? Взаправдашний?

«Хотел бы я знать», – подумал дозорный, медленно лук в сторону откладывая. Хорошо, ох, хорошо-то как, что за стрелу не взялся, хоть и хотелось стрельнуть в непонятного странника от греха подальше. А то б ещё господин лекарь осерчал и прочь развернулся, а ведь деревне их, Брезнице, ох как его помощь нужна!

Путник меж тем ещё ближе подошёл, шагов на двадцать, и остановился. Можно было уже разглядеть его лицо под шапкой льняных волос – молодое, худое, веснушчатое, с ясными глазами, такими же зелёными, как и камень на груди. Лёгкое разочарование в груди кольнуло: по всем сказам лекари всегда Стояну казались если не старцами, то мужами умудрёнными и могучими, а тут юнец, едва ли не Карпоша младше. Не ученик ли, часом? И много он тут налекарствует?

– Светлого дня и божьей помощи, добрые люди. – Голос у путника оказался под стать внешности – ясный, звонкий, чистый. Таким бы только песни пастушьи петь. – Я Ивейн, странствующий лекарь. Пустите ли меня?

Странное имя у него было, чуждое, но говорил лекарь чисто и проявлял вежество, прося пустить его в деревню, а не требуя. Да только хотел бы Стоян взглянуть на того, кто лекарю от порога откажет! Нет, перевелись такие дурни ещё с полсотни лет назад, когда первые лекари на тракты вышли, народ выручать. Сейчас любой, едва зелёный камень на груди путника завидит, тут же попытается гостя в дом к себе зазвать.

Вот и Карпош, разом напускное спокойствие скинул, поспешил к вратам, тяжёлый брус откинуть. А у самого глаза от надежды горят едва ли не солнышка ярче. Вздохнул Стоян: неудивительно, ведь возлюбленная юнца, дочь старосты, при смерти лежит. И появление лекаря сейчас – не иначе добрых богов милость. Не зря, видать, Карпош тайком от отца-кузнеца ягнёнка на капище заколол. В наказание, конечно, в подручные к нему, Стояну, угодил, но богов, видать, всё же умаслил.

Медленно, осторожно спустился Стоян с дозорной вышки, а у ворот Карпош уже вовсю лекарю кланялся, сбивчиво за собой его звал. Нет, так дело не пойдёт, надо же и самим о законах гостеприимства не забывать. Стоян заглянул ненадолго в сторожку у самых стен и, слегка прихрамывая, наружу поспешил, пока Карпош лекаря вглубь деревни не увёл.

– Здравствуй, лекарь Ив… Иван, – сбился слегка Стоян, на привычный манер имя лекаря переиначив, но тот и глазом не повёл, словно привычен уже был. – Долгий путь ты прошёл, знать, утомился изрядно. Не откажи, раздели с нами скромный завтрак, – и протянул плоскую плошку, на которой лежали несколько грубых ломтей тёмного ржаного хлеба, щедро присыпанных крупной солью.

Карпош на него гневный взгляд кинул, прошептал срывающимся голосом:

– Ты чего удумал?! Не видишь разве, настоящий на нем камень, вон как светится, хоть и солнце на небе! А вдруг оскорбишь его, и господин лекарь прочь пойдёт?

– Всё в порядке. – Не ускользнуло от ушей Ивана злобное гусиное шипение юнца. – Многие традиции и правила были оплачены слишком большими жертвами, чтобы забывать про них – пусть и в исключительных случаях.

Он спокойно взял с плошки горбушку и откусил жадно, едва не жмурился от удовольствия, пока ел. Под строгим взглядом Стояна и Карпош кусок взял, укусил без желания, так, для соблюдения правил. Ведь обычай этот не только проверял странника, но и успокаивал его – к людям ты вышел, а не в упырское гнездо попал.

Когда хлеб был съеден, а Стоян смахнул крошки с усов, лекарь с благожелательной улыбкой коснулся камня:

– Благодарю за хлеб-соль, добрые люди. Вижу, удачно я к вам пришёл, раз так срочно помощь моя нужна. Знаю, что традиции ещё и бани требуют, чтоб вы могли убедиться, что камень мой не поддельный. Но, может, вас и такая проверка устроит?

И он отстегнул от рубахи круглый лекарский знак и передал его покрасневшему Стояну. Ох, кто ж так про традиции говорит? Ведь для того они и существуют, чтоб гостя недоверием не обидеть, но всё же в правдивости слов его убедиться. Бережёного, как говорится, и боги берегут.

Светящийся зелёный камень, весь в ярких, сияющих прожилках, лёг в грубые ладони Стояна и тут же потух, став тёмным и тусклым, как бутылочное стекло. Стоян посмотрел камень на просвет, и снова все жилки заметны стали, в лекарский трилистник сложились. Дозорный крякнул довольно и с поспешным поклоном вернул знак лекарю. Едва Иван коснулся его, как снова камень засиял яркой и сочной зеленью.

Карпош, едва не приплясывающий от нетерпения, дёрнул старшего за рукав.

– Дядька Стоян! Видишь же, честный человек! Сколько ещё глупых традиций соблюсти надо?

– Не стоит так говорить, – мягко улыбнулся Иван. – На слово в нынешние времена верить опрометчиво. Пришёл бы вместо меня лгун и преступник, обнадёжил бы тебя, да и других селян, а потом сбежал бы, плату собрав – в лучшем случае. А в худшем – лечением своим больных уморил бы. Разве этого бы ты хотел?

В глазах Карпоша такая гнетущая боль промелькнула, что Стоян рукой махнул, с пути лекаря отступая. Главные проверки он уже прошёл, так что не будет большого зла, если все остальные традиции приёма гостя на потом отложат.

– Веди его к зазнобе своей, раз так неймётся, – проворчал дозорный, особенно сильно сейчас ощущая свою старость. – Да не забудь потом на дозор вернуться, а ворота я, так уж и быть, сам запру.

Долго он ещё вслед им глядел, головой качая. Зря, ох зря Карпош на лекаря надежды большие возлагает. Молод ещё Иван, не иначе, из учения только вышел. Справится ли с хворобой, что Боженку свалила? Здоровая девка была, видная, ни голода, ни тяжёлой работы не знала, а вот уже седмицы три лежит, под божии небеса не показывается. Вот как жеребьёвка прошла, так и слегла, несчастная.

Оплошает лекарь, и как бы не взбесился Карпош, не навлёк беду на всю деревню, кулаки-то у него быстрей головы работают.

Стоян снова головой покачал и, заперев ворота, наверх поспешил, за дорогой следить. Пусть и разгорался день, а неспокойно всё же было: недоброе это время, Купальское, нечистое.

Чуяло старое сердце беду, ох чуяло…

* * *

К дому старосты они успели даже раньше сплетен: пусть деревенские женщины уже проснулись и собрались у колодца набрать воды для готовки, да Карпош так поторапливал лекаря, что они едва не сбились на бег.

– Богдан Наумович! – Голос Карпоша едва не срывался, то ли от сдерживаемой радости, то ли от быстрой ходьбы. – Смотрите, к нам лекарь пришёл! Не иначе, Лада милость свою явила!

На крыльцо вышел крепкий коренастый мужчина с тёмной окладистой бородой, нахмурился недоумённо, а затем, к Ивану присмотревшись, стал серым, как полотно. Не успел Карпош удивиться – разве не рад староста, что дочь его от неминуемой смерти уберегут? – как староста в поклоне согнулся, лицо пряча:

– Ох, милсдарь лекарь, великая честь для нас! Не побрезгуй, раздели с нами завтрак!

Иван, вошедший во двор следом за Карпошем, моргнул недоумённо:

– Мне казалось, тут тяжёлая поц… больная, и время тратить неразумно. Да и не голоден я, стражи меня уже угостили хлебом с солью.

– Да разве следует столь почётного гостя одним только хлебом потчевать? – всплеснул руками староста и засуетился, крикнул в избу: – Агнешка, стол для гостей накрывай да Зимку в подвал за окороком отправь!

– Может, всё же мне стоит осмотреть вашу дочь? – осторожно уточнил Иван, огорошенный таким напором, но староста головою затряс:

– Да разве можно не емши за дело браться? Тогда ведь и сами боги осерчают, да и бисы под руку толкнуть поспешат!

Лекарь удивился, уточнил удивлённо:

– А у вас и бисы водятся?

– Где они только не водятся, – проворчал Карпош, мрачно на старосту поглядывая. Отчего не радуется, не спешит лекаря к Божене проводить? Сам ведь накануне ввечеру плакался, что дочь так плоха, что до Купалы не дотянет.

Староста услышал его замечание, покосился недовольно, даже зубом цыкнул, но все же гнать не стал, жених дочери всё же:

– А ты, Карпош, останешься с нами на завтрак? Новостями, может, поделишься?

Тот кивнул поспешно – вдруг уговорит старосту, чтобы позволил с Боженой увидеться?

Над умывальником в сенях Карпош ритуально сполоснул руки, мол, чисты мои намерения к хозяевам дома. Иван же намывал руки долго и тщательно, словно грязь незримую смыть пытался. Не к добру это, поёжился Карпош, так ведь только те делают, у кого совесть нечиста, кто зло хозяевам замыслил… но разве лекари когда-либо делали дурное? Может, просто у них иначе принято: чем дольше руки моешь, тем мысли чище?

Но всё же с Ивана он взгляда уже не спускал.

Их усадили за стол, лицом к красному углу, где стояли маленькие идолы богов: глиняные – Лады и Мокоши, деревянные – Даждьбога, Стрибога и Велеса, и железный – Перуна. Только у старосты и самого кузнеца такой идол в доме был, и Карпош поклонился ему в землю. Под идолами на стене весело ружьё – древнее, почерневшее уже, из глубины веков по наследству дошедшее. Много легенд о нём сложено было, да ни Карпош, ни старики в деревне не слышали, чтоб староста из него стрелял.

Агнешка, жена старосты, ещё не старая, но наполовину седая, поспешно расставила перед гостями тарелки. На большом блюде посреди стола паром дышала половина ковриги белого хлеба, свежего, только из печи. Вместо жидкой каши хозяйка подала золотистые лепёшки с мёдом и морошковым вареньем – не на каждый праздник такое на стол ставят, не иначе, как для милсдаря лекаря расстаралась! Самому Карпошу ещё не доводилось славное Агнешкино варенье пробовать, и он порадовался трапезе – а потом устыдился: ну какая радость, когда Божену болезнь глодает?

– А ежели ты, милсдарь, чего посытнее желаешь, то Зимка окорок пластает, я вам с овощами его потушу.

– Благодарю, хозяюшка, но в этом нет нужды. Лучше семье на обед оставь.

Во главе стола уселся староста, уже спокойный, с лицом степенным и трагичным. Хозяйка тут же ему первому киселя плеснула.

– Благодарствие добрым богам за солнце над нами и пищу на столе, – поднял он крутобокую чашку, и Карпош поспешно последовал за ним.

– Пусть щедрость их не уменьшится, – ритуальной фразой ответил Иван и, как и подобает, пригубил кисель вслед за хозяином дома. Вот только замечал Карпош, что лекарь пристального взгляда не сводит с хозяина и хозяйки, рассматривает столь внимательно, словно мхи на них проросли!

Не выдержал Карпош, шёпотом одернул его:

– Не принято, милсдарь, в наших землях так глаза друг об друга чесать!

Иван улыбнулся краем рта и так же тихо пояснил:

– Раз в этом доме есть больная, то хворь её и на других следы оставить могла. И мой долг – как можно скорее их различить.

Староста всё же услышал их шушуканье, нахмурился на мгновение, а потом вздохнул горько:

– Радуется моё сердце за деревню, что ты, милсдарь лекарь, пришёл нас от хворей беречь. Да боюсь, для дочери моей уже поздно. – Он снова вздохнул и опустил лицо, и тёмные пряди на глаза ему упали. – Боюсь, для неё сразу поздно было. Мы ведь, милсдарь лекарь, не самый тёмный народ в нашей стороне, к нам и раньше ваши люди захаживали, обучали, как от болезней уберечься, а если не удалось – как их распознать да своими силами справиться, ежели возможно. И едва слегла моя Боженка, так я всех стариков собрал, чтобы науку вашу хитрую вспоминали…

Он покачал головой, сгорбился, двумя руками чашку обхватил. Продолжил тихо:

– Да никто распознать болезнь не смог. Знать, не простая это хворь, а божья немилость, наказание за грехи наши. Не побороть такую хворь. Не трать зря время, милсдарь лекарь, лучше остальную деревню лечи – им-то помочь ещё можно.

Иван потёр задумчиво подбородок, отколупнул хрустящий краешек оладьи.

– Пауки и змеи не кусали вашу дочь? Или другие насекомые? Какие вообще симп… признаки? Может, сыпь? Кашель, рвота?

– Вовсе никаких. Слегла три седмицы назад и встать не может. Едва глаза открывает. Если день добрым выдастся, у жены едва получается жиденьким киселём её напоить.

– А раньше ничего странного не замечали? Может, жаловалась на что-то?

Староста головой покачал:

– Нет, ни мне, ни матери… ни жениху. – Карпош кивнул на этих словах, а сам вспоминать принялся, не было ли в последнее время в Боженке странного чего. Да нет, радовалась, песни пела, венки плела, матери со скотиной помогала, и всё у неё в руках спорилось. Не иначе, от зависти кто сглазил!

Последнее он в сердцах вслух выпалил.

– Да что ты такое говоришь?! – возмущённо вскричал староста. – Разве есть кто у нас в деревне, кто с колдовством знается?! Карпош, вот только потому, что знаю я тебя, знаю, как дочь ты мою любишь, не буду за дурные слова наказывать! Не смей напраслину на соседей и родичей возводить!

Карпош вспыхнул и опустил глаза, но всё же пробормотал сквозь зубы:

– А то будто не знает никто, что Зимка сестре завидует, немочь бледная!

Староста кулаком по столу стукнул, сказал свистящим шёпотом:

– И как язык у тебя повернулся, Карпош! И сам ведь знаешь, что Зимушка из любви к нам венок жертвы принять согласилась, собой Божену заменить да гнев божий отвести! Ох, думай, что говоришь, пока я двери своего дома для тебя не закрыл!

Лекарь, с недоумением слушавший перепалку, отложил оладью и поинтересовался тихо:

– Венок жертвы? О чём вы говорите?

Староста осёкся, пожал плечами:

– Так Купала же на пороге. Уже завтрашней ночью справлять будем.

Лекарь всё ещё хмурился озадаченно, видать, не слышал о ритуалах местных или вообще в праздниках не понимал, и Карпош пояснил тихо:

– Традиция в наших краях такая: через костры прыгаем, огонь-цветок на папоротнике ищем, русалок гоняем… и жертву выбираем. Почетно это.

И боги того требуют. А ещё – в тайне эту традицию хранить, чтобы то, что в ночь Купалы случится меж жертвой и снизошедшей к ней богом, так и осталось священным и неприкосновенным, и защитило деревеньки в округе.

Вздохнул Карпош украдкой, пытаясь нрав свой обуздать. Знал ведь, что и так и так Божену ему терять. Да одно дело, отдать её богу, что на небесной колеснице небо пересекает, чтобы жила любимая в небесах, горя не зная, и совсем другое – смерти, чёрной Маранне на поживу, чтобы та среди червей и гнили нежное тело милой глодала.

Лекарь, кажется, ответом удовлетворился, снова к еде вернулся, время от времени внимательный взгляд на старосту поднимая. А тут и Зимка вернулась с окороком – наконец-то! И где она пропадала столько времени? И не слышала ли того, что о ней говорили?

– Вот окорок, батюшка, – спокойно и размеренно сказала она, легко держа огромное блюдо с нарезанным мясом. – Приготовить ли чего?

– К печи поставь, на обед пойдёт, – отмахнулся староста.

Лекарь мельком на неё взглянул – и замер, словно умертвие увидел. И немудрено! Зимка – Зимцерла – была в деревне сущим кошмарищем, встретишь ночью – и сердце разорвётся. Высокая, как парень, худая, белёсая, с белыми волосами и светлыми глазами, в которых только крошечный зрачок чёрной булавкой кололся. Ни нежной кожи, ни мягких щёк, ни сладких губ – о прочих округлостях и говорить нечего!

Да уж, ей только в жертвы богу и оставалось идти. Кто ж ещё из парней на такую позарится?!

Только вот лекарь с неё взгляда не сводил, даже староста заметил, пояснил снисходительно:

– Это Зимушка, приёмыш наш. Пусть Ладушка красоты ей пожалела, да Велес щедро ума отсыпал.

Иван вздрогнул, словно из глубокой задумчивости вырываясь, и на старосту твёрдо взглянул:

– Пусть вы считаете, что болезнь вашей дочери мист… богами наслана, я всё же настаиваю на том, чтобы осмотреть вас и ваших домочадцев. На случай, если вы ошибаетесь и проглядели заразу.

Староста замер на мгновение, словно решение это для него неимоверно трудным оказалось. Кивнул наконец:

– Хорошо. Вечером – как все дела повседневные закончим. Да и тебе, милсдарь лекарь, обустроиться у нас надобно. Ты ведь не на один день у нас?

– На седмицу, как и всегда было, – слабо улыбнулся Иван и снова потянулся за оладьей, да только Карпош его запястье сжал.

– И что же, ты даже не попытаешься Божену спасти? – спросил он, мелко дрожа от бессильного гнева. Иван грустно улыбнулся, накрыл ладонью его пальцы, утешить пытаясь.

– Нам запрещено лечить без согласия, на том стоим. А раз девица без сознания, то за неё родители решают. Против их воли я пойти не могу – иначе клятвы свои нарушу.

Староста так хлопнул ладонью по столу, что даже тарелки подпрыгнули:

– Вот что, Карпош, пойди-ка отведи милсдаря лекаря к бабке Лесьяне, пусть у себя на постой определит. А тебя я чтоб до Купальской ночи у нашего дома не видел!

Знать, закончился завтрак. Кто же со старостой спорить будет?

Уже уходя, заметил Карпош, что лекарь в задумчивости назад поглядывает, на занавешенные окна избы. Видать, и ему трапеза вместо сытости только новые вопросы принесла.

* * *

Домик старухи оказался маленьким, но удивительно чистым, да и сама женщина, уже сгорбленная годами, одевалась аккуратно и держалась чинно. Вот только тоже накормить попыталась. Ивейн едва от неё отбился.

Выделенную ему горницу он едва осмотрел. Пусть для него это была первая вылазка в нижний мир, но всё же он прекрасно разбирался в быте аборигенов, и потому здесь ничто не могло его удивить.

Здесь – в комнате, конечно. С деревней оказалось… сложнее.

Ивейн сбросил на застеленную лавку сумку, коснулся потайного замка. Сенсор считал отпечаток пальца, и мигнул зелёный люмен. Коротко оглянувшись на закрытую дверь, Ивейн вытащил планшет и быстро записал свои наблюдения: и о странном поведении старосты, и о его приёмной дочери – ещё более странной. Палец завис над иконкой сохранения. Стоит ли записывать и свои сомнения? Или всё же нет? Даже если потом стереть записи, останется лог, и на станции его смогут просмотреть…

Ивейн сам не знал, что его пугает. То, что его сочтут впечатлительным дураком? Или что его домыслы окажутся правдой – жуткой, противоестественной и преступной?

Так ничего не решив, он синхронизировал вживлённый чип с планшетом. Лучше ещё раз пересмотреть запись завтрака. Может, на второй, более вдумчивый взгляд, окажется, что ему всё просто почудилось.

Звук он отключил, чтоб хозяйка чего не заподозрила. Проматывая спор старосты с рыжим парнем, Ивейн едва не пропустил момент, который искал – когда в комнату вошла приёмная дочь, Зима.

Сердце трепыхнулось, на мгновение сбиваясь с ритма. Вместо того чтобы замедлить и приблизить запись, Ивейн едва носом в экран не уткнулся. Прав или нет? И, если всё же прав, то… что тогда делать?

