Лизавета Мягчило

Змеиные боги

С безграничной любовью и трепетной нежностью книга посвящается моему мужу и сыну.

Андрею и Ивару Мягчило.

Вы подарили мне крылья.

© Лизавета Мягчило, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Катерина Смоль никогда не считала себя особой, способной на спонтанные поступки. Дух авантюризма и приключений благоразумно обходил ее по широкой дуге, суетливо оглядываясь и крестясь. На всякий случай. Ей нравилась размеренная жизнь и устоявшийся уклад. Тихая, серьезная и спокойная. В одиночестве было комфортно.

И сейчас эта одиночка прислонилась виском к холодному стеклу автобуса и рассеянно придерживала рукой постоянно падающую с ее плеча голову друга, ощущая себя полнейшей идиоткой.

А водителю автобуса, равно как и щебечущим за спиной Смоль студентам, были неизвестны ее переживания и мрачное настроение. Старая машина скрипела и подпрыгивала на каждом ухабе, натужно ревела двигателем, поднимаясь выше в горы.

Мысленно Катерина была далеко отсюда: раз за разом прокручивала в голове недавний разговор со своим преподавателем. Эхо его голоса лениво поднималось к потолку пустого лекционного зала, смысл сказанного тревожил, заставлял потеть ладони.

Профессор Соколов был довольно убедителен. Еще более эффектным он стал казаться, когда вошел в список комиссии, принимающей ее работу для поступления в магистратуру. Садясь на край стола и рассеянно листая журнал группы, профессор делал короткие заметки карандашом, не прекращая разговор:

– Смоль, ты должна понимать, на журналистике немало студентов, куча на самом деле выдающихся. В магистратуру целят многие… Я предлагаю тебе беспроигрышный вариант. Пока другие будут представлять затертые до дыр заголовки «Токсичность производства на мясокомбинатах», «Падение рок-звезды, убийство или несчастный случай», я предлагаю тебе что-то свежее, оригинальное, понимаешь?

Она понимала, но сама мысль о том, чтобы долгие сутки трястись в дороге, а затем месяц жить вне цивилизации, угнетала. Соколов видел ее сомнения, но продолжал давить, хитро поглядывая на девушку:

– Я не отправляю тебя одну, туда едут двое студентов-этнографов и, между прочим, еще один будущий магистрант – Александр Бестужев. Я слышал, у вас с ним гармонично налаженная коммуникация. Скучно не будет, а тема-то какая, Смоль! «Мифы и легенды Уральских гор». Опроси население, напиши вдохновляющую статью, сделай несколько мрачных снимков и оставшиеся две недели сиди, закинув ногу на ногу, шашлычки жарь. Чем не шикарный опыт?

И Катерина согласилась. Язык начал шевелиться еще до того, как мозг успел усвоить информацию. Мысленно она дала согласие уже тогда, когда услышала фамилию Бестужева. В голове просто перегорели все тумблеры. Выключение мозга.

О, у них была не просто налажена коммуникация. Катерина сохла по бывшему однокласснику качественно, долго, самозабвенно. За этим мальчишкой с ясно-голубыми глазами и растрепанной светлой вьющейся копной волос бегали все девчонки класса. И неизвестно, дело в его обаянии, красивом профиле и ямочках на щеках или поджарой высокой фигуре, но она бегала наравне со всеми. С готовностью протягивала домашнюю работу и обмирала, когда он благодарно улыбался, отвешивая шутовской поклон. Этим Катенька его благосклонности и добилась – умом и готовностью помочь. К окончанию одиннадцатого класса за золотыми медалями выходили два человека. Два лучших друга, один из которых был патологически влюблен во второго, а второй этого старательно не замечал.

Так и началось ее досадное приключение. С зажатыми между ног сумками. Потому что в автобусе, ездящем в деревню со смешным названием Козьи Кочи, верхних полок не было, а проход между сиденьями оказался настолько узким, что идти приходилось, задевая бедрами сиденья. Окрашенная в грязно-коричневый дорога вызывала скуку и тянула в сон, но ядреный запах бензина, пропитавший весь салон, уснуть не позволял – болела голова.

Когда Смоль впервые увидела это доисторическое чудо техники, она подумала, что жизнь над нею шутит слишком жестоко. Это было просто невероятно. Удивительно, что эта консервная банка на колесах, проржавевшая и чихающая черным выхлопным газом из трубы, вообще способна ехать. Внутри наверняка был не мотор, а посиневшие, как и сам водитель от пьянок, икающие гномы. Они абсолютно точно сидели внутри и крутили колеса… Из автобуса вышел покачивающийся, неряшливо одетый водитель, словно поддерживающий мрачную атмосферу, в которую студенты, наблюдающие за автобусом, начали плавно погружаться. Ударил заевшую на полпути к открытию дверь и выругался крепким матом.

Надя Гаврилова категорически отказалась ехать в «этом корыте». Внутри Кати что-то гомерически захохотало, она не сдержалась и закатила глаза. Это было в стиле Наденьки – манерно снять несуществующую пылинку с короткой кожанки и обиженно оттопырить нижнюю губу, поворачиваясь спиной к автобусу, чтобы поправить макияж, щелкнув круглым маленьким зеркальцем. Она вся была манерной: жеманная мимика с тягучими нотами, неестественные позы, в которых та замирала, абсолютно уверенная в своей сексуальности, и яд, постоянно выливающийся из подведенного алым широкого рта. Они друг другу не нравились. И если молчаливую Смоль просто отталкивала гадкая натура, то Надя не скрывала своего отношения: с воодушевлением вещала другим о физических изъянах противницы.

Слишком высокая, слишком тощая, губы у Кати, как оказалось, слишком пухлые и маленькие (наверняка были еще и тонкими, эта мышь просто накачала их инъекциями). Короткие волосы, по мнению Нади, были лишь у лесбиянок, а прическа Кати напоминала ей Гоголя или воронье гнездо. Карие глаза стандартные, такие у полстраны, ей бы стоило носить линзы. И одеваться иначе, и говорить, и желательно умереть.

Катя молчала, выразительно кривила губы, слушая очередной совет от Гавриловой. Оставалось лишь удивляться, как та сумела найти подход к одногруппнику Павлу – полноватому простодушному золотому мальчику. Должно быть, для нее хорошим стимулом являлся его толстый кошелек и содержащий родное чадо богатый папа.

Гаврилова и стояла бы влитой статуей, дуя губы и недовольно щурясь, требуя такси (которые туда не ездили из-за постоянно размытых дорог и боязни водителей на них увязнуть). Мягкие увещевания Павла на нее не действовали, Надя нервно сбрасывала его руку с плеча и продолжала стоять. Пока не заговорил Славик:

– Тогда разворачивайтесь, Надежда Степановна, берите свою сумочку и идите обратно на вокзал. Чух-чухайте отсюда, не нервируйте.

Чух-чухать Надежда не захотела. Наблюдая за тем, как в автобус скользнули Катя с Сашей, а следом направились Славик и Павел, она еще немного постояла, переминаясь с ноги на ногу, громко нарекла предпоследнего свиньей и пошла следом. Колесики ее ярко-желтого чемодана громко стучали по выщербленной дороге.

Кроме студентов, в Козьи Кочи никто не ехал. По памяти хамоватого простодушного водителя пассажиров он не подбирал уже около четырех лет – лишь подвозил почту селянам. Автобус его ездил раз в месяц. На вопрос Павла, а как же оттуда выбраться пораньше, мужчина откровенно рассмеялся – кроме него, в деревню наведывались лишь палатки с хозтоварами и продуктами, приезжающие раз в два месяца. Остальное в деревне растили и заготавливали селяне сами.

Ни связи, ни электричества, ни водоснабжения. Зато, цитируя Соколова, настоящий кладезь мифов, легенд и сохранившихся с древности обычаев. Кате оставалось надеяться, что в подобном месте не практиковали жертвоприношения и кровавые ритуалы. В воображении отчужденная деревня выглядела зловеще, Катерину передернуло.

Первую половину дороги они провели в блаженной тишине, на второй активизировалась Надя. Вскоре, оживленные нахлынувшим на Гаврилову воодушевлением, к ее скудному монологу присоединились Павел и Слава. Иногда вклинивался и Саша, лениво бросая короткие реплики. Все ждали от поездки чего-то невероятного. Павел и Славик – приключений и острых ощущений, свободы от морали и еще не до конца ослабшего родительского контроля, Надя – романтики. Саша надеялся на невероятный материал, который позволит ему стать выдающимся магистром. А Катя просто считала себя дурой, которая тратит весенние каникулы в попытке поймать журавля.

Узкая неасфальтированная дорога нырнула в подлесок, они проехали еще с полкилометра и остановились под раскидистым исполинским дубом. По левую сторону от автобуса игриво блестело под лучами весеннего солнца большое озеро с живописным берегом. По холодной глади проплывала серая невзрачная утка, покачиваясь на едва заметных волнах, которые гнал к бережку ветер.

Апрель в этом году радовал теплыми ясными днями, в городе снег успел сойти окончательно, а грязные дороги подсохнуть. Но это было в городе. А здесь их встречали предгорная местность с жалкими клочками сугробов под деревьями, грязь под ногами и холодный ветер, метко бьющий в лицо.

Автобус резко затормозил, голова Бестужева дернулась и соскочила с ее плеча, глаза тут же распахнулись.

– Приехали? – Он рассеянно оглядел вид за окном и потянулся всем телом, заводя руки за голову. – Выглядит неплохо…

Хриплый прокуренный голос водителя жизнерадостно подтвердил догадку:

– Выгружаемся, молодые люди, вам топать налево, обогнете озеро и наткнетесь на первые дома. Там от силы десятка два избушек. Дальше машина не проедет. – Он похлопал мозолистыми руками по рулю, громко прочистил горло и сплюнул в приоткрытое окно, цокнув языком по зубам. – И это бы… Неплохо бы за бережную транспортировку заплатить. Как вы городские говорите? Чаевые.

– Бережную? Из меня чуть желудок не вывалился. – Манерно растянутый голос Нади был пропитан возмущением.

– Будь она не бережной, ты бы не желудок потеряла, а все петли кишечника вывернула. – Водитель грубо хохотнул, за ним рассмеялись и парни. Павел, впрочем, очень быстро осознал свою ошибку. Подруга ловко вскочила с сиденья и, шлепнув крупный чемодан на его колени, гордо направилась к выходу, задрав подбородок.

– Ну Надь. – Он все еще посмеивался, поднимаясь следом. В руки водителя легла тысячная купюра, тот довольно присвистнул.

Дождавшись, когда проход покинет Вячеслав, Смоль поднялась, со стоном разминая затекшие от долгого сидения ноги. Саша тоже встал, сжал ее руку, поднимающую сумку за широкий плетеный ремень.

– Давай, она тяжелая. Не знаю, как ты с таким весом ножки по земле переставляешь.

Она неловко рассмеялась, разжала руку, чтобы он перехватил удобнее сумку и повесил на свободное плечо, выпрыгивая из автобуса следом за ней.

Снаружи их встретил запах влажной травы, тины и леса. Катя улыбнулась, вдыхая полной грудью. Сняла с шеи фотоаппарат и пару раз щелкнула затвором – даже на фотографиях чувствовалось это умиротворение, очаровательность мягких красок. В кадре показалась кудрявая голова, Саша по-мальчишески улыбнулся, лукаво щуря голубые глаза, она поспешно сфотографировала и его, затем убрала фотоаппарат от лица.

После гула городов это место оглушало тишиной – лишь ленивое перекрикивание пушистых воробьев на ветках и шум ветра, путающего короткие черные пряди. Находиться здесь было страшно, непривычно, волнительно. Но если бы она сказала, что будущее затянуто безнадежным унынием и она не видит ничего хорошего, Смоль бы солгала. Природа Катерине всегда нравилась.

Надя была более категорична:

– Дыра…

Это словно отрезвило замершую компанию. Хохотнув и закинув руку Гавриловой на плечи, Павел пошел по тропинке. Остальные двинулись следом, поскальзываясь на весенней грязи и перешучиваясь. По поводу жилья им предстояло договориться самим, профессор Соколов со смешком напомнил, что их возраст прилично перевалил за дошкольный, достаточно того, что изолированную деревню и тему для работы им подсказал преподавательский состав.

Сейчас это казалось единственной их проблемой, для подстраховки Саша предлагал взять с собой палатки, но они отказались.

Вот так разношерстная группа и оказалась в том самом месте, которое не захочет отпускать их живыми.

Глава 2

Приметная узкая дорожка уже через пятнадцать минут вывела их из подлеска к деревне. Избушки расположились в три неровных ряда в низине – расстояние между некоторыми едва достигало двух метров. Между другими раскидывались широкие перепаханные поля, окруженные хлипкими деревцами и жухлой прошлогодней травой. Катерина остановилась, рассматривая вид, от которого захватывало дух.

Не было скоростных магистралей и вечного шума двигателей, не было суетливо семенящих людей, толкающих друг друга плечами и грозно шипящих. Тишина, небывалое умиротворение. Совершенно другой мир, сошедший с уютных картин Бусыгина[1] или Решетникова[2]. Мир, который легко можно было увидеть на старых черно-белых пленках, но вот так… Вживую? Само существование этого места не укладывалось в ее голове, сознание относилось с недоверием. Руки сами потянулись к фотоаппарату. Еще несколько долгих мгновений Смоль с благоговением рассматривала сделанное фото.

Первым пришел в себя Славик. Взъерошил пятерней короткие волосы и удобнее перехватил ремень сумки, направляясь вниз широким шагом:

– Налюбовались? Быстрее, я жрать хочу.

Сказочность момента спала. Очнувшись, она поспешила за группой – вниз, с пригорка. Чем ближе они подходили к избам, тем больше отличий замечали. Каждая строилась под нужды проживающей там семьи – с душой. Неказистые домики, слепленные на скорую руку и покосившиеся со временем, соседствовали с широкими, прочно стоящими на земле ровными срубами. Из печных труб в небо поднимался белый дым, вырисовывал причудливые формы и рассеивался. Ничего удивительного – весна Урала отличалась от той, которую знала Смоль. Она была жестче, бросала вызов живущим здесь людям. Оттого и избы приходилось прогревать даже под конец апреля.

Вверху, на пригорке, Катерина насчитала двадцать шесть домов. Оттуда они казались небольшими, как и сама деревня. Теперь же она убедилась, что улица делает широкий загиб и к последним избам придется идти десять минут. У ближайшей избушки стоял широкий, почти вдвое больше ее самой, сарай, к которому небрежно прислонили пару ржавых грабель и вилы. На деревянной двери едва заметно покачивался небольшой замок. Ветерок, будто дразня новых гостей, приносил за собою запах дыма и свежего хлеба.

Неожиданно громко ахнула Надя и попятилась от плетеного забора, по которому мгновение назад выбивала задорную мелодию алыми ногтями. Подрагивающий палец поднялся, указывая чуть вперед – на добротную низкую калитку.

Недалеко от калитки стояла коза, которую раньше ребята не приметили. Животное медленно и меланхолично пережевывало ногу дохлой вороны, в кривых желтых зубах методично похрустывало. Горизонтальные зрачки с равнодушием взирали на обмерших людей, в бурой бороде, по которой пузырями стекала слюна, запутались слипшиеся черные перья. С каждым движением челюстей вороний труп дергался, клюв гулко и тихо бил по забору. Прохладный порыв ветра коснулся щеки, донося душащий сладковатый запах разложения. К горлу подкатила тошнота. Надя испуганно попятилась, Саша с отвращением сплюнул на землю вязкую слюну.

Их страх был иррационален, подобен детской боязни монстров под кроватью. Но он был – ненавязчиво покусывал за ребра, заставлял медленно отступать, увеличивая пространство. Вот из-за забора видна уже одна голова, вот глаза, а дальше лишь кончики рогов. Ребята не заметили, как с левой обочины перешли на противоположную сторону широкой дороги, изрезанной колесами тяжелых телег.

– Спокойно. У нее просто авитаминоз, животные поедают даже себе подобных, когда в организме не хватает витаминов. Вряд ли зимой ее баловали. – Катя не смогла сказать это спокойно, голос дрожал. Павел молча кивнул, открывая рот, чтобы согласиться с предположением. В такой нелепой гримасе он и застыл, когда сзади раздался незнакомый голос.

Тонкий, бесполый, говорящий странно тянул слова, смысл которых заставил крутануться на месте, вжимаясь в грудь Саши. Парень инстинктивно дернул ее за руку ближе к себе – перед ними стоял незнакомец.

– Чужаки, чужаки, зачем прибыли? Ездят, ищут, рыщут, а обратненько уже ни-ни, обратненько их хозяева не пускают. Чужаки не уважают, чужаки обижают, лю-ю-юто страдают, лю-ю-юто.

Даже рядом с Сашей и Катей, отличающихся высоким ростом, он казался великаном. Молодой, наверное, их возраста. Но рост незнакомца переваливал за два метра – тонкие руки и ноги казались непрочными прутьями, торчащими из такого же неказистого тощего тела. Одет он был не по погоде – легкая хлопковая рубашка перевязана грязным затертым шнурком, из-под порванных на коленях коротких штанов выглядывали тонкие лодыжки. Удивительно, но обут юноша был в достаточно неплохие новые кроссовки, бросающиеся в глаза так же сильно, как морковно-рыжие волосы и яркие веснушки на бледном носу. Голова его неестественно подергивалась, а взгляд рассеянно блуждал по их лицам, пока не наткнулся на Надю. Он улыбнулся – неестественно широко, радостно.

Нервничать стали все. Дружно и синхронно. И если многие этого не скрывали, то Славик пытался поднять свой дух в свойственной ему нахальной манере. Он нервно хохотнул, вытер вспотевшие руки о куртку, а затем, не скрываясь, подул на пальцы. Выступил вперед, замирая в шаге от странного незнакомца:

– Что ты там бормочешь? Больной, что ли? Ты нам подскажи, с кем здесь поговорить о сдаче жилья можно, мы надолго и заплатим хорошо. Верно, Павлушенька? – Вполоборота хитро стрельнув карим глазом на Павла, он подмигнул компании.

Это не разрядило обстановку, никто ему не подыграл. Даже Катя, привыкшая находить всему научное обоснование и гасить волну паники, замешкалась, стушевалась. Образ уютной сказочной деревни плавно сошел на нет, вместо него волной нахлынул ужас осознания: они находятся в месте, практически лишенном цивилизации. Случись с ними что, никто ничего не узнает. Они не смогут выбраться или вызвать помощь.

– Пойдемте, ребят, давайте постучим лучше в какой-нибудь дом. Парень, наверное, не в себе. Не нужно ему докучать.

Славик отмахнулся от Катерины, делая еще один шаг вперед. Теперь, чтобы дотронуться до рыжего парня, ему стоило лишь протянуть руку:

– Да погоди ты, трусиха, подшутить решил над приезжими дурачками, сейчас мы его быстро вылечим. – Отрывая взгляд от незнакомца, он расстегнул куртку и порылся во внутреннем кармане. На землю выпала сжатая обертка «Дирола» и чек с вокзального магазина. Посопев, Елизаров извлек на свет пятьсот рублей и грубо помахал купюрой перед носом рыжего. – Так страдать уже не люто будем? Мы тебе деньги, ты нам – информацию. Хороший уговор?

Для того словно не существовало ни парня перед ним, ни купюры. Прозрачный взгляд смещался, нагоняя Надю, та же загипнотизированно смотрела в ответ. Постепенно кровь сбегала с ее лица, делая кожу серой. Ничтожная капля невесть откуда взявшейся жалости заставила Катю заслонить ту собою. И откуда в ней эта смелость? Шестеренки мозга медленно, но вращались, подсказывая верную дорогу.

Парень просто болен. Дело не в деревне, это может случиться где угодно и с каждым. И как только это начинаешь понимать – страх немного отпускает. Потому что он не опасен – неловко перебирает длинными пальцами край своей рубашки, улыбается глупо и открыто. Брови его чуть ли не сошлись на переносице – глядя на Катю, незнакомец прекратил улыбаться, заставляя ее чувствовать себя виноватой. Обидевшей того, кто слабее, немощнее.

Помявшись, он снова поспешно затараторил:

– В ведьмин дом ведут всех, всегда в ведьмин дом. Шажок через порожек, и уже тошно. Но там она не обидит, шуганет немножко. Там ее домовой осуждает, всегда осуждал. А вот за болотами хуже, их там кость к косточке, камешек гробовой за камешком. Слушать нужно, бояться. Голову низко-низко к земле-матушке, тогда и сносить можно. Ты первая пойдешь, лю-у-уто будет. – Палец, перемазанный в грязи, удивительно четко указал на полюбившуюся ему Надю, выглядывающую из-за Катиного плеча одним глазом. Елизаров заковыристо выругался и наклонился подобрать свой мусор, предварительно покрутив у собственного виска. Глаз Гавриловой стремительно исчез за Смоль, зато послышался резкий, пропитанный визгливыми нотами голос:

– Совсем больной? Куда я пойду? Кудрявая права, ну его, нужно искать нормального. Если в этой деревне все не сбрендили. Живут в дыре, из развлечений только водка, видать, последние мозги через ноздри вытекли.

– Видать… А ты уже с этой землей роднишься? На их сленг перешла. – Славик засмеялся, пряча деньги в карман, застегнул куртку. Обертку от жвачки и чек он скатал в плотный шарик и щелчком пальцев отправил в жухлую траву на обочине.

Он всегда был непробиваемый. Если во время просмотра фильма ужасов в кинотеатре вместо оглушительного визга слышался грубый смех – не нужно было долго думать, кто так расслабляюще хохотал над расчлененкой. И его простота почти всегда сбивала напряжение.

Наверняка сработало и сейчас. Надя перестала сереть и возмущенно выдохнула куда-то в Катины лопатки:

– Пояснить, куда тебе пойти?

– Шумят, кричат, чужое руками трогают. Как огоньки для хозяев, сладкие, сочные огоньки. Испуганные. Ко времени приехали, к пробуждению… – Юноша сделал резкий стремительный шаг к ним, компания на удивление дружно шарахнулась.

За Катиной спиной начала материться Надя, на ноги которой Смоль налетела двумя ботинками сразу. Тут же отпрыгнула, поворачиваясь к говорящему спиной и дергая за собой друга, впиваясь пальцами в рукав куртки.

– Саша, пошли, а? Хотят дальше развлекаться, пусть развлекаются одни. Я есть хочу, устала.

Стоило развернуться и уйти еще в тот момент, когда рыжий начал свой устрашающий монолог.

Бестужев рассеянно тряхнул головой, перевел настороженный взгляд на замершую около него Катю и с согласным кивком поправил сумки на плечах, направляясь обратно к дому, у ворот которого коза уже доедала вторую лапу, окруженная облаком черных перьев на траве.

– Извини, парень, мы слишком костлявые, если только Павла пожевать, но он уже обделавшийся. Да и мы без двух минут в штаны наложившие, будем невкусные. Сорян, но пойдем мы, ты дальше своими делами занимайся.

Впервые Смоль попала в широкий шаг друга, они почти синхронно сбегали от окружившего их напряжения.

Надя стремительно обогнала их и трусливо рысила впереди, ее перемазанный в грязи чемодан натужно скрипел колесиками, забитыми комьями земли и выдранной травой. Они почти дошли до калитки, Саша уже протягивал к ней руку, когда сзади запел сумасшедший.

Медленно, вкрадчиво, тем самым древним напевом, который будил воспоминания предков внутри, заставлял замирать. Исконно славянские ноты, глубокие и гортанные. Катя стремительно обернулась, чтобы убедиться, что пел именно он. Потому что голос преобразился невероятно – писклявый и смятый, он будто обрел крылья и захватил в плен ее внимание.

Пока волоски на загривке не принялись подниматься дыбом, а сердце не ухнуло о желудок – затравленно и трусливо. Смысл песни был ужасен:

Спи, дитя мое мило, Будет к осени друго, К именинам третье, Седни Надюшка помрет, Завтра похороны, Будем Надю хоронить, В большой колокол звонить.

– Прекрати! Закрой рот! – Вскрик Нади напоминал вопль раненого зверя. Словно от пощечины она дернулась, со всхлипом пятясь к калитке. Будто это могло спасти от злобной песенки, впереди встал Павел, закрывая ее собой.

– Тише, солнце, не нервничай. Ты посмотри, он же больной, не понимает, что несет. Что с него взять?

– Откуда он знает мое имя? Ты слышал, он обо мне поет.

Гаврилову сильно колотило, дергало словно в конвульсиях. А песня лилась по ветру дальше. Рыжий продолжал ее напевать, перекатываясь с пятки на носок, запрокинув абсолютно счастливое смеющееся лицо к небу. Солнце скрылось, над головой стремительно сгущались тучи. Порыв ветра взметнул вороньи перья, закружил в медленном вихре танца у их ног, бросил в глаза, в рот. Катя прикрыла лицо рукой.

– Успокойся. Он просто слышал, когда к тебе обращались ребята. Мы всю дорогу галдели, по сторонам не смотрели. Непонятно, в какой момент он за нами пошел. Я читала, что душевнобольные люди очень извращенно реагируют на внешние раздражители. Мы новые и пугаем его, должно быть, он пугает нас интуитивно, чтобы опасные незнакомцы исчезли.

– Ты свои книжки можешь засунуть глубоко в жо…

Ее озлобленные слова смялись голосом из дома. В распахнутое деревянное окно смотрела женщина лет сорока, вытирая мокрые руки о бурое от грязи полотенце. Русые волосы, забранные в длинную тугую косу, были уложены по кругу на затылке, придавая суровый вид. Глаза с россыпью морщинок в уголках осуждающе щурились. Голос был зычный, сильный:

– Так, Василько, будешь под окнами выть, я на тебя Шарика спущу. Давай, прекращай голосить, иди к матери, она, должно быть, уже горло содрала, тебя подзывая. Топай, топай! – Черные глаза последний раз стрельнули по вмиг сгорбившейся фигуре рыжего, резво семенящего вниз по улице, а затем наткнулись на компанию у калитки. Секунда, после которой створки окна с глухим треском захлопнулись, скрывая хозяйку избы за белыми полупрозрачными занавесками.

В благостной тишине зазвучал голос Славы:

– Вот вам селянское радушие. Схавали? Под березами морозиться будем, а шизик рядом будет давать концерты.

На этот раз хмурое предсказание не сбылось: с тихим скрипом петель распахнулась дверь, и женщина оказалась на пороге. Зябко поежившись, она спрятала руки в краях пухового шарфа, накинутого поверх темно-зеленого свитера крупной вязки.

– Здравствуйте, молодые люди, а вам чегось тут нужно?

Катерина едва сдержала нервный порыв хохота. Чего ей нужно? Мозг. Не муляж, который болтается сейчас в черепной коробке, а настоящий полноценный мозг. О чем она думала, отправляясь сюда? Внутренний голосок заботливо напомнил: «Не о чем, а о ком». И стало так тошно на душе, так досадно… Смоль тайком бросила взгляд на подходящего к самой калитке Сашу.

Что в нем такого, чего она не сумеет найти в других? Почему Катя чуяла его приближение позвоночником, а среди десятков людей неизменно находила эти глаза? Это не лечится. Не лечилось и тогда, когда он встречался с ее лучшей подругой Дашей. А она оставалась жилеткой, в которую выплакаться они могли по очереди. Выстрадаться.

Пока Катя варилась в собственной ненормальной одержимости, жмурила глаза и видела его взгляд под закрытыми веками, кусая губы.

Александр о ее терзаниях не догадывался, он уже начал беседу с хозяйкой избы, облокачиваясь на покачивающуюся под его весом калитку:

– Добрый день, а мы к вам гостить. – Брови хозяйки дома подозрительно сдвинулись к переносице, а сама она сделала медленный шаг назад – обратно за двери. Бестужев тут же вскинул руки в сдающемся жесте, виновато засмеялся. – Извините, не именно к вам, я не хотел вас испугать. В деревню вашу. Мы студенты, будем писать работу о ваших местах – красивые они. Говорят, что и легенды, мифы сохранены, все, как в старинушку.

Убедившись, что на ее жилье всякий сброд не зарился, та расслабила плечи, опираясь бедром о дверной косяк, важно закивала:

– А, это да. Не серчайте на Василько, он от рождения странным был. Бывает, лопочет что непонятное. А так он тихий, ласковый что теленок, никого не обидит. Только и вы смотрите, не обижайте. Нехорошо это. – Взгляд красноречиво вперился в Надю, которую баюкал в объятиях Павел. Испуг еще не отпустил девушку, но плохо завуалированное обвинение селянки заставило ее начать поднимать руку. Знающим ее студентам не нужно было долго думать, чтобы понять, какую именно фигуру та скрутит. Павел поспешно перехватил пальцы Гавриловой, резко целуя костяшки. Славик многозначительно усмехнулся.

– Мы бы и не подумали, что вы. Видно же, перенервничал парень… Так что вы по жилью нам подскажете? Есть кто, кому деньги нужны и под крышу сможет пустить? Мы ребята негромкие, культурные, сюда работать приехали, а отдыхаем тихо, словно мышки.

Она рассмеялась. Неожиданно мелодично и звонко, совсем не по своему возрасту. Очарование Бестужева ее не брало. Не брали ни ямочки на щеках, ни игриво прищуренные глаза, покоряющие даже черствое старое поколение преподавательниц. Отрицательно покачивая головой, женщина широко улыбнулась:

– Ты-то на меня хитро не косись, знаю я, как молодежь отдыхает тихо. Чай, сама не старуха дряхлая, себя в ваши годы помню. Не пущу мой дом разносить, сколько б ни заплатили. Вы вот что послушайте, ступайте по дорожке до восьмого дома, кликните Беляса. Он четвертый десяток как глава деревни, уж он-то подскажет. Его слово вес здесь имеет, глядишь, и подселит к кому. Скажите, что от Ульяны.

Группа молчаливо повернула к дороге, делая первые поспешные шаги. Все устали и были голодны, а неназойливый до этого времени ветерок озлобился, принялся немилосердно бить по щекам и путать волосы. Солнце плотно пряталось за облаками. Опомнившись, Катерина обернулась к женщине, продолжавшей наблюдать за ними с порога:

– Спасибо вам.

– Заходите, если что. Солений добрать у меня можно, через неделю и мяса купить – козлят бить буду. – Увидев, как всем телом дернулась Надя, Ульяна снова простодушно захохотала. – Да не трясись ты так, девица. В наших краях такие колыбельки не для зла пели, без дурного умысла. Напротив, для родных чад такие песни тянули, чтоб беду и горе отвадить. Приглянулась ты нашему мальчишке, видно. Ты погляди, раньше ж полдеревни девок бегали с именами Некраса да Злобыня. Так красоту их спасали да добрый нрав.

Катерина действительно вспоминала что-то подобное – третий курс, комната общежития. Пожарный извещатель старательно скрыт за обрезанной пластиковой бутылкой от минералки и, словно паук лапками, оброс скотчем. Вокруг витает дым сигарет, в руке приобнявшего ее Саши мутным содержимым плещет полупустая банка дешевого пива. Компания смеется, вспоминая дикие, почти варварские обычаи прошлых времен. Учащаяся на журфаке Смоль слышит их впервые. Но тоже возмущенно всплескивает руками, невольно пиная прислонившегося друга. Вы только подумайте, надо же, подобное петь родным детям. Просто немыслимо, как после такого можно спать самим. Бедные-бедные младенцы, неловко агукающие в своих колыбельках под столь мрачные мотивы… Вот у нее, Кати, непременно отсох бы язык. Одна мысль о подобном – глубокая психотравма.

И сейчас она в этом абсолютно точно убедилась. Слыша ужасные строчки вживую, ощущала, как язык пересыхает и распухает во рту, прекращая ворочаться. Это эффект замирания – Смоль боялась шевельнуться. Боже, боялась сделать вдох, за которым услышит уже не Надино, а свое имя в строчках колыбельной.

Катя заставила себя кивнуть, группа подхватила этот пустой болваночный кивок, соглашаясь с женщиной. Да, ничего страшного. Искренним был только Славик, но по поводу его эмоционального интеллекта у Смоль давно были вопросы.

– Вот кого Злобыней называть нужно было. Глядишь, нормальным бы человеком выросла. – Догоняя непривычно зажатую Надю, тот миролюбиво закинул руку ей на свободное от Пашкиных объятий плечо, игриво толкнул бедром.

Гаврилова тут же зашипела – похлеще ядовитой гадюки. Сбросила его руку резким рывком и сама отшатнулась, спотыкаясь о ногу Павла.

– Идиота кусок. А знаешь, почему только кусок? Ты на цельного даже не тянешь.

Снисходительно давясь смехом, Павел потянул ее за руку вниз по дороге. Гаврилова же продолжала оглядываться и бросать на Елизарова пропитанные ненавистью взгляды. Напряжение, каким бы сильным оно ни было, не подкрепленное чем-то тяжелым и ужасающим, начинало растворяться. Быстро пришел в себя Павел, отбивая избранницу от подколов друга, за ним следом с ленцой в голосе включился в разговор Саша. Кате и самой теперь легче дышалось. Шаг по широкой тропинке стал бодрей и пружинистей. Теперь все постепенно меркло, еще через пару дней эта колыбельная, ровно как и коза, будет вспоминаться забавной неприятностью. А через месяц сотрется из памяти, изредка выныривая из глубин во время пьяных разговоров о сверхъестественном и мрачном.

А сзади слышалась забористая ругань и шлепки полотенцем по возмущенно блеющему животному:

– Марта, коза ты такая, жрать тебе нечего? А ну отвали!

Глава 3

Восьмой участок на поверку оказался девятым – Ульяна по привычке убрала из счета полуразвалившийся дом, стены которого облепили голые ветви девичьего винограда. Летом ветхая изба с одиноко хлопающей по ветру ставней не видна за красно-зеленым пологом, а участок вокруг зарастает крапивой и цветущей армерией, некогда украшавшей клумбы. Когда-то и здесь заботливые руки пололи грядки, собирали с яблонь спелые плоды, заливали в чашку кипяток, угощая пришедших чаем. Когда-то.

Отголоски прошлого смотрели на Катерину пустыми окнами, а она смотрела на них. Прямо, серьезно, с нотами неизведанной затаенной тоски. Вот они, молодые и пышущие здоровьем, смело принимающие каждый вызов и бросающиеся навстречу приключениям. Сколько еще они будут такими? До орущих, категоричных, но нежно любимых младенцев, появляющихся у совершенно не готовых (сколько ни говорите, а к ним невозможно быть подготовленными) семей, до начальников-сволочей, до первых артрозов и артритов. Время сожрет их. Так же неумолимо и неотвратно, как поглотило хозяев этой избушки, оставленной тосковать без звонкого хохота и ласковой руки.

Елизаров сочно выругался, отвел душу. Вцепившись короткими ногтями в щеки, с нажимом оттянул их вниз, запрокидывая голову. Поглядел на небо с глубоким укором. И развернулся обратно: пересчитывать проклятые избы. Эта действительно оказалась восьмой.

Путем коротких дебатов и простых выводов они подошли к следующей, в которой по всем законам полагалось жить старосте деревни.

Залилась лаем и затанцевала маленькая лопоухая собака, бегающая по двору без цепи. Она смело просовывала тонкую, остро вытянутую лисью морду в широкие прорези деревянного забора и щерила мелкие зубки. При этом коварное создание вовсю виляло куцым хвостом: «Что стоишь, подойди, я добрый». За домом забор продолжался – тянулся сотки на три, может, больше – Катерина не была мастером определения площадей. Просто поле за домом ей показалось большим. На нем свободно расхаживали четыре черно-пестрые коровы, размеренно жуя первую выбившуюся траву.

Недалеко от избы в землю были врыты два железных столба с протянутыми через них длинными веревками. Рядом стояла низенькая сморщенная старушка. Звонко шлепало по воздуху постельное белье в ее руках. В памяти Смоль нежно всплыл образ собственной бабушки, так же встряхивающей одежду, прежде чем отправить ее на сушку. Чтоб была разглаженной и высохла не мятой.

Стоящий возле Кати Бестужев неожиданно глубоко и прискорбно вздохнул, по привычке запуская пятерню в светло-пшеничные волосы:

– А я-то думаю, что не взял? И с кем мне теперь постельное делить?

– С идиотом дели или с нашей мадам. Она вон какая, там и кровать, считай, вся твоя будет. – Гаврилова стрельнула взглядом из-под тонко выщипанных бровей сначала на Славика, затем на Катю. Оба довольно осклабились ей в ответ. Елизаров еще и средний палец оттопырил, гордо протягивая к ее носу. Шлепнуть по нему Гаврилова не успела, парень ловко увел руку в сторону, злорадно хохотнув.

– С идиотом боязно, вдруг ему понравлюсь, а с мадам стесняюсь, вдруг мое сердце украдет? – Обворожительно улыбнувшись раздосадованной Катерине, он с наигранной печалью развел руками. Не получившая развития для своей колкости Надя недовольно закатила глаза.

– Договоришься, Сашка, проснешься, а она у тебя под боком. Сердце, руку и печень ждет.

– Я брала несколько комплектов, так что поделюсь. – Смоль сказала это мимолетом, вновь включая фотоаппарат и делая фотографию женщины, потирающей поясницу около таза с бельем. Простыни развевались за ее спиной.

– И будет наш Сашка спать в розовых мишках, красота.

– Лучше, чем в черных шелках и с БДСМ-причиндалами над головой.

– Извращенка.

– Не завидуй.

На короткую перепалку девушек никто не обратил внимания. Славик-то и вовсе второй год подряд подбивал Катерину оформить Гавриловой фонарь под глазом – для лучшего обзора и кротости ума. Смоль же прозвала себя пацифисткой и стоически терпела гадкую натуру редкой собеседницы, вяло отбиваясь от словесных атак. Гаврилова была чем-то совершенно незначительным – призраком прошлого, тянущего к ней сведенные жадностью алые когти.

Жизнь столкнула Катю с этой мегерой немилосердно – швырнула послушную мамину дочку под ноги бездушному тирану, пытающемуся любыми путями завоевать чужое внимание. Семьи как таковой у Нади не было – были пропавший (ушедший за хлебом, разумеется) отец и мать, увлекшаяся юнцом на полтора десятилетия себя моложе. Что до Гавриловой-младшей – ей полагалось очень рано взрослеть и не лезть под руку матери, крепко уцепившей амура за… колчан со стрелами.

Так что в первом классе, когда Смоль впервые увидела тощую, вытянувшуюся, словно лягушонок, с широким крупным ртом девчушку, голову которой украшал огромный белый бант, начались ее страдания. Гаврилова искала одобрения везде – у учителей, одноклассников, компании, что собиралась за гаражами незаконченных новостроек. Для учителей девочка оказалась слишком неприметной, для одноклассников – громкой, для плохой компании – в самый раз. И различив в себе неожиданно нежную любовь к унижению других, Надя с радостью выбрала себе в жертву отличницу-тихоню. Смоль помнила до сих пор, как размазывала в детстве слезы по щекам и искала сменку на огромных шкафах в кабинете. Как хохотали дети, когда Гаврилова пихала ее в спину на физкультуре, непременно заставляя разбить обе коленки и расцарапать ладони.

Узнав, какой университет выбрала Смоль, Надя подала туда документы первой. Но на журфак не прошла, застряв на культурологии. Может, это дало Катерине передышку? Но без вечной травли она выдохнула, выбралась из скорлупы и скинула с себя роль жертвы. Вышла на красный диплом, с удовольствием научилась отстаивать себя – сначала робко и несмело, ведь душа привычно пряталась в пятки. Затем уверенно и твердо, кусая каждого, кто подбирался к личным границам. Злой рок или очередное испытание, но Гаврилова оказалась в одной группе с Бестужевым, это заставляло Катерину мелькать у их аудитории, смеясь на переменах и жуя один пирожок на двоих с другом. Каково же было ее удивление, когда попытка Нади внести в их отношения разлад с треском провалилась, – Бестужев был строг и категоричен. А среди группы своей неприятельницы она нашла хороших людей. Того же хамоватого, но всегда честного и простого Славика.

Он и сейчас не поддерживал пассивной агрессии одногруппницы. Бочком раздвинул Катю с Сашей, топая напролом к калитке:

– Детский сад, штанишки в полоску… – Заговорил громче, обращаясь уже к бабуле у дома: – Извините, нам бы с Белясом поговорить. Тетка Ульяна сказала, что его тут искать нужно.

– Беляса-то? – Бабушка перестала растирать поясницу, близоруко прищурилась и, словно в чем-то для себя убедившись, утвердительно кивнула. Снова наклонилась к тазу, продолжила свое нелегкое дело. Ее громогласный окрик был настолько неожиданным, что сердца попрятались в пятки у всех. – Беляс! Гости к тебе, иди, принимай! А вы не стойте у калитки. В дом проходите, я как раз обед приготовила. Только ноги об половик как следует ототрите, не носите грязи. Дед вас встретит.

Второй раз предлагать Елизарову не было нужды – сделали свое дело голод и упоминание обеда или желание поскорее заселиться, но вперед он рванул с целеустремленностью изголодавшегося по жертвам бультерьера. Скрипнула распахнутая рывком калитка, ударилась о забор. Катя подалась вперед, виновато улыбаясь, придержала ее, чтобы та с шумом не захлопнулась. Компания вошла во двор.

Собака оказалась не агрессивной, а хитрой любительницей пугать. Она самозабвенно щелкала зубами у быстро шагающих ног Славика. Когда тот скрылся за дверью – развернулась и засеменила к ним, вдохновенно подвывая по дороге. Но стоило Павлу наклониться, поправляя шнурок, животное нехотя замедлила атаку, плавно переводя ее в простой обход территории. Видно, за дерзость ей уже прилетало.

Они не успели дойти до дверей, а изнутри уже слышался бас Славика:

– Добрый день, дед, слушай, нам бы найти, где пожить месяцок. Платой не обидим, тихие, чем не помощь в доме? Работать мы приехали, о мифах и сказках вашей деревни писать.

Тщательно вытерев ноги о широкую грубую тряпку, Смоль быстро шмыгнула следом и замерла за спиной Вячеслава. Сенник был широкий, он позволил вместиться всем. Над самой дверью висели железная подкова и пучок успевшей покрыться пылью травы. Окошко с потрескавшимися от старости деревянными рамами было прикрыто абсолютно очаровательными голубыми шторками в крупный желтый подсолнух. Пахло печкой, картошкой и кислыми щами, желудок требовательно сжался.

А перед Вячеславом, не уступая ему в росте, стоял пожилой мужчина. В молодости он наверняка был настоящим богатырем. Руки не утратили силы даже сейчас – под клетчатой бордовой тканью рубашки были видны мускулы. Задумчиво почесывающая длинную белую бороду рука размером напоминала широкую чугунную сковороду. Воображение тут же нарисовало картину: огромный кузнец с молотом в мозолистых ладонях. Пришлось тряхнуть головой, выбрасывая из нее все лишнее.

Голос у Беляса тоже был настоящий. Богатырский.

– Неужто молодежь к корням своим потянулась настоящим? Неужто это интереснее стало, чем ваши буки да телефоны? Не думал, что до времен таких доживу. Отчего ж в добром деле не помочь? А напишите-ка, молодежь. Напишите так, чтоб всех на слезу пробило и тоска по родине зажала. Забылись они, надеются на технику, верят в науку. А душа народная она же тут – в земле-матушке. Не одни мы по ней ходим. Для вас-то мифы и легенды, а мы с лешими да кикиморами уживаться учимся. Уважать друг друга, в обиду не давать. Заболтался я… Жить, значит. Да. Можете у меня пожить, но хата небольшая, детей с Марусей у нас не вышло, оттого и не строились. Мальчишкам на сеновале спать придется. Мы одеял побольше да почище выдадим, чай, не замерзнете, кровь горячая. А девчонок можно и в дом. Одну на лавку, другую на печку.

Гаврилова невоспитанно застонала, и, видит всевышний, Катерина малодушно пожелала, чтобы подкова, под которой сейчас стояла девица, неожиданно соскользнула с гвоздя. Если и не прикончила, то хотя бы успокоила на пару минут. К великой досаде, не успокоила.

– Еще варианты есть? – Сказано грубо, почти с обвинением. Словно дед Беляс виноват в том, что она сделала неверный выбор и теперь вместо клубов с выпивкой и танцами обязана находиться здесь.

Он близко к душе не принял, пожал плечами:

– Есть, чего ж им и не быть. Дом на холме стоит, обжитой, без пылинки еще. Небольшой тоже, но внутри точно все устроитесь.

– Как здорово. А хозяйка или хозяин пустит? – Встрепенувшись и поспешно извинившись, Катя назвала всех присутствующих по именам. Дед кивал и пожимал парням руки, широким жестом приглашая их в дом.

Тот, подтверждая слова хозяина, оказался совсем малюткой для такого великана. Одна комната была и спальней, и кухней, и гостиной. В углу стояла широкая железная кровать с изголовьем из ярко-зеленых прутьев, матрас на одной стороне был глубоко продавлен. В центре комнаты у стены расположилась большая печь, под ней лавка и широкий короб. Из скудной мебели помимо кровати оставались лишь дубовый стул да пара табуреток.

Дождавшись, пока молодежь набьется на лавку, дед невесело продолжил. По ходу разговора подхватил ухват, отодвигая широкую заслонку печи. На столе стали появляться глиняные горшки и чугунная сковородка, внутри которой что-то шкворчало.

– Никто уже туда пускать не будет, померла Весняна седмицу назад. Похоронили да оплакали. А дом стоять остался, я вон собаку ее себе забрал. Жалко скотину, с голоду сдохнет. – Видя вытянувшиеся лица ребят, Беляс усмехнулся в бороду. – Хватит вам рожи корчить. Осмотритесь вы сначала да поразмыслите, где вам лучше будет. Бояться живых следует, а не мертвых. Слово мое крепче железа: коль сказал, что к себе пущу, значит, пущу. Вы только сядьте поешьте, дорога-то, поди, дальняя была. А кто-то принюхивается, слюну уже пустил.

По-старчески проницательный взгляд насмешливо прошелся по Павлу, глаза которого бездумно остекленели, а ноздри трепетали, принюхиваясь к запаху еды, густо заполнившему маленький дом.

В животах заурчало. Синхронно. Почти у всех.

На пороге появилась его жена. Шаркнула пару раз ногами по половику, приставила пустой таз к стенке. Принялась хлопотать, раскладывая по широким тарелкам горячую картошку с квашеной капустой, подвинув Беляса, открыла сковородку с тушеным мясом, положила каждому небольшую порцию.

В доме воцарилась тишина, все усердно работали челюстями. Елизаров, несмотря на отсутствие в собственном теле и грамма жира, нагло умудрялся объедать всех. Должный отпор дал ему лишь оголодавший Павел, сетуя на то, что комок нервов на его пузе за долгую дорогу достаточно истончился.

Набив животы, все блаженно расползлись по своим местам, щуря глаза и вяло разговаривая с хозяином на отвлеченные темы. Пока не встрепенулся все еще таскающий из горшка картошку Славик:

– А что нам всем суетиться, чемоданы таскать? Катька, поела? Ну и топай, посмотри, что там за избушка на курьих ножках. Если все нормально, то переселимся. Ты ж девочка, что такое уют, знаешь, мы тебе доверяем.

– Ну ты и жук, – восхищенно протягивая слова, изумилась Смоль, компания и старики добродушно посмеивались, пока она с тяжелым вздохом поднималась с лавки, застегивая куртку.

В доме, прислонившись к теплому боку печки, ее почти сморило в сон, теперь же, выходя во двор, она невольно поежилась. Ветерок игриво скользнул по разгоряченным румяным щекам и юркнул в широкий ворот куртки, выбив возмущенный хрип.

Собака лежала в своей будке, сонно приоткрыв один глаз и вяло постукивая обрубком хвоста о деревянную стенку. Зная ее историю, Катя могла понять и неприязнь к новым людям, и совершенно скверное поведение. А как иначе, когда на днях потеряла любимую хозяйку?

Дед Беляс вышел за нею на порог, подробно объяснил, куда идти.

Дом умершей Весняны стоял поодаль от всей деревни на невысоком холме, отстаивающем границу человеческого жилья у леса. Был у него в соседях второй домик. Его и домиком назвать было сложно – приехала и прижилась в нем лет пять назад странная женщина Чернава. Говорила, что из соседней деревни за болотом, а как оно на самом деле, никто и не знал. Связи с той деревней не держали, в друзьях друг у друга не числились – добраться туда делом было тяжелым и не сказать что выгодным. Лишь изредка встречали они своих далеких соседей – на болотах, где вместе собирали клюкву. Что трасса у деревни Жабка рядом, так ну и что? В город они не стремились, деревенского автобуса и приезжих торговцев раз в пару месяцев деревенским было более чем достаточно.

Чернава у них не прижилась. Вспоминая ее, старик стал хмурым, а голос его перешел на низкий вкрадчивый шепот. Кусая спрятанные за усами губы, он закончил свой рассказ.

«Ты вот что, дочка, держи глаз с ней востро. Что-то в ней мне покоя не дает, ее даже скотина стороной обходит. За ведьму ее считают, перешептываются, боятся, да только случись какая беда, все равно к ней идут. Так и живет бобылем[3] на хуторе».

И что-то в этот момент по-змеиному скользнуло внутри Кати. Резко, как выбивают дыхание твердым кулаком в солнечное сплетение. Лавина не тревоги, нет – ужаса. Поднимающего волосы на голове и пускающего мурашки «гусиной кожей». Такого чистого, что все внутренности сжались в панической атаке, а сердце зашлось и ускорило беспокойный бег. Смоль замерла. Окинула внимательным взглядом весь двор.

Развевающееся по ветру белье, подремывающая в будке псина и разросшийся шиповник у деревянного ровного – досочка к досочке – забора. Где же оно? Где? Причина, по которой ее обуял этот иррациональный страх, заставивший замереть на месте. Беляс говорил что-то еще, похлопывая по-отцовски ее по плечу. А Катя терялась в этом странном, диком ощущении. Будто что-то неизбежное тянуло жадные руки в их сторону, что-то дышало льдом, одаривая замогильным запахом гнили и почвы.

Пытаясь прояснить сознание, она протестующе тряхнула головой и отстраненно попрощалась с мужчиной. Он так и остался стоять на пороге, когда ее тонкий силуэт скрылся за углом последней видневшейся избы.

Смоль постаралась забыть о наваждении. Сослалась на уставший организм и переедание. Оно, как известно, зачастую является виновником ночных кошмаров. Ее просто выбила из строя эта поездка – незапланированная, странная и волнующая.

Широкая деревенская дорога закончилась у кустов кизильника – дальше вела узкая тропинка, хитро нырнувшая за массивный ствол осины и скрывающаяся в высокой траве. Через короткую полосу старых яблонь и осин виднелся высокий дом, тяжело устроившийся на взгорке. В отличие от многих других деревенских изб, он не был огорожен забором, каждая его пристройка виднелась даже отсюда как на ладони.

Она смиренно вздохнула и ступила на тропинку, когда сзади послышались частые шаги и голос Бестужева:

– Не против, если составлю компанию?

На плечах Саши висели их сумки, а Катя отстраненно подумала, что ему следовало оставить их с одногруппниками у добродушных стариков в доме. Неизвестно, подойдет ли им эта избушка, подпирающая собой границу к мрачному густому лесу. Но она ничего не сказала, лишь кивнула, соглашаясь с его присутствием.

Тень мимолетного ужаса все еще висела над девушкой, сжимая от тревоги грудную клетку. Разговаривать не хотелось.

Они так и дошли до дома в тишине, Саша бросал на затихшую подругу непонимающие взгляды, но молчал, оправдывая ее поведение усталостью.

То, что староста деревни называл небольшим домиком, по их меркам, по площади походило на городскую трешку. Приоткрытая дверь надсадно поскрипывала от порывов ветра – должно быть, хоронившие женщину сельчане забыли плотно закрыть. Стоило ее распахнуть – в нос ударили запахи свечного воска и затхлости. Сени были небольшие и узкие, в углу стояли полуразвалившиеся ботинки с облупленной, потрескавшейся кожей и высокие резиновые сапоги, на вбитом ржавом гвозде висел широкий мышиного серого цвета тулуп.

Вот и вся память, оставшаяся от целой жизни. От человека.

Укоризненно качнув головой, Катерина толкнула дверь в общую комнату, Саша в дом не вошел – исчез еще на подходе.

Общая комната, как и у старосты, вмещала в себя и кухню, и гостиную: лавка у печи была вдвое шире, а сама печь огромной махиной жрала пространство. Ей вдруг подумалось, что в такой печи можно было приготовить целый пир для всей деревни.

Или изжарить ведьму, что напала на бедных детей в попытке разжиться мясом.

Эдакий пряничный домик на холме.

Ее передернуло, из груди вырвался неловкий смешок. Глупо это все.

Несмотря на то что лавка была шире и печь больше, пространство еще оставалось. Деревянный стол покосился, и Смоль с подозрением подумалось, что одна ножка давно отвалилась и теперь стоит на честном слове, косо оттопыренная под весом тяжелой вишневой столешницы. Табуреток у стола не оказалось – все они стояли в центре комнаты попарно. Шесть – по три с каждой стороны, расстояние между ними было с ее ладонь. И когда недоумение сменилось осознанием – она быстро и трусливо, словно вор, тень которого нависает над чужим золотом, попрятала их под стол.

Еще одна дверь вела в комнату, все пространство которой занимали огромный шкаф и двуспальная кровать – такая же железная и пружинистая. Наверное, когда-то у Весняны был муж. Может, и дети.

Ведомая любопытством, Смоль подошла к шкафу и распахнула дверцы. Одежда не занимала и половины – пропахшая старостью, заношенная, среди цветных халатов, штанов и свитеров ярким пятном выделялась белоснежная шаль из козьего пуха. Она аккуратно провела по ней рукой и прикрыла скрипучие дверцы.

– Она не надела платок ни разу. Все берегла невесть для чего. Говорила, что похоронить ее в нем следует. А совсем занемогла – другой выбрала, небесно-голубой. Пусть поношенный, но самый сердцу приглядный.

Голос за спиной раздался так внезапно, что Катерина вскрикнула, развернулась так резво, что короткие черные волосы хлестнули по щекам, ударили в глаза. Те с готовностью принялись слезиться.

Перед ней стояла настоящая красавица, от вида которой у Смоль пропал дар речи (от вида и от способности подкрадываться абсолютно бесшумно по старому скрипучему полу). Темно-карие, почти черные глаза затягивали, казались глубокими омутами, из которых тяжело выбраться. Этот взгляд гипнотизировал, девушка с трудом моргнула, переводя взгляд на переносицу стоящей рядом женщины. Идеальный овал лица слегка заострялся у скул, а пухлые губы начали изгибаться в снисходительной улыбке. Черные волосы плавным волнистым каскадом спускались поверх темно-зеленой шали, в которую незнакомка куталась вместо куртки.

Катерина неловко вытерла вспотевшие ладони о джинсы на бедрах, попыталась прочистить горло. Как начать разговор, на ум не шло: пошутить по поводу нескромности незваной гостьи, что зашла в чужой дом без стука? Натянуто рассмеяться над собственным испугом? Или, быть может, сопереживать, сожалея о скоротечности времени и гибели ее знакомой?

Та будто чувствовала ее смятение и им упивалась. Поза стала расслабленной. Напоминающая тонкий белый фарфор кожа разрезалась тонкими мимическими морщинками у глаз, когда незнакомка улыбнулась, обнажая ряд ровных белоснежных зубов:

– Не пугайся, девочка, в этой деревне тебе зла никто сейчас не желает. Звать меня Чернава.

За спиной женщины послышался резкий скрип двери, а после широкие шаги Саши. Увидев, что Катя не одна, он настороженно замер, глядя на женщину, постукивающую ногтями по дверному проему. Чернава не развернулась – чуть повернула голову вбок, чтобы увидеть парня периферией зрения. И что-то проскочило в ее взгляде… Что-то, что Катерине совершенно не понравилось. Так хищница-кошка смотрит на нору, у которой чует запах мыши. Жадно, с предвкушением.

Глава 4

Висящее над ними молчание затягивалось, оно было пропитано неловкостью и растерянностью. Бестужев переводил озадаченный, непонимающий взгляд с Катерины на гостью, затем обратно. Те так же молча глядели на него – одна напряженно, в уголках глаз затаился испуг, а сцепленные перед собой пальцы побелели от силы, с которой Смоль их сжимала. Вторая смотрела заинтересованно, этот живой огонь в глазах манил, в нем бурлили и плясали насмешливые черти.

Саша кашлянул, пытаясь разбавить эту тишину хоть каким-то звуком. Вышло резко. Хотел было протянуть руку незнакомке, представиться, но тут же одернул себя – женщинам руки не жмут. Он не мог понять, что именно сбивало с толку? Бестужев всегда быстро адаптировался, находил ключики к людям по щелчку пальцев. Секунда на оценку личности, и он уже ловко натягивал маску дружелюбия. Сейчас же он почувствовал себя ребенком, которого вот-вот поглотит неведомая стихия.