Имя девушке удивительным образом подходило. Она и впрямь была как зима – белая, суровая, равнодушная. Но сейчас важным было не это. Ивейн всматривался в детали: в очертания черепа, в форму кистей, в разворот плеч.

Все признаки сходились.

Ивейн выпрямился, запрокинул голову к потолку и закрыл глаза, запрещая себе радоваться, волноваться и злиться. Он и сам не мог разобраться в эмоциях, а в разуме царил хаос, в котором ни одной цельной мысли не было. Только сердце колотилось в горле, как в ожидании большой радости – или большой беды.

Нет, так не пойдёт.

Увидел бы его сейчас наставник и схватился бы за голову. Медик всегда должен быть собран и хладнокровен. Особенно если собирается волонтёрить в нижнем мире.

Вдох, на счёт три – выдох. Задержать дыхание и повторить, пока в мыслях сначала не останется только счёт, а потом тишина.

Достигнув сосредоточения и спокойствия, Ивейн пересмотрел запись ещё несколько раз, то концентрируясь на разных деталях, то пытаясь воспринять картину целиком.

Да, сомнений быть не могло: фенотип Зимы был слишком схож с фенотипом обитателей космических станций, истинных людей, чтобы это могло быть просто совпадением. Но как такое могло случиться?

Ивейн отключил видео и убрал планшет. Покопавшись в сумке, он вытащил измятый блокнот с оторванной обложкой. Листы уже обмахрились по краям, уголки замялись, а на бумаге остались грязные пятна. Пришлось долго листать страницы в поисках чистой, и Ивейн подумал, что пора бы этот блокнот сжечь и завести новый – да только раздобыть на станции бумагу почти невозможно, разве что где-то на складах такое старьё заваляется. Или в коллекции у кого-то эксцентричного, неровно дышащего к старине. Но эти, ясное дело, точно делиться не будут. А остальные только посмотрят с недоумением: зачем тебе, планшет ведь куда удобнее!

Вот только если бумагу сжечь, то написанное на ней уже никакой хакер не восстановит.

Да и грифель размазывался по бумаге так, что через некоторое время и сам Ивейн не мог разобрать, что написал.

Несколько минут Ивейн сидел над чистой страницей, пытаясь систематизировать свои подозрения, мысленно выстроил план, словно отчёт собрался писать, но слова всё равно разбегались, грозя снова погрузить разум в хаос. Тогда Ивейн сдался и первым пунктом написал то, что пугало и волновало его больше всего.

Что приёмная дочь старосты на самом деле родилась и жила на станции.

Сразу стало легче. Тренированный разум, избавившись от подозрения-занозы, тут же принялся задавать вопросы, стремясь эту теорию развенчать: как она здесь оказалась? Почему ведёт себя на равных с аборигенами? Почему не узнала в его лекарском знаке сенсорный девайс?

Может, она из тех влюблённых в науку учёных, которые спускаются к аборигенам и живут среди них, наблюдая и изучая? Нет, быть не может, она слишком молода, даже моложе его самого! И, если судить по словам старосты, то Зима живёт здесь уже несколько лет, а ребёнка бы никто вниз не отправил.

Может, она изгнана? Или уже родилась здесь у родителей-учёных? Может, они погибли, вот её и взяли аборигены на воспитание…

Нет, глупость какая-то.

Ивейн повертел в пальцах карандаш. Какие ещё могут быть варианты?

Это могло быть совпадением. Просто генетическая мозаика так сложилась, что у обычной девчонки с поверхности проявились черты, больше характерные для жителей станций. В конце концов, они ведь были одним биологическим видом – хотя кое-кто из особо радикальных кругов эволюционистов это и отрицал. Мол, не будете же вы и неандертальцев считать своими родичами?

Но если это правда… если у неё обнаружатся совпадения и в генотипе… то это наконец поставит точку в долгих распрях между теми, кто готов обучать аборигенов, чтобы вывести их на свой уровень, и теми, кто считает это бесполезной тратой ресурсов. Это будет воистину самое значимое открытие за последние несколько десятков лет!

Но, конечно, самым вероятным было то, что ему всё почудилось. Всё-таки без чуткого медицинского осмотра и тем более анализов делать какие-либо выводы было попросту глупо.

Ивейн отложил карандаш и с нажимом растёр лицо. Сейчас гадать бесполезно. Он выплеснул свои разрозненные подозрения, успокоился, и теперь ему остаётся только ждать вечера, когда семейство старосты явится на осмотр.

Тогда-то он и сможет выяснить, кто такая Зима.

За дверью заскрипели половицы под легонькими шагами старухи, и Ивейн поспешил спрятать блокнот поглубже в сумку. Не прочитает, конечно, откуда аборигенам язык станций знать, но что-то свербело внутри и требовало прятать свои домыслы подальше от чужих глаз.

Так, надо постараться выкинуть странную девушку из головы и сосредоточиться на деле. Наставник всегда удивительно обтекаемо описывал их практику: помогаешь всем, кто того просит. А если никто не просит? Просто подождать, пока весть о нем по всей деревне разлетится, или лучше самому её обойти?

Ивейн тронул пальцем мерцающий лекарский знак, который ему наставник передал. Жаль только, вместе с ним и опыт не передался: сколько в зелёные камни пальцем ни тыкай, умнее не станешь.

Ещё немного поколебавшись, он всё же вышел на кухню, решив для начала хозяйку расспросить о том, как деревня живёт. Она как раз возилась у печи, тихонько напевая под нос простенькую мелодию. Услышав его шаги, она обернулась и охнула:

– Где ж ты так замараться успел, милочек? Или глаза мои стали совсем слабые, что сразу не углядела?

Ивейн рассеянно взглянул на вымазанные жирным графитом руки и вспомнил, как ими растирал лицо. Да уж, хорош! Попытался рукавом стереть пятна, но, судя по причитаниям хозяйки, только хуже сделал.

– Вот что, милый, – сказала она твёрдо. – Сядь-ка на лавку и не трожь лицо. Сейчас я мыльню тебе подготовлю, как раз вода нагретая стоит. И одёжку свою пыльную сменишь.

Ивейн не стал с нею спорить. Начнёт объяснять, что чистая на нём одежда, с утра свежую надел и по лесу не больше десятка минут шёл, так только больше вопросов возникнет. Не объяснять же им, что у него флаер едва ли не у опушки припрятан?

Пока хозяйка возилась в пристроенной к дому мыльне, из-под печи выглянуло большеглазое пушистое существо. Повело треугольником блестящего носа, потянулось к мисочке молока у печи, но заметило Ивейна и тут же шмыгнуло обратно под печь. Только лапка с ловкими когтистыми пальчиками высунулась и блюдечко в темноту потащила.

Надо же, домовой! Считалось, что они показываются на глаза только любимым хозяевам и то, не иначе как ночью, но наставник всегда подозревал, что аборигены сами их стараются не замечать, свои ритуальные табу соблюдая. Для них это странное маленькое существо, с ног до головы покрытое шерстью, с длинными руками и вечно согнутыми ногами – священный дух предков, хранитель дома.

Вот только исследователи давно отловили парочку и выяснили, что это – не более чем мутировавшие и резко поумневшие после катаклизма кошки. И им, пожалуй, повезло гораздо больше, чем прочим животным.

Остальных катаклизм исказил сильнее. Хотя честнее будет сказать – изуродовал. Гигантские змеи, волки, с вывернутой наизнанку шкурой, обезумевшие медведи – и это только то, что Ивейн своими глазами видел. Наставник как-то рассказывал, что в северных регионах, которые пострадали от катаклизма гораздо сильнее, ему встречались существа с двумя, а то и тремя головами: рядом с нормальной на слабой безвольной шее висела недоразвитая сестра, уродливая и шишковатая.

Людям, в некотором смысле, пришлось проще всех: никаких видимых мутаций. Вот только, судя по записям наблюдателей, резко сократился срок жизни и появились новые болезни неясной природы, у которых не удавалось установить возбудителя. Интересно, дочь старосты – уж не такой ли случай? Если ему удастся вылечить её и выявить этого нового неуловимого возбудителя, то это прославит его имя! Ну хотя бы в научной среде. И наставник будет доволен…

Ивейн размечтался и не заметил, как вернулась хозяйка.

– Всё готово, милый, можешь идти, – она ласково улыбнулась. – Я и водичку приготовила, и веничек, и мыльный корень – всё, чтоб банник доволен был.

Тут она заметила, как из-под печи выглядывает опустевшая миска и всплеснула руками:

– Ох, суседушко сегодня рано проголодался, не иначе, знак подаёт, вот знать бы: к добру или к худу?

И она снова заворковала у печи, пытаясь в поведении кошки верные приметы высмотреть.

Ивейн криво улыбнулся и поспешил выйти в сени. Всякий раз, когда аборигены демонстрировали первобытную веру в духов места и прочее мракобесие, он ощущал только снисходительное превосходство – как и эволюционисты. Не хватало ещё вслед за ними начать считать аборигенов за животных! Да, людей, которые во время катаклизма оказались на космических научных станциях, мутации не затронули, они сохранили и долгий срок жизни, и иммунитет к подавляющему числу заболеваний. Тем, кто находился на земле, повезло меньше. И если на станциях росло лишь третье поколение после катаклизма, и ещё были живы те, кто видел его своими глазами, то внизу сменилось уже поколений шесть, не меньше. Не уцелело ни одного крупного города, развалины заводов зарастали кустами и сорняками, а людям пришлось вернуться к примитивному натуральному хозяйству и охоте.

Вот только это всё ещё не повод считать их едва ли не прошлой ступенью развития. Не этому его учили, не этому! Если б наставник узнал, что у него в принципе появляются такие эмоции, то был бы сильно разочарован!

«Да, аборигены утратили почти все знания о прогрессе, и наши компьютеры для них – непонятная диковинка, – говорил он. – Но разве это делает нас чем-то принципиально лучше? Разве это значит, что есть области, которые им вообще недоступны? Возьми их ребёнка, воспитай на станции – и он будет неотличим от нас. А при постоянном наблюдении и отсутствии загрязнённой среды вокруг, удастся справиться и с ослабленным здоровьем. К тому же, подумай, смог бы ты сам в одиночку выживать внизу, без нашей техники? Искать съедобные ягоды и грибы, не плутать по лесу без навигатора, рубить деревья и строить из них хотя бы самые примитивные шалаши? Сомневаюсь, мой мальчик, ведь этому тебя не учили. Но разве это значит, что ты хуже их?»

Вовремя он это вспомнил. Едва он открыл дверь бани, как ему в лицо дохнуло крепким жаром, от которого сразу бросило в пот. На лавках, устланных душистыми травами, лежали веники. Ивейн покосился на них, но брать не стал, слишком смутно понимая их предназначение. Хорошо, что ему сейчас одному мыться – местные либо засмеяли бы его, либо оскорбились за пренебрежение к традициям.

Когда он вернулся в избу, на лавке напротив красного угла уже сидела молодуха с косой, уложенной вокруг головы. Тонкие руки в защитном жесте она сложила на округлившемся животе. Опытным взглядом Ивейн подметил и мешки под глазами, и отёчные ноги, выглядывающие из-под юбки.

– Доброго дня, почтенная, – доброжелательно улыбнулся он. – Вам моя помощь нужна?

Она зарумянилась и кивнула:

– Ясного денёчка вам, милсдарь лекарь. Ружана я. Вот, дитёночка уже шестой месяц ношу, да что-то в последние дни дурно мне и тяжко.

Ивейн сел напротив, ощупал запястья и лимфоузлы на горле женщины.

– Как я понимаю, обычные отвары из трав вам не помогают?

– Нет, милсдарь лекарь, хотя и сама заваривала, и ятровку просила – рука у неё лёгкая, кому лекарство поднесёт, тому враз легчает, да что-то не чувствую себя лучше. Да и… – она замялась и замолчала, отвела взгляд, румянец на щеках сменился густой краской смущения.

Ивейн ободряюще сжал её прохладные пальцы.

– Не бойтесь, почтенная, и не смущайтесь. Помните, я лекарь. Считайте, что я бесполое существо. Сейчас я принесу свои инструменты, а вы успокойтесь. Всё будет хорошо.

* * *

Ружана не заняла у него много времени. С нею не было ничего серьёзного, только повышенный тонус. Ивейн отсыпал в глиняный бутылёк витаминный порошок, наказав пить его каждое утро, а свекрови, ждущей во дворе, велел обеспечить молодухе покой и постельный режим. Та кивнула почтительно, подхватила невестку под руку – видать, ценила и берегла её. Слышал Ивейн и о тех случаях, когда все указания лекарей игнорировали: мол, а работать-то в поле кто будет?

Вслед за Ружаной потянулись и другие жители. Кто-то жаловался на живот, кто-то на бессонницу, кто-то на затянувшуюся простуду. Пришёл кузнец, такой же рыжий, как и его сын, попросил мазь от ожогов: то, что из трав они варят, мол, и не помогает вовсе. Уже почти перед закатом прибежала гурьба детей – Ивейн даже не сразу разобрал из их многоголосого щебета, что случилось. Разобрал звонкое «ух сколько крови!» и испугался, что кто-то сильно расшибся, и надо бежать первую помощь оказывать, но всё оказалось гораздо проще. К нему вытолкнули совсем малявку, едва ли пяти лет, с распухшим от слёз носом и маленькой ссадиной на коленке, уже успевшей затянуться корочкой. Да и судя по тому, как огрызалась на приятелей девочка, плакала она из-за насмешек приятелей, а не из-за пустяковой травмы. С мягкой улыбкой Ивейн промыл ссадину, наложил сверху мазь и забинтовал, велев утром и вечером менять повязку. Еле дождавшись, когда он закончит, детвора снова с визгом и гиканьем унеслась за ограду.

Хоть бы ничего страшнее локтей и коленей не расшибли, вздохнул Ивейн.

Хозяйка выглянула из дома, вытирая руки передником, покачала головой.

– Ох, в моё-то время родители бы всыпали сорванцам, чтоб лекаря по таким пустякам не отвлекали!

– Всё в порядке. Как видите, пока никто больше моего внимания не требует. Так чего бы и детям не помочь? Вырастут и будут помнить, что мой… орден всем добро приносит. К тому же, – тут Ивейн помрачнел. – к единственному человеку, которому моя помощь действительно жизненно необходима, меня пускать отказались.

– К Божене-то? – сразу поняла хозяйка и со вздохом отвела взгляд. – Не принимай к сердцу близко, милсдарь лекарь, да только ваш люд никак в толк не возьмёт, что не с божественной волей вам тягаться. Раз уж приговорили её, то только смириться и остаётся.

Ивейн с трудом подавил раздражение. Кому, как не ему, было знать, что нет никаких богов? Сколько раз он слышал шуточки молодёжи, мол, снова аборигены их флаеры в небе заметили, за колесницы богов приняли. И вот вроде и не со зла так шутили, а всё равно что-то жестокое в словах и интонациях проскальзывало. Словно крылышки бабочкам забавы ради отрывали. Таких людей Ивейн сторонился, даже Алекса, единственного друга, избегать стал, когда услышал, как тот хвастается, что специально над селениями летал. «Они потом три ночи подряд костры жгли и скот резали, то ли задобрить меня пытаясь, то ли обратно призвать! – делился он с беспечным восторгом. – Наблюдать за их примитивными обрядами так забавно! Гораздо веселее, чем все эти культурные вечера на станции!»

О том, что жителям селения нечего будет есть после того, как они, напуганные, свой скот в жертву принесли, он, конечно же, не подумал.

И теперь большого труда стоило не морщиться, когда кто-то о богах речь заводил, и неважно, был это необразованный абориген или станционник.

Староста с женой пришли к закату, когда хозяйка всё-таки усадила Ивейна ужинать.

– Ох, – заволновалась она, – прости, Богдан Наумович, не ждала вас к ужину! Садись-ка во главе стола, почаёвничай, а я пока состряпаю вам что-нибудь.

– Ох, Лесьяна, – староста покачал головой, – как всегда зазря суетишься. Не гостевать я к тебе пришёл, а к лекарю, по велению его.

– Всё верно, – тут же вскочил Ивейн и отодвинул от себя тарелку с мягкой запечённой свёклой. – Тем более осмотр лучше натощак проводить.

Он поспешно увёл их в горницу, пока не передумали и не сбежали. Наставник говорил, встречались и такие, что лекарей больше мучительной хвори боялись. Но староста, кажется, был из здравомыслящих и хладнокровных. Его супруга смущалась и робела, но сам староста спокойно выполнял все указания Ивейна, позволил ему прослушать грудь, осмотреть горло и собрать кровь. Даже вопросов не задавал.

Похоже, Ивейн сам на него слишком странно косился, что староста пояснил со снисходительной улыбкой:

– К нам же не впервые ваш народ заходит. Привыкли уже к вашему колдовству и ритуалам, знаем, что только на добро они будут.

– Другие лекари у вас часто бывали?

– Да не особо. Мы в стороне от торговых дорог стоим, у самой реки, ярмарок – и тех у нас нет. Вот ваш люд нас вниманием и не балует, чаще деревни покрупнее предпочитает. Да у нас тут вести быстро расходятся. Стоит лекарю хоть в один из городков в округе заглянуть, как паломничество к нему снаряжают. Ты подожди, вот Купальская ночь пройдёт, и к тебе все наши соседи потянутся… Если сам раньше не решишь уйти.

– Нет, я надолго останусь. – Ивейн подписал пробирки с кровью старосты, прежде чем их убрать. – Пока не помогу всем, кому нужно.

Жену старосты он осматривал под его пристальным взглядом: доверие доверием, а всё же честь супруги блюсти надо. Чтобы сильно не смущать женщину, Ивейн не стал прослушивать ей легкие, только кровь собрал: он уже сомневался, что обнаружит следы болезни, уж больно крепкими оказались староста с супругой. Как говорили аборигены, пахать на них было можно.

– А ваша приёмная дочь когда придёт? – как бы между делом спросил Ивейн, скрывая, что она его в первую очередь интересует. – Её тоже осмотреть требуется.

– Вот закончит со скотиной возиться и явится, куда денется, – проворчал староста, нежно поглаживая пальцы жены, слишком сильно впившиеся ему в руку.

Поймав слегка взволнованный взгляд женщины, Ивейн ей улыбнулся:

– Думаю, утром я уже смогу дать точный ответ, здоровы вы или нет. Но, кажется, вы оказались правы, и болезнь дочери обошла вас стороной. Вы уверены, что мне не стоит попытаться… хотя бы облегчить её участь?

– Не трать силы, – улыбнулся староста, вот только глаза его остались холодные-холодные, – мы богам не перечим, а то как бы они сильнее ещё не озлобились.

Ивейн не стал с ним спорить. Зима, их приёмная дочь, была ему гораздо интереснее неведомой болезни, которая к тому же может оказаться банальным психосоматическим расстройством. История уже знала случаи, когда здоровый человек угасал из-за слепой веры в то, что его прокляли, тем самым только подпитывая веру родни и соседей в чёрную магию.

Зима пришла уже в сумерках, когда староста с женой ушли. Ивейн даже нервничать начал, явится ли, не забыла ли. И только когда за окном замаячил её белёсый силуэт, он перевёл дыхание.

– Здрав будь, лекарь, – низко поклонилась она, войдя в горницу, и чинно сложила руки на переднике. В отличие от жены старосты Зима была спокойна, почти равнодушна: она не пыталась осмотреться тайком, не прятала глаза в смущении или страхе, только терпеливо ждала.

Под её взглядом Ивейн сам начал смущаться и нервничать, как на экзамене. Чтобы отвлечься и взять себя в руки, он потянулся за инструментами, жалея, что не может воспользоваться высокоточными датчиками: увы, закон запрещал демонстрировать аборигенам технику, и ему приходилось использовать такие древние приборы, как стетоскоп. И то, некоторые особо тёмные аборигены и на него с подозрением посматривали.