Почему слова не выходили из горла, а язык отказывался ворочаться, распухая во рту непослушным комом? Он ведь видел силуэт у соседнего дома – тонкий, невысокий. Незнакомка стояла на пороге, задрав голову и провожая их взглядом. Потом прогулочным шагом двинулась следом. Бестужеву подумалось, что через пару минут любопытная селянка будет громко болтать в этой избе, сетуя на смерть своей соседки. Тогда он лишь пожал плечами и направился к пристройкам, проводив спину Смоль коротким взглядом.

Первая оказалась баней. Саша понял это сразу – одна из стен увешана пышными березовыми и дубовыми вениками в четыре ряда. Прямо под ними горой, взгромоздившись друг на друге и поблескивая железными боками, водружались тазы и ковшики. Крупный кусок дегтярного мыла наполнял предбанник ярким запахом, перемежающимся с ароматом сухой листвы и дерева. В углу стояли большой стол и лавка, на которой голый зад непременно заработает себе пару заноз. На стене у двери в парилку устроились смешные лопоухие банные шапки, косо повешенные на гвозди, под одной – потрепанная, затертая до дыр мочалка. Он еще раз втянул ноздрями неожиданно приглянувшийся запах, непривычный для городского жителя, и распахнул дверь в парилку. Попал в узкий коридор с кадкой, наполненной водой. У противоположной стенки расположились печь с грудой камней и мутные склянки с неопределенным содержимым. С интересом открыв одну из них, парень принюхался – в ноздри ударило запахом эвкалипта. Так резко и сильно, что Саша отпрянул, поспешно закрывая флакон. Траволечением занималась здесь бабка или ароматерапией, Бестужев не знал, ему бы подобное не пригодилось.

За баней обнаружились дровянка и, судя по кучам сена под ногами, бывшие сараи. В них-то и жила последняя память о Весняне и ее пути. Полуистлевшие тонкие матрасы, огромные пакеты с валенками, шубами, бывшими в моде лет сорок назад. В самом углу притаилась деревянная детская колыбель, прикрытая полупрозрачным белым ситцем. Когда-то здесь бегали маленькие ножки… Он усмехнулся, шаловливо дернул за край пыльной ткани и пошел обратно к выходу. Маленькие карапузы умиляли Бестужева. Несмотря на фривольную и похотливую натуру, о семье он уже начинал подумывать.

Усталость вскарабкалась на плечи и беспардонно на них давила, единственным желанием Саши было лечь и вытянуть ноги. Прикрыть глаза, не ощущая мерных проклятых покачиваний поезда или гула автобуса, с кочками, на которых непременно подбросит. А там хоть гори все синим пламенем. Ему просто нужно выдохнуть, проветрить мозги и расслабить изнуренное тело, чтобы вернуться в строй.

Эта поездка даст перспективное будущее и хорошую карьеру, нужно отнестись к ней с вдохновением и ответственностью. Раскрыть тему так, чтобы комиссию вывернуло наизнанку, поразило необычными фактами и яркими примерами. Для этого не грех было нажать на преподавателя, предлагая включить в группу журналистку Катерину Смоль.

О, слог Смоль казался чем-то новым, пикантным, тем, что Бестужеву было нужно. Смеясь под его восхищенный свист, она протягивала очередную работу, в которую Саша жадно въедался глазами. То, как Катя описывала, казалось бы, простые факты, было просто невероятно. С ней комфортно, она сама была понятной. Мягкой и хрупкой, когда он насмешливо проводил руками вдоль тонкого девичьего позвоночника. Но при всей ее покладистости и уступчивости дурой Смоль не была. Щурила свои янтарные глаза и слала прямиком на три буквы, стоило кому-то попытаться ее использовать. Свободолюбивая кошка, которой недоставало ласки. Будь Саша чуточку совестливее, и, возможно, ему было бы стыдно. Но ему не было.

Потому что Катя так приятно розовела, стоило ему подойти к черте. Это всегда тешило самолюбие. Его вседозволенность, эта вечная игра в пятнашки, когда он тянет руки в азартном броске, но неожиданно передумывает. А девочка бежит дальше, дрожит всем телом в надежде на выигрыш, на спасение. Но он не позволяет забыть о действительности. Не желая отпускать, Саша непременно снова настигнет.

То, что Смоль к нему неравнодушна, было восхитительно. Интригующе и… удобно.

И надо же, к досаде Бестужева, посреди избы стояла эта женщина. Мысленно он уже комфортно растягивался на кровати, положив голову на ноги Смоль. Смущал поглаживанием острой коленки, насмешливо предлагая совместить усилия и пожинать богатые плоды совместной работы.

Черные глаза незнакомки смотрели насквозь, выжигали дыру между его бровей, сверлили переносицу. И, будто добравшись до самого сокровенного среди суетливых мыслей Саши, женщина расцвела. Губы приоткрылись в удивленной улыбке, барабанящие по двери ногти коротко царапнули по дереву в последний раз и опустились на тонкую талию. Она явно была старше их, навскидку Бестужев дал бы ей лет тридцать пять – сорок, но фигура, спрятанная за платком, неожиданно оказалась аппетитно-вызывающей. Впервые его внимание зацепилось не за девушку, а за женщину.

Он заставил свой голос звучать спокойно, почти легкомысленно:

– Добрый день. А вы соседка? Я видел, как вы поднимались на холм, пока я с баней разбирался.

– С баней? – Катя недоуменно вскинула брови. Он небрежно кивнул.

– Все верно он говорит. Муж Весняны мужиком с золотыми руками родился: и баню смастерил, и рядом совсем колодец вырыл, а живность у него какая была! Идешь и смотришь, шею выворачиваешь. Те пристройки, что ты у дровянки видел, – хлевами раньше были. Для коров и овец, кур и индюшек. Потом он умер, и Весняна их воспоминаниями прошлого заскладировала. Самой держать скот ей было в тягость, перебила их в один день. Весь мир ей в тягость был, как схоронила своего Степана. – Женщина задумчиво провела указательным пальцем по нижней губе, Бестужев невольно съел это движение взглядом, прочистил горло. Взгляд собеседницы стал еще темнее, когда она с понимающим смешком оттолкнулась бедром от дверного косяка, направляясь прямо к нему. – Холодно здесь, вы, желторотики, уже к вечеру околеете, а завтра сляжете. Звать вас как?

Внутренние черти досадливо выдохнули – не к нему, а за него. Обдала запахом сирени и шиповника – не привычным парфюмерным, в котором ноты переливаются, как игривое вино в бокале, а ярким. Давящим и прямым, как удар в пах. Будто его напороли на тонкие сучья этих кустарников, загнали в ловушку, окруженную запахом… Женщина убрала тяжелую заслонку на печи. Они смогли увидеть черное неприметное горнило – закопченное нутро с редкими угольками и непонятными огарками. В печной трубе громко ухнуло, зашуршало и, чирикая, бросилось ввысь. Наверное, осмелевшие птицы решили поселиться в месте, которое совсем недавно покинул человек.

Какое-то время все молчали – ребята внимательно следили за тем, как она ловко подпрыгнула, упираясь рукой в шесток, и резким рывком выдернула задвижку. Теперь дым не пойдет в дом, а двинется вверх, по свободной трубе. Резкий звук металла по кирпичной кладке отрезвил, Саша заговорил.

– Сашей с Катей мы будем. А вы?

– Чернава она… – Голос Смоль был тихим, девушка мотнула головой, будто сбрасывая пелену с глаз. Повернулась к Саше, продолжавшему взглядом вылизывать наклоненный перед печью силуэт женщины. Тихо фыркнула, притупляя его пыл, и подошла к Чернаве, села у ее ног на корточки. Вытащила первую тройку березовых поленьев, за ней следующую, вытягивая руки и подавая их женщине. Работа у них пошла быстрее, более складно. Смоль не терялась, приподнималась с корточек, чтобы внимательно следить за действиями временной соседки. Вряд ли та будет приходить каждый день, чтобы растопить печь, а заодно и еду в ней приготовить. Общими женскими усилиями первые робкие язычки пламени лизнули дрова, и уже через мгновение, распробовав, жадно набросились, захрустели. Взметнулся рой алых искр.

Дом, в котором царил полумрак из-за набежавших туч за окном, преобразился, раскрасился в бордовый. Тени удлинились и принялись танцевать – дикие, необузданные. Лицо Смоль грубо очертилось, стало слишком острым, лишенным женственной притягательности. Тень от ресниц легла на щеки, оттого ее глаза начали казаться омутом. Почти таким же глубоким, как глаза Чернавы.

Обе присели на разные концы длинной лавки. Катерина озябла – жалась лопатками к печи, скованно перебирала короткие вьющиеся пряди волос длинными тонкими пальцами. Взгляд ее то и дело возвращался к руке Чернавы, задумчиво выводящей узоры около собственного бедра. Что-то между ними произошло, явно что-то стряслось – женщина очевидно наслаждалась неловкостью его подружки. Любопытство кольнуло ребра. Впрочем, любопытно было не ему одному, Чернава продолжала расспросы:

– Что вы забыли в Козьих Кочах? Жить здесь молодым скучно и тошно, а приезжие к родне у них же и ночуют.

– Мы по учебе. Пишем статью о старорусском быте и фольклоре. Раньше мифы заметно влияли на жизнь людей. Может, здесь есть те, кому рассказывали бабки и деды что-то эдакое… Желательно в подробностях.

– Интересно, ну а сами вы что? Неужели ничего подобного не слышали от своих пожилых родственников?

– Что мои, что Катины – городские были. Мы с ней только из сказок про кикимор и лешего знаем.

Зазвучавший переливчатый смех покорил его мягкостью и глубиной. Эта женщина наверняка сыскала толпы воздыхателей. Здесь, в этой мрачной мелкой деревушке, она неожиданно представилась ему почти королевой. Необычной, манящей, за такой можно на край света и теряя голову. Бестужев поддался порыву – пересел с короба на табуретку напротив лавки. Колено, словно невзначай, коснулось коленки Чернавы. Она благосклонно улыбнулась, вытянула ногу вперед, поставила тонкую лодыжку в дразнящей близости от его широко расставленных ног.

Внимание женщины перескочило на Катю – аккуратные нежные пальцы подхватили прядь, которую вертела в руках Смоль. Мягко высвободили и отправили за ухо. Та ожидаемо отдернулась, неловко улыбнулась и незаметно села подальше, украдкой приглаживая руками волосы. Будто это могло стереть внимание их новой знакомой.

– Надо же, а по ней и не скажешь. Смотри, как жмется. Небось уже кто-то надоумил насчет меня. – В голосе Чернавы ужом скользила кусачая насмешка. Будто издеваясь, она задумчиво подняла взгляд к потолку. Весь ее образ кричал о том, что знает. Да, говорили. – Кому бы это быть… И дом, где найти, подсказал, и Чернаву стороной обходить. Беляс, никак? Старый жук.

Саша усмехнулся:

– Да что вы, Катя просто такая, скромная. Вот за месяц раззнакомитесь, она вам продохнуть не да…

Смоль перебила. И ее голосу он удивился. Тонкий, надломленный, пропитанный такой опаской, что ему впору было задуматься о происходящем. Что же такое могли наговорить об этой притягательной женщине, что Катя не решалась поднять на ту глаза? И это Катя-то. Девчонка, встречающая проблемы с гордо поднятой головой и глубоким гневом в голосе. Девчонка, вспоминающая о стеснении и робости только в его присутствии.

– А что, не прав был дед Беляс?

Да ну к черту, быть такого не могло. Катя же не дура верить россказням первого встретившегося деда – может, тот впал в маразм и попросту невзлюбил красавицу-женщину. Может, бабка плешь проела, ревнуя? Бестужев изумленно нахмурил брови, подался вперед, упираясь локтями в разведенные колени, сцепил пальцы в замок и устроил на них подбородок. О чем таком с Катей успел потолковать старик за ту пару минут, когда вышел следом на порог? Ребята шутили и переругивались у печи, услышать их шепот за дверью было невозможно. Да ему и не хотелось. Животы их были набиты, а ноги не гудели, Саша то и дело растирал кожу, на которой остались узенькие полоски-кровоподтеки от ремней тяжелых сумок. А разговор, видно, велся о чем-то важном. Потому что, прочитав что-то в выражении лица Катерины, Чернава серьезно кивнула. Из глубоких глаз пропала насмешка, пустота выглядывала из черных зрачков и норовила поглотить этот мир, оставляя пепел и серые краски.

– Прав. С колдовством я издавна на короткой ноге, но бояться меня незачем. Если, конечно, не обидеть. – Безрадостно хмыкнув, женщина продолжила: – Все люди одинаковые, куда ни подайся, будут тянуться: заговори, помоги, зашепчи да приворожи. А свое получат – бегут, громко хлопая дверью, и трясутся, что осиновые листья. Боятся, что я помимо названной цены чего лишнего прихвачу.

Саша потрясенно моргнул раз. За ним второй. Пока воздух не начал щекотать легкие и вырываться из них смешками. Это то самое, что заставило великую Смоль трястись и жаться к печи? Деревенские байки? От нее подобного он ожидать не мог. От той, у которой на каждый вопрос найдутся научный ответ и ссылка в подтверждение. Не прошло и суток, а Катя уже сомневалась, задумывалась о существовании магии. Что дальше? Антибиотик – зло, лечиться нужно настоями крапивы и чесноком? Лжеведьму это задело – пухлые губы сжались после его смешка в тонкую полоску. В мелодичном голоске зазвенела обида.

– Что ж ты, желторотик, не веришь? Дай прядь волос, а вторую у подруги попроси. И я смогу переубедить тебя: через седмицу приползешь на мой порог с просьбой погасить жажду. Она будет такой, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, дойдет до сумасшествия. Сдюжишь?

– Не смешите меня, Чернава. Я здесь желаю лишь работать, других нужд и жажд у меня не появится. Не в то время мы живем, чтобы окунаться в веру в магическое. – Женщина протянула ему маленькие бронзовые ножнички. Молча, с вызовом. И Бестужев, открыто смеясь, поддался на эту провокацию. Поднялся со стула и опустился перед нею на колени, подставляя голову. Руки уперлись в округлые бедра, он вызывающе провел большим пальцем по ткани юбки, Чернава лишь со смешком пошевелила ногой – щекотно. У волос послышался тихий щелчок старых ножниц, и он поднял голову как раз тогда, когда лжеведьма победоносно спрятала в карман прядь волос. Послышался огорченный вздох Кати, ему такой слышать было не впервые. Но сейчас не понять, недовольна она его заигрываниями с женщиной или тем, что он так сумасбродно (если в порыве бреда верить, что та ведьма) распрощался с собственной ДНК. Оба повернулись к Кате, Чернава с вызовом протянула ножницы, он же смотрел с возмущением.

«Не узнаю тебя, Смоль, засмейся, потянись к проклятым ножницам и убеди меня в том, что не веришь в подобную чепуху. Ты умная девочка, тебе в такое верить стыдно».

Он побежденно выдохнул, разочарованно замотал головой, прикусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы не расхохотаться от абсурдности этой ситуации. Смоль превратилась в суеверную трусишку – испуганно расширенные зрачки, голубоватые, обескровленные страхом губы. Взгляд намертво прикипел к ручкам маленьких ножниц, на бронзе которых виднелись незнакомые ему рунические символы. Пару раз отрешенно моргнув, Катя молча отвернулась к окну. Хмыкнула лжеведьма, пряча ножницы в карман к его волосам:

– А ты не глупа, за это и вознаграждена будешь. Тебе эта неделя сказкой покажется, Катенька. А продлить дивное время захочешь – дом ты видела, куда идти знаешь. Что насчет мифов да легенд, осторожнее бы вам здесь быть, дальше деревни носа не совать.

– Кикимора утащит? – Его ехидный вопрос Чернава приняла спокойно. Лишь нежно погладила кармашек, из которого самыми концами выглядывала светлая пшеничная прядь.

– Может, кикимора, но лесавки здесь разожрались на славу, жадные они стали, лес их держать не может, а леший за каждой не усмотрит. Он и не смотрел бы, если б наши его не важили и дарами не осыпали. Места здесь дикие… Сколько бы люди ни жили, все равно конец находят. Вот и строятся из века в век в лесу вокруг моровые избы[4], а болота курганами полнятся. Странные те курганы, их время от времени размывает, а человек лицом вниз лежит, грудина насквозь колом осиновым прибита.

– Давно известный вариант захоронения – чтобы тело паводком из земли не вымыло.

– А как объяснишь скованные цепями руки и ноги мертвецов, Сашенька?

У него объяснений не нашлось. Катя и вовсе в разговоре участвовать не пожелала. Бочком сползла с лавки и потянулась к сумке. За блокнотом. Витиеватый мелкий почерк тут же украсил первую страницу. Даже сейчас она находила, какую информацию можно внести в работу. Это порадовало, в профессионализме Смоль не отказать. Вот зачем он хотел ее в эту поездку. Саше не сдались те испуганные глаза и озадаченная гримаса, прикипевшая к ее лицу пару минут назад. Бестужев понадеялся, что совсем скоро Катя отдохнет и мозги вернутся на место. Она впечатлительная, пусть ночку подумает о ведьмах и сделает правильные выводы, это зла не причинит.

Чернава, заметив блокнот, откинулась вбок, наклоняясь над Катиным плечом. Прочитала написанное, удовлетворенно кивнула:

– Не спеши листы марать, девочка, за время здесь мои рассказы останутся блеклым пятном. От того, что вы сможете обнаружить, о чем услышать и написать, – волосы встанут дыбом. Обещаю. А ты не закатывай свои прекрасные глаза, Александр, лучше сходи к колодцу за водой, поставите самовар. Холодно в избе, прогреется нескоро. Вон в углу у Весняны ведра стоят, бери любое, она воду впрок всегда носила. Если стирать что нужно, так кадка в бане под столом стоит.

Будто соглашаясь с ее словами, запершило горло, а тело напомнило о том, что порядком озябло. Болеть в его планы не входило, их работа обязывала много ходить – по домам, заброшенным кладбищам или, если повезет, курганам. Катя взяла с собой фотоаппарат, они скинулись и купили шесть блоков питания к нему. Мощный диктофон, заряда которого хватит недели на две непрерывной работы, не меньше. Им предстояла объемная, нелегкая работа. Не было времени на слабость или развлечения, Бестужев поднялся. Отвесив дамам шутовской поклон, подхватил два ведра, косое коромысло и, чувствуя старый русский дух (пополам с сожалением, что придется покидать успевший немного нагреться дом), вышел навстречу немилосердному весеннему ветру. За спиной продолжалась тихая беседа, интерес к которой у него плавно угасал.

В приоткрытую створку шмыгнул черный, как уголь кот. Начал принюхиваться в сенях. Наверное, решил помышковать, Саша мысленно пожелал ему удачи.

Катя кота сразу не услышала – задумчиво рассматривала аккуратные буквы, выведенные на белоснежной бумаге собственной рукой.

Моровые избы, курганы на болоте, нечисть.

Она была погружена в свои размышления настолько глубоко, что нечто теплое и пушистое, ластящееся о ногу, показалось полной неожиданностью. Смоль вздрогнула всем телом, голова нелепо дернулась вниз, чтобы уткнуться взглядом в кошачьи золотые глаза. Драконьи, переливающиеся светло-желтым. Зрачок игриво округлился, когда животное лениво потянулось всем телом, выпуская когти в джинсы на коленке, и требовательно муркнуло. Чернаву кот мастерски игнорировал, наверняка знал – от нее угощений не дождется. А падкая на кошачью ласку Смоль поддалась, улыбнулась, подхватывая его на руки, и направилась к сундуку, на который Саша сгрузил их сумки. Немного повозилась, в руках щелкнуло, и по дому разнесся мясной запах консервов. Нового знакомого дважды звать не пришлось – только жестяная банка опустилась на пол, он с жадным урчанием принялся за дело.

Смоль трусливо осталась на сундуке – вернуться обратно на лавку, где бок о бок с ней сидела пышущая силой и уверенностью женщина, не хватало смелости. Вдруг ведьмы существовали? Вдруг Чернава не сошла с ума от скуки, не разыгрывала наивных городских ребят? Да, в колдовство Катя не верила. Почти. Призраки прошлого сбивали ее с толка.

Да, бабушка у нее была городская, не верящая ни в магию, ни в нечисть. Но вот прабабка всю жизнь прожила в деревне, она-то и вспыхивала яркими образами под полуприкрытыми веками. Смоль было восемь, когда старушка ушла из жизни. Сухопарая, мелкая и сморщенная, стоило Кате сильно разболеться, и ее везли в деревню. Мама смеялась и говорила, что деревенский воздух лечит. Но Катя помнила силуэт у собственной постели, когда слабость не давала распахнуть глаз, а температура жрала тело, она слышала быстрые шепотки своей прабабушки у самого уха, помнила ее руки на лбу. И наутро болезнь отступала.

Было ли это действительно или лишь грезилось, подстегиваемое детским воображением? Глубина в прозрачных от старости глазах, знание и сила, которой, казалось бы, не могло быть в таком дряхлом теле? Подсознание выковыривало эти воспоминания, предъявляло молчаливым доказательством. И Смоль мешкала, остерегалась. Не дразнила судьбу и не злила Чернаву. Вдруг и правда ведьма?

Ее вопрос, повисший в теплом, пропахшем огнем и поленьями воздухе, стал неожиданным для обеих.

– Если верить вашим словам, то все мифы и не мифы вовсе. Но как тогда люди выживают здесь?

Чернава задумчиво прикусила губу, сощурила черные глаза, не спуская взгляда с быстро глотающего мяса животного. Кот это почуял, поднял морду с перемазанными в говяжьем жире усами. Обнажил белоснежные мелкие зубки с крупными клыками и грозно зашипел. Хрипло выдохнул, хрюкнув носом, и продолжил поглощать еду, словно не было этого кровожадного, наполненного ненавистью протеста против ее присутствия. Ведьма язвительно усмехнулась и отвернулась.

– Умеют. Они чтут природу и всех живых существ, понимают, откуда берется их сила, и этим пользуются. Подкову у Беляса в избе видела? Она не одна. Каленое железо и от нечисти, и от ведьмы убережет. Одна у него в дымоходе запрятана, другая у изголовья кровати – дурные сны чтоб мороком не гнали… Умный дед, толковый. Сцепись я с ним – сложно извести было бы. Бывают в деревнях и олухи – родительский совет про подковы узнают, да не дослушают. Навешают дурни подков концами вниз, и вся работа насмарку – ни счастья не удержать, ни ведьму с порога не прогнать. А уж до чего Маруся его смекалистая и хитрая женщина, диву даешься: додумалась ведь под порогом прах предка схоронить. Похлеще пса стережет, зло не пропустит.

Скачущая по заполняющимся строчкам ручка замерла, пальцы дрогнули, оставляя неприятную кляксу. И в кляксе этой Катя почти увидела свернувшееся в клубок под порогом тело.

– Прах? Под порогом?

– Так. – Голос Чернавы не дрогнул. Говорила она спокойно, будто этот кошмар, ужас, приползший из прошлых веков, был чем-то логичным и разумеющимся. – Стережет их благополучие. Отчего ж из избы сор не выметают через пороги? Чтоб, не доведи боги, предка не вымести. Кто смелее, так и тело хоронит. А затем на порожках скотину бьют – родственничка кормят. Припомни-ка, девочка, бабка вперед вас в дом зашла или вас первых пропустила, внимательно в спины глядела?

Нахмурившись, Катя на секунду задумалась. Но брови неумолимо поползли вверх, а рот приоткрылся от удивления. Разум не цеплялся за мелочи, когда Смоль шагала к порогу, но сейчас она неожиданно вспомнила серьезные глаза бабки, когда они перешагнули через калитку и направились к дому. Вешая простыни, женщина замерла, улыбка сошла с морщеных узких губ. Она ждала.

– То-то и оно. Замнись бы вы на порожке, тотчас со двора гнала бы. А раз предки и защитники в вас беды не почуяли, так отчего б с радушием и не принять? Свои здесь правила и свои порядки, по ним ни один век прожили и проживут еще столько же. Может, в ваших бетонных коробах нечисть не селится, да только квартиры ваши без души вовсе. Дышится в ваших городах тяжело, как в клетке металлической. А здесь за свободу платить надобно. За силу. – Смерив кота последним немигающим взглядом, Чернава поднялась. Неожиданно тяжело, как поднимаются древние старухи. С тихим оханьем через стиснутые зубы. Рука уперлась в стенку печи, давая время передохнуть. Смоль показалось, что в этот момент под чистой молодой кожей женщины проступила иная – морщеная, дряблая и серая. Ворох мурашек прополз по спине. Ерундой этой Катя обязана байкам деревенским и огню в печи, бросающему страшные тени. Постояв немного, женщина уже привычным уверенным шагом направилась к двери. Кот за спиной громко заурчал, принимаясь гонять опустевшую жестянку по деревянному полу. – А ты расслабься и получай удовольствие, тебе совсем скоро весело станет, сама поймешь.

Катерине захотелось закричать, запротестовать, по-детски топая ногами. Не нужно ей ведьминого веселья, доказывать им тоже ничего не нужно. Существовали ведьмы или нет – чужой мир никак их не коснется. Месяц пролетит быстро, они пробегутся по округе, расспрашивая старожилов о местных сказках, а потом исчезнут. В мир с бетонными коробками, где деревья шумели лишь в окультуренных огороженных парках и красивых ботанических садах. Они вновь вернутся в мир, в котором все просто и понятно – где над страшилками принято смеяться и закатывать глаза. Где торжествовали наука, медицина и факты. В мир, в котором не жались к печи по наитию, прислушиваясь к воющему и скребущему стенки черепа внутреннему голосу.

Вместо этого она прижала к себе забравшегося на колени кота, почесала громко урчащее горло.

– Вы на Сашу не обижайтесь, мы просто росли по-другому, мыслим тоже.

Чернава будто поняла, зачем оправдывала друга девочка. Улыбнулась с нежной злорадностью, кровожадно. Проследив за Катиным взглядом, ласково погладила кармашек с прядью. И от этого движения внутренности начало покалывать, заливать страшным, странным предвкушением.

– Вот только ты чуешь, где смолчать следует. Силу видишь, а его учить нужно. Не сильно обижу я твоего воздыханного, проучу немного. Душевные терзания закаляют, будет краше прежнего. – Обещание ее повисло в тишине, дверь за ведьмой с громким скрипом захлопнулась.

А она осталась в тишине. Пока не умеющий держать язык за зубами «воздыханный» не принес ведра с водой, а затем долго матерился, пытаясь понять, как работает самовар. Пока осматривать дом не пришли остальные ребята, подкалывая уединившихся Смоль с Бестужевым.

Здесь оказалось куда лучше, чем в маленькой избушке главы деревни, решение остаться приняли единогласно. Однако выбор спальных мест развязал среди ребят настоящую войну. Кровавую и беспощадную, в которой Надя голосила и стучала кулаками по столу, радикально отказываясь спать на широкой кровати с Катей и требуя ненаглядного Пашу. Жестокую, когда Саша и Славик делили лавку и неудобно-короткий короб, потому что Смоль «алчной гадюкой» метнулась на печь и радостно щерилась, пока ее проклинал Славик. Он даже попытался стянуть подругу за лодыжку, увещевая прижиться на коробе – оба парня были высокими и массивными, ни один на нем не поместился бы. Ее метр восемьдесят были впритык, и мять бока на крышке, под которой что-то шуршало в Весняниных вещах, тоже не желали. В итоге, баюкая прокушенную руку и проклиная несговорчивую девчонку, жаться туда пришлось Славику.

Чтобы скрасить свои грустные ночи, мальчишки решили следующим утром наведаться в сарай и притянуть матрасы, которые сегодня обнаружил Бестужев в одной из пристроек. Может, с ними лавка и короб станут более привлекательными. Ерзая и устраиваясь на сундуке, Славик назвал Смоль беспощадной стервой еще по меньшей мере восемь раз. Замолчал он лишь тогда, когда в него прилетела кроссовка Саши.

Ночью Кате стало душно – лежанка слишком раскалилась, а урчащий под боком кот не давал глубже погрузиться в сон. Соскочив с печи, она тихо прокралась мимо спящих мальчишек на улицу, лишь тоскливо скрипнула дверь. Ночной холод тут же набросился на разгоряченное тело – скользнул по шее, лизнул след от резинки пижамных штанов на голом животе. Она поежилась, но пошла вперед. Вниз, по узкой тропинке, ведущей к домам деревни – полная луна освещала дорогу лучше городских фонарей, молчали даже собаки.