– Здравствуй, Зима. Как твоё самочувствие?

– Зимцерла.

– Что, прости?

– Не Зима, – терпеливо пояснила она. – Моё имя Зимцерла. Это только грубиян Карпош Зимкой кличет.

– Я запомню. – Ивейн кивнул и принялся ощупывать запястья девушки. – Какое странное имя для тебя родители выбрали.

– Это Агнешка меня назвала, мол, белая, как зимняя дева. А как родители звали, я не помню.

– Так давно у старосты живёшь?

– Да нет, – она пожала плечами, по знаку Ивейна стащив рубаху и повернувшись к нему спиной. – Лет пять или шесть, меня охотники девчонкой в лесу нашли. Рассказывали, я первые дни даже не говорила толком. Видать, попалась лешему, и тот так напугал меня, что со страха я всё позабыла.

– И ты не пыталась узнать хоть что-то о своих родителях?

Она вздрогнула – то ли от вопроса, то ли от прикосновения холодного стетоскопа к коже.

– Никто в окрестных деревнях ребёнка не терял, – сказала она сухо. – Богдан Наумович первым делом попытался родичей моих отыскать, но никто в округе никогда меня раньше не видел. Значит, родители мои или пришли издалека и в лесу погибли, или в лесу меня бросили.

– Ох, прости, мне не стоило спрашивать. – Ивейн вздохнул, больше от расстройства, что не удалось приоткрыть завесу тайны над странной девушкой.

Она казалась здоровой – куда здоровее аборигенов. Ритм дыхания, пульс – ничто не выдавало, что весь день она тяжёлой работой занималась. Да, она молода, конечно, но всё молодостью не оправдаешь. И у старосты, и у его жены Ивейн заметил на теле мелкие рубцы ветряной оспы – видать, несколько лет назад прошло поветрие, достаточно слабое, чтоб только несколько мелких шрамов на шее и руках оставить. Вот только на коже у Зимцерлы и малейших следов не было.

Пока она натягивала рубаху, Ивейн спросил как бы между делом:

– Когда поветрие оспы было, ты болела?

– Нет, – она качнула головой и туго перепоясала рубаху. – Меня стороной обошло. Да и не меня одну. Староста, как первые знаки хвори увидел, велел всем по домам сидеть, дальше дворов не выходить. Благо зима была, на воду снега натопить можно было. Так что дворы по западному краю деревни хворь обошла.

– Мудрый у вас староста и добрый, – кивнул Ивейн. Осталось только кровь собрать и надеяться, что его реактивов окажется достаточно, чтоб выделить маркеры, свойственные только станционникам.

В задумчивости Ивейн потёр затылок, привычно коснулся пальцами маленького шрамика над чипом, который всем детям на станции вживляли. Всем детям… а что, это идея! Конечно, у Зимцерлы может его не быть, если она родилась у учёных уже здесь, внизу, а они так и не смогли вернуться на станцию, чтоб её зарегистрировать, но верилось в такое не больше, чем в то, что кто-то мог потерять ребёнка и даже не попытаться по чипу его отыскать.

– Почти всё, – преувеличенно бодро воскликнул Ивейн, убирая пробирки с кровью. – Осталось только шею и череп осмотреть.

– Зачем? – слегка удивилась она. – Разве старосте ты его осматривал?

Ивейн на мгновение смутился и начал сбивчиво объяснять:

– Некоторые симптомы, понимаешь, могут проявляться только до определённого возраста. Костная и хрящевая ткань у взрослых уже под влиянием болезни не изменится, а вот у молодежи… – Ивейн смутился и окончательно замолк, не в силах больше нести такую чушь. Тем более и сама Зимцерла смотрела на него спокойно и ясно, словно насквозь его ложь видела.

Наконец она кивнула:

– Я поняла, – и снова повернулась к нему спиной, перекинула белую косу на грудь.

Ивейн осторожно отвёл в сторону выбившиеся пряди, с неудовольствием отмечая, как дрожат его пальцы. Руки скользнули по выпирающим позвонкам к ямке в основании черепа, и кожа девушки покрылась мурашками. Щекам тут же стало жарко, словно он не медицинский осмотр проводил, а возлюбленную ласкал, и Ивейн поспешно выкинул эти мысли из головы. Ему стоит думать только о чипе… и о том, что делать, если он и впрямь его обнаружит.

Под волосами и впрямь обнаружился маленький неровный рубец, куда более аккуратный и незаметный, чем на его затылке. Ивейн вздрогнул и задержал дыхание. Пусть он и надеялся найти на ней чип, но всё же это вызвало такую бурю эмоций, что ни одной мысли в голове не осталось.

То есть она со станции? Но почему её никто не искал? И как не засекли при обязательном сканировании? Почему позволили ей остаться внизу? Может, думали, что она здесь по своей воле?

Ивейн аккуратно, почти нежно обвёл кончиками пальцев очертания рубца, пытаясь нащупать под кожей края чипа. Вдруг это просто шрам? Нет, не может быть – но и на чип не слишком похоже. Может, какая-то старая, более крупная модель? Стоило ему надавить сильнее, как Зимцерла едва слышно вскрикнула, и Ивейн поспешно отдернул ладони.

– Всё в порядке, – поспешно сказал он. – С тобой всё хорошо.

– Спасибо. – Она обернулась, нервно потирая затылок, впервые за вечер сквозь ледяное спокойствие на её лице проступили эмоции – удивление и лёгкий страх. Ивейна слегка затошнило, когда он решил, что это он её напугал. – Было бы и впрямь нехорошо, если б я слегла вслед за сестрой, да перед самой Купалой.

Её взгляд прояснился, и теперь она снова смотрела на Ивейна с едва уловимой улыбкой. Он перевёл дыхание и улыбнулся ей в ответ.

– Не переживай, думаю, какой бы болезнь ни была, на ранних стадиях я смог бы с ней справиться.

Едва она ушла, Ивейн бросился к планшету, дрожащими пальцами ввёл команду на поиск других станционников в округе и даже почти не удивился, когда увидел на экране сигнал только своего чипа. Если бы всё было так просто, её давно бы нашли, так?

Погрузившись в размышления, он запер дверь, чтоб хозяйка ненароком не заглянула, выставил на стол реактивы и принялся за тесты с кровью Зимцерлы.

И застыл в восторге и ужасе, когда первый же, самый грубый тест, показал в её крови наличие антител, свойственных только станционникам.

* * *

Конечно, он не успокоился, пока не провёл все тесты, которые только мог провести в полевых условиях. Результаты вышли… противоречивые. Одни чётко утверждали, что кровь Зимцерлы принадлежит станционникам, другие демонстрировали маркеры, характерные только для аборигенов. Может, из-за того, что она слишком долго живёт внизу?

Ивейн так и не пришёл к какому-то однозначному выводу и в результате так и уснул, сидя за столом, пытаясь обосновать столь странные результаты. Не сомневался он только в одном – Зимцерлу стоит забрать на станцию. Либо, как потерянного сородича, либо как феномен, доказывающий, что эволюционисты в корне неправы.

Разбудил его стук в дверь. Он встрепенулся, оглядел слипающимися глазами стол, заставленный разнообразными баночками и приборами – самыми простыми, но всё равно дикими и непонятными для аборигенов. Да, показывать это никому нельзя.

С трудом пригладив встопорщенные волосы, он выглянул за дверь.

– Доброго утра, Лесьяна, – улыбнулся он хозяйке. – Кто-то пришёл за помощью?

– Что ты, милый, – проворковала она, – ну кто сегодня придёт? Сегодня мы к Купале готовимся, нельзя нам сегодня о хворях и бедах помнить! Кто себя худо чувствовал, вчера пришёл. А сегодня радуйся вместе с нами!

Ивейн моргнул с недоумением. Откладывать лечение только из-за праздника? Вот уж действительно аборигены!

– А если что-то внезапное случится? Травма, например?

Хозяйка руками развела:

– Что ж, до рассвета ждать будет. А не доживёт – значит, судьбу ему такую боги сплели!

Ивейн покачал головой, едва удержав безучастное выражение на лице. В этот момент он, как никогда, хорошо понимал эволюционистов и их желание навсегда оборвать контакты с выжившими. Это уже не люди, а звери!

Нет, тут же он себя одёрнул, нельзя их судить за суеверия. Разве были бы они столь равнодушными и жестокими, если бы их воспитывали по законам станций?

И с холодком по спине он понял, что даже себе не может ответить на этот вопрос.

– Я что будить-то пришла тебя, милый, – спохватилась хозяйка. – День Купалы мы под небом проводим, за общим столом. Окажи нам честь, присоединись к нам!

– Непременно, – непослушными губами улыбнулся Ивейн.

Хозяйка ещё пару мгновений с улыбкой потопталась перед дверью и, видя, что лекарь не собирается выйти из горницы прямо сейчас, наконец ушла. Ивейн закрыл дверь и прижался к ней лбом.

Как он ждал этого первого самостоятельного путешествия в дикий мир! Как предвкушал, что поможет каждому на пути, каждую болезнь, каждую рану залечит! И как всё пошло наперекосяк с первого же дня. Он снова чувствовал себя неумелым, неуверенным учеником, и это ему не нравилось. Как говорил наставник? Пациент должен беспрекословно верить тебе, а как он сможет это сделать, если сам ты в себя не веришь?

Ивейн с усилием провёл ладонями по лицу и принялся прятать со стола следы ночных исследований. Может, праздник и впрямь ему на пользу пойдёт? Хоть понаблюдает за аборигенами в их привычной среде.

К моменту, когда он выбрался на площадь, солнце уже высоко поднялось над деревней и столы, выставленные по кругу, почти опустели. Вместо еды на них теперь стояли кувшины с водой и вином и пышные букеты полевых цветов. Ивейна заметила давешняя женщина, свекровь Ружаны, посочувствовала и вынесла ему пирожков, пусть уже остывших, но ещё очень вкусных, с кисло-сладкой ягодной начинкой. Она же и посоветовала сходить за околицу к реке, где уже собралась вся молодежь.

– А как празднуют те, кто старше? – спросил Ивейн и с наслаждением впился в пирожок. Он и сам до этого момента не понимал, насколько голоден.

– Не так весело, – рассмеялась женщина, почти сумилением наблюдая, как Ивейн уминает пирожки. – Те, кто в травах разбирается, ещё на рассвете встали их собирать, остальные – готовят, деревню украшают. Купала – праздник молодых.

Поблагодарив её за угощение, Ивейн спустился к реке. С этой стороны частокол был куда ниже, да и стоял не так уж и ровно. Видно было, что с реки незваных гостей не ждали. Ивейн хмыкнул тихо: речных созданий мутация после катаклизма тоже стороной не обошла, и некоторые рыбы в таких жутких тварей обратились, что не было ничего удивительного в том, что аборигены в «царство водяного» старались не соваться.

На склоне уже высились шалаши дров, которые в сумерках станут огромными кострами, пока же меж них тянулась пёстрая змейка хоровода. Прищурившись, Ивейн смог различить в центре одинокую фигуру. Танцовщицы, то одна, то другая, приближались к ней, обнимали, обменивались венками, но в общий хоровод затянуть не пытались. Что-то ритуальное, зловещее почудилось Ивейну в этом танце.

Когда хоровод распался и девицы маленькими стайками разбежались в разные стороны, та, что была в центре, осталась одна. Теперь, когда вокруг не мелькали пёстрые юбки и ленты, Ивейн узнал Зимцерлу. Она даже одета была отлично от остальных: в простое небелёное платье, подпоясанное тонким серо-голубым пояском. Словно не замечая, что все подруги бросили её одну, как ни в чем не бывало она принялась переплетать растрепавшуюся в танце косу.

Пока Ивейн рассматривал её, позади раздались торопливые шаги, а потом его окатило грязной холодной водой. Он вскрикнул, оборачиваясь, и успел заметить, как с хохотом убегают несколько парней, едва ли не моложе его самого.

– Эй! – гневно завопил он им вслед. – Что вы творите?!

Первым желанием было вернуться в дом хозяйки и переодеться, но солнце уже начинало жарко припекать, и меньше всего хотелось идти через всю деревню, у всех на глазах. Ивейн фыркнул, отбросил с лица мокрые пряди, с которых капала вода, и направился к Зимцерле. Может, она пояснит, что это сейчас было?

За его приближением она наблюдала всё с тем же непроницаемым спокойствием.

– Здравствуй, Зимцерла. – Ивейн постарался держаться уверенно, хотя мокрая одежда, облепившая тело, этому несколько мешала. – Праздник, вижу, уже в разгаре?

Она тихонько рассмеялась.

– Нет, это еще не праздник, лишь подготовка к нему. – Она перевела взгляд на речную гладь, едва подёрнутую мелкой рябью, сказала задумчиво, словно обращаясь только к себе самой: – Всё начнётся, когда стемнеет. Когда зажгут костры. Когда боги обратят к нам взоры.

Ивейну почудился тёмный, подспудный страх в её голосе, но она тут же встряхнулась и уже с лёгкой насмешкой снова обернулась к нему:

– Вижу, тебя уже поздравили. Не серчай на них, лекарь, в Купалу никому от такой чести не увернуться, даже старосте.

– Это традиция такая? – тут же заинтересовался Ивейн. – А в чём её смысл? То есть я могу понять, зачем обливать водой, но почему грязной?!

Зимцерла только плечами пожала:

– Чтобы ты искупался в чистой. В прошлом году дядьку Стояна так трижды обливали, и он бегал каждый раз в реку окунаться. К вечеру смеялся, что душа его чистой сделалась, как у младенца.

– Выходит, и мне окунуться надо? Что, прямо здесь?

Ивейн огляделся, только сейчас заметив, что разбежавшиеся девицы издали посматривают на него с явным интересом, словно забыв, что он лекарь, человек пришлый и вообще в представлении аборигенов недалеко от колдуна ушедший.

Заметив его порозовевшие щёки, Зимцерла понимающе усмехнулась и поманила за собой:

– Идём, я знаю заводь, укрытую ивами. Издали не подглядишь, а близко подходить ни одна из них не станет, чтоб её не засмеяли.

Ивейн доверчиво последовал за нею, чувствуя, как чужие любопытные, почти хищные взгляды жгут ему спину:

– А ты? Не боишься, что тебя потом засмеют? Или какие другие слухи пойдут?

Зимцерла коротко оглянулась на него и, помедлив, сухо ответила:

– Какое мне теперь дело до этого? Я жертва. И завтра их сплетни не смогут меня обидеть.

Она старалась говорить ровно и спокойно, но тоска и горечь всё равно явственно звучали в её дрожащем голосе.

– Подожди, – Ивейн нахмурился и остановился. – Как я понял из вчерашнего разговора, жертва – это только роль в празднике…

Она громко, чуть истерично рассмеялась.

– Ты, верно, услышал то, что хотел услышать. – Она покачала головой и повела его дальше. Чуть помолчав, пояснила, не оборачиваясь: – Мне рассказывали, что много лет то действительно была роль, красивая и почётная. Веди хоровод, первой отпускай венок, первой перепрыгивай через костёр… а потом проведи ночь на проклятой поляне, ожидая, что бог спустится к тебе на сияющей колеснице, а наутро вернись в деревню, к обычной жизни.

Она отвела в сторону густую поросль шиповника и легко протиснулась на едва заметную тропку. Ивейну сноровки не хватило, и он запутался в колючках, до крови расцарапав руки. Зимцерла оглянулась убедиться, что он не отстал, и сухо закончила:

– Вот только с десяток лет назад всё изменилось. И жертвы наутро уже не возвращались.

– И все так легко решили, что боги их забирают? – всё ещё недоверчиво уточнил Ивейн. – Мало ли что может случиться ночью в лесу: волки, разбойники…

– Сразу видно, чужак ты, – хмыкнула Зимцерла. – Никто по доброй воле на проклятую поляну не ходит, там мёртвое всё. Звери стороной её обходят, птицы стороной её облетают. Как-то пытались вместо девицы корову в жертву принести, так та взбесилась, вырвалась и убежала. Так и издохла, свалившись в овраг и ноги переломав. Да и видят все каждую Купалу, как сияет, спускаясь, колесница богов.

Ивейн нахмурился. Что-то было не так. Не могли же станционники нарушить собственные законы и позволить аборигенам себя заметить? Да и ради чего? В шутку украсть девицу и варварский обряд нарушить? Если так, то куда потом исчезали жертвы? Да и слухи бы поползли по станциям: такие шутники не могут не прихвастнуть своими подвигами, уж точно никто молчать не стал бы!

Но если не они, то… куда исчезают девушки? Что ещё может в небесах сиять? Ну не боги же!

– То есть, – очень медленно уточнил Ивейн, пытаясь уложить в голове эту дикую, варварскую картину, – когда ваши девушки стали исчезать, вы продолжили оставлять их на поляне? И ни одна не сбежала?

Ясным, хоть и не прозвучавшим, повис и другой вопрос: «И ты сама не хочешь сбежать?»

Тропка уводила их по берегу реки в сторону от деревни, где лес спускался к самой воде. Звенящий солнечный жар сменился мягкой тенью и прохладой, сразу стало проще дышать. У корней деревьев звёздочками белели безымянные лесные цветы, терпко пахло горячей смолой.

Не дождавшись ответа, Ивейн спросил уже тихо, и голос его подрагивал от злости:

– И вы так легко готовы обрекать своих на смерть?

– Мы верим, что они не умирают, что их забирают боги.

– Но того, что они живы, доказательств у вас нет.

Зимцерла едва заметно вздрогнула, и Ивейн проклял свой длинный язык – ну вот, только сильнее напугал и расстроил её! Но может, и к лучшему? Ведь если не будет верить в то, что её боги к себе заберут, проще решится на побег или…

Зимцерла ответила, только когда вывела его к заводи. Ивы склонялись над водой, и меж ними белела узкая полоса песчаной отмели.

– Это долг перед деревней. – Она остановилась у самой кромки воды и говорила, не поднимая от неё глаз, словно её смутное, разбитое рябью отражение, было самой важной вещью в мире. – Ведь если не будет жертвы, то боги лишат нас милости. Лучше пусть погибнет… уйдёт одна, чем на всю деревню обрушатся голод и хвори.

Ивейн слушал, едва сдерживая гнев: только дикари и варвары могли так спокойно говорить о жертвоприношении. Вот только… если бы в жертвы была выбрана другая девушка, отреагировал бы он так же?

Нет.

И чем он тогда отличается от этих варваров?

– Но так ведь нельзя! – почти выкрикнул он. – Все жизни ценны одинаково! И откупаться кем-то… это… это…

Гнев стал ещё сильнее, огнём скрутил желудок, ведь теперь Ивейн злился на себя. От следующих слов его едва не затошнило:

– Если вам так важно обречь кого-то на смерть, то почему в этот раз не оставили жертвой дочь старосты? Она и так умирает. Зачем потребовалось, чтобы ты её заменила?

Она резко обернулась, коса хлестнула по спине и тут же расплелась.

– Ты разве не слушал меня? Кто осмелится отдать богам хворую, негодную жертву?! Если б я не вызвалась заменить Божену, то обрекла бы всю деревню! Я не могла иначе!

Ивейн хотел уж было крикнуть ей в лицо, что нет никаких богов, но осёкся. Не поверит. И даже говорить с ним больше не захочет. Да, ей страшно и тошно, но она от своего долга не отступит. А значит, нужно её убедить, что вовсе не богам её собираются отдавать.

Только понять бы еще – кому?

– Расскажи, где мне найти эту поляну? – миролюбиво спросил он. – Я хотел бы взглянуть на неё – если можно, конечно.

Зимцерла замялась, нервно схватилась за косу, начала переплетать её быстрыми, суетливыми движениями.

– По законам нельзя, – наконец сказала она, и лицо её сделалось жёстким. – Но какое мне теперь дело, ведь так? Иди по тропе на север до оврага, там поверни на восток и иди вдоль него. Как почуешь, что хочется прочь бежать, значит, поляна рядом. Там уже мимо не пройдёшь.

Не дожидаясь ответа, она бросилась прочь. Ивейн хотел было окликнуть её, но заметил, как вздрагивают её плечи, будто от едва сдерживаемых рыданий, и промолчал. Сейчас с ней говорить – только душу зря травить. Нет, он должен во всём разобраться и убедить старосту, что вовсе не богам они жертвы приносят. Главное, найти доказательства, которым аборигены поверят.

В том, что они его послушают, Ивейн не сомневался! Он же лекарь! Лекарям всегда верят.

* * *

Наскоро умывшись, он бросился искать проклятую поляну. Пусть после обливания грязной водой ему и хотелось искупаться и ополоснуть одежду, но сейчас не было на это времени. Пока он продирался через лес, одежда подсохла и теперь неприятно покалывала тело, но Ивейн не обращал внимания на такие мелочи.

Заблудиться он не боялся. Внутри его броши был навигатор – слабый, но его хватит, чтобы выйти обратно к деревне. Сложнее оказалось отыскать саму поляну. Это местные здесь каждую берёзку знали, в тропках не путались и по едва заметным приметам могли верное направление выбрать, а Ивейн заплутал сразу, едва от заводи отошёл. Вот только была тропка под ногами – и нет её. Продирайся сквозь подлесок, обходи кустарники и надейся, что так близко от деревни нет ни волков, ни медведей.

Овраг он нашёл чудом. Вернее, чудом в него не свалился, когда ноги поехали на влажной траве и комья земли с шорохом покатились вниз. Ивейн уцепился за тонкую осинку, склонившуюся над самым краем, выбрался кое-как, с содроганием посмотрел вниз. Не глубоко вроде, но повторить судьбу давешней жертвенной коровы не хотелось. Без медицинской капсулы под рукой он себе перебитый позвоночник не вылечит.

Но и отходить далеко от края оврага была страшно: а вдруг он завернёт в сторону, а Ивейн не заметит и снова заблудится? Так и пришлось идти, постоянно оглядываясь, да за деревья и кусты, что по краю росли, цепляясь.

Когда он выбрался к поляне, солнце уже перевалило зенит и медленно ползло вниз. Душное, сонное безветрие окутало лес, даже мошкара притихла и не липла к потной коже.

Неудивительно, что аборигены называли эту поляну проклятой. Деревья, её окружающие, давно погибли, высохли на корню, и едва поскрипывали кривыми ветвями даже в безветрии. Со стороны поляны кора на стволах рассохлась и отвалилась, обнажив белёсую гладкую древесину. На самой же поляне даже травинки живой не было.

Рядом с ней и впрямь делалось не по себе, хотя причин для страха Ивейн не видел. Однако тревога не оставляла его, словно здесь он мог коснуться чего-то древнего, непонятного, зловещего…

Вот только он прекрасно знал, что может оставлять на земле такие круглые выжженные следы.

Когда-то давно здесь взлетел шаттл: старой ещё модели, раз выхлоп всю растительность выжег. Сцепив зубы, Ивейн шагнул на поляну, и сухая, спёкшаяся земля захрустела под его ногами. Приходилось перебарывать себя, чтобы не броситься со всех ног прочь, мысли путались, сдавались под напором странных, словно извне навязанных эмоций.

Навязанных извне… За эту мысль Ивейн уцепился, но обдумать её не мог, она ускользала, как образы из сна после резкого, неурочного пробуждения. Ему пришлось уйти с поляны под сень деревьев, усесться на землю, прижавшись спиной к тёплому стволу, сделать дыхательные упражнения – и только тогда к нему вернулся контроль над мыслями и чувствами.

Нет, всё было просто на самом деле, стоило догадаться и раньше – ещё когда Зимцерла сказала, что рядом с поляной жуть берёт. Но нет, он себя самым умным возомнил, как последний эволюционист, решил, что жалкие аборигены сами невесть чего испугались! Дурак. Правильно говорил наставник, он ещё не готов.

Ивейн с приглушённым стоном схватился за виски. Некогда было себя самоедством изводить. Если он прав, и на поляне действительно спрятан генератор сенситивного поля, то он сможет быть неплохим доказательством для переубеждения старосты. Наплести, что это колдовской артефакт и что не богам, а злобным колдунам деревня своих девушек отдаёт, – и готово.

Вот только сначала нужно этот генератор найти и отключить.

Сделав несколько глубоких вдохов, Ивейн вернулся на поляну. Теперь ему удалось отгородиться от навязанных эмоций, пусть это и требовало много сил и внимания. И всё же, даже несмотря на это, поиски генератора заняли до обидного много времени, и то увенчались успехом лишь потому, что такой генератор Ивейн раньше видел. Дрожащими руками вытащив аккумулятор, он наконец перевёл дух.

Генератор умещался на ладони, индикатор заряда зловеще мигал красным – ещё пара минут, погаснет и он. Ивейн старался представить, что может абориген увидеть в этом куске металла, стекла и пластика. Достаточно ли он странно выглядит, чтобы показаться колдовским артефактом?

Ивейн прекрасно понимал, что собирается нарушить закон – пусть и для того, чтобы спасти Зимцерлу. Если хоть кто-то на станциях об этом узнает… ох, лучше даже не думать, что тогда его ждёт! И ведь никто не поверит, что генератор он обнаружил здесь, по нему даже не определить, кто и когда его на поляне оставил!

Ивейн прикусил щёку изнутри и быстро пошёл в сторону деревни. Ему было тошно даже оттого, что он вообще волновался о возможном наказании, когда шла речь о жизни Зимцерлы. Он почему-то не сомневался, что ей угрожала именно смерть – ведь для чего ещё могли станционники забирать девушек? Тайно держать их на станциях не получится. А зная нравы некоторых эволюционистов, легко можно додумать и эксперименты на людях, и мучительные пытки для развлечения.

Выбравшись из леса, он сразу отправился к старосте, надеясь, что застанет того дома. Деревня сонно притихла, словно набираясь сил перед ночным празднеством, никого не встретилось ему по пути, словно все уже спустились к реке. Всё больше и больше Ивейн сомневался, что отыщет здесь старосту – и всё больше и больше паниковал. Слишком мало было времени, чтобы метаться по округе в его поисках.

Полный мрачного предчувствия, Ивейн шагнул в открытые сени и различил голоса, доносящиеся из избы. Кажется, староста отчитывал кого-то гневно, ему возражал девичий голос, звонкий от злости.

– …сказано же было, чтоб до конца праздника ты никому на глаза не показывалась! Или не понимаешь, чем грозит тебе это?

– Одно понимаю – если ночью меня не будет у костров, то Карпош найдёт, с кем через них прыгать! Хочешь, чтоб я без жениха осталась?!

– Зато живой, дура! Живой! Или снова в жертвы захотелось?

– Ты и сам знаешь, в день Купалы жертву уже не сменят. Ну скажем, что боги смиловались надо мной не завтра с утра, а сегодня. Даже если и догадается кто, разве решится с тобой спорить?

Воцарилась короткая тишина, и Ивейн только сейчас заметил, что затаил дыхание, и грудь теперь сжимает от нехватки воздуха. Он уже потянулся к двери, чтоб резким стуком оборвать спор, когда староста ответил негромко, с едва сдерживаемым страхом:

– А если боги нашу ложь увидят? Вдруг и вправду сляжешь?

И холодная насмешка в ответ:

– Так лекарь исцелит, зря, что ли, явился? Да и, отец… неужели ты действительно веришь, что богам есть до нас дело? Что они вообще есть?

Резкий, рвущий воздух звук пощечины. Ивейн вздрогнул всем телом, словно это его ударили, и без стука распахнул дверь.

– Богдан Наумович, я должен сказать вам кое-что очень важное.

Они уставились на него, как на призрака. И побелевший староста, и его дочь, красивая даже сейчас, с растрёпанными чёрными волосами и горящей от удара щекой. «Всё-таки она ничем не больна, – мелькнула совершенно равнодушная мысль. – Не зря мне казалось, что меня за нос водят».

– Божена, иди в горницу, – напряжённым голосом велел староста, не сводя взгляда с Ивейна. Девица сверкнула глазами, но всё же послушно скрылась в глубине дома. – Послушай, милсдарь лекарь, ты должен меня понять…

Ивейн оборвал его властным взмахом руки.

– Я не о том поговорить хотел! – Он нахмурился, пытаясь подобрать слова, и староста поспешно вставил:

– Вижу, разговор ты долгий затеять хочешь. Так присядь, в ногах правды нет. А я пока угощение принесу. Под добрую снедь-то любой разговор ладится.

И не успел Ивейн остановить его, как тот скрылся за печью. Вздохнув, Ивейн уселся на лавку и уронил голову на руки. Ему действительно не помешает время, чтобы сосредоточиться и как следует обдумать то, что он собирается сказать. Особенно теперь, когда он знает об обманной подмене жертвы. Может, даже легче будет старосту убедить…

Да где же он?!

Он скоро вернулся, таща в руках блюдо с пирожками и объёмный запотевший кувшин. Хоть не брага в нём местная? Вот ещё не хватало ею травиться! Староста щедро разлил что-то красноватое по глиняным чашкам, придвинул одну к Ивейну, и за ней остался влажный след. Ивейн принюхался подозрительно, но это оказался всего лишь ягодный морс, холодный, как из погреба.

Только пригубив его, Ивейн понял, как же ему хотелось пить от духоты и волнения. Слегка кисловатый напиток освежал и оставлял на языке вяжущий привкус. Ивейн пил медленно, собираясь с мыслями, и отодвинул чашку, только когда она опустела больше чем наполовину.

Староста терпеливо ждал, не сводя с него пристального тревожного взгляда. Сам он даже не притронулся к морсу, так и вертел чашку в грубых пальцах.

– Я хотел поговорить о вашем ритуале… жертвоприношения, – ему не удалось скрыть гнев и презрение в голосе, и староста только сильнее сгорбился, напряг плечи, как зверь перед броском. – Сколько лет назад ваши девушки перестали возвращаться после Купальской ночи?

Староста долго молчал, внимательно вглядываясь в лицо Ивейна. Видать, всё ещё ждал упрёка в обмане. Или того, что Ивейн потребует, чтобы в жертву принесли его дочь, а не Зимцерлу. Но раз была возможность навсегда прекратить это варварство, то Ивейн не собирался её упускать.

– Да уж больше пяти лет минуло, – наконец проворчал он и опустил глаза в чашку. – Шесть или семь. Как раз по зиме из Звечанки – это к северу деревня, покрупнее, с ярмаркой даже – вести пришли, что боги гневаются и жертву требуют. А тем же летом как раз и первая девка не вернулась. Стоянова племянница младшая, как сейчас помню, бойкая девчушка, тогда как раз заневестилась…

Он рассказывал обстоятельно, вдумчиво, время от времени бросая на Ивейна короткий взгляд и тут же снова отводя глаза.

– …мы тогда с собаками лес взялись прочёсывать, да они, не доходя до проклятой поляны, выть начали и с поводков рваться. А когда ближе подошли, то и людей такая жуть взяла, что ясно стало – боги нашу девку забрали.

– Боги, – хмыкнул Ивейн и потянулся за пирожком, начал ломать его в пальцах. – Вы так из-за вестей из Звечанки решили?

– Так всё одно к одному сошлось: и беды у звечан, и жуть эта на поляне, и то, что и духу от девки не осталось. Не сама она оттуда ушла, а больше никаких следов вокруг и не было. Да и волхва потом из города пригласили, старого, который ещё в Смиловце – это к востоку соседи наши – ещё первый сруб благословлял. Вот он и разъяснил нам всё, что богам жертва нужна, что грешны мы перед богами сильно, мало чтим, законы их нарушаем… а как их не нарушишь, если богов много, и законы их один другому противоречат? Велес велит каждую животину беречь, а Перун жаркой крови требует, и как тогда быть?

Ивейн сжал переносицу. Было душно, невыносимо, и с каждой минутой всё тяжелее давалось дышать, словно жарко натопленная печь гнала в избу угарный газ. Глаза слипались, и каждая связная мысль давалась с большим трудом. И зачем он о богах заговорил? Ведь о другом хотел…

– А вы не думали, – медленно, словно с трудом вспоминая каждое новое слово, произнёс Ивейн, – что это не боги с вас жертву требуют? Что это кто-то прикрылся ими, чтоб свою злую волю вам навязать? Мало ли колдунов на свете?

Вообще ни одного, но как удобно, что аборигены в них верят! Порывшись в карманах, Ивейн приподнялся на лавке и со стуком положил перед старостой генератор. Когда усаживался обратно, его повело в сторону, пришлось до боли в пальцах вцепиться в столешницу. Да откуда эта духота?! Гроза, что ли, идёт?

– Это я на вашей поляне нашёл, – пояснил он, уже не находя сил, чтоб вдумчиво подбирать слова. – От этой штуки вам так страшно было. Сходите теперь на вашу поляну, хоть с собаками! Кто-то просто крал ваших девиц, колдовством вас отвадив, а вы и не пытались ничего сделать! Так что это не богам жертвы нужны! Можете больше не водить девиц в лес!

Староста хмурился и переводил взгляд с разговорившегося Ивейна на генератор и обратно. Видно было, что неуютно ему рядом с непонятной, колдовской вещью сидеть, даже отодвинулся от него подальше.

– Опасные ты слова говоришь, милсдарь лекарь, – серьёзно сказал староста, явно не спеша всё слепо отрицать, как Ивейн того боялся. Неужели прислушался и поверил, неужели получилось? – Да откуда знать тебе, что штука эта – не божественная?

Ивейн с трудом подавил зевок и потёр слипающиеся глаза. Чтоб освежиться слегка, залпом допил морс, прежде чем ответить:

– Мы, лекари… вы же сами нас едва ли не за колдунов считаете, мол, знаем много… вот, знаем… делают такие штуки те, у кого помыслы злые…

Слова путались, разбегались, оставляя во рту только вяжущий вкус морса, который становился всё сильнее и сильнее, вот уже и ни звука не выдавить, языком не пошевелить. Моргать – и то, через раз удается, всё плывёт и двоится, видно только, как серьёзно и мрачно смотрит староста, как головой сокрушённо качает. Говорит что-то, а не разобрать уже толком, только отдельные слова сквозь марево пробиваются, да смысла в них никакого:

– Спи, милсдарь… понять должен… дочь защитить. Богов злить не хочу… ох, сохраните, добрые боги… проснулся бы завтра… не слишком ли много дурмана плеснул…

А потом тишина так плотно залепила уши, словно звуков и вовсе на свете не было. Ивейн попытался усилием воли распахнуть глаза, да последнее, что увидел, как к лицу дощатый пол приближается.

Удара он уже не почувствовал.

* * *

Праздник начался, когда солнышко за холмы на той стороне реки нырнуло, в багряный окрасив облака и неспокойную, быструю воду. Зимцерла поёжилась, накрутила нервно на пальцы длинный хвост пояска, затянула посильнее, так, что плетёный узор на коже отпечатался. Она сидела на самом краю бисова обрыва, бесстрашно свесив ноги вниз и бросая на воду уже пожухшие цветы из венка.

За спиной всё громче и громче звенели смех и песни – Купала на пороге, жги огонь, славь жизнь, радуйся!

Зимцерла не могла радоваться. Даже убедить себя, что долг деревне отдаёт, что благодарностью платит людям, что ей жизнь спасли, – и то не могла. А всё из-за лекаря этого! Вот зачем, зачем она его слушала, с ним говорила? Зачем поверила, что сама она – ничуть не хуже остальных, что тоже заслуживает того, чтобы жить?

Позади раздались шаги, медленные и тяжёлые, кто-то поднимался к ней – видать, нашли крайнего, чтоб за ней послать, а то как же, праздник, да без главной жертвы!

Она распрямила плечи, вскинула голову, но не обернулась, так и прикипела взглядом к холмам на том берегу. Ждала, что её окликнут, с уважением, с шуткой ли, но шаги звучали всё ближе и ближе, пока с тяжёлым вздохом рядом с нею не уселся староста.

Зимцерла скосила глаза на приёмного отца, но ничего не сказала. Нечего ей сказать ему было. В конце концов, это он её обрёк, это он предложил ей собою Боженку заменить и Березнице за её щедрость отплатить и от гнева богов защитить. Ну да, староста же, в первую очередь должен о всей деревне думать, а не о дочерях.

– Зимушка. – Голос его звучал тихо, подрагивая, как сквозь слёзы. – Как ты?

Она только плечом дёрнула. Мол, сам догадайся. И всё же потеплело слегка на сердце: печалится приёмный отец, горюет, сам своему долгу, поди, не рад. Захотелось кинуться ему на грудь, прижаться лицом к плечу, от всего мира прячась, как в самые первые дни в деревне. Обернулась к нему Зимцерла – да так и застыла.

Он не смотрел на неё, взгляд отводил, хмурился, и ни тепла, ни жалости не было в его лице.

Зимцерла прикусила щеку, чтоб с накатившей горечью справиться, и сказала ровно:

– Если тебя за мной послали, то я готова.

Он кивнул, помог ей подняться, но так ей в лицо и не взглянул. Словно мыслями далеко уже был. Словно другая беда душу ему терзала. Неужели, прежде времени одну дочь оплакивая, он доброго слова для другой не найдёт?

Неужели, единственный человек, что о ней пёкся, кому дело до неё самой было, – это лекарь пришлый?

Проглотив жгучую обиду, Зимцерла растянула губы в улыбке:

– Не горюй раньше времени, отец. Может, богам по нраву наша жертва придётся, и помилуют они Божену.

Ровный, спокойный голос с большим трудом дался, да не оценил приёмный отец, только качнул головой, сказал коротко:

– О том же молюсь, милая.

Никогда отец тепла душевного не проявлял, не дождаться от него было слова доброго без веского повода, но раньше Зимцерла в этом признаков нелюбви не замечала. Ну вот такой он человек, зато добрый, справедливый и честный. Взял под свой кров беспризорницу. Разве дела не важнее слов?

А сейчас вот задумалась: а была ли то доброта? Или холодный расчёт? Рабочие-то руки в семье лишними не бывают.

Когда они спустились к реке, на берегу уже вспыхнули костры, столь высокие, что языки пламени нежно лизали тёмно-синее, бездонное небо, а искры, снопами взметавшиеся ввысь, затмевали крупные летние звёзды. Тут же к Зимцерле подскочили девицы, разрумяненные, в пышных венках, схватили её за руки:

– А вот и наша старшая сестрица!

– Скоро час настанет с ней прощаться!

– Ай, растрепался её венок, разве можно так на глаза Яриле да Лелю показаться?

– Ай, платье её из небелёного холста, разве можно её, ненарядную, отпустить?

Они тут же затянули тягучую ритуальную песню, в которой смешались и плач над покойником, и проводы невесты, повлекли Зимцерлу к поляне меж костров.

Кто-то стянул её растрёпанный венок, сунул ей в руки, и Зимцерла равнодушно швырнула его в костёр, и ещё больше искр взлетело к небу. Тут же откликнулись все смехом и криками, славя Ярилу. Множество рук вцепились в её платье – в рукава, в ворот, в подол – разодрали его и стянули, вслед за венком отправили в огонь. Влажный и липкий воздух летней ночи лизнул кожу, и Зимцерла вздрогнула, как от пронизывающего ветра. Не успела она прикрыться в смущении, как остальные девицы обрядили её в праздничное платье, вышитое красными лентами и обережными узорами.

Снова потянулся хоровод под песни-причитания, а она стояла в центре его, невидящим взглядом глядя в никуда. Как и утром, подходили к ней девицы, соседки и подружки, но уже не обнимали. Стараясь даже не прикоснуться к ней, они своими поясами её опоясывали, яркими, с замысловатым узором – долгие месяцы до праздника над ними мастерицы корпели, перещеголять друг друга пытаясь. Ни одна глаз к её лицу не подняла, все спешили поскорее ритуал закончить.