На поле за домом Беляса в лунном свете паслась корова, остальные спали подле, выделяясь темными тенями на фоне серебряного луга. Что-то странное было около нее, какой-то неясный силуэт… Скрипнула калитка под пальцами Смоль, а не приученная к охране этого дома собака лишь вяло дернула ухом да повернулась задницей с куцым хвостом к выходу из будки. Что-то в этой корове не давало ей покоя, заставляя идти босиком по влажной от росы траве, наступая на мерзких слизняков и резкие, кусающие болью камешки. Гадливости не было, не было страха, она просто шла вперед, не анализируя и не думая. Будто зачарованная – остановись, дальше потянет неведомой силой.

Вскоре неясный силуэт начал обрастать деталями, выделяться так четко, что Катя не сдержалась – заскулила от тревоги. Шаг, еще один, за ним третий, ее волокло за шкирку к картине, которую она не хотела видеть. А глаза никак не желали закрываться. Под коровой, прогнув спину и широко растопырив руки, не по-человечьи резко выгибая суставы, на четвереньках стояла Чернава. Черные волосы струились по голому телу, прикрывали плечи и поясницу. И боги, заставьте ее забыть эту картину… Горло женщины ходило ходуном, пока она делала быстрые жадные глотки из коровьего вымени. Причмокивания перемежались со странным, звериным урчанием. Смоль всхлипнула, пытаясь сделать хоть шаг назад. И существо, таящееся под кожей черноволосой красавицы, с клыкастой улыбкой вскинуло голову.

Кто-то закричал. Истошно, испуганно.

Смоль дернулась и распахнула глаза. Сбитые, влажные от жара волосы липли к щекам, шумное дыхание с хрипом вырывалось из легких. Сон. До чего же скверный и реалистичный она увидела сон. Вот и спи на новом месте, Смоль, радуясь теплой печке.

Откидывая тяжелое одеяло, она упала обратно на подушки, пытаясь успокоить бешено колотящееся на кончике языка сердце. Из смежной комнаты, гогоча и припрыгивая, метнулся Славик, вслед за ним вылетел и ударился о стену одинокий ботинок на аккуратном толстом каблуке.

– Неадекватный, ну какой же ты отбитый, Елизаров! А ты что ржешь, на полу спать захотелось? Поглядела бы я на тебя, если б после колыбельных блаженного и такого денька тебя что-то ночью за ногу схватило и потянуло! Суки бессовестные вы!

Напряжение отпустило, Катя засмеялась – громко, почти истерично. Проснувшийся Бестужев быстро смекнул, в чем дело, и присоединился к их безудержному хохоту.

Глава 5

Утро встретило их сыростью и остывшим деревянным домом. Словно для дополнения безрадостной картины под столом многообещающе шуршало и попискивало. Первым проснулся кот – лениво потянулся, выпуская в живот Смоль острые, как иголки, коготки, а затем спрыгнул и стрелой метнулся к источнику шума. Уже через пару минут он бегал по избе, жестоко подбрасывая верещащую мышь в своей алчной смертельной игре.

Первым не выдержал Славик – выругавшись в рюкзак, который всю ночь прослужил ему подушкой, он резко поднялся и рявкнул на кота. Тот осуждающе расширил глаза и равнодушно выпустил добычу из зубов, потрусив к двери. Обрадованная мышь резво ринулась к своему спасителю, шугано ударилась слюнявой от кошачьих ласк мордой в сундук и шмыгнула к стене. Елизаров выругался снова, на этот раз передернувшись всем телом. В любом случае сон у троих пропал. Надя и Павел звуков в соседней комнате не подавали, и Бестужев бесстыдно понадеялся, что тех съел какой-нибудь бабайка.

Завтрак оказался скудным: на широкие деревенские тарелки нарезали изрядно помятые в сумках помидоры с огурцами, защелкали в руках консервы. Наверное, этот звук и приманил Павла, за ним следом вышла Гаврилова.

Проглотив все, что было на собственной тарелке, Слава привычно потянулся к чужим, но оголодавшие ребята достойно сражались за свои мизерные порции, заставляя его вздыхать.

– Вы знаете, что-то мне начинает казаться, что мы немного не до конца продумали, как будем разбираться с едой…

Упитанный Павлуша был абсолютно с ним солидарен. Взгляд его затуманился, в одной руке торчала прилично обгрызенная палка сухой колбасы, в другой – уныло подвядшие стрелки зеленого лука. К еде, как ему казалось, он подошел основательно. Почти всю сумку занимали копченые и соленые продукты преимущественно мясной промышленности. Вот только его аппетит позволял смело ополовинить часть чемодана за один присест. Экономить на любимом, подплывшем жирком организме Павел ой как не любил.

– Елизаров, тебе только начинает казаться? Очевидно, что через неделю мы сдохнем с голоду. Консервов у нас всего ничего, будем дружно молиться на Катины крупы. И поститься. – Последнюю фразу он добавил совсем тихо, с затаенным ужасом.

Смоль с равнодушием наблюдала за тем, как алчные взгляды скрестились на ее сумке. Врожденное благородство не позволило нахально протянуть: «Я же говорила», снисходительно скалясь на их досаду.

– Недели на три их хватит точно, потом придется что-то думать.

– Вот если бы другие задумались сразу, думать потом не пришлось бы. – Осуждающе цокая языком, Славик откинулся на табуретке назад, едва не опрокидываясь на спину. Натужно скрипнули ножки под крупным, по-бычьи мускулистым телом, но, стоило отдать им должное, напор выдержали. Павел искоса глянул на Надю, на этот раз не поддакнул, виновато ускоряя работу челюстей. Осуждать ту было равносильно интеллектуальному спору с воинственной индюшкой. Сколько аргументов ни предъяви, в глазах красавицы останешься врагом. И идиотом.

– Что вылупился? А ходить мне в чем? Как Смоль, шесть свитеров на месяц я таскать не буду. Девочка должна оставаться девочкой. А не пугалом.

Злой смешок сам собою вырвался из груди, щекоча горло, взгляд Кати с извращенным наслаждением уперся в Гаврилову. С нежностью, обещающей тихую расправу. Она-то подходила к сбору вещей разумно, рассчитывала и учитывала собственные нужды, подстраховывалась. Две пары постельного белья, пара комплектов одежды с учетом, что стирать придется раз в неделю, а сохнуть все будет по несколько дней. Брала и порошок для ручной стирки, и пасту со щеткой (не как Надежда, спрашивающая у Павла, сможет ли воспользоваться его зубной щеткой). Собрать сумку было целым квестом с мощным названием «Выживание в диких условиях». Она хрустела пачкой вредных чипсов, пряча в боковой карман толстые восковые свечи и коробки спичек, попутно слушала видео случайно найденного туриста. Смоль готовилась. Потому что ответственными за свои жизни здесь были они. Здесь за ошибку не снимут баллы и не постучат по голове, сетуя на глупость. Здесь они останутся голодными, больными, могут потеряться. Здесь они одни. А Надя этого еще не поняла. Пока Катерина обувалась в треккинговые[5] ботинки с плотной шнуровкой, та, вскочив в легкие кожаные сапожки на каблуке, подводила глаза тушью, глядя в круглое зеркальце.

Славик крутился рядом, глупо погыгыкивал, переглядываясь с ухмыляющимся Сашей, но молчал. До поры до времени.

– Долопочешься, Гаврилова, будешь жевать свои платьица. Катя обидится, и вот что получишь. – Резким рывком он сунул под нос Нади крупную фигу, та зашипела и раздраженно отшатнулась. – Я бы уже на тебя, козу, обиделся, Смоль слишком сердобольная. Мать Дездемона, блин.

Катерина молча облизала влажные от томатного сока пальцы, закатила глаза и вышла из-за стола. Поднялась на лавку и принялась рыться в сумке, что лежала на печи. В руках тут же оказался фотоаппарат – надежда на повышение качества работы. Тот мерно мигнул перед включением. Над ухом послышалось дыхание; скосив глаза, Смоль увидела лицо Саши, горевшее интересом. Заметив ее внимание, Бестужев гортанно усмехнулся и положил подбородок ей на плечо, заставив смущенно улыбнуться. Сердце привычно ударилось о желудок и зашлось трепещущейся птицей, даже пальцы задрожали. Будто назло, тот выдохнул в ухо и потерся об ее шею носом, на секунду зарываясь в волосы.

Перед глазами плавно проплывали сделанные вчера кадры – тропинка, озерный берег, деревня. Дом, на фоне вечернего неба кажущийся зловещим; нахальный кот, чьи глаза горят желтым с печи; скрутившийся на сундуке Вячеслав, наморщивший лоб и снимающий ботинки Саша.

Если научиться сдерживаться и не совать свой курносый нос в фотоаппарат каждый час, то батареи хватит на неделю, не меньше. Сейчас она благополучно отображалась зеленым цветом в правом углу экрана и радовала своей полнотой. Смоль уже нажимала кнопку выключения, беспокойно ерзая от опасной близости Бестужева, когда возмущенно вскрикнула Гаврилова и зазвенела тарелка. Поворачивая голову, Катя невольно улыбнулась: свято место пусто не бывает. Забравшийся через приоткрытую дверь в дом кот молниеносно уплетал оставшееся содержимое ее тарелки, похрюкивая от недостатка кислорода. Смоль позволила крепким рукам Бестужева подхватить себя за талию, спуская вниз, и направилась к столу, а затем усадила разбойника на колени.

Теплая черная тушка напряженно замерла, но, когда тот понял, что по ушам бить не будут – снова встал на задние лапы и потянулся к тарелке. Надя брезгливо скривила губы, голос перешел в режущее ухо, возмущенное повизгивание:

– Ты еще и эту вошь кормить планируешь, когда у нас запасов почти нет?!

Сразу вспомнился топик с темно-фиолетовыми стразами, который та приглаживала на голом плоском животе сегодня утром, спрашивая у Павла совета: подходит ли он к этим брюкам. Сколько бы Катя ни знала Гаврилову, та до сих пор могла ее удивить. И вот снова: брови взметнулись вверх, а оскал растягивал губы в улыбке. В груди клокотало отвращение и раздражение. Тронь пальцем, и Смоль обдаст волной концентрированной злобы. Надя почуяла неладное, стушевалась, злобно морща нос, и уткнулась в свою тарелку.

– А ты на мои запасы действительно рот распахнула? Не помню, чтобы ты за них платила.

– Говорю же, договорится и будет жрать свои платья, – с поддельным горем в голосе констатировал Славик.

Задумчиво пожевывающий огурец, Саша неожиданно встрепенулся, закинул остаток овоща в рот и хлопнул в ладоши, спугнув вылизывающего тарелку кота.

– Так, давайте-ка сразу все решим. Все равно нам нужно начинать работать. Пробежимся по домам, постучим в дверки. Наслушаемся мифов стариков, начеркаем самое вдохновляющее и заодно спросим про еду. Деньги нужны даже здесь, закупим закаток, яиц, у Беляса можно и молока попросить, а Ульяна на днях мяса подкинет. Договорились?

Это было разумно, все закивали. Славик громко сглотнул, заставив Катю усмехнуться. Видно, уже представлял малосольные огурцы, которыми их угощали вчера. Не пропитанные уксусом корнишоны с магазинных полок, а большие, сладкие, деревенские и хрустящие. Вчера он нагло сожрал всю банку, воспевая бабку и ее золотые руки в перерывах между работой челюстей. Той такая неприкрытая лесть понравилась. С собой однокурсник притянул банку огурцов и капустной солянки с крупными боровиками. Похоже, жадным он был не только до закаток:

– Смоль, я женюсь на тебе, если скажешь, что умеешь делать домашний сыр. Я прощу тебе укус и отнятую печь.

– Эх, Елизаров, ходить мне в девках, не нюхать твоей красоты, не пробовать. Домашние сыры – это не мое.

Почти в натуральном отчаянии Катя, пряча озорную улыбку, опустила глаза в пол и прижала руки к сердцу. Представить себя за подобной работой она не могла. Остатки вчерашнего сна вообще вызывали отвращение к молоку. К любым молочным продуктам.

Елизаров поддержал шутку в привычной ему манере, пошло играя бровями:

– Ну, попробовать я могу и без сыра дать.

– Какой ужас, дурака кусок. – Она не сдержала смеха, засмеялись и все остальные. Беззлобно ткнув его кулаком в плечо, Смоль вскочила с табуретки и направилась к выходу. По негласному правилу общежития последний, кто ест, – убирает. Тихонько, словно крупная крыса-переросток протрусил мимо Славик, встрепенувшись, за ним направился Саша. Никто не стал трогать задумчиво жующего колбасу Павла, Надя рядом небрежно чистила ноготки. Оставалось надеяться, что со стола они все же уберут.

Решившие сразу найти матрасы для своих импровизированных кроватей, мальчишки нырнули в сарай, Катя же осталась стоять на пороге.

Задумчиво качнулась с пятки на носок, с улыбкой потянулась всем телом. Несмотря на вчерашний непростой день, внутренний голос подсказывал, что этот будет совершенно другим. Замечательным.

Вездесущий кот уже терся о ноги, сытый и довольный, он выпрашивал ласку. Катя могла поспорить, после зверь направится в дом и свернется клубком на печи, сладко посапывая влажным холодным носом. Подхватывая его на руки, Смоль абсолютно счастливо чмокнула его между ушей. Ласку плюшевый не оценил, громко фыркнул и лениво вильнул хвостом, болтаясь в ее руках, как огромная безвольная игрушка. Она было хотела рискнуть и наградить его вторым громким поцелуем – прямо в пушистые усы. Катерина всегда мечтала о коте – мягком, урчащем, временами кусачем и совершенно несносном. Чтобы встречал у порога съемной квартиры и громко урчал мотором. Не срослось. Ни с котом в квартире, ни с поцелуем. За спиной раздался голос, заставляющий бережно спустить животное на землю.

– Он может быть лишайным, знаешь?

Не изменяя себе, Гаврилова прилежно гадила в очередной прекрасный день. Медленно вышагивая по ступенькам и кривя острый нос. Как она умела.

– Тогда я без зазрения совести помоюсь твоей мочалкой. Если вместо нее ты не впихнула в сумку двадцать шестой лифчик.

– Ха-ха. Слушай, я сказать хотела. Мы же здесь команда, да? – В ее голосе послышались заискивающие ноты, Смоль едва сдержала огорченный смех. Разве существовали такие люди? Без зазрения совести топтали, опускали, давили, а потом невинно хлопали ресницами и клялись в вечной дружбе. Все, что «до» – лишь глупая шутка. Только помоги. Подтверждая ее мысли, Надя продолжала ровным голосом: – Я тут смекнула, фотографии к научной работе были бы кстати. Будешь распечатывать, на меня продублируй.

И будто само собой разумеющееся, она хлопнула Смоль по плечу. Стало мерзко, настолько до смешного тошно, что Катерина не сдержала порыва сбросить чужую руку. Терпение дало трещину, и ей на мгновение показалось, что она действительно не осилит месяца в одном доме с Гавриловой. Методично сотрет этот макияж вместе с кожей о сосновые доски пола. Сколько бы Катя ни убеждала себя, что выше подобного, – в присутствии Нади подушечки пальцев начинало немилосердно печь.

– Не могу поверить, она действительно серьезно… – Смоль потрясенно покачивала головой. Перед тем как развернуться и пойти к дорожке широким шагом, она повысила голос ровно настолько, чтобы стоящая за спиной студентка слышала каждое ее слово. – Нет, Гаврилова, я штатным фотографом не нанималась. Давать кому-либо снимки сугубо моя инициатива. Ты в этот кружок не входишь.

Оставаться на холме и дальше не было смысла, видневшаяся внизу деревня оживала после ночного сна, манила. Громко кудахтали куры, будто пытаясь наговориться впрок, лаяли собаки и низко мычали коровы, отбивая хвостом первых весенних мух.

Вчера эти дома казались неприветливыми, одичалыми и холодными, а сегодня они оживали. Через заборы вяло переругивались соседи, истошно рыдал кем-то обиженный ребенок, хохотали мальчишки, а пожилые мужчины добродушно улыбались в бороды, покуривая самокрутки, развалившись на скамейках. И эта картина ее поразила. Разве не эти дома Смоль мысленно посчитала нелюдимыми, почти проклятыми? Вчерашние мысли заставляли стыдиться, она слишком хорошо их помнила: в этих срубах жили лишь старики. Суеверные, пропахшие болезнью, от нее заразившиеся и скверным характером. Страшные узловатые пальцы в пигментных пятнах, злые бесцветные глаза… Они ненавидели мир и людей за то, что остались забыты здесь. Одиноки. А разве можно было рассчитывать на другую картину? За что тут цепляться молодежи, для чего оставаться в столь далеком от цивилизации месте? С пригорка Катя так четко видела девчонку с длинными толстыми косами – лет шестнадцати, не более. Ее нагнал друг, воровато оглянулся и мазнул губами по девичьей щеке. Та пошатнулась, пытаясь скрыть смущение за причитанием, замахнулась коромыслом, а он с гоготом понесся на вторую улицу, цепляясь пальцами за попадающиеся деревья.

Сколько раз эту дикую деревню пытались расформировать? Ни медицины, ни образования, ни-че-го. Но люди словно проросли корнями в эту землю. Отказывались от деревень поближе, от квартир в серых многоэтажках, не соблазнялись магазинами в двух шагах и проездными в троллейбусах.

Так живо и ярко… Кате захотелось почувствовать, понять: какую свободу давало это место? Чем так завораживало? На душе было легко, когда она быстрым шагом спускалась по тропинке, делая резкие выдохи через нос и жадные вдохи ртом. Быстрее, быстрее, пока ноги по инерции едва не переходили на бег. Она спешила к повороту, за которым начиналась третья улица. Вчера ребята совершенно не обратили на нее внимания. Существовало лишь два ряда домов и широкая дорога, по которой они волокли ноги до дома старосты.

В мыслях Катерина поставила пометку по необходимости нарисовать план деревни. Пронумеровать каждую избу. Так они сумеют опросить всех, не повторяясь и не надоедая жителям, – к дружелюбным и лучистым можно наведаться вновь, дома с хмурыми молчунами не тревожить. Первые две избы стояли тихие и сонные, лишь заливались лаем собаки, увидевшие незнакомку. Шагая вдоль забора, Смоль в насмешливом укоре дула щеки и покачивала головой, но животные на флирт не поддавались, обругивали так же самозабвенно. У третьего дома ей повезло. Уже на подходе Катя услышала мерный стук топора о колоду и детское бессмысленное гугуканье. За пышными кустами сирени, примостившейся вдоль забора, прятался аккуратный милый домик. На ставнях витиеватыми завитушками красовалась выкрашенная в солнечно-желтый резьба старославянских оберегов, в такой же цвет покрасили и двери.

Недалеко от порога несмелыми шажками подкрадывалась к разгребающей землю курице маленькая девочка. Полтора года, не больше – розовые щеки, азартный огонь в глазах и широкая улыбка с восьмью резцами, клыки у нее явно запаздывали.

Шажок, второй, и по воздуху ударил звонкий воинственный клич. Курица с возмущенным квохтаньем сорвалась с места, и малышка восторженно захохотала, неуверенно нагоняя почти удавшуюся жертву. У забора навык ходьбы подвел ее, и она споткнулась, неловко заваливаясь на бок. Смоль успела повиснуть на заборе, хватая ребенка за воротник ярко-алой куртки. Девочка сначала болталась на чужой руке, упираясь ладошками в землю, затем громко выдохнула, выровнялась и продолжила свой путь, неблагородно игнорируя спасительницу. Удары топора прекратились, и из-за угла дома выглянула, проверяя ребенка, молодая девушка. Распаренная и раскрасневшаяся, в легкой свободной кофте с глубоким вырезом и выбивающимися из косы шоколадными прядями, липнущими к влажной шее. Не ожидая увидеть незнакомку, она дернулась и тут же с досадой расхохоталась, неловко махнув ладошкой:

– Ой, здравствуй. Яська, опять на ко-ко охотишься? Смотри, выйдет петя, клюнет прямо в нос. Меня Соней звать.

Виновато улыбаясь испуганной селянке, Катя проследила взглядом за топающей дальше вдоль забора малышкой. Представилась и замялась. Разговор увяз. Ей было тяжело заводить знакомства, Смоль не обладала той смелостью и эмпатией, которой с легкостью пользовался Бестужев. Люди не были для нее открытой книгой, в каждую приходилось вчитываться, разгадывать. Решившись, она вновь заговорила:

– Давно охоту ведет?

– Да как ползать научилась, то за котом, то за курами. Дважды на Шарика покушалась, но он хитрый. В будку ныряет и проход задницей закрывает. Улюлюкай на здоровье, не доберешься. – Хохотнув, девушка откинула косу за спину и вернулась к углу дома. Катя и не приметила сразу торчащую ручку топора, у самой стены стояла колода. Пройдясь вдоль забора, она остановилась у калитки, пока Соня возвращалась к своей работе. Поставила бревно, придержала рукой и опустила, мерно замахиваясь над головой. Коротко засвистело лезвие, разбивая бревно на две ровные половины. Одна слетела, вторую девушка поправила и вновь замахнулась, продолжая беседу. Ровно, словно крестиком вышивала, а не выполняла мужскую работу. – А ты, значит, из группы ребят? Василек рассказал. Нервничал, покоя себе найти не мог, он у нас такой, со странностями.

Вспоминая Василько, Катя невольно передернулась, выдала резкий кивок, нервно соглашаясь с очевидным. Вести в маленьких селениях разлетались быстро. Неожиданный приезд незнакомцев явно всех взволновал.

– Да, пробегаюсь по домам, вдруг кто что интересное расскажет. Чернава вчера здорово страху навела, всю ночь кошмары видела.

– Аккуратнее с ней. – Мимолетный взгляд, брошенный из-за плеча, погнал по спине мурашки, стало неловко. – А интересное, это с какой стороны посмотреть, ты заходи, садись на скамейку.

Ее не нужно было приглашать дважды. Катерина быстро скользнула через калитку, надежно запирая ту с другой стороны на крючок, обогнула торопящуюся за курами Ясю и присела на край скамейки. Рядом стоял круглый низенький столик, на нем кувшин с водой – похоже, хозяйка периодически пила, чтоб работа шла легче. А может, пить просил ребенок. Тут же на тарелке лежала половинка яблока, на которой четко виднелись меленькие отпечатки зубов: по четыре сверху и снизу. В руках Сони уже было новое бревно – аккуратные узкие поленья она складывала в тележку рядом.

– Мощно ты…

– Дрова, что ли? Так не впервой. Все парни в лес идут, деревья старые валят, сучья разгребают, складывают на общий лесосек. Он тут недалеко, на опушке. Когда торговцы с палатками приезжают, они у нас разные вещички выкупают. У бабы Софьи воск и мед, у Ульяны сыры самодельные из козьего молока. Джемы да варенье они потом продают в городах с пометкой ЭКО. А деревяшки распилами ровными берут, на подставки или поделки, наверное, кто их знает. Остальные дрова старики разбирают за еду или копейки. Самим уже нет сил в лес ходить, мучиться, а ребята за «спасибо» наколют на целую дровянку, едой благодарность возьмут.

Поддерживая беседу, Катя понимающе кивала. Она нередко видела подобные ярко-зеленые наклейки и кричащие надписи «без ГМО», радовало и наличие мяса с рекламным зовом: «выращено на экологически чистой ферме». А темно-коричневый распил Смоль и сама приобрела – за копейки. Но как подставка под свечи смотрелся он невероятно презентабельно и очаровательно. Сразу стало ясно, откуда брали деньги деревенские. Одежда на Соне явно была куплена не так давно, яркая, несмотря на тяжелую работу, незатертая и несвалявшаяся.

Наполнив тележку, девушка попросила обождать и исчезла за углом. Наверняка там стояла дровянка – минуты через три вернулась, звонко чмокнула Ясю в шапочку и уселась на лавку, с расслабленным стоном вытягивая ноги и наливая себе воду.

– Не уверена, что смогла бы так жить.

– А куда же ты делась бы? Ясю кормить надо, а проглядишь, что дрова к концу подходят, мужу не скажешь, и пожалуйста – иди, коли. Сложно здесь. Ребенка поднять тяжело, а она у меня всего лучшего достойна. – Взгляд уставшей девушки, направленный на малышку, преобразился, наполнился нежностью и любовью, которую узнать можно лишь познав материнство. – Переедем мы по весне в соседнее село, там трасса рядом, дорога до города, врачей и учебы. Саму меня мама с трудом читать научила, а сестра ее отсюда сбежала еще в молодости. Вот тетка мне и привозила учебников груду. На классе десятом я и забросила, тяжело стало. А сейчас переберемся, пару годков дам малышке обжиться и, может, махнем в город. Учиться понемногу, работать. Всяко лучше, чем тут, в глуши.

Закричала курица, нелепо замахала подрезанными крыльями, стремясь унестись вперед. Они отвлеклись. Смоль засмеялась, а Соня, сдавленно охнув, вскочила с лавки и бросилась вперед – выдирать хвостовые перья с цепких ладошек. Яся молча и неумолимо тянула совершенно неготовую птицу в рот.

Под возмущенный вопль огорченного охотника девушка подхватила ее на руки и вернулась на лавку. Игнорируя громкий рев, тяжело вздохнула, приподнимая край свитера. Плач затих так же быстро, как и начался. Последний раз шмыгнув носом и бросив на мать неодобрительный взгляд, малышка проворно сунулась под свитер и затихла, громко причмокивая. Умиленная этой простотой, Катя тепло улыбнулась.

– И многие похожие планы строят?

– У нас тут из молодежи-то я с Федей, еще три девки и пять парней, остальные дети совсем. Кому что, некоторые тоже подумывают. Да стариков наших жаль, вот и кукуют здесь вместе с ними, пока сами не подряхлеют и не зачахнут. Мы с Федькой договорились – прицеп дров купить можно, да, на худой конец, самим придумать, как везти. В этих топях умирать я не собираюсь. – Рука ласково прошлась по головке ребенка, прорисовывающейся через ткань растянутой кофты. – И дочери такую судьбу не желаю. Да. Заболталась я. У нас издавна приметы и поверья живут. Мама меня с малых лет мудрости учила: в полдень в поле ни ногой, наткнешься на полуденницу. В леса одна не ходи, в тенях вечера или в холоде весны ворочаются сонные лесавки. Голодные они, злые – увидишь деву с серой кожей и желтыми глазами, голоси что есть духу и беги как можно скорее за черту леса. Сюда им дороги нет. Уважительна будь к лесу, тогда его хозяин будет к тебе добр.

Про приметы девушка говорила четко, с расстановкой на каждом выдохе. Так произносили дети заученные назубок стишки. Так рассказывали об основе основ, спроси в ночи – ответят без запинки. Остановившись, Соня задумчиво погрызла уголок нижней губы. Припоминая еще что-то, сама себе кивнула. Видно, все верно перечислила.

И от этой уверенности Смоль стало неловко. Будто это она здесь глупая и наивная, верила в бабаек и несуществующую нечисть. Отчего-то эта вера в голосе такой молодой и, казалось бы, обязанной быть смышленой девушки смущала. Может, Кате это померещилось, и сейчас Соня захихикает? Беспечно махнет рукой и отсмеется от этих присказок. Но та не смеялась. Все гладила и гладила головку Яси, присосавшейся к материнской груди. Сопение ее становилось ровнее и тише, Смоль понизила голос:

– Когда подросла, продолжала в это верить? Может, они говорят это, чтоб детей контролировать? Ну, знаешь, летом в полдень проще всего заработать солнечный удар. В лесу ранней весной замерзнуть, а с наступлением темноты заблудиться. Лешего вспоминают, чтобы к природе любовь привить, научить беречь. Может, каждая из сказок в действительности сказка?