Наконец, новый венок ей надели – да не на голову, а на шею, как ожерелье. Или ярмо.

«Славно, – подумала Зимцерла, – что обряд от меня говорить не требует». Смогла бы она не выдать горячей, едкой обиды, смогла бы скрыть выворачивающий наизнанку страх?

Когда хоровод распался, чуть в стороне парни с хохотом и гиканьем покатили к реке горящие колёса. Те маленькими солнышками подпрыгивали по склону, падали в воду с шипением. Парни суетились рядом, друг перед дружкой красовались, у кого колесо горело ярче, подскочило выше. Это тоже гаданием было, как и венки, – хоть и негласным. Не принято у парней было признавать, что они судьбу пытаются узнать, а не силой приручить.

Зимцерла приблизилась к ним, наблюдая за огненными колёсами с нездоровым любопытством, словно пытаясь заглянуть в будущее, которое будет уже без неё. Кому судьба прочит долгую жизнь в сытости и достатке, а кому голод и тяжёлую работу? Можно было б взглянуть, и как подруженьки венки реке отдавать будут, да Зимцерла честно себе призналась, что на девичье гадание ей смотреть тяжелее будет. Словно кому-то из них может выпасть будущее, у неё отнятое.

Тут одно колесо сорвалось с шеста, на котором его катили, подпрыгнуло и закружилось на месте, затлела под ним трава. Весёлый грай сменился встревоженными криками, со всех сторон заспешили мужики, стаскивая с себя рубахи – огонь забивать. Зимцерла поспешила отойти поглубже в темноту, пока не сказал никто, что это всё её дурной глаз, что это она свою беду на всех делит.

Шепотки всё же поползли – о дурном знамении, о грядущем лихе, о немилости богов. Кто-то даже бросил в сердцах, мол, не стоило жертву подменять, на кого жребий выпал – ту бы и отдали. Но на него зашикали все, мол, Божена могла и не дожить до Купальской ночи.

Поспешила Зимцерла мимо пройти, зубы стиснув, обиду в груди лелея. Дожила ведь! Ведь она утром слышала из горницы голос сестрицы названой!

Может, богам и нет дела, хворая жертва или здоровая?

Может, она всё-таки могла бы выжить?

Сквозь зубы с присвистом она воздух втянула, чёрные мысли прочь откидывая. Лучше верить, что боги просто к себе девиц забирают, а не убивают. Это ведь только лекарь упрямствовал, а в деревне на смерть своих дочерей отдавать не стали бы.

Да только если здраво рассудить, то зачем богам земные девки?

Медленно катилось время к полуночи, вот уже и луна на небо вскарабкалась, да не могла она сиянием своим с кострами поспорить. Молодёжь по парам разбилась, через маленькие костры прыгала, пока старшие у больших корову запекали. Вот закончится время гаданий, сведут жертву в лес, и будет пиршество до рассвета, и пары, что рук над огнем не расцепили, день свадьбы назначат.

Вот только Зимцерла этого уже не увидит.

Ещё живая, шла она меж костров будто неупокоенная душа, и остальные с её пути сторонились, даже краем одежд задеть её боялись. Её взгляд скользил по ним безучастно, только одна заноза в мыслях её сидела: а где же сам лекарь? Разбередил ей душу, а прийти в глаза взглянуть не осмелился? Или праздник ему из-за жертвоприношения столь противен сделался?

Зимцерла прищурилась, сквозь темноту и дым пытаясь различить его в толпе, да без толку. Но вместо него другая – тоже очень знакомая – фигура перед глазами мелькнула. Но она же не могла быть здесь? Может, наваждение это? Или просто обозналась?

Не успев мысль до конца додумать, Зимцерла следом кинулась, до боли в глазах в темноту вглядываясь. Да фигура всё дальше и дальше от костров уходила, словно не только от её взгляда скрыться пыталась. И всё же Зимцерла догнала её, схватила за плечо, к себе разворачивая.

И почти не удивилась.

– Божена? – выдохнула она, чувствуя, как змеем в животе гнев сворачивается, жар набирая. – Здоровая?

Та, поняв, что прятаться уже бесполезно, откинула растрёпанные, как у русалки, космы и блеснула широкой улыбкой.

– А, сестрица драгоценная! Не вздумай кричать – я-то убегу, а тебе не поверят, решат, что совсем разумом повредилась!

За спиной Божены мелькнул рослый силуэт Карпоша, готового в любой момент на подмогу невесте броситься. Но Зимцерла стояла, окаменев, всё сильнее сжимая плечо сестрицы, словно боялась, что та дымом сквозь пальцы просочится. Медленно приходило понимание:

– Так ты и была всё время здорова?

Божена прищурила хитрые, злые глаза, одними губами шепнула:

– Умница, догадалась наконец, – и громче, чтобы Карпош слышал, продолжила: – Ну что ты, милая, меня добрые боги от хворобы спасли! Мой Карпош им ягнёнка в жертву принёс, вот они и смилостивились надо мной, вырвали из хватки смерти – да к самой Купальской ночи. Не иначе Лада ко мне добра оказалась, чтоб я с женихом по древнему обычаю огнём свою любовь скрепила!

Она рассмеялась и легко вывернулась из хватки Зимцерлы. Та даже не попыталась удержать сестру, словно все силы её тело оставили. Только прошептала едва слышно, чувствуя, как в горле слёзы закипают:

– Почему?

Конечно же, Божена поняла, шагнула ближе, оскалилась в лицо:

– Потому что ты чужачка! Всегда такой была и даже не попыталась нашей стать! Думаешь, просто так ты наш хлеб ела? Радуйся, хоть на что-то сгодилась!

Она убежала уже, а Зимцерла так и стояла, гневом и горем оглушённая, и слёзы катились по лицу, не останавливаясь, словно всё невыплаканное теперь наружу рвалось.

Да, она согласна была умереть ради всей деревни – но не ради названой нелюбимой – и нелюбящей – сестры! Если бы можно ещё было отказаться, если бы можно ещё было сбежать…

Но луна уже высоко в небе стояла, а значит, скоро уже час, когда жертву в лес поведут.

Оглядела Зимцерла поляну и в западне себя почувствовала. Ведь ещё совсем недавно казалось ей, что от неё глаза отводят, чтобы праздник себе думами о жертве не омрачать, а сейчас она на себе десятки взглядов ловила. Следят, следят, искоса посматривают – а вдруг и впрямь сбежит?

Заклокотали в горле гневные, бессильные рыдания, но Зимцерла сжала губы, не позволяя им на свободу вырваться. Гордость – странная, глупая, нездешняя – требовала спину прямо держать и чувства свои прятать, как самую постыдную тайну.

И когда подошёл к ней староста, грубой верёвкой руки опутал, чтоб в лес вести, она смерила его взглядом ледяным, как самая суровая зима, и спросила тихо:

– Ты знал ведь, так?

Не ответил он ничего, даже не переспросил, только глаза отвёл да за верёвку дернул, и та натянулась и впилась Зимцерле в кожу.

Она молчала, пока её вели мимо догорающих костров, у которых ещё кружились в танцах молодцы и девицы, молчала, когда вслед за ней с факелами потянулись самые уважаемые из соседей: и кузнец, и пекарь, и ростовщик. Молчала, когда они вступили под густую тень леса, и даже огонь факелов поблек и заколебался.

Молчала, когда на чёрной мёртвой поляне её привязывали к чёрному мёртвому дереву.

Молчала, когда до боли в глазах щурилась в темноту, наблюдая, как огоньки факелов отдаляются и исчезают среди деревьев.

И только когда осталась одна, закричала.

* * *

Ивейн очнулся, словно его рывком из омута вытащили. Долго пытался выхаркать из легких несуществующую воду, а потом дышал загнанно, словно всю ночь на нём бисы скакали. На последней мысли Ивейн хрипло расхохотался – всего второй день внизу, а уже сам как абориген думает! Ну куда это годится? Ещё и напиться успел! И как умудрился только? Ведь на станционников такие простые токсины не действуют, даже пришлось создавать сложные синтетические наркотики для любителей сознание изменять.

Ивейн потёр виски, с недоумением растёр меж пальцев капельки липкого пота. Он никак не мог вспомнить, где он. Изба казалась знакомой, но уже давно стемнело, а в темноте все дома аборигенов выглядят одинаково убого и неуютно. Он дома у Лесьяны? А как он там оказался?

Ивейн размял шею, пытаясь прогнать неприятный туман в голове, и тут на глаза ему попался странный предмет на полу. Он даже не сразу понял, почему тот так притянул его взгляд: лунный луч проникал через мутное окно и в его свете металлические детали на предмете тускло блестели.

Вот только у аборигенов не могло быть таких предметов. А подняв его, Ивейн разом вспомнил – и что у него в руках, и где он находится, и почему он заснул на полдня. Староста, чтоб его! Опоил чем-то, рассчитывал, что до рассвета Ивейн проспит, да не знал, что организм станционников устойчив ко всяким дурманам. Сколько ж он ему снотворного подлил, что, несмотря на всю устойчивость, ему до сих пор худо?!

«А ведь обычный человек и впрямь мог бы не проснуться», – подумал Ивейн, с трудом, по стене выбираясь из избы.

Луна стояла высоко в небе. Она только начала стареть, с одного бока подтаивать, и вокруг крупно и колко сияли звёзды. Света было достаточно, чтоб не спотыкаться на каждом шагу, да только куда теперь спешить? Он же проспал, по глупости своей всё проспал, позволил себя опоить, как последний идиот! И Зимцерлу уже наверняка увели в лес, и он не успеет её с поляны увести… если она захочет ещё уходить, со своими глупыми представлениями о долге перед деревней! Если бы она знала, если бы она только знала, как подло староста её обманул!

Следующая мысль была такой глупой и внезапной, что только в одурманенную голову и могла прийти.

Она ждёт, что на сияющей колеснице к ней спустится бог? Что ж, он может это ей устроить! Если успеет добраться до флаера до того, как к ней прилетят их настоящие «боги».

Вот только сначала надо забежать к хозяйке – хоть бы её дома не было! – взять из вещей фонарик и стимулятор… Да и всю сумку стоит забрать, сюда он точно не вернётся уже.

Ох и надерёт же наставник ему уши!

Сначала всё шло по плану: Ивейн быстро добежал до дома Лесьяны, тёмного и пустого, на ощупь нашёл в горнице сумку. Кажется, что-то из инструментов осталось лежать на столе, но искать их времени уже не было. Под ноги бросился кот-домовой, и Ивейн шикнул на него, чтоб не наступить. Со стороны реки небо всё ещё заливало зарево от костров, доносились крики и песни, и Ивейну казалось, что время у него ещё есть.

Но сколько его на самом деле?

Ворота оказались заперты, в смотровой башне яркой звездой в темноте мерцал огонёк. Ивейн прислушался – кто-то из дозорных остался на посту и теперь негромко напевал под нос ритмичную мелодию, но Ивейн не мог разобрать слов. Незаметно не выскользнешь.

Что ж, во что там аборигены верят? Что в Купальскую ночь особые травы собирать надо? Разве не самое подходящее дело для лекаря?

Открыто, не таясь, Ивейн подошёл к воротам, и громко заколотил в них.

– Стоян! Ты здесь? Выпусти меня!

Песня оборвалась и спустя пару мгновений из башни выбежал дозорный.

– Милсдарь лекарь? Что ж ты тут посередь ночи делаешь?

– Да вот, – Ивейн похлопал по сумке, переброшенной через плечо, – решил трав лечебных собрать, да проспал что-то.

Стоян моргнул пару раз удивлённо, но потом спохватился и бросился брус с ворот снимать.

– Что ж ты так? Неужели не разбудил никто? У нас, если бабы за травами собираются, то друг за дружкой следят, чтоб не проспать, заветное время не упустить.

Ивейн только плечами пожал, через силу пошутил:

– К рассвету вернусь, снова хлебом и солью проверять будешь?

– А как же, – серьёзно ответил Стоян, – кто знает, может, и не ты воротишься, а нежить в твоей шкуре? Береги себя, милсдарь лекарь, этой ночью русалки особливо шалят.

Ещё долго Ивейн спиной ощущал взгляд Стояна и долго себя удерживал, чтоб на бег не сорваться и подозрений не вызвать. Только как в лес углубился, выдохнул и со всех ног к флаеру бросился.

И только усевшись в кресло пилота, позволил себе несколько секунд отдышаться.

Первым делом запустил радар и убедился, что других флаеров поблизости нет. Хотя кто знает, может, те, кто девушек здесь ворует, от слежения станций под маскировкой прячется, а подсветку включает уже едва ли не над лесом, только чтоб аборигенов впечатлить?

И если Ивейн хочет хоть кого-то обмануть, ему нужно сделать так же.

Привычно сжало желудок, когда флаер мягко оторвался от земли и медленно поднялся в небо. Ивейн не стал набирать высоту, повёл флаер над самыми верхушками деревьев, иногда задевая кроны обшивкой. Ночь снаружи казалась непроглядно-чёрной, на мгновение уколола паника: как же найти одну крошечную поляну в этом колышущемся море тьмы? Но тут же Ивейн рассмеялся от облегчения.

Всё ещё думает, как обходиться только подручными средствами, словно есть ещё перед кем комедию ломать! Сейчас все достижения прогресса – в его руках.

Синхронизация чипа с искусственным интеллектом флаера прошла быстро, и вот уже на сетчатку проецируется сетка с георазметкой. Одна команда – и вспыхивают яркие цветные точки – все тёплые и живые существа внизу. Вот яркое, почти засвеченное пятно – это берег у деревни, почти белые пятна костров и множество точек-людей вокруг них. Дело за малым – найти мёртвое и холодное пятно проклятой поляны, и единственную тёплую сигнатуру на нём.

Вот только сказать оказалось куда проще, чем сделать.

Ивейну пришлось три или четыре круга над окраиной леса навернуть, прежде чем он смог разобраться в цветной мешанине перед глазами и отыскать поляну. Он ввел координаты в автопилот и выдохнул. Что ж, пора.

Поверит ли ему Зимцерла? Согласится ли пойти с ним?

От тревоги сжало желудок и свело пальцы, и только со второй попытки Ивейн смог включить наружные огни – на самый слабый режим. Он надеялся, что этого будет достаточно, чтобы аборигены решили, что боги спускаются к ним, а на станциях не заинтересовались подозрительной свистопляской внизу.

Когда флаер начал снижаться к чёрной поляне, Ивейну почудилось, что он слышит ликующие крики от костров. Но это чушь, конечно, – у флаера полная звукоизоляция. Автопилот справился с посадкой прекрасно, только несколько раз ветки деревьев чиркнули по крыльям. Снова мягкий толчок, и щёлкнула, открываясь, дверь.

Но Ивейн не спешил выходить. Несколько долгих мгновений он сидел, смотрел на Зимцерлу сквозь экран и не мог пошевелиться. Ужас и ненависть на её лице неподъёмной плитой придавили его к креслу.

Только не хватало здесь до рассвета так просидеть!

Решившись, Ивейн быстро выскочил из флаера, пока не успел передумать. Зимцерла, связанная по рукам и ногам, шарахнулась от него, прижалась к дереву, к нижней ветке которого был привязан край её верёвки.

– Ты! – яростно выдохнула она, и на мгновение ненависть в её взгляде сменилась жгучей обидой.

Ивейн поспешил успокоить её, вытянув перед собой пустые руки:

– Не бойся, пожалуйста! Я не причиню тебе вреда, я хочу тебя спасти!

Зимцерла нервно, надрывно расхохоталась и зашлась в хриплом кашле. Похоже, она сорвала голос, мелькнула профессиональная мысль, а следом накатил ужас: как же долго она кричала?

– Ты… – хрипло прошептала она, не сводя с него лихорадочно мерцающих глаз. – Ты тоже знал?

Ивейн медленно покачал головой, не отводя от неё взгляда, как от дикого, испуганного зверька.

– Нет, – сказал он медленно. – До последнего момента – нет. Я увидел её, когда пришёл к старосте требовать, чтобы жертвоприношение отменили. Закончилось тем, – он невесело усмехнулся, – что в меня влили столько снотворного, что простой человек и помереть мог.

– А ты не простой, – оскалилась она, всё ещё прижимаясь спиной к дереву.

– Ну… таких, как я, вы называете богами. – Ивейн помолчал и протянул к ней раскрытую ладонь. – Вот только ты такая же, как я. И я хочу забрать тебя домой, пока не явились те, кому вы всё это время приносили жертвы.

Она молчала и ёжилась, и Ивейн не решался подойти к ней без её позволения. Он взмолился:

– Пожалуйста, позволь помочь тебе!

Зимцерла выдохнула устало, и плечи её опустились, словно исчез последний стержень, что заставлял её бороться. Она кивнула, и Ивейн бросился распутывать верёвку. Надо было взять нож, мелькнула запоздалая мысль, да только где бы он его взял? В деревне украл? У него самого даже во флаере не было ничего, похожего на оружие.

Выругавшись, Ивейн сдёрнул верёвку с дерева и подхватил Зимцерлу на руки, охнув от тяжести. Вряд ли она так много весила: грустная правда была в том, что Ивейну силёнок недоставало. И всё же он смог донести её до флаера и усадить во второе кресло, вот только руки после этого тряслись, как у наркомана.

Быстрыми, нервными движениями он щёлкнул переключателями, чтоб закрыть дверь и погасить все огни, и задал автопилоту координаты родной станции. Когда флаер медленно оторвался от земли, Зимцерла вскрикнула и съёжилась в кресле.

– Пожалуйста, не бойся, – прошептал Ивейн и снова потянулся к узлам на её запястьях. Сейчас уже можно было не торопиться. – Теперь всё будет хорошо, я тебе обещаю.

Она успокоилась, дышала глубоко и медленно. Жуткая, перекошенная маска ужаса сползла с её лица, вернув привычное выражение безмятежного спокойствия. Только растрёпанные волосы с запутавшимся лесным сором выдавали её недавнюю истерику. Ивейн улыбнулся ей, пытаясь ободрить, и она через силу улыбнулась в ответ.

Чтобы успокоить её, он начал медленно и тихо рассказывать о станциях, станционниках и о том, почему решил, что Зимцерла одна из них. Он говорил, а мысли его были уже далеко: он понимал, что ничего ещё не закончилось, что ему предстоит долго объяснять и доказывать свои выводы совету станции, чтобы его вместе с Зимцерлой не сбросили обратно вниз – за то, что посмел притащить на станцию аборигена.

«Она – одна из нас», – повторил он про себя, находя в этом силы. Он спас её, принял ответственность за неё, а значит, справится – со всем, что ещё случится.

Когда плотная пелена облаков сомкнулась позади них, далеко впереди блеснули габаритные огни станции. По экрану на пульте управления заскользили строчки – автопилот обменивался со станцией кодами доступа. Ивейн блаженно улыбнулся и коснулся прохладной ладони Зимцерлы.

– Добро пожаловать домой.

Воскрешение

Возлюбленная моя спит под тяжёлым каменным сводом семейного склепа. Её тело умастили маслами, извлекли внутренности, пропитали кожу дубильными составами, чтоб даже после смерти она смогла сохранить хотя бы тень былой красоты. Её принесли в склеп, уложили в самом центре, в богатом гробу из красного дерева, покрытом замысловатой резьбой. Отслужили мессу, оплакали, а потом замуровали вход, окропили его смесью жертвенной крови и соли и посадили целую живую изгородь из белых роз вокруг.

Если они так боялись её возвращения, то лучше бы сожгли. Но и это им не помогло бы – ведь мы успели обвенчаться по древнему обряду.