– Понимаю я тебя. Но сама верю. – На мгновение Соня затихла, размышляя, продолжать говорить или нет, но, увидев в глазах Кати живой интерес вместо неприкрытой насмешки, продолжила: – Как не верить, если хозяина леса я своими глазами видела? Мне тринадцать в то лето минуло, пошла в лес за земляникой. Матери соврала, что с девочками пойду, да только в те дни мои подружки-близняшки заболели, мать их не пустила. Я одна и решилась. Там недолго до песчаника топать, считай, утром лукошки пустые подхватишь, а к обеду с целыми возвращаешься. Мама чай заварит земляничный и варенья наварит. Такого, что слюни от одного запаха по бороде текут. Да и хвалила меня она за каждую добытую ягодку, а я на похвалу ох какая падкая была… На полпути заметила зайца – лапа в расколотом пне застряла – сырой, щепки везде валяются, как сейчас помню этот пенек, поросший мхом. И что, вот спрашивается, куда не надо прыгал, как угораздило? Ох и орал же он, как детки в колыбельках плачут, ну я за эту корягу и взялась, не смогла пройти, выходит. А у того бока от страха ходуном ходили, лапа распухла, и я сижу с красным носом, чуть не выворачивает от рыданий. Жалко зайку было. Ну, я обратно до дома бегом, с ножом вернулась. Долго ковырялась, пока лапу освободила. Он кубарем катился. Отряхнулся так смешно, похромал пару метров и ка-а-ак припустит. Ни намека на хромоту, будто второе дыхание открылось. Я встала, осмотрелась, ноги от страха к земле примерзли. Смеркается уже. Бегом домой, а тропинку видно все меньше и меньше. Сама не поняла, когда не туда свернула. Ночью лес страшный, как живой. Тогда-то я дедушку лешего и увидела. Домой меня вывел.

Под чарующий тягучий голос Смоль показалось, будто она была рядом с той маленькой испуганной девочкой, предпочитающей спасение дурного зайца спелой землянике. И когда лапа была освобождена, и когда дорога спряталась. Волнение и любопытство погнали сердце вскачь, внутри заворочался комок, которому Катя не могла дать определения.

– Как ты его увидела? Может, это просто зверье рядом суетилось, а ты интуитивно дорогу нашла? Почему на лесавок не подумала?

– Потому что лесавки всего-то мертвые голодные девки, их дочерями лешего считать принято. На людей они похожи. Страшных очень, но людей. А то… – Соня снова замолчала. Уснула на груди малышка, и девушка аккуратно достала ее из-под свитера, укладывая и покачивая на руках. Слова шли медленно, тягуче, будто она старательно подбирала подходящие, а те не спешили скользить на ум. – Я словами передать не могу. Теплом дневным дохнуло, а потом раздались шаги. Не человеческие и не звериные. Земля от них дрожала, ломались деревья. Будто рядом великан идет. Среди сосновых ветвей я увидела глаза. Большие, переливающиеся золотом. Мы долго смотрели друг на друга, я думала, с ума сойду от ужаса. Пока мне не было велено идти – голос скрипучий, как дерево на ветру, представляешь, прямо в голове. И я пошла. К рассвету я увидела огни керосиновых ламп и услышала крики деревенских. Ох и рыдала тогда мама. По морде мокрой кухонной тряпкой лупцевала и плакала. Выходит, леший мне жизнь спас, кто же, если не он, это мог быть?

– Бывали еще такие случаи? – Переходя на шепот, Смоль сдвинулась так, чтобы ее тень заслонила лицо малышки от пронзительного яркого солнца. В благодарность та одарила ее улыбкой во сне. Это заметила и Соня, мимолетом улыбнулась.

– Бывали. Славяна пропала у нас, совсем молодая, шестнадцать лет было. В змеиные свадьбы нас матери дома запирали. Суеверие или нет, но выходить за порог настрого запрещали. А она через окно и на свидание к ненаглядному Антошке. Никто этого и не знал, пока ее мама кольцо диковинное на пальце не приметила. Славяна странная совсем стала – на Антона больше не смотрела, губы тонкие кривила. И все рвалась куда-то, а куда – одной ей ведомо. Пойдешь за ней к болотам и, кажется, видишь ее-то спину, руку протяни и за плечо схватишь, а моргнешь, и нет уже. В русалочьи дни у нас, напротив, парни прячутся. Кому охота на озерном дне карасей кормить?

На последнем слове Соня шумно выдохнула, качнула еще раз Ясю и неспешно поднялась, поворачиваясь к Кате лицом. Та встала следом, в кармане под пальцами щелкнул диктофон, останавливая запись.

Профессор Соколов был прав – место это странное, мифы до сих пор жили среди людей, тесно сплетаясь с их повседневностью. Взгляд Смоль расфокусировался, мысленно она складывала рассказы Сони в приглядный чарующий текст. Останется сделать пару снимков леса помрачнее да болота – наоборот, светлее и привлекательнее. Чтоб стало понятно, чем очаровывались невесты полоза. Может быть, Катя снова зайдет к Соне, просто чуть позже, когда наверняка проснется и поест малышка. Она прошептала прощание одними губами и пошла обратно к воротам. Мир вокруг все так же щебетал и лаял на все лады, все так же тепло грело солнце. Но волнение холодило кончики пальцев, а когда за спиной послышался настойчивый голос Сони, оно, нагло вгрызаясь в кожу, поползло выше.

– Не ходили бы вы в лес, Кать. В нежить не верите, так змей побойтесь. Теплеет. Ужи просыпаются, а с ними гадюки да полозы.

И было в ее прощающемся взгляде что-то глубоко тоскливое и взрослое. Будто наперед знала: ее советом пренебрегут, люди тянутся к неизвестному, как мотыльки к свету лампы. Немногим удается выбраться целыми. Сколько же обожженных крыльев…

Смоль вынырнула из размышлений, только когда дверь бесшумно закрылась за Сониной спиной. Мотнула головой, фальшиво рассмеялась над собственными опасениями и пустыми предупреждениями селянки. И не спеша двинулась в обратный путь.

Дом Катю встретил одиноким поскрипыванием распахнутых створок окон, она выругалась через плотно стиснутые зубы. Запах в избе стоял тяжелый, все это заметили, но промораживать его столько времени? Нужно было распахнуть окна на полчаса-час, ее же не было дольше.

Заходя в комнату, Катерина убедилась: ничем не пахло. И ничего не грело. Прислонила прохладные пальцы к боку печи и огорченно застонала, отдергивая. Нужно снова топить.

Работа пошла ловко, чирикнула зажигалка, и к поленьям отправился горящий комок газеты. Она шла вымыть руки, когда доска под половиком у стола протяжно скрипнула. Пусто и как-то гулко. Смоль замерла, сделала шаг назад, а затем снова на широкий бордовый половик. Скрип повторился, заставив ее наклониться и отодвинуть ковер в сторону. Под ним оказалась дверца с западающей внутрь железной ручкой и тонким, почти неощутимым стальным засовом. Катя быстро догадалась – погреб.

Люк был тяжелым и массивным, пришлось ухватиться обеими руками и потянуть, зло ворча на женский недостаток мощи. Тот неохотно поддался и открыл темный проход, ведущий узкой деревянной лестницей вниз, в темноту. Ладони трусливо вспотели. Нагнал непрожитый детский страх темных незнакомых пространств.

И внутренний голос так искренне убеждал в опасности, так ярко рисовало ее воображение. Вот Смоль начнет спускаться по ступеням, и там раздастся шорох, а за ним смех. Низкий, истеричный, нечеловеческий. Она не замешкается, сорвется с места и побежит наверх, но руки кошмарного существа уже вцепятся в лодыжки и резко дернут. Это нечто без лица, тела, обосновавшееся в воображении, затянет ее вглубь подвала. Крышка громко захлопнется.

Поддаваясь этому порыву, Смоль шепотом ругнулась, задом попятилась от люка, находя на узкой полке над столом старую керосиновую лампу. Внутри еще бултыхалась жидкость. С четвертой попытки она ее зажгла и вернулась к зияющей темноте. Присела на корточки, опираясь ладонью о пол, заглянула внутрь. Сердце трусливо поджималось к ребрам, готовое ухнуть в желудок при любом шуме. Из темноты проступили высокие стеллажи с банками, на каждую была приклеена неровная бумажка с подписью – широким, сложно разборчивым почерком. Катя решилась и принялась спускаться. Неспешно, прислушиваясь к скрипам и шорохам. И когда на голову, громко мурлыкнув, соскочил кот, честное слово, она почти потеряла сознание. Вскрикнув, разжала руки и приземлилась на задницу, отбив копчик о твердый земляной пол. Животное бессовестно мяукнуло и, виляя пушистыми окороками, с задранным гордо хвостом двинулось вдоль стеллажей. Несмотря на пережитое, вдвоем стало не так страшно, Катя поднялась.

Оставалось радоваться, что лампу она так и сжимала сведенной от ужаса рукой – керосин не вылился, огонь не потух. А открывшаяся картина вдохновляла на мародерство. Весняна была настоящей хозяйкой – старательной и запасливой. На стеллажах высились литровые банки с вареньем, трешки с засолками, половины из которых Смоль не знала даже по названиям. У дальней стены в приподнятых над землей ящиках пахли сыростью морковь, свекла и картошка.

Она разбирала почерк женщины на компотах, когда дверца люка с шумом захлопнулась, оставляя ее в круглом пятнышке света от лампы.

Страх попытался с наскока забраться на плечи, но ноги усатой мордой коснулся кот, и тот нехотя отступил. Спрятался в темном углу, куда не добирался свет лампы. Кровожадно притаился, поджидая момент. А Катя шла и деловито подсчитывала богатства, у которых больше не было хозяина. На месяц хватит, они возьмут куда меньше половины.

В темноте Смоль пробыла совсем недолго – оживленно растирала плесень на бумажке, содержимое которой не могла прочесть. Внутри мутно плескалась белесая жидкость, но ни ягод, ни фруктов там не наблюдалось. Заскребся у лестницы кот, пронзительно мяукнул, глядя на закрытый люк, она лишь вяло отмахнулась:

– Ожидайте, сударь, сейчас я осмотрюсь здесь как следует и выйдем.

Голосить от этого сударь не прекратил. На третьем кошачьем проклятии люк со скрипом открылся. Быстро и резко, чуть не слетел с петель. Не нужно было думать, чтобы понять, кто приложил к нему богатырскую силушку. В темноту просунулась короткостриженая голова Славика, и он бесхитростно улыбнулся:

– Вот те на, а если б я домой не заскочил? Искали бы Катю долго и старательно.

– С чего бы? Люк вверх легко идет, он, конечно, тяжелый, но я бы вытянула.

Тот хмыкнул, повис на руках и, качнувшись, спрыгнул на пол. Тут же выругался и похромал к ней. Вот уж где видано – сила есть, ума не надо. Смоль готова была поклясться, что услышала хруст его коленных чашечек.

– Девочка, тебя кто-то бережно на крючок прикрыл. Подшутить, наверное, вздумал.

– Тут и думать долго не надо кто.

Славик понимающе кивнул, подошел, нагло отодвинул Катю бедром от стеллажа и склонился над исследуемыми трехлитровыми банками. С каждым мгновением его голос все больше проникался нежностью, казалось, он вот-вот растрогается и пустит скупую слезу.

– А это у нас что за радость? Смоль, ты наша спасительница, смотри, настоечки, самогоночка.

Интерес Кати к банкам тут же схлынул, фыркая, она зашагала обратно к солянкам и маринованным грибам, указывая на них с такой гордостью, с которой мать показывает свое сверх меры умное дитя.

– Ты не на те полки смотришь, Слава.

– Обожаю я твою серьезность. Мне же больше достанется.

Он даже не обернулся, с довольным пыхтением подхватил светло-розовую трешку, которую Смоль приняла за вишневый компот, а по пути к люку загреб ее второй рукой в объятия, вжимая носом в широкую грудь. Воздух перекрыло сразу, а парень звонко чмокал ее макушку, заканчивая гнусное дело, которое не завершил на улице ветер. Теперь абсолютно точно на голове у Смоль будет гнездо, с которым расческа справится нескоро. Возмущения звучали гнусаво, но очень искренне. Упираясь в плечи Елизарова, она попыталась оттолкнуть растроганную громаду мышц от себя.

– Вандал! Слава, дышать не могу!

Неизвестно, что произошло бы раньше: отпустил бы ее Вячеслав или она потеряла бы сознание от недостатка кислорода, но наверху зазвучал голос, заставивший парня с блаженным вздохом разжать руку и начать подниматься по лестнице. На них выглядывали два лица. Одно Смоль с радостью б вовек не видела.

– Посмотри, Бестужев, она тебе уже изменяет. Стоило на день из виду упустить.

Саша проигнорировал, смерил Катю задумчивым взглядом и, подождав, пока Славик выскочит из люка, наклонился к ней:

– Погреб нашли? Молодцы. Давай руку.

Глава 6

К концу недели задание, которое казалось Катерине совсем несложным, начало напоминать трудновыполнимый квест. На каждом шагу встречались препятствия. Сначала их пребыванию в Козьих Кочах воспротивилась погода – ветер рвал одежду и метал волосы в глаза. Впервые Смоль позавидовала толстым длинным косам деревенских красавиц – тугие, локон к локону, они не давали ни единого шанса местным ураганам их запутать. Она же потеряла свою четвертую резинку, осталась последняя – Катя бережно носила ее на запястье, на случай, когда та действительно потребуется.

Этот злой, колючий ветер согнал к одинокой деревне все тучи, которые блуждали у Уральских гор. Дождь хлестал немилосердно, лупил крупными каплями по отсыревшей крыше и окнам, мешал спать, думать, работать. Как бы смешно ни звучало, но про зонт не подумала даже Смоль. Ее хлипкий городской дождевик не выдержал противостояния с шиповником, в который упала девушка, не удержавшись на скользкой от грязи дорожке.

Иногда непогода отступала – из-за туч выглядывало холодное, слабо греющее солнце. Но стоило студентам одеться полегче и выйти, прижимая к себе блокноты с заметками, оно трусливо ныряло за тучу, а где-то вдалеке многообещающе грохотал гром. Катя не любила грозы, не любила зловещие вспышки и разрывающий перепонки звук. В одинокой деревянной избе, стоящей на отшибе деревни у густого леса, в голову, как коварные крысы, лезли мысли: вдруг попадет шальная молния? Вдруг уронит ветром крышу? О существовании громоотводов здесь не знали, деревенские просто переносили работу на другую пору, а это время уделяли совместным посиделкам за широким столом или на печи.

Бестужев начал нервничать на третий день простоя – на руках у них были лишь краткие записки Смоль, из которых тему для истории полноценно не вытянуть. Славик бессовестно флиртовал с селянскими девчонками, а работу откладывал на потом, Надя и Павел «тяжело адаптировались». Сейчас они оставались ни с чем. Наличие моровых изб или курганов в такую погоду проверить было невозможно – залило безопасные тропинки на болотах, поднялась стоячая, пропахшая сыростью и гнилью вода. В лес они зайти тоже не решались – дорожки размыло дождем, толстые сосновые кроны не пропускали и без того скудный свет. Первым в непогоду зашагал Бестужев, вернулся лишь через несколько часов, обдавая дождевой водой, сбрасывая с себя прилипшую одежду. Смоль почти поверила, что умерла и заново воскресла, когда подтянутый красавец в одних боксерах нырнул к ней на печь и лениво растянулся на коленях. На диктофоне щелкнула и пошла запись, скрипучий голос старика рассказывал о чудях здешнего болота. А глаза Саши горели от воодушевления.

Непогода связывала селянам руки, но развязывала языки. Под потрескивающие в печи поленья и шорох огня они говорили низкими чарующими голосами. Припоминали детали, рисовали перед воображением настоящие картины. Под рокочущие раскаты грома перед глазами студентов оживали истории из жизни древних. На следующий день под косые струи дождя выбегали трое – рядом с Бестужевым бежал Елизаров, за ними, прячась от ветра, неслась Смоль.

Хохоча во все горло и поскальзываясь, они поднимали брызги дождевой воды из мутных луж, увязали в грязи размытой дороги. Ветер бросал в лицо ледяные капли, над головой белыми молниями разрывался мир, небо расходилось яркими трещинами. А они смеялись, словно сумасшедшие. Опьяненные мощью стихии, восхищенные ребята задорно стучали зубами от пробирающего холода, разбивая покрасневшие костяшки о дверные косяки. И двери открывались. Люди снисходительно и простодушно посмеивались их детскому восторгу, кутали в пледы и усаживали на печь, помогали просушить одежду.

Так Катя и попала в чуть покосившуюся избу Софьи. Эта женщина в Козьих Кочах проживала свой девятый десяток. Седые волосы толстой косой доставали до пояса, широкий нос с горбинкой и бельмо на левом глазу делали ее образ зловещим. Почти колдовским. Но когда та увидела промокшую и абсолютно счастливую Смоль на пороге, широкая теплая улыбка с небольшой щербинкой между передними зубами изменила ее образ, разукрасила.

Старушка распахнула двери, не задумываясь. Угостила самым вкусным в жизни Смоль липовым чаем, а узнав, что именно хотела узнать студентка, хитро затянула ее в собственную работу. Не скрываясь, на столе гордым господином стоял диктофон, бабка Софья, добросовестно выполняя условия их сделки, говорила не спеша, но невероятно складно, упираясь локтями в столешницу и склоняя к нему голову. Было видно, что рассказывать женщине нравилось, в здоровом глазу плясали шаловливые бесята, пока та морщила нос, припоминая детали. А Смоль сидела, глупо открыв рот, сучила восковые свечи и восхищенно выдыхала.

За первые свечки ей стало неловко. Она долго и озадаченно смотрела на толстые, словно бочки, неказистые кусочки с торчащим из воска фитилем. Но Софья с коротким смешком поставила их на противень у окна – к своим, аккуратным и ровным. Застывать. Через пару «бочек» Катя приловчилась, мягкий подтопленный пчелиный воск из миски ложился на натянутый между двумя толстыми дощечками фитиль ровно и гладко. Громко щелкали ножницы, обрезая готовые свечи. И натягивался новый фитиль. Армия свечек у окошка росла, рассказ лился мягким журчанием ручья:

«В древние времена, когда мир был еще молод, а прадеды наших прадедов бегали малыми детьми по этой земле, в местах этих хозяйствовали древние змеиные боги. Тело одного из них и стало Уральскими горами. Был он жаден до богатств и славы, желал преклонения каждого живого существа перед собою. И тогда Великий полоз решил опутать собою всю землю, чтобы мощь его смог увидеть каждый. Однако на пути своем уткнулся в Северный Ледовитый океан и заледенел. Тело его превратилось в горные хребты, мощь его обратилась золотыми жилами, а потомки его научились жить среди людей. Сколько отмерено жизни каждому змеиному королю, мне неведомо, но мать моя видела того самого, что живет и ныне. Странный народ эти короли, но сильный. И настолько глубока его сила, что ни одна из существующих ныне змей не может дать великому полозу потомства. Вот и вынужден он каждый год отправлять сватов к человеческим невестам – заползут змейки за порог и оставят дар – золотое колечко с самоцветами. А возьмет девка по глупости или алчности, обратного пути уже не будет, придется в змеиное царство невестой идти. Ох и много ж молодух перевел у нас царь, плакали они, наряжались в белые сарафаны, шли на погибель. Отчего ж он каждый год новую искал? Может, чахнут под землею и мрут, словно бабочки без света, а может, сына родить не выходит, и он своею дланью их жизнь прекращает? Верно я говорю, странный змей… Что-то чует он в людских сердцах, на что-то опирается. Иной раз встретишь его в лесу или у болот, голову низенько согнешь, а он стоит, молчит, усмехается. Кому-то жилу золотую покажет, расскажет о россыпи драгоценных камней, что найти в подгорье можно. А кто-то из леса уже не воротится, есть у него невеста иль нет, мужчина или женщина. Да, девка, суров змей, но справедлив. А жестокость его страшнее мук ада. Не знает он человеческой боли, не принимает и не понимает, оттого мы ему что игрушки. Покажи гнилое нутро, и он уничтожит, по лоскутку искромсает и с досадой заигравшегося ребенка выкинет».

Смоль спросила тогда, а что будет, если кольцо взять, да потом выбросить? Отказаться от змеева предложения? Бабка засмеялась. Громко, безудержно, как смеются над маленьким наивным дитем, спрашивающим, куда с неба падает солнце.

«Не знает змей отказа, девка. В кольце его великая сила заложена, что вплетается в судьбу крепко-накрепко. Девицы после этого змейками обращаться могут, как же иначе им в мир полоза пробраться? Легенда гласила, что девка, которую полоз выберет среди людей в качестве своей невесты, станет носительницей особых волшебных даров и сможет призывать дождь, уживаться с дикими животными и разбираться в знахарстве. Посмей она ему отказать – станет лампой для голодных слепых душ, стянется к ней вся нечисть в округе. Разве ж выживет? А колечко на следующий год к другой перейдет, сговорчивой да понятливой».

Эта легенда запала Кате в душу. Было в ней что-то глубокое и тоскливое, живое. Когда она сказала ребятам о своем выборе, умиленный Елизаров назвал ее безнадежным романтиком. Когда Саша поддержал и выбрал схожую легенду – о Малахитнице, хозяйке медной горы, Славик назвал его хитрожопым жуком, планирующим играть на чувствах бедной женской половины комиссии. И оказался прав – Смоль поняла это, когда увидела на губах Саши жестокую улыбку победителя. Он выбирал эту тему с холодным расчетом – хладнокровно оценивая шансы на то, насколько взволнует работа комиссию. И вот оно, счастливый бонус, Бестужев положил подбородок на ее плечо, щекоча дыханием пряди волос у уха – их темы схожи. Оба существа из легенд искали близкую душу среди людей, оба принимали человеческий образ. Змея и ящерица – невелика разбежка. Скопировать стиль Смоль будет несложным делом, тем более она не была против. Защита их пойдет на разных кафедрах, увидев различие в легендах, дальше преподавательский состав копать не станет.

Определился с темой и Елизаров – его подкупила мощь великана лешего, а рассказ Сони о ее спасении задал нужный настрой. Ребята прослушали его все вместе в тот же вечер, как Смоль поговорила с девушкой. Она косила карим взглядом на распивающих самогон парней, уставившихся на диктофон, словно удавы на одного кролика. Первым ухватился за идею Елизаров, пообещав надавать пинков каждому, кто пикнет что-то против. И теперь он медленно и методично изводил всю деревню дотошными уточнениями, грубо прерывал любые рассказы о другой нечисти, вытряхивая факты лишь о хозяине лесов. Так быстро загоревшийся, Славик пропадал в чужих избах целыми днями, не утруждал себя просушкой насквозь мокрой обуви. Богатырский иммунитет психанул, махнул сдуревшему карьеристу рукой и сдал позиции. Славик слег.

Гаврилова же с темой никак не могла определиться. Она изводила всю команду нытьем вперемешку с проклятиями – Павел и тот успел услышать про Болотника и тут же его застолбил. Надя хмурила тонкие брови и капризно обвиняла присутствующих в своей несостоятельности – всех хозяев разобрали, а ей оставили жалкие огрызки в виде мелкой нечисти. Павел предложил ей уступить, та отказалась. Все продолжала лелеять надежду, что Бестужев уступит тему, которую ей непременно нужно было взять. Тот свою джентльменскую натуру отрицал и уступать найденный материал категорично отказался. У Смоль Гаврилова не спрашивала, прекрасно зная реакцию, а Славик при любом вздохе о его Лешем сразу крутил фиги и грубо хохотал.

Он и сейчас сидел на Катиной печи, громко шмыгал красным забитым носом и довольно скалился, глядя на снующую взад-вперед одногруппницу.

– Не плачь, Гаврилова, на твою жизнь хозяев тоже хватит, про них просто селяне еще не упоминали, но ты-то их знаешь. Пораскинь мозгами, ты же не для красоты их на лекции носила столько лет.

Частые громкие шаги замерли за печкой. И в отверстие между стеной и трубой на них уставились два зло прищуренных зеленых глаза. Лежанка располагалась высоко, ничего ниже глаз они не видели, но и Смоль, и Елизаров расплылись в блаженных улыбках. Воображение дорисовывало знакомо перекошенное обидой и гневом лицо.

– Ты достал меня, Елизаров. Вот ты где уже у меня. – Голова чуть дернулась, но движение руки они так и не увидели. Оставалось лишь додумывать, в какую часть тела она отправила больного Вячеслава путешествовать. Глаза моргнули и исчезли, пока их владелица обошла печь и замерла у лавки, наблюдая за пригревшейся парочкой уже без препятствий. – Какие еще есть? Царя змей Смоль прикарманила, несметные сокровища Малахитницы – это тема Бестужева, ты по лесному хозяину, Павел по болотному.

Перечисляя, она задумчиво загибала пальцы и притоптывала ногой. Видно было, что плодотворная работа других ее раздражала. Собственные пустые листы так и лежали на потрескавшемся подоконнике нетронутыми. На одном из них рука Елизарова неожиданно детально и талантливо нарисовала огромный член, Гаврилова еще не заметила.

Из сочувствующих Наде был лишь очарованный Павел. Его работа двигалась медленнее других. Он привык покупать уже готовые курсовые, а здесь такой неожиданный поворот судьбы. Катя уже сроднилась с его утренними вопросами за столом: «Я титульный оформил верно?», «Нумерация с третьей страницы?», «Кать, а что нужно во введении?» Смоль была терпелива, разжевывала и объясняла. А когда поняла, что дело это долгое и неблагодарное – протянула собственный черновик, предлагая ознакомиться с примером. Когда к работе попыталась подобраться Гаврилова, Елизаров с садистским удовольствием выхватил ее из рук Павла и потребовал спросить официального допуска к информации у Смоль. Удивительно, но выводить других из зоны комфорта он умел превосходно. Чужой злостью и ненавистью Слава упивался и расцветал, словно барышня, услышавшая приятный комплимент. Еще в их первые встречи Катя назвала его энергетическим кровососом и прекратила реагировать на колючие смешки. Наверное, так они и сдружились. По крайней мере, жертвой его нападок она больше не была.

Надя замерла, беззвучно зашевелились широкие губы, повторяя всех главенствующих нечистиков славянского пантеона. Нахмурилась, явно не находя чего-то, чего уже не назвала у своих одногруппников. Долго смотреть на эти страдания Вячеслав не смог. В голосе прорезался такой живой восторг, что перестала слышаться его гнусавость из-за заложенного носа:

– И? Я почти слышу, как в твоей башке скрипят разгоняемые шестеренки.

– И все! Нет больше ничего толкового, Елизаров. Если ты просто побесить меня вздумал, то иди в задницу. Или к этим, в парилку. Может, обратно уже не вернешься…

Тот оскорбленно выдохнул, прижал руки к груди в мнимо разбитом жесте. А голова уже откинулась на Катины коленки. Парень хрипло закашлялся, отворачивая голову вбок, бессовестно зажимая рот наволочкой девчачьей подушки. Смоль подумала, что стоило напомнить себе к вечеру ее постирать. Слабостью иммунитета она не отличалась, но рисковать и потом вот так беспомощно лежать без нормального лечения категорически не хотелось. Возмущенно отобрав свою подушку, Катя закинула ее в отдаленный угол печи. Вячеслава это не смутило. Поднимая на нее взгляд, тот натянуто-нежным голосом замурлыкал:

– Катенька, душенька, может, ты, примерная ученица журфака, заметь, всего-то журфака, не этнографического, знаешь еще царей и божков мифологии?

Она задумчиво прикусила внутреннюю сторону щеки и прищурилась. Вспомнила прабабкины сказки в скошенном домике у озера. Вот они катаются на водяном колесе русалки, вот в бане хихикают мерзкие банники, а под печью шуршит дружелюбный домовой. Все это казалось ненадежным, далеким, ненатуральным. Словно не она слушала эти рассказы темными вечерами, кутаясь в пропахший геранью и все равно облюбованный молью плед. Кате рассказывали многое, но каждый раз, приезжая в город, она неслась навстречу приключениям, своим проблемам и заботам, а сказки память небрежно стирала. И Смоль заговорила, с удивлением осознав: ничего не стерто. Припорошено пылью и прикрыто другими воспоминаниями. Но живо, оно есть.

– Водяной. Может, еще что-то есть, но я далека от мифологии.

Слава хрипло выдохнул и энергично закивал:

– Вот. Далекая Смоль знает. Выходит, ты, Гаврилова, недалекая.

Они увидели, как дернулась Надина голова за секунду до того, как та скривила губы и сморщила нос. Презрительный взгляд окатил обоих с головы до ног. Мог бы – непременно уничтожил бы. Гаврилова поняла свою оплошность. Об этом существе слагалась не одна сказка, им пугали даже городских детей, любящих заскочить в автобус до местного водохранилища. Сколько мультиков, сколько суеверий. Да даже не скажи ей о водяном в этой деревне ровным счетом ничего, Надя сумеет написать достойную работу, никто не поедет в эту глушь проверять, не преувеличены ли факты и существовали ли вообще такие рассказы.

– Недоумок. Чтоб тебе болеть оставшиеся три недели.

– Подавишься. – Блаженно улыбнувшись, Славик закрыл глаза и повернулся на бок, уткнувшись носом в живот Смоль. Та инстинктивно дернулась, втягивая его и пытаясь отстраниться. Но с ног больного и немощного не согнала – пожалела.

Гаврилова бросила последний хмурый взгляд на Елизарова и направилась к окну. Быстро зашуршала ручка по белоснежной бумаге, размашистый почерк уже намечал основные вопросы к деревенским и идеи, которые можно воплотить. Перевернув лист, Надя замерла, какое-то время молча созерцала рисунок, нарекла всех идиотами. Пришлось переписывать все на новый лист, художества Елизарова вместе с первыми набросками улетели в печь, где их жадно сожрал огонь.

Каким бы токсичным ни был Елизаров, он помог. В своей хамоватой манере минимизировал ее причитания и страдания, которые надоели всем в доме. От визгливых криков исчезли даже мыши. А может, все дело было в пушистом черном злодее, которого полюбовно назвали Угольком. Усатый мышиный тиран и сейчас был в доме – развалился по центру стола, изображая из себя предмет интерьера и лениво подергивая хвостом. Гаврилова перестала его гонять, когда тот мстительно начал гадить ей в ботинки. Все это к сведению приняли, поэтому позволяли животному многое. Лучше смахнуть шерсть с одежды или стола, чем полдня оттирать обувь, которая так и будет пахнуть.

Дверь в дом резко распахнулась, ударяясь о косяк с возмущенным скрипом. На пороге появились Павел и Саша – раскрасневшиеся, довольные, оба в небрежно завязанных на бедрах полотенцах. Свесивший голову с печи Елизаров насмешливо присвистнул, в сотый раз за час вытирая кулаком текущий нос:

– Геркулес и его Филоктет. Ну че, пропарились? Стол накрыли? Айда кушать и лечиться, нам еще план походов разрабатывать Курганы, домики, гробики, все как положено, как мне нравится.

Слава проворной белкой соскочил с печи и рванул к двери, на ходу потирая руки. Улыбаясь, спустилась следом Смоль, подхватывая подготовленные мыльные принадлежности и длинное мягкое полотенце. Когда она выходила через двери, сзади послышался возмущенный голос Павла:

– Я не понял, это он сейчас меня жирным недорослем с рогами и копытами назвал? Тот пузатый уродец из мультика?

Кате пришлось закусить внутренний угол губы, чтобы сдержать улыбку.

А Бестужев окаменел. Он сходил с ума, не понимая, как выдернуть из себя чувства. Откуда это проросло? Мысли, сны, фантазии. Все сводилось к проклятой Смоль, он начинал ощущать себя загнанным в ловушку зверем. Анализировал, пытался понять, как его равнодушие превратилось в манию? Потому что по-иному это назвать было невозможно. Заглядывая в карие глаза, Саша видел все ту же влюбленную смущенную девчонку, способную шагнуть к пропасти, если он попросит. Но теперь этот медовый взгляд все туже затягивал на шее удавку, сжимал, глушил. Бестужев всегда старательно не помнил заплаканные глаза, когда очередная «из» жалась к его боку, поглаживая через тонкую ткань рубашки пылающими пальцами. Его абсолютно не волновали ее заботы. Но теперь мысли о Катерине выбивали любые другие. То ли соль, то ли лед, что-то заполнило его доверху – мучительно, болезненно, до агонии. Саша все чаще ловил себя на мысли о том, что ему жизненно необходимо требовательно зарыться рукой в короткую стрижку, оттягивая голову назад, обнажая шею. Он почти чувствовал вкус ее кожи на языке. И это поднимало волосы на загривке.

Нежный плод, но давно уже не запретный, тот, о котором он так рьяно мечтал. Годами выстроенная стена из разумных доводов качалась и хрустела кирпичной крошкой. Видят боги, когда Смоль забегала в дом из-под проливного дождя, со сбитым дыханием, искрящимися глазами и влажными каплями, скользящими по коже, он почти терял контроль. Следил за влажными дорожками от дождевой воды и мысленно скользил по ним языком, повторяя путь. Жадно, прикусывая солоноватую кожу, оставляя следы. Представлял, как берет ее прямо там, на столе, не обращая внимания на сидящих в углах одногруппников.

И сейчас Катя прошла мимо, лишь случайно мазнув краем руки по его бедру. В живот ударила горячая судорога. Твою мать.

– Иди, Павел, я догоню.

Саша дождался, пока за Одоевским захлопнется дверь, прошел к печи и, закрыв глаза, прижался к горячему кирпичу лбом. Вдох, выдох, размеренно, пытаясь успокоить гул крови в ушах. Он уже горел – не из-за жара печки, которой касался, и не из-за парилки, из которой выскочил пару минут назад, нет – Бестужев горел изнутри. А под веками ярко пылал образ Смоль, скользящей влажным языком по своей нижней губе, дразнящей, обнаженной.

Он понял, что обречен, что это никогда не закончится, когда со вздохом отвращения к самому себе дернул с бедер полотенце. Рука легла на член, пальцы дернулись, проводя по горячей коже. И ее образ в темноте ожил, опустился на колени перед ним, лукаво улыбаясь манящими губами. Прямо перед ним, у его ног. Безумие.

Саша почти почувствовал, как любопытные губы скользят по низу живота, оставляя влажные дорожки. Опускаются к паху. Она помедлит, совсем немного, замрет, в нерешительности кусая губы. Они приоткроются, а влажный язык станет дразняще выписывать по головке члена крохотные круги.

Он рычит, низко, обреченно. Рука на члене начинает двигаться быстрее, перед глазами искрят белые мурашки, но ее он видит так живо, слишком. Задыхаясь, пока импульсы удовольствия бьют по нервам, сжимая низ живота в горячих волнах. Влажно, горячо, воображение так четко рисовало, как она обхватила бы губами головку, начиная скольжение вниз, помогая себе подрагивающей от возбуждения рукой. И одна мысль об этом, четко представленная картинка заставила его с хрипом дернуться, задыхаясь и кончая. Пока нутро выворачивало наизнанку в почти болезненных спазмах. Саша дернул рукой еще несколько раз и затих, не решаясь открыть глаз.

Смоль томно облизывает губы, растягивая в улыбке, а он проводит по ним пальцем.

К дьяволу.

Он словно малолетка, дрочащий в ту же секунду, как подворачивалась возможность. И на кого? Кто стал той самой манией, от которой крыша плавно кренилась набок? Бестужев засмеялся. Надтреснуто, издевательски, пытаясь выровнять сбитое дыхание.

Как долго продержится барьер осознанности и что он сделает, когда тот рухнет?

Уже третью ночь Саша слушал ее мерное дыхание на печи, а демоны выламывали позвоночник. С сочным хрустом, в крошево. Он приподнимался на локтях и щурил глаза, прислушиваясь к тихому дому. Двое за толстой дверью, они ничего не услышат. Короб Елизарова за печью, сон настолько глубокий, что утром его будил лишь запах пищи или пинки. А Смоль вот она, совсем рядом. Его лавка стояла впритык к печи, и в лунном свете, льющемся через окно, он четко видел ее тонкую кисть, свисающую с лежанки. Просто подняться и залезть – два коротких этапа.

Он заставлял себя терпеть, закрывал глаза и вызывал в себе злобу. Чистую, плавящую злость на эту неожиданную прихоть. Он умирал сотню раз, сотню раз за одну только ночь представляя ее под собой, на себе…

Саша открыл глаза, равнодушно оттолкнулся от печи, вытирая руки о перепачканное полотенце. Он не зайдет в баню, не сейчас. Потому что там Смоль в этом ультракоротком просвечивающем полотенце. Садясь на лавку, Бестужев снова засмеялся, зарылся руками в волосы, сжимая в кулаки. А под закрытыми веками Смоль улыбалась, он проводил пальцами по ее губам.

Глава 7

Болото ей снилось. Мрачное, живое, оно тянуло к ней коряги из-под грязной воды и прятало в туманах что-то необъятно страшное. О, Смоль чуяла это собственным загривком – от подступающих волн ужаса мутило, желудок сжимался в спазме, а ноги поглощала топь, пока горящие глаза следили за нею. Из-под воды, за тонкими, свернутыми в мучительной судороге деревьями, в высоких кустах рогозника. Любое движение заставляло болото жадно сжимать свои объятия, тянуть старательнее. С ненасытной жаждой, с которой мужчина протягивает свои руки к любовнице, оно тащило ее вниз. И когда ее плечи скрылись в мутной вязкой топи, монстры начали выходить на свет.

После ночного кошмара собиралась Катя рассеянно. Дважды забывала консервы и воду на столе, не могла найти камеру, которая уже болталась на шее. И это было вполне естественно – она не любитель походов. Мысли отстраненно путались в клубок и были далеки от сборов. Чаще всего в них фигурировали коварная топь и собственная беззащитность. Идти туда было наивно и глупо, но она верила в лучшее. Когда Славик нетерпеливо выпихивал ее за двери, клятвенно пообещав поделиться носками, если Смоль промочит ноги, пути назад уже не было.

На уговоренном месте за деревней, где узкая тропинка нещадно зарастала бурьяном, их встретил деревенский мальчишка восьми лет. Кудрявый, конопатый, очаровательно растягивающий рот в улыбке, которой недоставало двух передних резцов. Он беспечно лузгал семечки и воровато пригибался. Когда Алеша заметил их – почти по-взрослому облегченно выдохнул, словно их прибытие сняло с плеч невыносимо тяжкий груз. Протянул руку с грязными обломанными ногтями, торопливо пошевелил пальцами:

– Плату вперед.

Одоевский возмущенно причмокнул пухлыми губами, цокнул языком. Но сторублевую купюру протянул – ее тут же смяли детские пальчики. Этот мальчишка – единственный шанс пробраться к ведьминым курганам, их билет к хорошим снимкам. И билет этот оказался невероятно дешевым. Удивительно. Они никак не могли подумать, что поиск проводника сожрет еще несколько дней. А может, оно и к лучшему? Выходили ребята с рассветом.

Деревенские южного болота побаивались. Да, именно оно вело к соседнему селу напрямик, полдня пути без крюка, и уже пьешь терпкий чай из чужого самовара. Но если припирала нужда, люди предпочитали идти в обход – через лес и узкое болотце, насквозь проросшее ягодными кустарниками. К ведьминой топи не желали даже указывать путь. Молодые передергивали плечами и сетовали на занятость, пожилые радикально обзывали ребят дурнями и гнали прочь. Даже миролюбивая и снисходительная бабка Софья скрутила перед носом Елизарова внушительный кукиш.

«Я вам дорожку до затопок показать могу, где деревенские клюкву собирают. А туда, куда ты хочешь, сынок, нога наших не ступит. Хватит с нас смертей. Не за вас, дурней, за себя боязно. Чай, притянете какую напасть с ведьминских курганов, и забывай, что стояла тут деревушка Козьи Кочи. И сами не ходите, потопитесь. Девка, тебе фотографии были нужны? Так у «клюквенника» и наделай, там тоже болото. Не такое опасное, но болото».

Но чуму под фамилией Елизаров уже было не остановить. С видом демона-искусителя он сновал за нею следом, подкидывал в голову Смоль идеи для фотографий. Искрил гениальными вступлениями и подписями, яркими заголовками. Распевал соловьем, как замечательно было бы получить фотографии ведьминых курганов.

И она согласилась. Молча собрала портфель, сосредоточенно примерилась к высеченному из дубовой ветки длинному шесту, затянула покрепче шнурки ботинок. На ее шее устроилась камера, на его – компас. Компас и длинные палки значительно упрощали путешествие. Первый не позволял заплутать в бескрайних болотах, вторые – не упасть в бочаг[6] и не увязнуть в трясине.

Их проводник какое-то время сосредоточенно изучал купюру, задрав над головой и всматриваясь в водяные знаки. Убедившись, что она подлинная – положил в карман грязно-салатовой куртки и застегнул для надежности.

– Ну, что стоим, идемте, дяди, тети.

Усмехаясь и переглядываясь, студенты пошли следом.

Сама Катя не смогла бы приметить узкую тропинку за цепью домов. Нехоженная, та оставалась едва заметной среди бурьяна из крапивы и репейника, рядом грозно топорщились широкие лопухи борщевика. Катерина переставляла ноги механически, не обращала внимания на скачущих по веткам воробьев и посвистывающих малиновок. Голова оказалась забита.

Ее волновало поведение Бестужева.

Пару дней назад, когда ребята растопили баню и накрыли стол, а под настойки пошло неспешное обсуждение работ, он не пришел. Возвращаясь в дом, Смоль обнаружила раздраженного друга одетым, он сидел над работой и недовольно сжимал челюсть.

Бестужев изменился, и Смоль не понимала, что стало причиной: всегда открытый, харизматичный и уверенный в себе, в последние дни он неожиданно одичал. В голубых глазах появился непонятный ей огонь, черты лица хищно заострились, Саша стал ее сторониться. Не было больше расслабленных разговоров с головой, лежащей на ее коленях, – он игнорировал любые попытки контакта. Сжимал кулаки и задерживал дыхание, пока Катя беспомощно тянулась навстречу:

«В чем моя вина? Что я натворила?»

Она его не узнавала. Тот Саша сейчас шагал бы рядом, чужой – остался в избе вместе с Гавриловой, которой фото были не нужны – ей бы их Смоль не отдала.

– … Мамке только моей не говори, дядь Слав, она мне уши надерет. А я-то что? Только к болоту вас выведу, сам-то ни-ни. Ты вот смеешься, а там страшно, приезжал к нам какой-то ыколог со своей группой. Дык он там и остался, не нашли. – Алеша простодушно пожал плечами, подпрыгивая по тропинке молодым зайцем. Смерть для него была пустым звуком, оттого речи мальца казались легкими и беспечными. Судьба погибшего мужчины ребенка не волновала.

А Катю эта новость насторожила, она вклинилась в разговор:

– Он будет молчать, Леша. А что его группа говорила? Неужели опытные экологи смогли допустить такой несчастный случай?

Спина Павла впереди напряглась, он тоже прислушался к болтовне ребенка.

– А что они скажут? Говорят, что из-за газов каких-то мерещилось им всякое, вот он в топь и ухнул. Потом приезжало сюда много людей, все выясняли что-то, взрослых спрашивали. Не нашли ничего и обратно поехали. Папка мой говорит, что на кикимор они наткнулись, а те обратно уже не пущают.

– Елизаров, Одоевский, может, ну это все? Давайте не будем заходить? С бережка вид сфотографирую и потом отредактирую, будет мрачнее мрачного.

– Катюха, нет в тебе духа авантюризма. Это же берег болотный, его любой дурак сфотографировать может. А мы курганы найдем, недавно дожди были, вот бы ручку или ножку вымыло – ты представь, какой кадр. – Елизаров мечтательно тянул слова.

Она представила. Замутило.

Группа прошла совсем немного, когда мальчишка замер на месте и неловко переступил с ноги на ногу. С хлюпаньем вытер нос рукавом. Больной Славик тут же это движение продублировал, вызывая у Кати и Павла широкие усмешки.

Большой ребенок. По-другому не скажешь.

Они быстро поняли, что стало причиной этой заминки – глядя над головой Алеши, каждый из них видел болото. Исчез уверенный и юркий балабол, перед ними стоял испуганный ребенок, переминался с ноги на ногу. И все время косил испуганными серыми глазами на мертвенно-тихую водную гладь, блестящую в еще мелких лужицах впереди. Было сразу видно – отпустят, и он задаст стрекача.

По словам его бабки, идти нужно было с три версты, а там и курганы покажутся. Когда Славик уточнил, как их узнать, Алеша лишь стрельнул в него глазами из-подо лба и бросил не по возрасту серьезное: «Их ни с чем не спутаете».

Болото встретило их негостеприимно. Из воды выглядывали редкие, но неожиданно широкие острова с рыжеватым сфагнумом[7] и хлипкими чахлыми деревцами. Под высокими ботинками у всех троих хлюпало. Даже сосны, которым положено подпирать небесный свод, здесь были другими: болезненно кривыми и низкими, с вывернутыми, словно жадные руки, ветвями. У ног стелился редкими клочками утренний туман. То тут, то там выглядывали рахитичные кусты багульника и росянки.

Местами вода казалась кристально чистой – под ней проглядывались длинные коричневые стволы поваленных деревьев. И эта чистота тянула, лукаво блестела под первыми солнечными лучами, придавая мрачному месту таинственности. На какое-то время Смоль замерла. Осмотрелась, неловко поводя плечами, включила фотоаппарат. Щелкнул затвор, и она, словно завороженная, уставилась на экран. Сзади присвистнул Славик:

– Вот эту точно мне скинь. Кажется, что из воды вытянется рука и утащит вниз. Стремное место.

Оно казалось страшным. Виноваты в этом слова мальчишки или нет, но атмосфера вокруг стала тяжелой. Несмотря на высокий писк комаров и шустрых водомерок, в скольжении пускающих рябь по тихой воде. Несмотря на редко пролетающих птиц. Это место казалось неправильным, давящим.

Пустота вокруг не просто существовала, она заполняла внутренности и выбивала мысли из головы. Ребята просто бездумно шагали вперед, ежась от сырости, стараясь дольше задерживать дыхание, чтобы потом сдаться, шумно и жадно втянуть воздух, пропахший гнилью, тиной и сыростью. Мысли о том, что рядом могла быть трясина, давили.

Через тридцать метров в дело пошли шесты – коварные кочки проваливались при нажатии, а кажущиеся ненадежными островки героически стояли под ногами. Не проверь, куда тянешься, и придется вылавливать из болота. Где-то совсем близко закричала выпь, заставляя Катю шарахнуться. Одоевский и вовсе прыгнул куда-то в сторону, с почти девичьим высоким криком оступился и чуть не слетел с тропы. Его нога с громким хлюпаньем ушла по колено в болото за миг до того, как гогочущий Славик успел поймать друга за шкирку. Все истерично просмеялись, и путь продолжился.

Бессмысленный, упрямый, под грустное хлюпанье ботинка Одоевского. Они искали любое упоминание захоронений, любой подходящий холм, который мог оказаться курганом. Когда за спиной лес превратился в далекую точку – часы Славика показали, что шли они третий час. Рюкзаки за спиной стали тяжелее, ноги не желали двигаться дальше.

Смоль в очередной раз проверила лямки, пальцами оттянула их от ноющих плеч с громким выдохом. Вечером будет сеточка кровоподтеков и натертая кожа, не иначе. Изнуренная, она почти убедила себя, что никакие снимки ей не нужны и пора просить ребят возвращаться. Не обязательно в работе упоминать болотных ведьм, рассказывать о страшном месте, в котором они обрели свой покой. Жаль, какая хорошая была бы работа…

Первым сдался Павел – просто замер на середине широкого островка. Постоял, презрительным взглядом огибая бескрайнюю и унылую водную гладь впереди, а затем сел прямо на землю. Принялся расшнуровывать хлюпающий на каждом шагу ботинок. Елизаров прошел еще несколько шагов вперед, но, не услышав за спиной пыхтения, обернулся и вернулся к товарищам. Как раз к моменту, когда Одоевский снял ботинок и стянул мокрый носок, выкручивая на землю.

– Не могу, все. Давайте пожрем?

С ботинка скатилась осиротевшая пиявка, не успевшая добраться до кожи. Славик невозмутимо поставил на нее ногу, послышалось тоскливое «хрусь».

– Тебе, Одоевский, лишь бы пожрать. А как же дух приключений, не чуешь?

– Я тут другое чую, менее привлекательное. – Павел мрачно втянул трепещущими ноздрями воздух и раздраженно скривился, для вида помахивая ладонью у собственного носа. Сбросил с плеч лямки рюкзака, и тот бесшумно упал на мягкую сырую землю. Все присели на корточки.

На мох постелили старый, проеденный мышами плед, который утром нашли в сарае у дома. Катя со стоном стянула с плеч тяжелый рюкзак, поставила на край ткани и опустилась рядом. Болела спина, дрожали сведенные в напряжении ноги. Им нужно было пройти несколько километров – всего ничего. Но каждый метр они преодолевали с боем, природа вскидывалась и бунтовала, здесь живым было не место.

– Это всего лишь сероводород. Мне кажется, тот мальчик не имеет ни малейшего представления о курганах. – Катя потянулась к рюкзаку, достала припасенные консервы и воду. Все задумчиво последовали ее примеру. Никому не хотелось верить, что такую дорогу они прошли напрасно.

Тонкая ткань пледа отсырела почти в ту же секунду, как коснулась влажной земли. К долгому пикнику это совершенно не располагало – еще немного, и мокрыми станут штаны неудавшихся путешественников.

Елизаров свел широкие брови к переносице, нахмурился. Впереди – гладь вод и небольшие островки, на курганы ни малейшего намека. Куда им идти дальше? Решиться на пятый километр вглубь болот? Они не вернутся к дому засветло, а ночевать на сырой земле без подготовки было равносильно смерти. Когда Слава был готов признать собственное поражение, жующий мясо из консервов Павел заговорил:

– А вон там не наши холмики?

Внимательно рассматривающие пустошь впереди, Смоль и Елизаров обернулись, недоверчиво прищурились. Пятнадцать минут назад они проходили узкую косу суши – там, будто издеваясь над студентами и усложняя им путь, влажная почва взрастила на себе юродивые невысокие деревья и широкий, почти непролазный бурьян багульника. Им казалось, что клочок земли там всего ничего, уже через десять минут ребята снова ступили на безжизненные почвы, не озаботившись осмотром островка.

Коса оказалась куда длиннее, к западу она расширялась, деревья на ней упрочнялись, начали расти неожиданно ввысь. Что отвело их глаза от этого места?

Там, где коса превратилась в широкий остров, вырывающий клок болота зеленым росчерком, они увидели первый холм, зловещим пятном выбивающийся над общими просторами. На нем не росло ничего, не было даже привычного мха. Бурая земля, возвышающаяся на метр, может, немного больше.

Славик расхохотался – громогласно, победно. Вскочил, задевая сидящих рядом ребят. С рук Одоевского вылетела банка из-под консервов, и он с молчаливым возмущением пнул ее остатки в воду. Из-под воды совсем рядом с тонущим мясом всплыл огромный пузырь воздуха, угрюмо булькнул. Павел молниеносно ретировался за Славика, приложившего козырьком руку ко лбу, чтобы лучше разглядеть курган.

– Вот где спрятался, сукин сын. Почти проморгали. Поели? Нет? А пофиг, поднимаемся. – Он вырвал из рук полноватого сокурсника другие консервы, к которым тот рассеянно примеривался, швырнул обратно в открытый рюкзак. Катерина почти успела подняться, когда широкие руки взяли ее под мышки и нетерпеливо дернули вверх, ставя на землю.

У Елизарова снова появился живой энтузиазм. Он едва не пританцовывал на месте, как щенок, которого не успели вовремя выгулять хозяева. Резкими, почти злыми рывками вбивал шест в место, куда хотел ступить. И если тот неожиданно проваливался – клял болото крепкими матами. Почти у цели. И как здорово, что цель эта оказалась на пути домой. Не вращай Павел головой, и они так глупо прошли бы мимо.

Курган встретил студентов холодом. Не сыростью болота и его прохладой, нет, настоящим холодом. Будто температура вокруг него падала на несколько градусов – приметив это, Смоль пару раз отходила и возвращалась обратно. Потирая руки, чтобы отогреть озябшие пальцы.

Под объективом он казался еще ужаснее – пробивал темным контрастом. Катя убедилась несколько раз, что кадры и ракурсы верно подобраны. Опустившись на корточки, сделала еще один снимок, в котором холм мрачно упирался в своды серого, затянутого тучами неба. По спине бегали мурашки, покрывая тело гусиной кожей. Павел терся рядом, подходить вплотную к насыпи он не решался, по нему было видно – суеверно трусил.

А вот Славик смело приблизился к самому краю, присел на корточки, громко хрустнув коленными суставами, закашлялся и сплюнул мокроту прямо на сырую землю.

– Бааа, прикол, тут даже чахлого кустика не растет. Чем-то посыпали, наверное?

– Не посыпали. – Смоль подошла ближе и наклонилась, взяла влажный комок, растирая между пальцами, принюхалась. – Земля как земля. Понять не могу.

Было в ней что-то странное. Это что-то трусливо скреблось, пытаясь забраться под ребра и согреться. Земля не пахла болотом, химикатами или йодом, если бы ее обработали солью. Она пахла гнилью, удушающим и давящим смрадом склепа. Катя тут же отошла, роясь чистой рукой в рюкзаке – где-то она видела влажные салфетки. Отмыться захотелось целиком.

– Может, трупный яд травит? Как они умудрялись хоронить их в курганах? У ведьм что, коллективный почин был? Или, может, их жгли?

– Софья сказала, что такую насыпь над всеми делали. Над каждой, которую клали лицом вниз. Чтоб не выбралась. – Она мельком оторвала сосредоточенный взгляд от рюкзака и вернула его к Славику. Тот обходил небольшой курган кругами и сосредоточенно морщил нос, о чем-то размышляя. Дойдя до замерших товарищей, усмехнулся, тыча пальцем в сторону Павла.

– Ты погляди, этот человек снова жрет. Закрой хлеборезку, Одоевский, присоединяйся к дискуссии.

Одоевский бросил на него хмурый голодный взгляд, но есть не перестал – перевесил портфель на живот и теперь методично вытаскивал из развязанного пакета маринованные баклажаны, заедая облюбованной говяжьей консервой. Из-за набитого рта они едва смогли разобрать слова:

– А что мне? Я слушаю.

– Обжора. Слушай, а если мы копнем? Земля вон какая рыхлая. Вернемся завтра с лопатами, какие фотки Катюха нам наделает.

Она слушала их краем уха, взгляд притягивали деревья в глубине островка – Смоль была абсолютно уверена, что видела там шевеление. Что-то мелкое и рыжее, она заметила блеск глаз-бусин. И это что-то подстегнуло любопытство. Какая живность обитала в болотистой местности? Кругом топь. Это явно была не птица. Неужели они были не правы, и коса расширялась до полноценного острова со своей экосистемой? Она уже представила снимок очаровательного лопоухого зайца за корягой, может, кого покрупнее? Катя сняла шлейку фотоаппарата с шеи и направилась к деревьям, за спиной разговор переходил на возмущенные ноты.

– Ты совсем поехал? Это ж незаконно, эксу… эксту…

– Эксгумация. Это ненормально, Славик, я на такое не пойду. И фотографировать не буду. Их нельзя трогать. Это же тела, понимаешь? После смерти они должны найти… Покой? Я отойду на пару минут. – Бросив напоследок взгляд на мальчишек, Смоль нырнула за первые деревья. Вслед неслись лишь их голоса:

– Я с тобой, погодь.

– Вот дурака кусок! Дама в кустики хочет отойти, а ты следом. Не насмотрелся у Гавриловой? Катюха направо, а мы налево. Облегчимся и пробежимся по острову, может, еще что найдем крутое.

Тяжелые ветки елей с шелестом захлопнули пространство за спиной, и Смоль погрузилась в сумрак. Низкие деревья оказались на удивление плотно стоящими – через невысокие кроны свет пробивался с тяжелым боем. Солнечные пятна плясали на зеленых полянках, окруженных хищной росянкой, то тут, то там игриво блестели зеленые листья кустиков голубики. Это место не выглядело враждебно настроенным к вторгшимся людям. Оно казалось безопасным.

Встретился еще один курган – и вновь он был лишен растений, лишь голая земля. Будто закапывали ведьму совсем недавно. И это поражало. На очередных снимках не было видно болота, но они оказались не менее мрачными и пугающими. Грязно-коричневая насыпь в центре кадра будто насильно тянула все внимание на себя, в тревоге сжимало грудную клетку.

Ветки слева зазывно зашуршали, мелкой рябью пошел стоящий недалеко кустарник. Катя зашагала в ту сторону, руки сжимали фотоаппарат, готовые в любой момент сделать кадр.

И вода заглушила все звуки.

Она не успела понять, как и что произошло. Просто в какой-то момент под ногой не оказалось земли, руки нелепо взмахнули, стараясь найти равновесие. Улетела куда-то в сторону драгоценная камера. Катя ушла под воду с головой. Резко, инстинктивно зажимая веки и задерживая дыхание. Холод пробил до костей, парализовал тело. Она почувствовала, как болезненно судорога вывернула левую икру, выбивая под закрытыми веками искры.

Утонет, она не сможет выкарабкаться. Смоль не могла понять, почему руки касались земли вокруг. Неужели яма может быть настолько узкой? Затопленный колодец, в котором она не сумеет развернуться. Обуянная животным страхом, Смоль распахнула глаза. И не увидела ничего – мутная вода не позволяла понять, где она находится, где дно, где верх. Но бочаг оказался шире. Резкий обрыв, у которого Катерина шагнула, разрастался широкой и глубокой ямой метра на два. Осталось лишь пересилить себя, забыть про сведенную ногу и попытаться найти верх.