Со дня её смерти шрам на моей груди ноет и ноет, и неровная, дергающая боль живёт под кожей. Это по её появлению я узнал о беде с моей возлюбленной, это по незакрывающейся кровоточащей ране я догадался о предательстве, поразившей супругу в сердце.

Много времени мне потребовалось, чтоб вернуться к ней, чтоб пересечь океан и пять подземных рек, великий лабиринт и врата между миром снов и миром нашим. Я знал, что я опоздаю, но не тяготился этим. Главное, что я пришёл к ней.

Когда я вошёл на маленькое кладбище, сплошь заросшее мелкими колючими розами, бушевала гроза. Ветер нагнал иссиня-чёрные тучи, тяжёлые и низкие, разбухшие от ядовитой влаги дождей. Из их рокочущего нутра то и дело вырывались узкие молнии, похожие на змеиный язык. На короткие мгновения они превращали мир в чёрно-белую гравюру в старой книге.

Я сорвал с ближайшего куста мелкий, ещё не раскрывшийся белый бутон, и в моей ладони он налился кровью, заалел, а из сломанного черенка упали несколько тёмных капель. Остальные же кусты увяли на глазах, один за другим, иссохли, съежились, сухой трухой осели на землю. Вся их дикая, бушующая жизнь осталась в одном маленьком бутоне, который продолжит жить и цвести, даже оторванный от ветви.

Как и моя возлюбленная.

Стоило мне подойти к склепу, как камни, которыми замуровали вход, песком осыпались на землю. Молния над головой сверкнула особенно ярко. Внутри, на постаменте лежала чёрная мумия в истлевших лохмотьях, а из её груди торчал кол.

Я только головой покачал.

Осторожно коснувшись волос, я заправил в них алеющий бутон, нежно провёл кончиками пальцев по скуле.

– Просыпайся, любимая.

Она услышала. Она не могла не услышать – ведь даже сквозь полог смерти она чувствовала неровную, дёргающую боль в груди.

Она открыла глаза, со стоном села. Я помог её слабым рукам вытащить кол, который тут же осыпался прахом, едва покинул её грудь.

Она плакала, она смотрела на свои почерневшие ладони, сухие, жёсткие, бугристые ладони мумии и плакала.

– Я так долго ждала, – вздохнула она сквозь слёзы.

Я вынес её на руках из склепа, и дождь смыл с неё пыль долгого сна. В коротких вспышках молнии она была прекрасна, как раньше.

– Не плачь о своей красоте, любимая, – утешал я её, – она – всего лишь засохший цветок. Вспои его кровью своих убийц, и расцветёт она с прежней силой.

Она слушала и кивала.

Я привёл её в родной дом. Можно сказать, я вернул её родственникам – как они того и хотели.

И теперь им суждено прахом лечь на землю, чтоб возлюбленная моя, сломанная роза, жила и цвела во веки веков.

Цена ошибки

С вершины холма на Гленншин открывался прекрасный вид. Городок лежал в чаше меж холмов, и ладные белые домики с чёрными крышами издали казались игрушечными. Пастбища отсюда было не видать, но Кэтрин не сомневалась – по ним бродят самые спокойные и самые пушистые овцы из всех, что она видела за свою жизнь.

– Идиллия, мать её! – Грейс сплюнула под ноги и опустила бинокль. У неё всегда поразительно работала чуйка на колдовство и гламор. – Даже странно, что никто не заметил эту сказочную деревушку у себя под носом!

– Дай-ка мне взглянуть, – мягко улыбнулась Кэтрин, – отсюда толком и не видать, что тебе так не понравилось.

Грейс протянула ей бинокль, скрестила руки на груди и задумчиво потёрла подбородок.

– Знаешь, даже и сформулировать не могу, что не так. Просто не по себе.

Кэтрин поднесла бинокль к глазам и с любопытством огляделась. Деревушка и впрямь казалась сказочной: чистенькая, ухоженная, на подоконниках – горшки с высохшими цветами, в окнах – кружевные занавесочки, около паба степенно беседуют два опрятных мужика, из лавки спешит женщина в старомодном платье… Кэтрин легко бы приняла всё за декорации для исторического фильма, если б сама накануне не перерыла все путеводители, пытаясь выяснить, а где же вообще Гленншин находится и существует ли вообще.

– Неудивительно, – она вернула бинокль Грейс. – Во-первых, Самайн на пороге, вся чёртова нечисть так и лезет наружу. А во-вторых, мне всё интереснее и интереснее, как Ллойд разузнал про это место и, если уж узнал, то чего не разобрался сам.

Грейс недовольно передёрнула плечами, уходя от ответа. Кэтрин с осуждением поджала губы: нежная привязанность подруги к англичанину её раздражала до сведённых пальцев – как вообще можно по доброй воле иметь дело с англичанами?! Возмущение своё, впрочем, она держала при себе: знала, как Ллойд напоминает Грейс погибшего жениха.

– Что ж, давай спустимся и поглядим вблизи. Но за руль я тебя не пущу, и так не знаю, кому благодарности возносить, что мы вообще сюда доехали!

Грейс фыркнула, забираясь внутрь, но хлопать дверцей не стала – в конце концов, автомобиль давно считался общим и подходила её очередь оплачивать ремонт.

– Как бы «фордик» совсем не сдох, – проворчала Кэтрин. – Такое чувство, что мы здесь первые автомобилисты с Великого Потопа.

– Не удивлюсь, если так и есть, – недружелюбно процедила Грейс и принялась вытряхивать на колени обереги из рюкзака. Рябиновые бусы, чётки, засушенные и перекрученные травы, чёрная соль – Грейс предпочитала возить с собой весь арсенал, чтобы ничто не застало её врасплох. После очередного встряхивания сверху на горку оберегов вывалился огромный ржавый гвоздь, зацепившийся за подкладку.

– Вульгарщина! – не удержалась от пренебрежительного фырканья Кэтрин.

– Ты лучше за дорогой следи. И вспомни сама, сколько раз таскала у меня этот гвоздь, чтоб свои круги чертить!

– Исключительно для того, чтобы придать смысл тому, что ты его таскаешь! Не правда ли, было б обидно, если б он ни разу не пригодился?

Грейс не удержалась от смешка и кивнула на выбившуюся из-за ворота подвеску, деревянную пластинку с короткой надписью на огаме:

– Ты, я гляжу, в этот раз тоже с амулетом? Неужели уверовала в их чудодейственную силу?

Кэтрин поспешно спрятала подвеску под одежду и неохотно призналась, не отводя глаз от дороги:

– Фергус вручил, когда узнал, что Ллойд нас прямо перед Самайном услал. Неудобно отказываться было.

Дорога и впрямь была так себе, просёлочная, разъеденная язвами луж, с плешивыми островками травы между глубокими колеями. Кэтрин могла бы поклясться, что тут только на телегах ездят, словно на дворе не конец двадцатого века, а разгар девятнадцатого!

– В таких местах обычно обитают лианнан ши. – Грейс перебрала обереги, намотала чётки на запястье, а соль убрала в карман. Всё остальное аккуратно сложила обратно в рюкзак, рассовав по разным отсекам.

– С нею Ллойд справился бы играючи, – нехотя признала Кэтрин. Хоть она и едва терпела этого англичанишку, преумалять его способности считала глупым. – Меня больше пугает, что он и не сказал толком, что здесь искать…

Грейс покосилась на напарницу и хрипло рассмеялась:

– Пугает? Тебя? За те пятнадцать лет, что я тебя знаю, это едва ли пятый раз, когда ты признаёшься, что тебе страшно!

– …потому что это наводит на мысли, что Ллойд-то прекрасно знает, что здесь творится, а нам не сказал из своих собственных соображений, – не меняя тона, продолжила Кэтрин.

Грейс только глаза раздражённо закатила:

– Когда ты уже прекратишь в абсолютно каждом англичанине видеть врага? Кажется, Ллойд ни разу не дал повода в себе усомниться!

– Это значит, – Кэтрин усмехнулась с затаённой злобой, не отводя глаз от дороги, – что у него ещё всё впереди. И я буду к этому готова.

Больше они ни слова не проронили. Спор был старый, пустой, не задевающий ни чувств, ни мыслей, и Кэтрин сама удивлялась себе, как ещё не надоело зря воздух сотрясать.

Вблизи деревня производила удручающее впечатление. Стены домов, покрытые паутиной трещин и проплешинами отвалившейся штукатурки. Бурые сухие стебли без листьев или цветов в горшках на подоконниках. Сонные, благостные улыбки местных, их мутные глаза, неторопливые речи.

Кэтрин сбавила скорость и едва ползла по узкой улочке меж невысоких двухэтажных домов, обложенных дикими и замшелыми валунами по фундаменту. Она вовсю вертела головой, стараясь заметить как можно больше, прежде чем придётся выходить из автомобиля. В конце концов, у них уже был неприятный опыт, когда тихое, едва ли не райское местечко оборачивалось сущим кошмаром, стоило отойти от «фордика» на десяток шагов. Лучше уж осмотреться заранее и дать газу, чем потом бежать к автомобилю наперегонки с десятком зубастых тварей.

Грейс шумно принюхалась и чихнула.

– Пахнет фейри.

– Всё-таки лианнан ши?

– Даже ей будет не под силу зачаровать целую деревню. – Грейс нахмурилась, по-змеиному облизала губы. – Да и пахнет… странно. И очень слабо. Особенно для кануна Самайна.

Они остановились напротив паба, украшенного гирляндой из жёлтых и красных кленовых листьев и светильниками-джеками, по-старомодному вырезанными из репы, а не тыквы. Звякнул колокольчик на двери, и напарниц встретил тёплый и пряный запах острой еды и пива. Для послеобеденного времени внутри было многовато посетителей: двое степенных, усатых стариков сидели у окна, нескладные, долговязые подростки играли в дартс, а в углу шушукалось несколько женщин, споро вырезая на репах новые зубастые рожицы. У всех – землистые, усталые лица, тени под глазами, трещины на губах, словно жизнь в них едва теплится.

За барной стойкой стоял низенький лысеющий мужичок в жилете из зелёного сукна.

– Доброго дня! – Кэтрин улыбнулась как можно дружелюбнее, хотя уголки губ и подрагивали от напряжения. – Где у вас в городе можно остановиться переночевать?

Бармен расплылся в такой счастливой улыбке, словно ему сказали, что он выиграл миллион. Вот только дальнейшие его слова совсем не вязались с улыбкой:

– О, миссис…

– Мисс!

– Ох простите, мисс, но у нас никто не держит доходных домов! Городок у нас маленький, тихий… да и праздничный вечер на носу, даже не знаю, кто согласится вас на ночь пустить!

– Так-таки и никто? – Грейс скептически сложила руки на груди. Худая и угловатая, она возвышалась над барменом больше чем на голову и выглядела весьма зловеще. – Мой богатый жизненный опыт подсказывает, что всегда найдётся тот, кому очень нужны деньги!

– Ну что вы. – Бармен продолжал улыбаться так радостно и безмятежно, что если бы он зазывал их переночевать у него, Кэтрин уже бежала бы прочь – за огнемётом. – Городок у нас маленький, тихий и благополучный. Все мы довольствуемся тем, что у нас есть…

Грейс незаметно толкнула её локтем в бок, и Кэтрин оглянулась. Все посетители, до этого занятые своими разговорами, теперь смотрели на них – с такой же блаженной улыбкой, словно любимого родича увидали. То, что дело тут действительно неладно, стало не просто очевидно, а бросалось в глаза и слепило, как дальний свет фар.

– Но вы же не позволите остаться нам на улице? – проворковала Кэтрин, ощущая, как от чужих взглядов волоски на затылке дыбом встают. Она сдула с глаз изумрудно-зелёную чёлку и вернула бармену такую же приторную улыбочку, как и у него. – Тем более в такую праздничную ночь!

Он замялся, в глазах мелькнула тень, словно посторонняя мысль пыталась пробиться сквозь марево дружелюбия. Нахмурившись, словно пытаясь вспомнить выскользнувшее из памяти слово, он предложил, неуверенно и уже без улыбки:

– Спросите Руис… Да-да, спросите Руис, если кто и может вам помочь, то только она! У неё ферма чуть севернее Гленншина, не пропустите!

– Хм? А что это за Руис? Мы её не стесним?

Бармен снова просиял, и глаза у него стали плоские и блестящие, как стёклышки. И такие же бездумные.

– О, её род издавна владеет фермой на севере, и она благополучна, словно сиды благословили! Многие жители работают на ферме, и послушать их, так Руис добрейшая хозяйка! Да и мой отец работал на Руис, матушку нынешней хозяйки, храни господи её покой, а дед моей жены работал на её матушку, бабку нынешней хозяйки, и…

– Позвольте угадать, – нервно усмехнулась Кэтрин. – Её тоже звали Руис?

– Всё верно! Сколько стоит наш милый Гленншин, столько и управляется на ферме их род. Так уж завелось, что девочек одним именем называют.

Бармен говорил гладко, как по писаному, и тут уж и дремучий скептик заподозрил бы неладное.

– Пожалуй, мы и впрямь навестим столь впечатляющую личность, – пробормотала Кэтрин. Бармен вздрогнул, словно просыпаясь, пробормотал «да-да», потеряв нить разговора, и растерянно улыбнулся.

Кэтрин покосилась на Грейс, и та только пожала плечами. Когда они шли к дверям, все посетители медленно поворачивали головы, не сводя с них глаз. Кэтрин нащупала под курткой рукоять «вальтера» в нагрудной кобуре, но, даже сжав её, не успокоилась. И только когда они захлопнули за собой дверь паба, шумно перевела дыхание.

Налетевший ветер залепил глаза колючей пылью, пронизал сырым холодом до костей, но даже здесь было уютнее, чем в тёплом пабе.

– Мне показалось, что вот-вот – и они на нас кинутся! – Кэтрин пришлось сделать над собой усилие, чтобы выпустить рукоять пистолета.

– Не драматизируй. – Грейс уже уселась за руль и на возмущённый взгляд Кэтрин пояснила: – Ты слишком нервничаешь, так что поведу я. Ещё не хватало, чтобы ты начала жителей на улицах сбивать!

– Да я за рулём больше двадцати лет и ни разу даже спьяну ни на кого не наехала! Ни в одну случайную аварию не попадала!

Грейс дождалась, когда кипящая Кэтрин усядется рядом с ней и одарила ту кривой улыбкой:

– А кто говорит о случайных?

– И за косые взгляды я тоже никого не убивала, – проворчала Кэтрин, откидываясь на спинку кресла. – Ну разве что пару англичашек, но за ними и так грешков было достаточно!

– Да-да, конечно, – рассмеялась Грейс.

Впрочем, скоро что ей, что Кэтрин шутить расхотелось. За те несколько минут, что они провели в пабе, городок опустел, и явно не шквальный ветер был тому виной. Он раскачивал гирлянды между домами, гнал по обочинам сухие листья, закручивая их вихрями, низко гудел за окнами, обещая скорый ливень. В такую погоду против воли верилось, что ночью над головой проскачет Дикая охота в какофонии воя, криков, ржания и свиста стали.

И лучше бы всё-таки отыскать себе крышу на ночь.

А ещё лучше – разобраться, что здесь творится, и уехать задолго до полуночи.

Ферму Руис пропустил бы и впрямь лишь слепец: очень старый каменный дом, густо заросший мхом, возвышался на холме, и с окраин города хорошо просматривались его остроконечные крыши, украшенные фигурными флюгерами.

Подъехав к низкой ограде, Кэтрин и Грейс различили за домом длинные и низкие здания хлева и амбаров, а дальше расстилались пастбища, тоскливые и пустынные по осеннему времени. Чем-то древним и таинственным веяло от старой фермы, словно перешагнёшь границу – и попадёшь в ожившую легенду о древних королях и героях.

Или в другой мир. Что, в общем-то, тоже не особо приятно.

Прежде чем отворить выкрашенную в тёмно-зелёный калитку, Грейс похлопала по карманам, проверяя, на месте ли обереги, а Кэтрин нежно провела пальцами по рукоятке пистолета. «Ничего, дружок, – подумала она, – чую, скоро найдётся тебе работа».

Напарницам даже переглядываться не пришлось: они хорошо сработались за много лет и без красноречивых взглядов прекрасно понимали опасения друг друга. Обе не сомневались: если и есть причина у странностей Гленншина, то она именно здесь. Слишком уж зелен мох на камнях, слишком уж воздух напоён густым и влажным дыханием далёкого леса, слишком уж умиротворяющая, сонная тишина кутает старый дом.

Хозяйка такого места просто не может быть простым человеком.

Она ждала их у крыльца дома, статная немолодая женщина с пронзительными чёрными глазами. Бушевавший в городе ветер здесь присмирел, ручным псом тёрся у ног, едва касаясь подола простого домашнего платья. Чёрные волосы хозяйка заплела в косу, и только несколько чёрных прядей спускались вдоль высоких скул.

Она казалась настолько обычной, что Кэтрин даже растерялась поначалу.

– Доброго дня. – Улыбка далась нелегко, в памяти сам собой возник бармен и его неестественная гримаса. – Похоже, мы умудрились застрять в вашем городке прямо в канун праздника! В пабе посоветовали напроситься к вам переночевать!

Хозяйка только удивлённо приподняла брови – ну хоть не улыбнулась, от широких и приторных улыбок Кэтрин уже начало мутить.

– Пожалуй, – голос у неё был певучий и глубокий и совсем не вязался с её внешностью, – только у меня вы и можете найти пристанище. Дома моих соседей тесны, да и сами они весьма суеверны, и вряд ли распахнут гостю двери в канун Самайна.

– У вас чтят древние праздники? Занятно. Честно говоря, я мало где такое встречала.

Хозяйка покровительственно улыбнулась, и в её тёмных глазах мелькнуло странное выражение: то ли насмешка, то ли ирония.

– Древние праздники порой гораздо занятнее современных, особенно если не забывать традиции. Раз вы всё равно собираетесь задержаться в нашем городе на ночь, почему бы вам не присоединиться?

За спиной коротко хмыкнула Грейс:

– Щедрое предложение для незнакомцев! И всегда вы так гостеприимны? – Её голос прозвучал очень резко, на грани с хамством, и Кэтрин поморщилась. Именно поэтому вести переговоры она предпочитала сама – меньше шансов, что их вышвырнут за порог, даже не выслушав.

Хозяйка словно и не заметила грубости в словах Грейс.

– Ну что вы, – она тихонько рассмеялась. – Обычно в моем гостеприимстве нет нужды, и приют, хоть на ночь, хоть на месяц, можно найти и в городе. Но в Самайн… – она покачала головой, и лёгкая тень беспокойства скользнула по её лицу, – в Самайн правила меняются.

Она шагнула в сторону, пропуская напарниц к крыльцу.

– Вы можете звать меня Руис. Идёмте, я покажу вам комнату, где вы сможете переночевать.

Кэтрин шагнула вслед за нею, положила ладонь на перила и едва не споткнулась, когда ей под рёбра впился острый локоть Грейс. Украдкой показав той кулак, она спросила чуть громче, чем нужно, чтобы отвлечь хозяйку от их копошения:

– Простите моё любопытство, Руис – это имя или фамилия? Должна сказать, вам удивительно подходит.

Хозяйка коротко оглянулась и улыбнулась одними глазами.

– Имя. Порой мне кажется, что фамилию моего рода уже не помнит никто в городе, хоть наша ферма и стояла здесь в те времена, когда Гленншина ещё и в помине не было.

Внутри было удивительно тихо и тепло, неуловимо пахло терпким терновым вином и хвоей. Старую массивную мебель покрывала искусная резьба, дверные проёмы украшали гирлянды из мелких листьев и стеклянных бусин. Густая, сонная тишина стояла в доме, и даже звуки шагов вязли в ней.

Кэтрин поежилась. Здесь и без чувствительности Грейс ясно было, что без чар или гламора не обошлось.

Руис привела их в просторную спальню с высокими арочными окнами, занавешенными плотными тёмно-зелёными шторами.

– Надеюсь, одна кровать вас не смутит, – она обернулась к ним, и в полумраке комнаты её глаза показались настоящими провалами в бездну, и от них не получалось отвести взгляд. – За той дверью – ванная. Отдохните пока, а я должна проследить за работниками, прежде чем отпустить их на праздник.

Только когда она покинула их, наваждение спало. Кэтрин поморщилась и потёрла виски, пытаясь скинуть накатившее вдруг желание провалиться в сон. Грейс дышала медленно и глубоко, с присвистом выпуская воздух сквозь зубы.

– Ну, что скажешь? Я почти уверена, что мы уже нашли исток всех странностей. Как думаешь, ведьма или фейри?

Грейс прошла по комнате, провела ладонью по каминной полке и растерла меж пальцев тонкий слой пыли.

– Фейри. Слишком уж разит гламором, его вонь ни с чем не спутаешь.

Кэтрин зевнула и совсем ненадолго присела на край кровати. Мягкая, так и хочется развалиться на ней, вытянуться по диагонали, подгрести подушку под голову и выспаться всласть. В конце концов, они действительно так устали…

В следующий миг ей в лицо прилетели мелкие и колючие крупинки соли, и сонливость исчезла, словно с лица покрывало сдёрнули.

– Не расслабляйся! Вот будет умора, если под гламором здесь старые развалины, заросшие плющом, или и вовсе кладбище, а ты укладываешься спать в чей-то гроб!

Кэтрин скривилась, словно уксуса отхлебнула. Если у неё и оставались крамольные мысли подремать в этом доме, то Грейс позаботилась, чтоб от них и следа не осталось. Она потянулась ещё разочек, провела ладонью по мягкому покрывалу и не без сожаления встала.

– Пожалуй, стоит проследить за нашей хозяйкой и убедиться, точно ли она всему городу голову задурила. Не хочу, чтоб как в Белфасте вышло.

Грейс поёжилась, тень скользнула по лицу, заклубилась в глазах.

– И не напоминай, – сквозь зубы процедила она, осторожно выглядывая в коридор. – Мне его по горло хватило.

Кэтрин отвела глаза, боясь столкнуться с напарницей взглядом. Пятнадцать лет прошло, а до сих пор тяжёлое, тошнотворное чувство вины никуда не делось. Ошибка, допущенная тогда, расколола жизнь на «до» и «после» гораздо сильнее, чем Кровавое воскресенье в Лондондерри. Впрочем, именно она и раскрыла глаза на истинное положение вещей и на всех тех, кто мнил себя хозяевами жизни лишь потому, что подчинил себе магию или родился с нею в крови.

Если б ещё раз за разом не возвращались кошмары, долгие и тягучие, где мчишься, сбивая в кровь ноги, пытаясь успеть, предупредить, спасти, ищешь верный путь в городском лабиринте, который спиралью закручивается вокруг тебя, чтобы всё же добежать – и смотреть бессильно, как чужой разум твоими руками убивает невиновных.

Отвратительно чувствовать себя безвольным оружием.

Ещё отвратительнее просыпаться до рассвета, среди сбитых, перекрученных простыней, с липкой от пота кожей и вспоминать – ты была далеко не безвольным оружием.

Просто слепым.

Руис обнаружилась на заднем дворе, следила с крыльца, как несколько рабочих загоняют овец в хлева. Кэтрин осторожно сдвинула занавеску, выглянула: кажется, хозяйка их не замечала. Сквозь толстые стены дома не проникало ни звука, и не по себе становилось от густой, пыльной тишины. Кэтрин казалось даже, что она оглохла – ведь не может же такая большая отара овец и вовсе шума не издавать?

– Тебе ничего не кажется странным? – Голос Грейс среди мёртвой тишины дома казался особенно резким. – Смотри, все животные молчат.

Кэтрин прищурилась, но ничего толком не разглядела и покачала головой.

Грейс фыркнула:

– Сколько раз я тебе говорила: закажи очки! Больше тебя за руль не пущу!

– Эй! Это мой автомобиль!

Когда за последними из овец закрылись высокие двери хлева, Руис спустилась к работникам. Те смотрели на неё, едва ли не с фанатичным огнём в глазах, и широкие, неестественно радостные улыбки не сходили с их лиц. Она потянулась к одному, потрепала по волосам, как ребёнка, и он улыбнулся радостно – вот только лицо мигом посерело, а черты заострились, словно что-то мигом истощило его, выпило до дна силы. Остальные работники даже внимания на это не обратили. Кэтрин прищурилась, недоверчиво протёрла глаза, надавила на веки: ей почудилось, что от мужчин к Руис тянутся тонкие пульсирующие нити, словно и впрямь она паук, что выпивает силы из своих жертв. И судя по резкому, с присвистом, выдоху Грейс, она видела то же самое.

Руис кивнула старшему из рабочих, беззвучно шевельнулись губы – Кэтрин едва смогла различить их движение, прищурившись до рези в глазах, и рабочий склонился перед Руис, словно она была не фермершей, а королевой.

Грейс проводила взглядом бредущих словно во сне рабочих и задёрнула занавеску, вырвав её из пальцев Кэтрин.

– Думаю, мы увидели достаточно, чтоб поговорить с нашей хозяйкой по душам.

– Уверена? Представь, что напишут в газетах, если нам почудилось! «Две грабительницы напали на одинокую женщину прямо в её доме»!

– А у тебя есть другие объяснения… этому?

– Объяснения чему?

Руис вернулась незаметно, не слышно было ни шагов, ни скрипа двери: вот она стояла во дворе, а вот возникла посреди коридора, рядом с напарницами. Кэтрин поёжилась, с трудом подавив желание вцепиться в рукоять пистолета.

Грейс шумно втянула воздух и шагнула вперёд, оттеснив Кэтрин в сторону.

– Что ты сделала со своими работниками, хозяйка, что они ушли от тебя, еле ноги переставляя?

Ни один мускул не дрогнул на её лице, она осталась холодна и спокойна, как и раньше, только глаза стали будто бы ещё чернее.

– Я же сказала, что вы можете называть меня Руис.

– Все мы знаем, что это не твоё имя.

– Лучше ответь на вопрос. – Кэтрин коснулась рукояти пистолета. Страха не было, но её всё же слегка потряхивало – от напряжения. – Или не отвечай, мы сами видели – ты тянешь из них силы.

Руис перевела на неё тёмный гипнотический взгляд. Губы едва дрогнули в мягкой улыбке.

– Они всего лишь устали. Вам, горожанам, не понять, как бывает тяжела работа в поле.

Грейс коротко хохотнула:

– Да-да, всего-то работа в поле!.. Ты же не будешь отрицать, хозяйка, что в городе слишком много странностей, а в твоём доме нестерпимо разит фейри?

Кэтрин прищурилась. Пожалуй, даже спокойствие Руис сейчас говорило против неё. Ведь что бы сделала обычная женщина, если б её так грубо обозвали фейри? Удивилась, разозлилась, погнала бы прочь, приняла бы за сумасшедших… А эта стояла и смотрела, словно всё ещё пыталась зачаровать их.

Фэйри ведь не могут лгать, только окружать себя гламором, а люди и сами с радостью обманутся.

Кэтрин слизнула с губ прилипшую крупинку соли и улыбнулась.

– Ты не сможешь нас зачаровать, фейри, – проворковала она, вытягивая пистолет из кобуры. – Лучше сними свои чары с города и убирайся прочь.

Вот теперь хозяйка казалась удивлённой. Её чёрные глаза блеснули, словно отразив незримый свет, а на губах расплылась неприятная, ледяная улыбка.

– Итак, вы уверены, что можете указывать мне в моём доме? – Голос её звучал тихо и вкрадчиво, без угрозы или насмешки, но от него мурашки бежали по спине и дыхание в горле замерзало. – Кто дал вам такое право?

Грейс вскинулась, едва не ощеряясь по-звериному.

– Мы сами! – хрипло выдохнула и шагнула вперёд, взмахнув рукой с зажатым в кулаке гвоздём.

Кэтрин даже заметить не успела, когда напарница сменила на него постоянные чётки.

Руис отшатнулась, и ржавый кончик лишь зацепил кружево на её воротнике. Лёгкая гримаса отвращения на миг скользнула по её лицу и тут же снова сменилась безбрежным спокойствием.

– Это мой дом. И мой город. – Кэтрин почудилась лёгкая усталость в её голосе, словно они были уже не первыми охотницами, которые приходят по её душу. – Уходите. Ещё успеете уехать прочь до Самайна.

На мгновение всё перед глазами поплыло и в ушах зазвенело, и Кэтрин тряхнула головой, отгоняя слабость. Кольнула совесть: эта фейри не делает ничего плохого, она даже пустила их в свой дом, предложила разделить с нею праздник… Нет! Она – паучиха, что оплела своей сетью весь город! Кто знает, какую роль она отвела и охотницам? Уж не роль ли главного блюда в ночь Самайна?

Кэтрин оскалилась:

– Мы сами решим, что до Самайна успеть!

И, выхватив пистолет, выстрелила в грудь фейри.

Промазать с такого расстояния не смог бы и ребёнок. Отдача ударила в плечо, резко запахло порохом и солью. Вот только хозяйка лишь содрогнулась, и человечья личина сползла с неё, обнажая истинное лицо – не фейри, сиды. Бледная, почти светящаяся кожа, антрацитовый плащ волос, тонкие паучьи пальцы. Только глаза остались теми же – чёрными, бездонными провалами в бездну на вечно юном и жутком в своей правильности лице.

Руис коснулась груди, и чёрная кровь запятнала узкую молочную ладонь. Усмехнулась, не разжимая губ:

– Так вот чем нынче платят за гостеприимство?

Голос тоже изменился, ничего человеческого в нём не осталось: ветер стенал и выл в его обертонах, пела река в горной теснине, трещал огонь огромного – самайнового – костра.

Кэтрин опустила пистолет и попятилась.

Банши!

Всё, что могло стать хуже, только что бодро покатилось в Аннун.

– Этим платят за порабощённые души! – отрезала Грейс. – Скажешь, по своей воле люди не замечают, как ты за веком век тянешь из них силы? И хорошо, если только силы! Не думай, что нам не известно, чем питаются такие, как ты!

Банши рассмеялась, и из ниоткуда возникший сквозняк пробрал до костей. Грейс вздрогнула крупно, словно спазм её скрутил, но всё же не отшатнулась. Кэтрин старалась не думать, каково напарнице с её чувствительностью стоять лицом к лицу с банши, настолько злой и древней, что даже железные пули её не брали.

– О, безусловно, тленным и смертным лучше знать, чем живут те, кто невообразимо старше, – оскал обезобразил тонкое лицо сиды, и она покачнулась, вцепилась окровавленной ладонью в стену.

От неё веяло ужасом, таким тёмным и древним, что хотелось с воплями бежать прочь. Руки тряслись, но Кэтрин снова подняла пистолет. Это всего лишь наваждение, сказала она себе и стиснула зубы. Дрожь в руках не унималась.

– Убирайся, – прошипела она, даже не пытаясь совладать с голосом. – Убирайся, с такого расстояния я не промажу. А ты – сколько ещё выстрелов выдержишь? Два, три?

Сида с трудом выпрямилась, улыбнулась криво – и жуть схлынула. Слишком уж обыденной, слишком человечной вышла гримаса.

– Я-то уйду, – с едким сарказмом произнесла она. – Но благодетельницами вас не назовут.

Кэтрин всё же выстрелила – несколько раз, пока вместо грохота не раздались сухие щелчки. Несколько пуль ушли мимо – позорище, с такого расстояния промазать! – но две или три всё же ударили в грудь сиде и отбросили её прочь, в тени, и она растворилась среди них, словно и вовсе её здесь не было. Только несколько капель чёрной крови на полу осталось.

Кэтрин шумно выдохнула и обессиленно опустила руки, чудом не выронив пистолет. Грейс прижалась к стене и съехала по ней на пол. Взглянув в лицо напарницы, Кэтрин едва не вскрикнула: настолько белым оно было. Лоб блестел от испарины, а за расширившимися зрачками не было видно радужки.

– Старая и сильная тварь, – хрипло рассмеялась Грейс и несколько раз громко чихнула. – Вряд ли ты её убила. Думаю, рано или поздно она залижет раны, восстановит силы и вернётся. Надо бы всё здесь сжечь.

– Сомневаюсь, что в этой дыре можно раздобыть достаточно горючего. – улыбка вышла слабой. – Но попробовать стоит. Всё равно стоит связаться с Ллойдом, рассказать, что мы выяснили.

Из дома они едва не бежали – опустевший, лишившийся хозяйки, он сделался тёмен и мрачен, словно и вовсе в нём много лет никто не жил. Только и не хватало что призраков да густой паутины по углам.

За то время, что напарницы провели внутри, успело стемнеть. Шквальный ветер пригнал тучи, и те бурлили над городом, наливаясь дождевой чернотой и опускаясь всё ближе и ближе к крышам. Сквозь редкие просветы падали косые лучи заходящего солнца, и тучи вокруг них были болезненно-красными, как воспалённая рана.

Тут не хочешь, а вспомнишь, какая ночь на пороге, и задумаешься: а стоило ли сейчас ссориться с древней тварью? Неужели до утра не могли подождать?

К «фордику» они почти бежали, спотыкаясь на каждом шагу. Кэтрин всё ещё тяжело, с присвистом дышала: страх унялся, но теперь, после схлынувшего напряжения, ныли мышцы. «Лишь бы стрелять больше не пришлось, – думала она, – промажу ведь».

Гленншин казался вымершим, и немудрено: кто ж захочет в такую погоду по улицам разгуливать? Ветер гнул деревья, стучал черепицей, трепал безжалостно сухие цветы в кадках. Большинство окон были плотно зашторены, и только в узкие щели пробивался тёплый и уютный свет.

В дверь паба пришлось колотить долго, они уже и не надеялись, что им откроют. Но когда к ним выглянул бармен, на лице его сияла прежняя неестественная улыбка.

– А, это снова вы! – Он стоял в дверях, и ветер трепал его рубашку, но мужчина, казалось, вовсе не чувствовал продирающего до костей холода. – Вы уже были у Руис? Как вам наша хозяйка?

Он с такой затаённой гордостью спрашивал о ней, словно речь шла о родной дочери.

– Душевная женщина, – с непроницаемым лицом покривила душой Грейс, – жаль, что планы у нас изменились. Можно ли от вас позвонить?

Бармен моргнул, на мгновение его лицо утратило какое-либо выражение, а потом снова осветилось дружелюбием.

– Да-да, проходите!

Опустевший паб показался неожиданно уютным: стоило двери закрыться, и разом отдалился рёв ветра, уступив место мягкой, сонной тишине. Узкий луч света с хозяйской половины прорезал полумрак. Грейс последовала за барменом, и Кэтрин по привычке устроилась так, чтоб видеть напарницу – как раз у стойки. В тепле быстро начало клонить в сон, и Кэтрин, борясь с дремотой, начала выстукивать по столешнице простенький мотивчик, который крутили по радио всю дорогу в Гленншин.

Бармен деликатно оставил Грейс одну и удалился на кухню, вскоре он поставил перед Кэтрин чашку с ароматным чаем.

– Спасибо, – удивилась она, – но я же не просила… да и вы уже закрыты.

Бармен шире улыбнулся, в стеклянных глазах мелькнуло что-то удивительно человечное, отеческое.

– Я же вижу, что вы замёрзли. Вам лучше согреться, пока есть возможность, вам же снова в самый Самайн выходить наружу.

Чашка приятно согревала ладони, а терпкий аромат бодрил и прояснял мысли. Кэтрин не сдержала любопытства и задала давно мучивший её вопрос:

– Почему вы всё время улыбаетесь?

– А чего ж не улыбаться, если хорошо живётся? Спокойно, сыто, благополучно.

– Мне показалось, что праздника сегодняшнего вы опасаетесь. Да и в повседневной жизни не всегда есть повод для улыбок.

Бармен тихо рассмеялся, и улыбка его впервые за всё время стала настоящей и мягкой.

– Разве старые праздники и мелкие неурядицы стоят того, чтоб перестать радоваться жизни? Разве стоит им поддаваться?

– А может, стоит позволить себе чувствовать настоящие эмоции? А не те, которые диктует… кто-то другой?

Это с самого начала был бесполезный спор, и Кэтрин это осознавала: только полный дурак будет спорить с зачарованными. И всё же она не могла не попробовать достучаться до бармена. Добрый же человек, не совсем глупый, так он же не виноват, что угодил в паутину к сиде?

Изредка она косилась в сторону Грейс, но сквозь приоткрытую дверь видела только её спину. Та прижала трубку к уху и нервно барабанила пальцами по стене. Кэтрин легко могла представить, как напарница хмурится и прикусывает губу, чтобы не шипеть: «Ну возьми же трубку!», пока идут гудки. И как начнёт колотиться её сердце, когда раздастся хриплый голос Ллойда. Если быть справедливой, то не так уж и плох он был: умный, ироничный, честный. Сразу рассказал как на духу, что умудрился перессориться едва ли не со всеми сильными практиками Британии, и потому ему только и остаётся, что служить Эйре – если, конечно, он не хочет бежать во Францию или, упаси Бог, в Америку.

Но при всём желании Кэтрин не могла быть честной по отношению к англичанину. Нет уж, от этих подлых захватчиков лучше ничего хорошего не ждать – чтобы разочаровываться не пришлось…

– Что?!

От громкого вопля Грейс Кэтрин подскочила и едва не уронила стул, на котором сидела. Хотела уже броситься к ней, но Грейс, словно почуяв её волнение, не оглядываясь, махнула рукой, всё, мол, в порядке.

Явно же не в порядке.

Кэтрин сидела как на иголках, забыв и о чае, и о бармене, навострила уши, но разобрать разговор не смогла – Грейс говорила мало и тихо, только пару раз, забывшись, повысила голос: выругавшись и резко переспросив: «Ты уверен?!». Когда она закончила разговор и вернулась к стойке, Кэтрин уже на стуле ёрзала от тревоги.

– Ничего не в порядке, – не дожидаясь вопроса, отрезала Грейс и повернулась к бармену. – Спасибо вам, вы очень нам помогли.

И прежде чем Кэтрин успела хоть слово вставить, напарница потащила её прочь из бара. На улице ветер первым делом залепил глаза пылью и продрал до костей, едва ли не душу из тела выбил. От низкого и монотонного его воя заложило уши. Надвигалась буря.

Только спрятавшись в автомобиль, Кэтрин смогла нормально вдохнуть. Родной «фордик» казался лёгкой и непрочной скорлупкой под ударами разыгравшейся стихии. Нечего было и думать о том, чтобы уезжать из города в такую погоду.

– И что такого тебе сообщил Ллойд?

Грейс скривилась и процедила сквозь зубы, невидящим взглядом уставившись на приборную панель:

– Что мы дуры. Что мы круглые необучаемые дуры.

В таком состоянии расспрашивать и тормошить её было бесполезно, только сорвётся на тебя и сама потом пожалеет. И Кэтрин терпеливо ждала, ни слова не говоря. Через пару минут Грейс судорожно вздохнула, тряхнула головой и через силу произнесла:

– Сначала Ллойд удивился, как нас сюда занесло. Про Гленншин он и слыхом не слыхал.

– Подожди, но он же…

– Не перебивай! Я так и сказала: что он сам накануне позвонил и велел нам ехать сюда разбираться. Он… удивился. Сказал, что я путаю, что он точно звонить не мог, что всю прошлую неделю вместе с Макгвайром и О’Ллири охотился на слуа в Коннахте и только сегодня утром вернулся. Что это чья-то дурная шутка…

– Или не шутка, – выдохнула Кэтрин, скрипя зубами. – Чуешь, чуешь, как Белфастом запахло?

Грейс не сдержала нервного смешка.