Воздух. Перед глазами начали проплывать мушки, и Смоль поспешно выдохнула. С радостью следя за поднимающимися пузырьками воздуха, неловко заработала руками и здоровой ногой, поднимаясь вверх.

Катя была уверена, что почти достигла цели, когда ботинок за что-то зацепился, а костяшку лодыжки сильно царапнуло. Судорога тут же отпустила. Не отпускало лишь это нечто. Ей пришлось вновь вернуться вглубь, в темноту, в которой не разобрать ничего. Свернувшись клубком, она потянулась к ботинку, собираясь выдернуть ногу.

Остатки сил исчезли, растворились в беззвучном крике вместе с последними пузырями воздуха. Она умрет здесь. На нее смотрели ввалившиеся глазницы, ногу сжимала чужая рука. Темно-коричневая, иссохшая и морщинистая, она цеплялась ногтями за край ботинка и царапала лодыжку неестественно вывернутым мизинцем с длинным обломанным ногтем. Широко раскрытый рот с удивительно белым ровным рядом зубов, запавшие щеки, клочья коротко стриженных, вяло проплывающих мимо волос. Изо рта медленно, но неумолимо появились хелицеры[8], за ними, вытягивая толстое тело паука серебрянки, поползли остальные конечности. И держащая ногу тварь улыбнулась. Зубы громко щелкнули за широким брюхом. А затем медленно, неумолимо медленно коричневые обрывки губ начали растягиваться в улыбке.

Сердце ударило по ушным перепонкам, в судорожном всхлипе в легкие хлынула вода. И Смоль поняла, что тьма заволакивает ее. Последнее, что оцепеневшее от ужаса сознание успело отметить, – как что-то мощное и скользкое до хруста сжимало ребра.

Если Катя умерла, то почему с ней так жестоки боги? Грудную клетку раздирала на клочки боль. Боль пульсировала в висках, глотке, прыгала алыми пятнами под веками. Толчок, способный сломать ребра. За ним второй. И тело отозвалось само – оно зашлось в надсадном кашле, выплевывая воду, в носоглотке саднило.

Тело рывком повернули набок, ее вырвало. Выворачивало наизнанку и полоскало болотной жижей. Перед глазами стояло тело странного существа и рука на ноге. Если она выбралась, жадное нечто поднялось следом. И Смоль закричала, отбиваясь от алчных когтей, пытаясь проморгать ослепшие глаза. Горло драло от надсадного крика, сердце испуганной птицей выбивалось в ледяной воздух. А существо хватало, оставляя синяки, заламывало руки. И вместо шума воды в ушах, жрущего любые другие звуки, Катя услышала низкий мужской крик. Властный, суровый:

– Успокойся! Тише, я говорю, тише!

Она не могла, ей нужно было освободиться. Сбросить с себя тяжесть, прижимающую к земле. Тяжело дыша, Смоль содрогнулась, крик перешел в рыдания. Еще немножко, и ее снова вырвет на землю. Слова путались, она не была уверена, что их смысл можно донести вообще, но после того, как начала – прижимающие к траве руки отпустили.

– Там… там что-то есть, я видела, оно шевелилось. Как оно может шевелиться? Как человек может так выглядеть?

– Это просто тело. Они долго сохраняются в болоте. Ты просто увидела труп, хватит. – Смоль и не понимала, что собственные руки судорожно цеплялись за траву, оставляя борозды на земле. Грязь забивалась под ногти, мазала пальцы. А ее переворачивали на спину и рывком сажали – как безвольную куклу. Катя сморгнула слезы, зрение начало проясняться.

Рыдания было уже не забить внутрь, Смоль хватала губами воздух и не могла остановиться, тело трясло, наружу рвались истеричные хрипы. Она не могла взять себя в руки – впервые за долгое время Катерине не удавалось совладать с нахлынувшими эмоциями. Затравленный взгляд тянулся к спокойной воде бочага, как она могла его не увидеть? Спаситель с нажимом сжал ее подбородок мокрыми пальцами, заставил отвернуться. Перевести взгляд на себя.

Он сидел рядом на корточках. Слишком близко, нос к носу. Одна рука все еще держала ее подбородок, спокойно поглаживая большим пальцем, вторая упиралась локтем в колено. Наклонившись, он внимательно в нее вглядывался. Длинные тепло-каштановые волосы прилипли к его рукам и спине, оставляли влажные грязные дорожки на высоком, под самое горло, кремовом свитере. Из-под по-девичьи длинных ресниц на нее смотрели насмешливые ореховые глаза. Все его черты были на грани мужественности и женской тонкости, он снисходительно улыбался.

И Смоль укололо сожаление – захотелось, чтобы спокойствие мужчины передавалось воздушно-капельным путем, потому что ее продолжало методично колотить. Страх не отпускал, он выгрызал из нее огромные кровавые куски мяса. Пировал, прокручивая в голове страшную картинку: из обезображенного рта выбирается водный паук, челюсть захлопывается.

– Оно шевелилось, слышишь?! Это был не труп. Стоячая вода. Почему оно шевелилось?

Недовольно поджались губы, изгиб бровей стал выравниваться, когда они неумолимо поползли к переносице. Поглаживающая рука на подбородке исчезла, он тихо и проникновенно заговорил. Успокаивающе.

– Успокойся. Ты сильно испугалась, в таком состоянии и не такое покажется. Снимай. – Последнее слово прозвучало почти жестоким приказом. Мужчина выбросил руку вперед. Ловко, настолько быстро, что избитый животным страхом мозг не успел уловить этого движения. Смоль отшатнулась слишком поздно – едва не опрокинулась на спину, упираясь руками в землю по обе стороны от себя. Незнакомец уже тянул вниз расстегнутую ветровку. Куртка зажала локти, когда он потянулся к пуговицам темно-бордового кардигана.

– Нет… – В ответ лишь мягкий горловой смешок, последняя пуговица подло сдалась, обнажая бледный плоский живот и проступающие ребра. – Нет!

Взору незнакомца предстала голая грудь, тонкие полосы ребер, живот. Смоль не любила носить лифчики, небольшой аккуратной груди они были ни к чему. И сейчас ее предпочтения делали Катю предательски уязвимой. Отшатнувшись, она затравленно зашипела, упала на лопатки, вжимаясь хребтом в сырую землю. Руки не хотели выпутываться из липкой и мокрой ветровки, она неловко прикрыла края кардигана, пытаясь скрыть наготу.

Он без доли заинтересованности скользнул взглядом по представшей картине. Удивленно моргнул, вскинул вверх брови и расхохотался – снисходительно и грубо. Будто одна мысль о надругательстве его дико забавляла.

– Думаешь, я насильник? Тогда зачем откачивал, куда проще заниматься раздеванием бессознательного тела. Ты замерзнешь в этом. Снимай.

Она упрямо мотнула головой. На всплеске адреналина тело не понимало, что весенняя прохлада опасна. Наоборот, Смоль казалось, что она горела, плавилась в вареве из страха, унижения и злости на собственную неосмотрительность. Глядя на нее, он фыркнул, закатил глаза и поднялся с земли. Ее рваное дыхание начинало выравниваться, покусывая напоследок, удалялся страх, оставляя тревожную пустоту.

Катя не находила сил подняться, так и лежала, ощущая, как гадкий сучок впивался в позвонок где-то ниже лопатки. Смотрела на жалкие огрызки неба, которые виднелись через кроны деревьев, и заново училась дышать. Пока его тень не упала на лицо. Мужчина снова оказался слишком близко. И то, что она увидела периферией зрения, заставило резко повернуть лицо, распахивая губы в немом изумлении. Он был обнажен по пояс.

Высокий, поджарый, под неожиданно смуглой кожей проступали литые изгибы мышц, но качком он не казался. Это скорее была изящная красота, хищная и стройная. Незнакомец швырнул свой свитер ей на лицо, а сам развернулся и принялся убирать мокрые волосы в косу. Почувствовав взгляд, повернул голову и снова засмеялся.

– Ты смотришь так, что теперь мне нужно нервничать?

– А, прости… И спасибо. Я Катя. – Она покраснела до корней волос, но взгляд от широкой спины с ямочками на пояснице отвела нехотя. Собственная одежда сдиралась тяжело. Слишком увлеченная этим занятием, Смоль не заметила, как поменялся взгляд мужчины, усевшегося на траву рядом. Неспешно скользил по аккуратной груди, углублению пупка и мурашкам на светлой коже. О чем-то размышляя, он откинулся на вытянутые руки и сосредоточенно щурил глаза.

– Щек.

Его свитер был огромным, теплым и пах осенней листвой. Мерно выстукивая зубами трель, Смоль взялась за штаны. Уж лучше быть голой, чем в мокрой остывающей ткани. Как нельзя кстати вспомнилось, что она взяла не только теплые носки на смену, но и колготки. Надев одно на другое, будет не так зябко. Жаль, что о потере обуви Катя не подумала. Босиком идти будет слишком сложно. Бросив косой взгляд на коротко представившегося спасителя, она по-мужски протянула ему руку.

И мужчину это снова позабавило. Открыто улыбаясь, он слегка сжал ее пальцы, тряхнул пару раз и выпустил. А Смоль плюхнулась со спущенными штанами рядом, принялась развязывать одинокий ботинок. Второй оставался где-то в воде, и с ним она легко простилась. Это меньшая из возможных сегодняшних потерь.

– Ты местный? Ни разу тебя не видела.

– Можно сказать и так. Я живу недалеко.

– Соседняя деревня? – Катерина запнулась, поднимая на него голову. Говорил Щек нехотя, будто отмахиваясь от сыплющихся на него вопросов. А затем перешел в наступление.

– Ага, вроде того. Что ты здесь забыла, девочка Катя?

– Девочка? Посмотри на себя, у нас разница максимум в пять лет. Тогда ты мальчик? – Щек опасно сощурил лукавые глаза, прикусывая губу. Еще немного, и снова обидно рассмеется, она стушевалась и поспешно перевела тему: – Мы хотели посмотреть на курганы. Пишем научную работу по славянским мифам и нежити, тут местечко подходящее.

Стянув ботинок, Смоль сдавленно охнула и вскочила – фотоаппарат. Пропади он, и их старания окажутся напрасными. Сегодняшний риск был бы зря. В редкой траве камера нашлась быстро, но дрожащие от волнения пальцы не сразу нажали на кнопку. Какое-то время аппаратура обиженно думала, мигал значок включения. Через пару секунд она решила сжалиться над хозяйкой и показала последний сделанный снимок. Смазанное при падении пространство, косые кусты и непонятное нежно-коричневое пятно на большом сером валуне.

Катя старательно увеличила изображение, пытаясь понять, что это такое. Взгляд нашел валун, осмотрел – на нем было пусто.

– И решили пойти на болота? Без помощи местных? А что было бы, если бы эту нечисть встретили?

Щек оказался за спиной незаметно и совершенно не слышно. Пальцы на камере дрогнули, и Смоль снова едва ее не выронила. Сглотнула вязкую слюну с проклятым привкусом тины и попыталась выдавить из себя смех. Вышло жалко.

– Не выдумывай, ты тоже веришь в эти сказки? Колдовство еще ладно, может быть, но нечисть? Хорошо. Увидь я что-то эдакое, предпочла бы бежать. Погоди, с чего ты взял, что я не местная?

– Ты бы со мной так не говорила. Меня слишком хорошо там знают. – В его голосе Катя услышала неприкрытое самодовольство. Слишком знакомое в исполнении Бестужева. Она понимающе закивала.

– Что, к девчонкам через болота бегал?

Сзади послышался короткий смешок. Неожиданно его голос переменился – вновь стал холодным и задумчивым. Таким голосом мужчина приказывал ей успокоиться, отрезвлял. А Смоль почти поняла, что за смазанное пятно на камне, почти разобралась…

– Тебе пора, Катя, твои проводники волнуются, поторопись.

– Да ладно, они наверняка копаются около кургана, я скоро их догоню. А как ты пойдешь без… – Оборачиваясь, она удивленно подняла брови, осмотрелась по сторонам. Поляна была пуста. Закончила предложение Катя уже в полном одиночестве. – Без свитера.

Когда совсем рядом послышались испуганные окрики, она откликнулась. Задумчиво повесила камеру к себе на шею. Смоль поняла, что пригрелось на валуне. На сером камне свернулась широкими кольцами крупная змея. Шурша кустами и ругаясь, на поляну выкатились Одоевский и Елизаров. Увидев состояние подруги, Славик громко выругался. Быстро обошел груду мокрой одежды, швырнув свой рюкзак ошарашенному Павлу, и подставил подруге свою спину.

– Почки отморозишь. Давай, запрыгивай.

Глава 8

Монотонный сбор сон-травы вводил ее в бессознательное состояние – нагнуться, сорвать, сложить. Действие, поставленное на автомат умело манипулирующей старухой. В последние дни Софья невероятно оживилась – присутствие студентов в деревне позволило ей бессовестно обещать самые невероятные легенды и рассказы. Но за труд.

Один вид нежных фиолетовых цветков на толстой низкой ножке вызывал у Смоль дрему. Работала она прилежно – сорвать, сложить в букет, перевязать алой лентой и в корзину. Потому что таков был их уговор.

Старуха долго хромала к широкой поляне посреди леса, делала частые остановки и старательно терла натруженную, согнутую временем спину. Пока они не вышли к настоящему лугу, усыпанному цветущим прострелом. Катя опустила огромные корзины и разогнулась, принимая у бабки скрученный моток грязных алых лент.

«Ты, девка, дорогу обратно найдешь? Ну и хорошо. Корзины аккуратно при, не растеряй по дороге. Я вас, молодежь, знаю. Да смотри, чтоб сон-трава лепесток к лепестку лежала, не филонь. Я слово свое сдержу, до моровой избушки дорогу покажу, она как раз недалеко, за пригорком».

Старушка какое-то время постояла рядом, внимательно глядя на ее работу. А когда убедилась, что Смоль работала как положено, удовлетворенно причмокнула сморщенными тонкими губами и захромала в обратный путь.

Катя осталась одна, опустилась на поджатые ноги на землю. Скоро наступят майские дни, и, будто готовясь к ним, холодная дождливая погода переменилась – защебетали на каждой ветке птицы, ожили юркие и мерзкие насекомые, первые сумасшедшие бабочки расправили крылья. Некоторые порхали и сейчас, присаживались на нежные лепестки цветов и вновь взлетали, кружились в танце.

А она исправно рвала и вязала, складывала в лукошко, прикрывала небесно-голубой тряпицей. Мысли были далеко.

В тот день их возвращение с болот было героическим и изрядно затянувшимся. Холод кусал пальцы ног даже через теплые носки, перерывы становились все длиннее, а юмор Елизарова мрачнее. Когда он первый раз покачнулся, ругаясь через плотно стиснутые зубы, Смоль не выдержала – со спором и боем, но слезла со спины, пошла сзади. Ноги подгибались, ступали на что-то острое и колкое, носки отсырели сразу, а сумрак опускался на болото. Подгонял, заставлял делать ошибки, ребята падали на колени.

Вернулись за полночь, дорогу им освещала лишь луна. Уже на подходе к болотам услышали визгливый голос Гавриловой, зовущей Павла. И тогда Кате подумалось, что несносная девчонка все-таки любила Одоевского куда больше денег. Зареванная, с потекшей тушью и широким дрожащим ртом, в лунном свете она напоминала неказистую огромную жабу – зеленый спортивный костюм сочно дополнял образ. Надя ломанулась бы к ним по топи, но Бестужев схватил ее за руки.

Когда они выбрались, Смоль с отвращением отбросила шест, едва не упала. Подхватил Саша. Обдал хриплым горячим дыханием ухо и взял ее на руки. Злые колючие глаза блестели в темноте, делали его образ чужим. В противовес взгляду, он зарылся носом в мокрые, пропахшие тиной волосы и быстро зашагал к дому.

По дороге тихо переговаривался с Вячеславом, тот рассказывал о падении Смоль в бочаг, о кадрах и о предложении раскопать один из курганов и сделать по-настоящему зловещие фотографии. Бестужев не поддержал, молча слушал, лишь пальцы на коже Кати сжались сильнее, когда услышал о бочаге и исчезнувшем спасителе.

Опуская ее в бане, потянулся было к свитеру, но затем отдернул руки и широким шагом направился прочь, громко хлопнув дверью.

Смоль долго тряслась в парилке, пытаясь прогреть замерзшие кости. Каким же было ее удивление, когда вместо отложенного грязного свитера Щека на лавке в предбаннике она нашла собственную одежду. При этом ребята клялись, что мокрую они не забирали. Колготки и носки сиротливо ютились у скамейки, а свитера не было. На его месте, словно издевку, она нашла пару прелых осиновых листьев и сочла это очередной глупой шуткой Гавриловой.

Первое лукошко очень быстро заполнилось, Катя бережно накинула сверху тряпку и перевязала резинкой края – нести несколько корзин сразу, не растеряв содержимого, будет проще. Смоль потянулась ко второй, когда тело ее подвело. То, что ноги затекли, она не почувствовала сразу, онемение ударило по бедрам, когда Катя выпрямила ноги. Пытаясь подавить жалобный стон, принялась растирать кожу. Стало хуже, злые иглы кровожадно вцепились в мясо, и Смоль сдалась, плашмя упала на землю, смеясь в прижатые ко рту ладони. Это чувство оказалось невыносимо мучительным, его было вынести куда сложнее, чем ноющую боль от удара. Если закрыть глаза, точно покажется, что в ноги ядовитыми зубами вцепились маленькие монстры. И рвали, рвали, рвали.

Сладковатый запах растений пьянил, лучи солнца били прямо в глаза, в раскинутые по земле волосы ловко поползли муравьи. Позже, на подходе к избе, она наверняка пожалеет об этих минутах – застудит спину на холодной земле, начнет ощущать невидимые лапки клещей, шныряющих по одежде и коже.

Неожиданно тень заслонила солнце, и Смоль сокрушенно выдохнула:

– Я немножко отдохну и буду дальше работать, бабушка Софья, не обязательно сюда наведываться.

Тень превратилась в силуэт, нависающий сверху. Из-за долгого взгляда на солнце она никак не могла разобрать на контрасте. В легкие уже врывался знакомый запах листвы и дождя, по-девичьи длинная коса скользнула по скуле кончиком хвостика, заставляя потереть пострадавшее от щекотки место. Память признала его раньше, чем глаза смогли разглядеть:

– Щек.

Карие глаза встретились с насмешливыми светло-ореховыми. Здесь, на солнечной поляне, они казались почти желтыми. Как у кота, облюбовавшего их временное жилье. Как у волшебного дракона, стерегущего в горах сокровища.

Он сел не просто близко – ворвался в ее личное пространство, заставляя алеть щеки. Сильные руки уперлись по обе стороны от ее головы, бедро касалось вытянутой ноги, делая мурашки еще болезненнее. Онемение не отпускало. И это вызвало всплеск обреченного веселья, Катя засмеялась, прикрывая алеющее лицо ладонями и отворачивая голову.

Мужчина засмеялся тоже, бархатно, мягко. Этой мягкости в его голосе в прошлую встречу она не слышала.

– Такой реакции на свое присутствие я еще никогда не видел. Не очень приятно.

– Боже мой, прости. Дело не в тебе, у меня ноги сейчас отвалятся. – Щек забавно приподнял брови, заставляя пояснить. – Они замлели.

– Это тебя оправдывает. – Удовлетворенный ответом, он отстранился, а ей стало легче дышать. Смоль почти приподнялась, когда его рука обхватила лодыжку, аккуратно сняла кроссовку и принялась массировать кожу. – Сначала ты ныряешь в бочаги посреди болота, потом сидишь на цветочных полянах. Ты не перестаешь меня поражать многогранностью, девочка Катя.

Монстры немилосердно терзали ногу под его руками, Смоль глухо застонала и заерзала, упала обратно в траву. Зубы сжались на рукаве кофты, и она прикрыла глаза. Мужские пальцы массировали ступню, медленно поднимались выше. Его движения были уверенными и лишенными скованности, будто это в порядке вещей так врываться в чужое пространство и кроить его под себя. Самое страшное – она не была против. Ни когда едва теплые пальцы коснулись коленки, ни когда они поползли по бедру. Щек остановился за мгновение до того, как она напряглась. Будто кожей почуял установленную границу. Дразняще скользнул по наружной стороне бедра, потянулся ко второй ноге. Стало легче. По крайней мере, одна из двух могла сгибаться и не выбивала из нее жалобные стоны боли.

– Это все ради работы. В суровых реалиях я более приземленный человек, легко понять, чего от меня ожидать.

Пальцы на голени замерли, вывели задумчивый круг по штанам, и она, разжав зубы на ткани, виновато улыбнулась. Сложно понять нечеткий бубнеж с закрытым ртом, но он понял. И сейчас задумчиво осмысливал.

– Тогда тебе не стоит возвращаться в те реалии. Это слишком скучно. Как твоя работа связана с этими цветками? Удивительно, местные называют ее сон-травой и используют для лечения бессонниц, помутнения ума. Но не сумей высушить правильно, и красота превратится в яд. Стоит добавить пару цветков в питье, и хрупкий организм сдастся, остановится сердце.

– Удивительные познания, ты меня пугаешь.

Сказала так спокойно и мирно, как самую настоящую ложь. Щек не пугал. Еще тогда, на поляне у бочага, когда ее выворачивало болотной жижей, она поняла, что, не будь его там, все закончилось бы иначе. Спаси ее смелый Елизаров, пойди с ними Бестужев – ее рассудок мог помутиться от произошедшего. Катя слишком долго приходила бы в себя.

Щек будто травил ее спокойствием. Как обухом по голове, когда нельзя проморгаться и мыслить здраво. Вдыхая запах листвы и глядя в желтые глаза, она чувствовала себя опьяненной и размазанной по земле неведомой силой. Этот мужчина так радикально отличался от всех, кого она успела увидеть и узнать, что это притягивало, располагало к себе. В нем она не чувствовала ребенка, спрятанного под кожей взрослого. Он был взрослым и рассудительным по-настоящему. Он был… Правильным? Быстро смекающим и подхватывающим ее мысли.

– Пугаю ли? – Он прекратил массаж, и Смоль с удивлением поняла, что ноги прекратило крутить, они были расслаблены. Хотелось остаться лежать на этой поляне среди цветов навечно. И чтоб рядом сидел этот странный человек. – Мне кажется, тут что-то другое, я подожду, пока ты определишься.

Катя села резким рывком, неловко облизнула пересохшие губы и скрестила расслабленные ноги перед собой. Он скопировал позу, усевшись напротив так, что их колени соприкоснулись. Смоль подумалось, что ему нравился физический контакт. Это одновременно радовало и тревожило, щемило сердце. Слишком беспечно, она не могла проанализировать свое состояние, это была не симпатия, что-то неясное. Катя слишком быстро начала чувствовать себя в своей тарелке рядом с чужим. А он прибивал немигающим желтым взглядом к месту. Заставлял заторможенно сморгнуть, встряхивая головой и ошарашенно смеясь.

Над собой, своим поведением и глупостью, которую она так не любила в наивных девчонках.

– На меня твой магнетизм не действует, Щек. Я прекрасно знаю таких парней, по месяцам девушек меняете как перчатки. Я использованной быть не желаю, ищи себе добычу среди деревенских.

А внутри сжалось в комок и скользило огорчение, даже кончик языка пощипывало. Потому что Катя нахально врала. Надеялась, что выглядела при этом правдиво и уверенно. Каменная роковая женщина. Как скала, не склоняющаяся перед ветром. Лгунья, ее жало к нему, как осину. Смоль даже коленок от его ног отнять не хотела, дуя губы в мнимом осуждении.

В голове испуганно бились мысли – царапали черепную коробку и падали вниз дохлыми птицами. Что-то не то, что-то не так, она не могла вспомнить улыбку Бестужева. Ту, за которую готова была продать собственную душу еще пару дней назад. Вспоминала Сашу, а внутри все покрывалось каменной коркой и расходилось трещинами. Катя тонула в золоте чужих глаз – глубоких, сокрушающих волю и суть.

Щек прекрасно это понимал. По нему видно. Заметно по самовлюбленной скептической улыбке, с которой он встречал ее отрицание. А Смоль вязла в этом взгляде, как муха, вляпавшаяся в мед. Вот-вот умрет в избыточной сладости. Это не могло быть так, всему виной что-то постороннее. И она пыталась найти причину.

– Запах травы безобиден? – спросила с глупой надеждой, по-детски.

«Пожалуйста, скажи, что он пьянит. Ну пожалуйста».

Мужчина оставался серьезен, продолжая вглядываться в ее широко распахнутые, испуганные глаза. Мягкий голос почти перешел в чарующий шепот.

– Все, что ты чувствуешь здесь, твое собственное. Трава ни при чем. – Будто сжалившись, он прервал зрительный контакт, окинул задумчивым взглядом поляну. И это действительно отрезвило. – Так что, девочка Катя, расскажи мне больше о своей работе.

– Это? Я собираю цветы для бабушки Софьи, взамен она обещала провести нашу группу к моровой избе. Не хотелось бы блуждать как тогда, на болотах.

– Ерунда, – в голосе Щека послышалась снисходительность, – она приведет вас к пустой, туда все деревенские спокойно малышню водят. Память истории. Выходи сегодня после полуночи из дома, я покажу нужную дорожку. Там вы найдете куда больше интересного, обещаю. Ты изучаешь что-то конкретное?

– Я подумаю над твоим предложением… О, это покажется тебе скучным или смешным. Я выбрала полоза. – Взгляд Щека рывком вернулся к ней, с губ сорвался гортанный мягкий смешок. И от этого удивленного внимания Кате стало неловко. Сейчас высмеет ее выбор, назовет наивно-романтизированным, как это совсем недавно сделала Гаврилова. – Ну, знаешь, легенда о Великом полозе, зме́е, охраняющем злата Уральских гор. Мне нравится, как деревенские передают его справедливость, о нем говорят со страхом, но уважительно.

Смоль попыталась убедить саму себя в том, что к этому мифу ее тянули не тоскливые песни невест, идущих на погибель. Так ли оно было? Она не могла сказать точно. Его вопрос сбил с толка:

– Несмотря на то что он монстр?

– Не смейся, он мне кажется не монстром, скорее местным природным богом. Змей не причиняет вреда просто так, только если заслуживают. С невестами, конечно, двояко выходит, но хочется верить, что для них подразумевается не самый печальный конец.

Мужчина медленно непонимающе сморгнул, рассеянно сорвал близрастущий цветок и задумчиво повертел в пальцах, продолжая гипнотизировать Катю заинтересованным взглядом.

– Это тот, где умирают от тоски по дому?

– Ну, это ведь лучше, чем версия о том, что он убивает девушек только из-за того, что они не могут дать потомства. – Смоль возмущенно фыркнула, голос дрожал.

– А может, он уничтожает их ради собственного удовольствия? Черпает в них свою волшебную силу?

Катя открыла рот, готовая оспорить такое жестокое предположение. Но, не найдя должного аргумента, так же молча сомкнула губы, неуверенно пожимая плечами.

Разве это было бы не разумно, не объясняло бы долгую жизнь коварного змея, требующего каждый год новую невесту? Ей хотелось облагородить, сделать эту легенду чистой, справедливой. Вдохнуть в нее то, чего так недоставало современному миру, – безупречности. Хотелось, чтобы змей был не коварным, а отзывчивым к тому, что его окружает. Чтобы вероломных, алчных до золота людей, ступающих по головам, карала справедливая уверенная рука. Чтобы открытым душой, искренним и добрым сыпалась благодарность самоцветной рудой. Чтобы девушки проживали тот год счастливо, а смерть их была невозмутимой и легкой. Но написать работу Смоль должна была, опираясь на домыслы других. Тех, кому легенда не казалась красивой сказкой, тех, кто считал, что живет в этом по сей день.

Мысль, что где-то в лесах и болотах скользило огромное чешуйчатое тело, что каждую весну распускались и шевелились огромные кольца, пророча очередную гибель для девушки, по-настоящему пугала. Если бы существовал такой мир, наполненный неизвестными богами и монстрами – человечество не осилило бы, оно бы не выжило.

Сказки тянули ее. И в то же время ужасали.

– Ну, наверняка мы сказать не можем. В каждом этносе он будет разным, единого мнения ни по одному вымышленному существу не услышать. Погоди-ка. Я сижу здесь с тобой, болтаю, а как ты здесь вообще оказался? Если ты из Жабок, то путь довольно далекий и не особо полезный. – Смоль подозрительно нахмурила брови, не водил ли ее за нос местный мужчина, которому скучно? Но морщинка на лбу тут же разгладилась, осознание пришло сразу за вопросом. – Ты за своим свитером? Не злись, я потеряла его.