– Если действительно так, то мы и впрямь необучаемые дуры.

Она уронила голову на руки и пробормотала едва различимо:

– Мне и в голову не пришло, что нам мог звонить не Ллойд. С его номера, его голосом… Связь, конечно, была отвратительная, но по осени так часто. Я даже не усомнилась…

– Если это тварь наподобие тех, из Белфаста, то никто ничего не заметил бы. Только сам Ллойд, и то, – Кэтрин саркастично хмыкнула, – если б столкнулся с двойником лицом к лицу.

Она откинула голову на спинку кресла и выдохнула с ненавистью:

– Отвратительно. Отвратительно год за годом тренироваться, носить кучу амулетов, никому не доверять, чтобы всё это оказалось напрасным, и какой-то вшивый практик всё равно превратил тебя в свою пешку!

С гортанным рыком со всей силы она ударила по дверце автомобиля, и – словно в ответ на её отчаяние – на севере взвилось синеватое пламя, лизнуло чёрные, низкие тучи.

– Кажется, кто-то успел поджечь ферму вперёд нас… – ошалело пробормотала Грейс.

Кэтрин ещё щурилась, не веря своим глазам, а Грейс уже взяла себя в руки, и «фордик» рывком вырулил на дорогу. До полуночи оставалось ещё несколько часов, но Самайн уже вовсю бушевал вокруг, и сама реальность рвалась под ударами ледяного нездешнего ветра. Иногда Кэтрин казалось, что их автомобиль мчится не по городской дороге, а среди болот, и смазанные блеклые огоньки – не свет окон, а зловредные духи, заманивающие в самую топь.

Очертания фермы двоились и размывались в мареве синего пламени, то и дело вместо них виделись развалины замка, и разрушенные стены щерились в небо, подобно обломанным зубам.

– Не нравится мне всё это, – пробормотала Кэтрин, перезаряжая пистолет. Вряд ли он поможет в творящемся безумии, но выпустить его из рук она не могла.

У выезда из города автомобиль заглох. Разом замолчал мотор и потух свет, словно они, сами того не заметив, пересекли черту, за которой техника превращается в бесполезный кусок железа. В наступившей тишине вой ветра снаружи казался особенно громким, и Кэтрин могла бы поклясться, что слышит в нём злорадствующий хохот.

Покидать «фордик» не хотелось – да что там, попросту было страшно! Даже от одной мысли о том, чтобы выйти в бушующую непогоду, передёрнуло. Лучше свернуться клубочком, зажмуриться, заткнуть уши – и, может быть, то, что разгулялось над Гленншином в ночь Самайна, пройдёт мимо и тебя не заметит.

Грейс трясло. Она так и не отпустила руль, и даже в темноте было видно, как побелели её костяшки. Кэтрин сжала её запястье, с подступающей паникой ощутила, какое оно холодное – словно что-то высасывало жизнь из напарницы. Та повернулась, через силу, глаза казались провалами в черноту, как у банши, а на лбу блестела испарина.

– Мы можем остаться и переждать, – как можно мягче произнесла Кэтрин. Она не подбирала слова – они сами приходили к ней, самые правильные и верные для этого мига. Так уже бывало не раз, и Кэтрин знала: она сможет убедить Грейс в чём угодно. И это будет только её решение и её ответственность. – Но если мы останемся, история Белфаста повторится.

Грейс кивнула, задышала ровнее. Выпустила руль.

– Ты права. – Голос её звучал хрипло, едва слышно за воем ветра. – Надо посмотреть, что мы можем исправить.

Кэтрин улыбнулась, вытерла испарину со лба напарницы.

– В воинственном настроении ты мне нравишься куда больше.

На холм, к ферме они бежали, прикрывая лица от ветра. Их потряхивало от холода – не привычного, промозглого осеннего холода, а древнего, нездешнего, под дыханием которого даже чувства и мысли замерзают и застывают.

«Ненавижу Самайн», – успела подумать Кэтрин, а потом они пересекли низкую ограду, и всё закончилось. Снаружи ярилась буря, но здесь, в самом её сердце, было тихо, ни движения воздуха, ни шороха. Пламени не было, как и фермы – только древние развалины, окутанные синеватыми отблесками, тянулись к чёрным, закручивающимся в воронку тучам.

– Чем здесь сейчас пахнет?

Грейс криво усмехнулась и вытащила короткий ритуальный нож.

– Смертью.

Пол из грубых каменных плит был разбит, по замшелым, влажным камням тянулись сухие плети дикой лозы. Грубые, сколотые, словно обкусанные чудовищем ступени уходили в темноту. Напарницы переглянулись.

– Надо было взять фонарик.

– Да он бы тоже работать перестал.

Спускались медленно, придерживаясь руками за стены, цепляясь ногтями за каждый выступ, осторожно нащупывали ногами опору. Казалось – одно неверное движение – и влажный камень заскользит под ногами, или снизу взовьётся плетью лоза, захлестнёт ногу и утянет вниз, пересчитывать затылком ступени.

Они ещё долго цеплялись за стены, не сразу сообразив, что лестница закончилась. Внизу пахло густой влагой, мхами и плесенью, и чем-то ещё гадким: не то гнилью и разложением, не то приторными благовониями. Грейс сжала переносицу, чтобы не расчихаться, Кэтрин сморгнула слёзы, выступившие от резавшей глаза вони.

Тьмы не было: холодный белёсый свет тускло тлел впереди, и напарницы пошли в его сторону – как мотыльки на огонь. Они и сами это понимали. Кэтрин всё же вытащила «вальтер» из кобуры, взвела курок, лелея надежду, что неведомая сила, заглушившая автомобиль, обошла стороной пистолет.

Зал, который перед ними открылся, больше всего походил на древнее святилище кого-то недоброго: низкий сводчатый потолок, гладкий алтарный камень и рядом с ним – ключ чёрной, студёной воды, бьющей из-под земли, настолько ледяной, что от неё по всему подвалу холодом тянуло.

И фигура – подозрительно знакомая и такая здесь неуместная.

– Фергус? – охнула Кэтрин и тут же зажала себе рот, но было поздно, её уже услышали.

Он обернулся, махнул рукой. В полумраке не разглядеть было выражения лица.

– А, всё-таки вернулись? Неужели дело до ума довести? От вас, признаться, я ждал большего!

Кэтрин медленно шагнула вперёд, до последнего стараясь верить, что всё не так, как она сперва подумала. Просто старый учитель забеспокоился, решил подстраховать их и тоже явился сюда. Просто он тоже посчитал банши главной проблемой города, просто…

Просто Фергус был единственным, кто мог добраться до телефона Ллойда и чарами изменить голос.

Грейс выругалась и рванулась к Фергусу, Кэтрин едва успела её удержать.

– Ну и зачем? Чего добился? Думал, Ллойда подставить?!

– Думал, вы лучше справитесь с заданием. Это же всего лишь банши! – Он покачал головой. – Думал, вы от неё избавитесь! Сколько бы забот тогда избежал! А теперь из-за вас ритуал готовить приходится. Ну хоть силёнок вам хватило её ослабить и то хорошо.

Он кивнул в сторону, туда, где у стены что-то темнело. Грейс поспешно отвела глаза, чтобы не присматриваться, а Кэтрин бросилась к телу Руис, перевернула её на спину. Кожа её почти светилась даже в густой темноте, но была холодной, как камень. Чёрные волосы растеклись под головой кровавым пятном.

Это было похоже на дурной сон, на продолжение кошмара про Белфаст. Снова она стала оружием в чужих руках, снова её сыграли втёмную, лишив возможности сделать выбор. Кэтрин прокусила губу, чтобы боль отрезвила. Разве в этот раз она стреляла не во врага? Разве банши не опутала весь город паутиной гламора? Разве она сама бы приняла другое решение, если бы оказалась в городке случайно, проездом, а не по заданию охотников?

Ей очень хотелось верить Фергусу. В конце концов, если не ему, одному из последних хранителей мудрости друидов, то кому верить? Англичашкам?

Руис едва заметно шевельнулась, ледяные пальцы тисками сжались на запястье Кэтрин, и она подавилась вскриком, поймав бездонный взгляд банши. Смутные образы замелькали перед глазами, вспышками боли отпечатываясь в памяти. Обагрённый кровью алтарь, трещины, уходящие в темноту, расколотый холм, тёмное, зыбкое существо, одноногое и однорукое, выползающее из глубин.

Руис вталкивала в её разум свои знания, свои предчувствия, свои страхи. Древний фомор томился под её домом, запечатанный здесь ещё до того, как сиды покинули Эйре. Воплощение голода, воплощение смертной тоски, гнетущей темноты подводных бездн. И именно его хотел выпустить Фергус.

Лучше бы демона призывал, право слово, ими хоть как-то управлять можно – пока из пентаграммы не выберутся!

Кэтрин медленно поднялась, стараясь держать голову ровно – боль колыхалась внутри, и каждое резкое движение отзывалось ледяными уколами.

– Но, Фергус, – ослабевший голос едва её слушался, – зачем тебе вообще потребовалось притворяться Ллойдом? Ты и сам мог нас сюда послать.

– Это вызвало бы много вопросов – и не только у вас. – Он закончил рисовать по алтарю длинную надпись огамическим письмом. Кэтрин скользнула по ней взглядом, и виски снова заломило. – У нас же заведено, что задания раздаёт лишь координатор, даже если это англичанин!

На последних словах гнев исказил его голос, и Грейс вскинулась:

– Значит, он куда сильнее и полезнее нас всех! Куинн сам назначил его себе на замену!

– Старик размяк, наслушался сладких речей и позволил себе забыть свой долг, – со злостью перебил её Фергус. – Вынудил нас подчиняться англичанину! Продал нас с потрохами!

– Ты просто не можешь простить, что он выбрал не тебя! – огрызнулась Грейс. Кэтрин вскрикнула предостерегающе, но было уже поздно.

Фергус с раздражением хлопнул ладонью по алтарю.

– Довольно! Я надеялся, хоть у вас ещё осталась верность родной земле, но вижу, ошибся!

Кэтрин вскинула пистолет, но тут же амулет жгучей болью пронзил грудь, в голове зашумело, и она перестала ощущать тело. Она могла только смотреть, как Грейс бросилась на Фергуса, занося ритуальный нож, но Фергус – несмотря на весьма преклонный возраст – легко выбил его из её руки.

Недовольно покачал головой:

– Придержи-ка свою подружку, дорогуша.

Пистолет выпал из непослушных пальцев. Старый кошмар обратился реальностью, и Кэтрин отказывалась в это верить. Это не её руки сжимают Грейс, это не она тащит напарницу прочь от алтаря.

Это не она стала безвольной куклой.

Бессильная злость кипела внутри, терзала, и Кэтрин застонала сдавленно – и резко впилась в губу зубами, замолкая. Фергус коротко обернулся на неё, уверился, что она сжимает пытающуюся вырваться Грейс, и перестал обращать на неё внимание. Он с трудом подтащил безвольное тело банши к алтарю и закинул на него. Только одна её рука – узкая и белая – свисала с камня, касаясь ледяной воды.

Что бы он ни задумал, явно было не к добру.

– Грейс, – едва слышно прошептала Кэтрин на ухо напарнице. – Кажется, он заставляет меня слушаться только прямого приказа.

Грейс застыла на мгновение и тихонько хмыкнула:

– И что ты предлагаешь?

Облизнув пересохшие губы, Кэтрин зашептала:

– Если ты не будешь вырываться, мне достаточно будет держать тебя за руку – он ведь сказал только «придержи-ка»! А ты сможешь сорвать с меня этот чертов амулет. Чтоб я ещё хоть раз подобное надела!

– Рискованно, – кивнула Грейс, и Кэтрин услышала в её голосе злую улыбку. – Мне нравится.

– У нас только одна попытка…

– И совсем мало времени. Дорогуша.

Сдержать нервное хихиканье удалось с большим трудом.

– Ты совершенно права. Милочка.

Фергус уже коснулся ножом тонкой руки банши. Он даже не смотрел уже в их сторону, и Кэтрин, от волнения задержав дыхание, разжала руки, оставив их лежать на плечах напарницы. Амулет позволил это – а потом Грейс рванулась резко и сдернула его с шеи Кэтрин. Тонкий шнурок натянулся и впился в кожу, обжёг болью, прорезая до крови, и только потом лопнул. Низкий гул прокатился по подвалу, ударил по ушам, и Фергус вскинулся, уставился гневно на Кэтрин.

– Прости, учитель, – улыбнулась она и бросилась к выроненному пистолету. – Но лучше уж англичашки, чем фоморы!

Она нажала на спуск, но раздался только сухой щелчок. А потом ещё и ещё. Словно само это место отторгало от себя все современные вещи. Грейс выругалась, подхватила свой ритуальный нож и бросилась к Фергусу. Из её кармана со звоном выпал ржавый гвоздь и покатился по полу. Кэтрин отшвырнула бесполезный пистолет и попыталась скрутить Фергуса, но тот легко стряхнул её, словно черпал силы из самайновой круговерти.

Главное, не позволить ему завершить ритуал. Кэтрин кинулась ему в ноги, опрокинула на камни, и Грейс метко метнула свой нож ему в грудь. Но он всё равно пытался встать, словно сталь в груди ничуть его не волновала. Грейс попятилась, шаря взглядом по помещению, пытаясь сообразить, что ещё может помочь. Кэтрин отползла в сторону, и что-то острое впилось ей в ладонь.

«Почему бы и нет», – успела мелькнуть совершенно глупая мысль, а потом она с яростным воплем бросилась сверху на Фергуса и вогнала гвоздь ему в глазницу. Слизь пополам с кровью хлынула на руки, и он дёрнулся и затих. Кэтрин, сама себе не веря, на четвереньках отползла в сторону, икнула, и её стошнило.

Всё-таки стрелять ей нравилось больше.

– Вот видишь, пригодился, – через силу улыбнулась Грейс, помогая ей подняться. На труп Фергуса она косилась с такой брезгливостью, словно он прямо на глазах принялся разлагаться.

Так и придерживая друг друга, напарницы настороженно подошли к банши. Длинный порез тянулся по её руке, от локтя к запястью, но только крови из него не текло. Руис крупно дрожала, но сама подняться не могла. Кэтрин помогла ей сесть и оторвала длинный лоскут от своей рубашки, перевязала ей руку.

Посмотреть в чёрные глаза оказалось гораздо сложнее, чем убить спятившего Фергуса.

– Прости, – Кэтрин так и не нашла сил взглянуть ей в лицо. – Мы действительно думали, что проблема только в тебе. Ты ведь и вправду зачаровала весь город.

– Какое… своеобразное извинение.

От былой звучности не осталось и следа, банши едва хрипела, но улыбка на её лице была полна яда.

– Какое заслужила.

Грейс закинула одну её руку к себе на плечо и потащила прочь из подвала, подальше от жуткого алтаря и ручья, источающего мертвенный холод. Кэтрин подобрала пистолет и поспешила за ними.

Синие отблески уже исчезли, только буря продолжала бушевать, и уже и по развалинам на холме барабанили тугие струи дождя. Кэтрин вмиг промокла и поёжилась, но даже здесь, на пронизывающем ветру, было куда спокойнее и комфортнее, чем в подвале. Сквозь пелену ливня виднелись крохотные огоньки Гленншина, удивительно спокойные и уютные.

Руис высвободилась из хватки Грейс и встала сама, больше чем когда-либо похожая на призрак древней королевы. Волосы чёрной пеленой облепили её лицо и плечи, щупальцами змеились по спине.

– Спасибо – пусть наше знакомство и началось с угроз. Я не смогла бы долго удерживать кровь, и печать оказалась бы сорвана.

– Хотела бы я знать, чего добивался Фергус, – сквозь зубы процедила Кэтрин, прикрывая лицо от дождя.

Грейс скрестила руки на груди:

– Тут всё просто: либо решил выпустить фомора, чтобы самому его уничтожить и всем доказать, что он лучше Ллойда, либо чтобы натравить на англичан. Он башкой подвинулся на ненависти к англичанам, и в этом вы с ним похожи. Дорогуша.

– Ой, кто бы говорил! Ты же только к Ллойду неровно дышишь. Милочка.

Они переглянулись и рассмеялись от облегчения. Где-то далеко сверкнула молния и глухо ударил гром, гроза медленно уходила к востоку.

Резко замолкнув, Кэтрин обернулась к банши.

– Ты же понимаешь, что мы должны будем обо всём рассказать, и тебе больше не позволят держать под гламором целый город. Сейчас другие времена, знаешь ли.

Руис скептически приподняла брови:

– Я должна стеречь запечатанное чудовище. Как же ты скажешь мне жить век за веком на одном месте, не привлекая внимания людей?

– Как сказала Кэтрин, сейчас другие времена, – улыбнулась Грейс и смахнула с лица воду. – Наши старшие умеют уничтожать фоморов. Или запечатывать так, чтоб вообще никто вовек не выпустил – пока стоит Эйре. Ты могла бы менять города. Многие из ваших так делают…

В чёрных глазах Руис зажёгся хищный болотный огонёк:

– О, хотела бы я вновь увидеть родичей…

– Но обсуждать это лучше в тёплом и сухом месте! – ударила кулаком по ладони Кэтрин, и брызги разлетелись во все стороны. – По-моему, мы уже достаточно промокли.

С холма они спускались осторожно, опасаясь поскользнуться на мокрых камнях. Только Кэтрин обернулась однажды, прощаясь с обезумевшим учителем – и со своей нетерпимостью.

Если так задуматься, то англичане не так уж и плохи.

Ну… хотя бы некоторые.

И хотя с кем сравнивать.

Белфаст ей больше не снился.

Сноски

1

В легендах многих народов есть предание о спящем короле, который пробудится, когда их родине будет грозить беда. Часто вместе с ними спит и дружина. Случайный путник может разбудить их ненароком, и тогда король спрашивает их «Настал ли День?» или, в версии братьев Гримм, «Орлы (или вороны) ещё кружат над вершиной горы?». В легендах ответ путника всегда таков, что король остаётся спать дальше и ждать часа, когда он должен будет спасти свой народ.

2

В названии используется строка из стихотворения Жуковского «Кубок»: «Того, что скрывает та бездна немая // Ничья здесь душа не расскажет живая».

3

В бретонских преданиях есть легенда о городе Ис или Кер-Ис, прекраснейшем на земле, который был затоплен из-за дочери короля Дахут. Согласно легенде, город от океана отделяла плотина, в которой была потайная дверь, а ключ от неё хранился у короля. Есть несколько версий легенды, по одной Дахут открывает дверь по наущению сатаны, по другой – чтобы впустить возлюбленного в город.

4

Кеннинг – разновидность метафоры, характерной для скальдической поэзии. Состоит из двух существительных, применяемых для замены обычного названия предмета или персоны. Например: буря мечей – битва, олень заливов – корабль, липа золота – женщина. Кеннинги могут быть составными, из трех и более слов.

5

Пальмы из Тромсё – так в Норвегии называют борщевик.

6

Имя Марх происходит от валлийского march – «конь».

7

Вассейлинг (англ. wassailing) – древняя языческая традиция, связанная с зимними праздниками, по сути, представляет колядование – т. е. обход окрестных домов с распеванием специальных праздничных песен в обмен на снедь и сладости.

8

Укороченная цитата из стихотворения Н. Гумилёва «Звёздный ужас»: «Тот, кто в небе, Бог иль зверь, он верно хочет жертвы».

Content

Джезебел Морган
Когда не горят костры

Жена моего отца

Король под горой

Погоня

Придёт серенький волчок

Соседи

Что скрывает та бездна немая

Потерянное дитя

Ледяная госпожа

Перед лицом её

Последняя жатва

Нет их острее

Перед подачей подогреть

Змеиный браслет

Когда не горят костры

Возмездие

Сделка на перекрёстке

Тот, кто в небе, верно хочет жертвы

Воскрешение

Цена ошибки

Сноски