– Я не за ним пришел. – Она уловила в его словах двойное дно. Его длинные пальцы не спеша выполняли работу, которую заставила проделать ее Софья. Щек задумчиво вертел лениво собранный букет в руках, чуть клонил голову вниз, вдыхая мягкий, ненавязчивый аромат, а затем хитро стрелял в нее взглядом над фиолетовыми цветками. – Скажем так, решил сменить на время место проживания. Здесь мне есть где ютиться. Может, наведаешься в гости?

Хитрый прищур стал хищным, рука мужчины потянулась к ее волосам, достала и показала Кате еловую иголку как оправдание. Дыхание предательски замерло. Сердце запнулось, ускорило свое биение и уже галопировало где-то в глотке. Мышка перед громадным удавом. Щек потянулся вперед медленно, позволяя ей отпрянуть или передумать.

Но этот выбор казался Кате лишь видимостью – тело застыло, осталась лишь пульсация сердца на кончике языка и сладкое предвкушение, свернувшее в узел внутренности. Веки опустились, когда его губы мягко коснулись ее. Едва ощутимо замерли, обжигая своим теплом, в легкие ворвалась осень, танцующие на ветру листья и капли дождя. Катя несмело приоткрыла губы навстречу и услышала его довольный выдох, сминающий остатки самообладания, как рука сминает тонкую бумагу.

Поцелуй из нерешительного и мягкого, граничащего с трепетной нежностью, начал переходить в глубокий. Пальцы Щека огладили скулу, спустились ниже, едва ощутимо нажали на подбородок. И она с готовностью приоткрыла рот шире.

Его глухой стон наотмашь ударил по сознанию, пронесся тихой вибрацией по всему телу, и Смоль потянулась вперед. Дрожащие пальцы скользнули по твердым мышцам плеч, шее, пока он рывком усаживал ее на себя. Вбивался в рот уже жадно, отчаянно, скользил, вылизывал нёбо, переплетая их языки.

А Катя гибла. Горела изнутри, растворяясь в касаниях без остатка. Был лишь его язык во рту, врывающийся, опьяняющий, властный. Так, как никогда и никто. Так, как она не осмеливалась даже думать. Были уверенные руки, сжимающие почти до боли ее тазовые кости, не позволяющие соскользнуть с колен. И нехватка воздуха, плавящая легкие.

Его едва заметный толчок к ней навстречу тазом заставил застонать. Прямо в эти губы, сминающие рот. Выгнуться, шире разводя на нем ноги, повторить движение. Мужские руки жадно двинулись в путь, ниже, обхватили ягодицы. Новый хриплый выдох в ее рот свернул узел желания внизу живота. Настолько близко друг к другу, не будь одежды – единое целое. Смоль разваливалась на части, распадалась на молекулы, пока мир вокруг трещал по швам и осыпался.

Щек оторвался от губ, зубы прихватили кожу на нижней челюсти, губы скользили по шее, оставляя за собой влажный след. Господи, она сейчас действительно умрет, такое просто невозможно вынести… Собственный язык скользил по покрасневшей от поцелуев нижней губе, съедал его запах, вкус. Смоль откинула голову и снова заскользила на его коленях, ощущая, как дыхание на шее участилось. Насколько крышесносно он был возбужден.

Пальцы дрожали, когда Катя отстранилась ровно настолько, чтобы потянуть вверх края его свитера. Мало, чертовски мало, разгоревшаяся жажда разрывала изнутри. Впервые ей хотелось ощутить большее.

Щек не выдержал, резким рывком опрокинул ее на лопатки, отстраняясь лишь для того, чтобы сбросить свитер. Опустился сверху, упираясь на локоть, пока вторая рука жадно нырнула под ее кофту, сжимая обнаженную грудь, пальцы нашли горошину соска, сжали. Удовлетворенный рык заставил прогнуться навстречу его касанию, судорожно ловить воздух губами. Между ног стало влажно.

Ни одной мысли, в голове настолько пусто, лишь кроваво-красным набатом по нервам било желание.

Увлеченные, они не услышали широких шагов, переходящих на бег. На поляне они были не одни.

Удар в плечо, настолько сильный, что Щека отбросило на землю, он быстро вскочил. Золото в глазах застыло, сбитое дыхание не желало подчиняться, похоть перерастала в гнев. Катя быстро поднялась с земли, одергивая задранную до груди кофту. Щеки начали гореть.

Бестужев стоял совсем рядом, дышал, как загнанный в ловушку обезумевший зверь, на скулах проступили желваки. Секунда, в которую оба пронзали друг друга обжигающими злостью взглядами. И губы Щека растянулись в убийственно плотоядной улыбке – немой вызов. Саша рванул вперед. Взлетел кулак, Смоль с немым ужасом следила, как тело Щека юркой змеей уходило вбок, он уклонялся. Не добивал, вообще не касался пролетающего мимо Бестужева, и тот по инерции завалился на колено, а затем снова вскочил.

– Бестужев, прекрати! Ты сошел с ума?! – Кате стало страшно. Страх лупил диким ознобом, в котором тряслись руки и сжимало горло. Он не слышал, будто ее не существовало вовсе. Сжимал кулаки и дышал рваными хрипами. Безумно.

– Еще раз я увижу тебя около нее, я убью тебя, понял?

– Саша! – Она скользнула у его бока, пытаясь встать между парнями. Это глупо, совершенно по-детски и не нужно. Щек в молчаливом призыве тянул к ней руку. Поддержка на кончиках протянутых пальцев. Сильный, спокойный даже сейчас. Катя потянулась не к нему, нет – к дарованному спокойствию. Почти коснулась руки, когда рывок за вторую отбросил ее назад. Смоль не сразу поняла – ее от парня отшвырнул Бестужев.

Еловые иглы больно впились в ладони, колени раздавили хрупкие цветки сон-травы, оставляя на джинсах зелено-фиолетовые пятна. В носу начало щипать. Смоль вскинула голову, чтобы увидеть напряженную спину одногруппника, он закрывал ее собою.

Будто Кате нужна была защита от человека, уже единожды спасшего ей жизнь. От единственного, который прямо говорил о своих желаниях, не играя с нею типичными провоцирующими фразами. Выражение лица Щека переменилось. Глаза потемнели, от раздражения дрогнула верхняя губа, обнажая ряд белоснежных зубов с крупноватыми верхними клыками. Еще немного, и припадет к земле опасным хищником, бросится вперед. Захотелось нестись прочь с поляны, на которой два парня теряли свою человечность, разрывая ее душу на жалкие крупные ошметки.

– Я приду, когда захочу. И возьму то, что она позволит взять. – Его голос низкий, пропитанный злостью, чужой. Посылающий бешеную дрожь по жилам и костям, глубоко внутрь. – Подумай о моем предложении, Катя.

Она кивнула. Резко, настолько быстро, что хрустнули шейные позвонки. Зло сморгнула наворачивающиеся слезы. Губы шевелились, выдавливая из сжатой спазмом глотки едва уловимый шепот: «Пожалуйста».

Щек подчинился. Нехотя. На грани беспечной расслабленности подхватил свой свитер и закинул на обнаженное плечо. Бросил последний темный взгляд на Смоль и, развернувшись, пересек поляну.

Плечи Бестужева опустились, он пытался восстановить частое дыхание. Катя поднялась, отряхнула ладони и толкнула его в спину. Сильно, насколько могла. Отчаянно, с ненавистью.

– Кто тебе позволил вмешиваться? Кем ты себя возомнил?

Он обернулся. Сжал губы в узкую полосу и презрительно скривил углы. В глазах не холод, нет. В них гребаная Антарктида без шансов на выживание. Его смешок вышел злым, разочарованным:

– Оказывается, ты дешевка, Смоль, а? Пустила первого встречного к себе в трусы и посмотри где. В лесу, на какой-то замшелой поляне, как животные. Ты мне отвратительна. – Он выплюнул ядовитые слова, нависая над ней. Шаг за шагом прижимая к краю поляны, обжигая концентратом злости.

Обида хлыстом хлестнула по ребрам, и Катя не сдержалась. Резким рывком вскинула руку и ударила ладонью наотмашь по лицу. Чтобы было больно обоим, чтобы отрезвило. Не вышло. Его голова нелепо дернулась вбок, остекленели непонимающие глаза. Пальцы Бестужева медленно потянулись к вспыхнувшей щеке, Смоль стремительно отскочила.

Зашипела разъяренной кошкой, пока Саша с каким-то садистским удовлетворением шевелил челюстью, не сводя с нее глаз.

«Все верно, Бестужев. Услышь меня».

– Не смей, понял? Ты не имеешь абсолютно никакого права говорить мне такие мерзости. Ты, который менял девчонок чаще, чем коты гуляют в марте. – Голос сорвался, закончила предложение Смоль уже охрипшим шепотом. Боль была почти физической, она давила удавкой, заставляя задыхаться. Катя не сразу поняла, что по щекам покатились слезы, покрывающие удивленный образ Бестужева соленой пеленой.

И черт с ним.

Она, разочарованно покачивая головой, развернулась. Ни к чему хорошему этот разговор не приведет. Что это за приступ паршивой ревности? Все время на привязи, у ноги Бестужева, без возможности на личную жизнь. Мягкая запасная подушка Смоль, стало отвратительно от собственной одержимости и покладистости. Сколько раз она сдавалась, не выдирая из себя это до конца? Малейшая боль, и Катя пряталась, баюкала свое израненное и сокровенное в тени угла. А потом снова глядела ему в рот. Идеальному.

Больше никогда…

Рука почти вылетела из сустава, когда Саша дернул ее обратно. Впечатал в дерево, выбивая приглушенный вскрик боли.

Сумасшедший, Бестужев был уверен, что его фаза съехала и уже не вернется обратно.

Потому что ее заплаканное лицо не отталкивало, сводило с ума. Потому что Александр Александрович Бестужев никогда не подбирал за другими объедки. А сейчас не просто брал, готов был скулить от предвкушения, граничащего с ненавистью.

Губы вжались в ее, приоткрытые для очередной лавины ругательств. Зло, вбиваясь до боли, закусывая и всасывая нижнюю. Смоль пахла солью и проклятым уродом, которого звала Щеком. Влажная, мягкая и не для него.

Грубо перехватил ее руки, пытающиеся отпихнуть его плечи, сжал тонкие кисти, приковал к дереву. Катя выгибалась в протесте, сжимала зубы. И его это рвало на куски, выворачивало кровавым месивом. Бестужеву не остановиться, не одуматься. Весь кислород выкачали из воздуха, оставляя только ненавистную Смоль с ее грязным запахом. Не оставалось сил, чтобы отпрянуть, вдохнуть, сказать хоть слово. Приказать ей. Господи. Умолять.

Вспышка боли ослепила, он отшатнулся. Смоль смотрела на него огромными карими глазами и с ужасом вытирала окровавленные губы. Рот наполнил едкий привкус соли, нравится? Заслужил? Саша коснулся нижней губы, и ее пронзило током. Осознание пришло запоздало – прокусила. А ее слезы текли и текли, Смоль дышала, будто вусмерть загнанная кобыла. Еще немного, и рыдания прорвутся наружу.

– Ты не имеешь никакого права поступать так со мной, Бестужев, – зашипела тихо и едко. Когда он сделал шаг вперед, Катя отшатнулась. Громко всхлипнула и сорвалась с места, на ходу подхватывая корзины.

И, видел бог, Саша прикладывал все силы, чтобы не сорваться следом.

Хрипло дышал, сжимая и разжимая кулаки. Когда Бестужев увидел Смоль распластанной под другим, он умер. И продолжал умирать сейчас. Ощущая, как не просто перешагнул грань – перепрыгнул с разбега. А под ногами не оказалось земли – поглощающая пустота.

Он почти дошел до их избы, когда заметил силуэт Чернавы у ее покосившегося низкого домика. Громкий щелчок в голове ударил по мозгам. Пазл сложился.

– Неужели это ты, сука?

Тело рванулось вперед, будто в нем еще были жалкие остатки сил. Будто у него осталась надежда. Неправда, эта дрянь давно бросила Сашу один на один с его жаждой и болью.

В глазах ведьмы полыхал ликующий огонь, она с вызовом подняла подбородок, встречая его ярость насмешкой. И это рвало остатки благоразумия. Бросок вперед, тонкая шея под рукой и удар в дровянку. Такой сильный, что верхние поленья выскочили с положенной груды, та обещала опрокинуться и похоронить под собой их обоих. Плевать.

Чернава ошарашенно моргнула, расцарапывая сжимающую шею руку.

– Убирай. Сейчас же сними всю ту мерзость, что ты на меня навела. Убирай, говорю! – Приподнял за глотку и встряхнул. Клацнули друг о друга ведьмины зубы, голова запрокинулась. И где-то на грани сознания замаячил страх. Страх, что он сейчас просто свернет ей шею.

Голос Чернавы напомнил гадючье шипение, слова перемежались с кашлем:

– Не знать тебе покоя, Бестужев. Коли уважать силу не можешь, не сгибаешься, когда положено – она тебя перемелет. Ни одна девка мира не сумеет унять этот огонь. Пока жива твоя Смоль, маяться тебе на белом свете.

Капкан захлопнулся. Он обречен, а значит, и ведьме жить незачем. Под рукой билась яремная вена – тонкий пульс касался ладони. И неожиданно что-то изменилось – Чернава взяла себя в руки. Удар собственного сердца, за ним другой, и зажало. Скрутило так, что пальцы разжались сами, и Саша плашмя упал на землю, ударился виском о кучу дров, прижимая руки к грудине. Каждый толчок качал не кровь – лаву, плавил вены, пузырился под кожей.

Он зарычал, зарываясь носом в траву, прижимая колени к брюху. Словно побитый жизнью пес. Ведьма упала на колени рядом, зашлась диким кашлем, все терла и терла красные следы на шее. Он надеялся, что она сдохнет раньше. Не срослось.

– Я доберусь до тебя, Чернава. – Бестужев учился дышать заново, но злость позволяла выталкивать слова изнутри. Обещание.

«Убей меня сейчас или исчезни сама, пусть пройдет. Господи, пожалуйста, это просто невозможно вынести».

Она поднялась и закашляла. В голосе больше не было чарующей нежности, он напоминал воронье карканье. Пока клещи на сердце начинали разжиматься, ведьма неспешным шагом похромала к двери.

– А что изменишь, желторотик? Сдохну я, а сила моя дальше пойдет. И понесет вперед твое проклятие. Молись, чтобы Катя твоей оказалась или померла. Коли нет – судьба твоя жалкая и одинокая.

Дверь захлопнулась, скрипнул засов, Саша поднялся на четвереньки. Стылый воздух шевелил взмокшие от пота волосы, бил ими в глаза. А внутри холод. Пожирающее отчаяние разверзло свою пасть и сладко откусывало от него по куску, по сантиметру.

– Нет… – Хриплый шепот, наполненный ужасом.

Дрожащий, перерастающий в глухой обреченный вой. Руки в локтях подогнулись, он снова упал, нищенски скуля в сжатые у висков кулаки. Слезы скользили из углов глаз, обрывались крупными каплями у виска, с носа, падали в траву.

На анализ ситуации не было никаких сил. Голые факты огромными камнями лупили по голове, ломали в крошево кости черепа. Его тяга к Смоль ненормальная. Нормальные настолько не чувствуют. И самое страшное, что это никак не исправить.

Глава 9

Этот день был последним из светлых. Если бы Бестужева спросили, в какой день он захотел бы умереть – Саша выбрал бы этот. Счастливый, яркий, пропитанный беззаботным хохотом Смоль и возмущенными воплями Елизарова.

Если бы Бестужев мог стереть все, что последует дальше, из памяти – он бы, не задумываясь, стер. Перечеркнул толстой темной линией и никогда к этому не возвращался. Потому что после этого дня жизнь разломилась на две части. Во второй Саша находиться не желал, как и что-то помнить. Потому что это не просто ломало – выкручивало и сводило с ума.

Почти на неделю они забыли о походе к моровым избам – шесть светлых солнечных дней.

Елизарову после болот стало значительно хуже, и Смоль решительно взялась за его лечение. Повесила на подвал широченный ржавый замок, одолженный у кого-то из деревенских. Спрятала ключи. Славик бунтовал, требовал народного лечения с перцем и самогоном, а затем заходился в тяжелом кашле и сдавался. На второй день трезвой и мрачной жизни он принялся принимать антибиотик, не забывая втихую рыскать по Катиным вещам в поиске проклятого ключа. Не терял надежду вернуться к загульно-алкогольному образу жизни. А Смоль, словно примерная курица-наседка, кипятила в печи воду и, не имея жалости, парила тому ноги, таскала порошок горчицы, который местные отдавали едва ли не задаром. Ломала ветки малины и заваривала с медом – аптечка их была слишком скудна, от кашля сироп Елизарову не помог. И он плевался, хрипел и вопил, выдергивая ужасающе алые ноги из таза, проклинал несгибаемую Смоль. Катя лишь жала костлявыми плечами и повторяла круг за кругом. На пятый день их разбудил не хриплый заходящийся кашель, а мышкующий кот. Организм Славика вернулся к нормальной работе.

У Бестужева с ней не клеилось – девчонка продолжала стрелять в него настороженным взглядом исподлобья и осуждающе сжимала свои чертовски привлекательные губы, когда он делал шаг вперед. По крайней мере, они прекратили грызться. Временное затишье позволило Саше обдумать западню, в которой он увяз не по глотку – по самую макушку. И происходящее показалось не таким отчаянно ужасным: с кем ему будет проще, как не со Смоль? Может, со временем он сможет усмирить свою жажду, научится забывать про нее. Может, найдет подход к Чернаве, одиноко стоящей под холмом каждый вечер.

Рано или поздно все закончится. Саша окажется в выигрыше в любом случае. Возьмет он Смоль или нет.

Они уедут из этого проклятого места, и все наладится. Образумится.

А пока ребята расстелили широкий плед на песчаном берегу озера. Набрали с собой засолок, варенья и пышного, прямо из печи Беляса, хлеба. Работа на свежем воздухе шла бодрее, они зачитывали отрывки текста друг друга, смеялись, подначивали, исправляли ошибки. Смоль пристроилась на широком стволе растущей над водой ивы, дразняще махала кроссовками в миллиметре от водной глади, но обувь не мочила. В паре метров от них у тростника резвилось семейство выдр – детеныши верещали, цеплялись за пузо матери, проплывающей рядом на спине. Вскарабкивались и игриво кусали ее за щеки. Самка всепрощающе щурилась и прижимала их лапами к себе.

В честь последнего дня их вялотекущей прокрастинации Смоль сжалилась и открыла подвал, позволяя Славику вытянуть трехлитровую банку сливовой настойки. Тело было расслабленно, мир отливал теплыми красками и был к ним открыт, снисходителен. Солнце грело изголодавшуюся по теплу землю.

Саша запрокидывал голову и хохотал, громогласно, пока не начинало саднить горло. Довольный возмущенными воплями Гавриловой, жизнерадостно склабился Славик. И звонко смеялась Смоль, болтая тонкими ногами над водой.

Они еще долго сидели на берегу, подставляли лица мягким солнечным лучам, подкармливали смелых наивных выдрят рыбными консервами в масле. В итоге оставшиеся две недели ребята проведут без рыбы.

Тогда это казалось развеселившейся компании одной из насущных проблем. Тогда…

Вечером изрядно подвыпившая толпа скручивала разбросанные по берегу пожитки, полюбовно убирала исписанные листы в рюкзаки и хихикала. Опьяненные, они готовы были сворачивать горы, Смоль это чувствовала тоже.

Удивительная гармония – ветер трепал волосы, заставляя тонкими лентами плясать на ветру, а солнце тянулось к закату. Красиво.

Она достала камеру и сделала несколько снимков компании. С удовольствием рассмотрела фото на небольшом экране. Заметив ее внимание, подошел ближе Одоевский. Сыто икнул и потер раскрасневшуюся пухлую щеку:

– Катюх, а давай-ка сегодня избушку сфотографируем? Смелости мы уже набрались, – обогнавший их Славик одобрительно хрюкнул, – а ты говорила, что это недалеко. Вот и сгоняем, чтоб больше никуда таскаться не пришлось. Подберем фотографии, немножко посидим над работой и, вуаля, все остальное время гуляй – не хочу. Что скажете?

Смоль неопределенно пожала плечами, перевела рассеянный взгляд на кромку леса.

Может, действительно сходить сейчас и забыть? Не будет страшных избушек, а мрачные места останутся воспоминаниями и тонким почерком на бумаге. В груди перестанет тревожно тянуть. Навязчивая мысль, будто это все – роскошная декорация, яркая акварельная картинка. Намочи водой, и она расползется, обнажит что-то по-настоящему неприглядное.

Мальчишки решили за нее – Павел догнал и по-свойски притянул к себе Гаврилову, Елизаров рысью помчался к дому Софьи, полный щенячьего энтузиазма. Они даже не попытались его догнать – так и направились пошатывающейся компанией к тропинке, ведущей на поляну сон-травы. По словам старухи, морова изба была где-то рядом.

Через пятнадцать минут веселье начало спадать, появлялась досада – неужели Вячеслав не смог договориться? Смог. С пригорка они увидели два приближающихся силуэта. Старуха семенила следом не спеша, Елизаров то и дело возвращался, чтобы посетовать на глубокую старость провожатой. Еще издали студенты услышали ее визгливые проклятия и наречение Славика бесноватым. Может, так оно и было.

А предупреждение Щека вот-вот норовило сбыться. Они были готовы сворачивать горы, идти километры и возвращаться грозными победителями. Вместо этого старуха беспечно усмехнулась и ступила на широко проторенную тропу. Мимо распаханных полей, где смущенно выглядывали ростки пшеницы из мягкой земли, мимо поляны, на которой Катя так старательно собирала цветы, а потом неслась с ними к старухе – обреченная, задыхающаяся.

Ребятам не пришлось углубляться в лес, не было непролазного бурьяна, тропа их не путала. Вела себе прямо, великодушно огибала пышный непролазный малинник и дикую ежевику. Прямо за первыми сосновыми стволами их путешествию настал конец.

Сердце Кати ударило вхолостую и тут же сжалось, начиная трусливо ускорять ритм. Они видели избушку из сказок. Ту самую, в которой положено обитать Бабе-яге – проводнице в таинственную Навь. Высокие шесты, замшелые, поеденные короедами брусья, прогнившая на крыше солома. Дверь была таинственно приоткрыта на два пальца, но из-за тяжести своей вовсе не шевелилась. Ни окон, ни щелей – темнота внутри засасывала. Тоненькая лесенка на толстых шпагатах казалась ненадежной – прутья поела влажность.

Софья удовлетворенно хмыкнула, с хрустом разогнула натруженную спину:

– Уговор я выполнила. Давай, девка, делай свою фотографию, и айда обратно, мне еще скотину покормить надо, из-за вашего маракуши[9] забыла в курятник зайти.

Смоль послушно достала камеру. Первым снимком вышел широкий порог и размазанный силуэт головы Елизарова, заглядывающего в темноту дверного проема. Натужно скрипнули старые проржавевшие петли, потянулась по взбухшему от дождей порогу дверь. Тяжело, будто стараясь не пустить внутрь тех, кому еще не положено. Кто дышал, чье сердце еще билось.

– Баба Софа, а баба Софа, так тут нет никого, что это за морова избушка? – Голос Славы звучал так громко и возмущенно, будто он орал на ухо. Смоль усмехнулась, с удивлением для себя отметила, что в деревянном доме на сваях не жило даже эхо. Место пыталось заглушить все звуки.

Старушка не удивилась, издевательски расхохоталась, бойко семеня обратно по тропинке. В ней не было и толики того страха, с которым она говорила о курганах на болоте. Оно и неудивительно: в пустой избе жили лишь чудом забравшиеся полевые мыши, их помет кучками прятался в углах.

– Дак кто ж вас, голубчиков, к старым моровым избам поведет? Грешно покой почивших нарушать, нечего туда нос совать. Избушку посмотрели? На фотографиях страшно? И ладно с вас. Тем паче ваша красавица мне лишь одну полную корзину принесла. Не моя доброта – искали бы домик сами, куковали.

Катя бросила испепеляющий взгляд на Бестужева. Тот загораться не пожелал, встретил ее прямым и невозмутимым.

Вечером после их стычки со Щеком он собрал тонкий матрас и одеяло с лавки, на которую тут же переметнулся Елизаров. Акция короткая, на одну ночь – Саша лег под дверью. Обошел всю избу, задвигая на засовы ставни, проверяя их предательски громкий скрип. Закрыл и дверь. Катя чувствовала его взгляд на своей спине, когда молча забиралась на печь. Героически сжимала зубы и жмурила глаза, вслушиваясь в мерзкий шепот Бестужева – тот рассказывал Елизарову, что она совершенно сошла с ума и бродила по округе с подозрительным мужчиной.

В конце не сдержалась, бросила едкую фразу за спину: «Ты его называешь уродом, потому что он от удара увернулся? Как ты бы его назвал, если бы он ударил в ответ. И в отличие от тебя, Щек мог не промахнуться».

Елизаров бесстыже захохотал, принялся подначивать друга. А тот промолчал, только тяжелый взгляд прожигал ее спину настойчивее, дольше.

К полуночи все в доме стихло, и Смоль соскользнула с печи. Негромко босыми ногами прокралась к оконной створке, прихватила дрожащими пальцами с собой бутылку масла. Золотые капли сноровисто заскользили по петлям, по туго идущему засову. И избушка стала ее молчаливой соучастницей, бесшумно выпустившей на волю.

Щек ждал у сарая, небрежно прислонившись к поросшей мхом стене плечом. Его расслабленный образ почти размыли тени, но глаза… Казалось, они горели жидким золотом в лунном свете. Ладони вспотели, а щеки залил румянец. Кровь ударила в голову. Слишком яркие были воспоминания об их встрече на поляне, на одежде до сих пор оставался его запах. Он нахально улыбнулся, отталкиваясь от стены, и переплел их пальцы, молча уводя ее в тени. За дом.

Ночной лес не спал, нет, он был жив. Но жизнь эта была другая, недоступная человеческому взгляду. Страшная. Смоль спохватилась, что вышла босиком и в пижаме, лишь тогда, когда крапива обожгла босые ноги, а под пятку больно юркнула острая маленькая шишка. Глаза привыкали к темноте.

Под ногами не было тропы, но мужчина шагал уверенно. Останавливался на пару секунд, вскидывал свои желтые глаза к лунному небу, и что-то во взгляде вспыхивало. Щек продолжал путь.

«Не волнуйся, днем дорога дастся так же легко, лес поможет».

Босые ступни прижимали ласковую траву к земле, ломались еще не окрепшие по весне мягкие стебли мятлика[10], хрустели мелкие ветки. Каждый шаг оставлял за собою след. Захочет ли его стереть к утру природа?

И сейчас, когда спина старухи скрылась за широкими стволами деревьев, Катя задумчиво закусила губу, поглядывая на компанию. Стоило ли оно того? Следы, оставленные в ту ночь их ногами, давно заросли, спрятались в выровнявшейся траве и хитрых вьюнках. Нужно ли им это?

Внутри что-то так яро вопило, протестовало:

«Ты не такая, Смоль, тебе не нужно тревожить мертвых, которых так боишься».

Но крики подсознания стирались широкой улыбкой Щека, указывающего на огромную мрачную избу. В них она видела молчаливый восторг и жажду победы. Будто то, что ждало их внутри – невероятное, оставляющее след в памяти навечно.

И это будоражило. Сердце ускоряло свой бег и глушило шумом крови в ушах, в щемящем кульбите замирали внутренности. Опьяняющее чувство, притягивающее. Немое обещание в глуши леса – открой избу, и пазл сложится, ты найдешь всему объяснение.

Слова легли на язык легко и беззаботно. И эти самые слова перевели их через незримую черту.

– Я знаю, где есть другая.

Глава 10

Смоль малодушно надеялась, что он промолчит, оставит без внимания тот факт, что знания эти дать мог лишь один, ненавистный для него человек. Ей хотелось, чтобы Саша и дальше шел спокойным, размеренным шагом у нее за спиной – к злому темному взгляду Катя уже привыкла. Бестужев нагнал ее в несколько широких шагов, поравнялся. Пошел по зарослям крапивы, словно по шелковой траве – не дрогнул ни один мускул. Только глаза – потемневшие, злые. Не видела в них Смоль задора и поразительной глубины, в которой готова была топиться, забываться. Что переменилось? Что изуродовало его, а ее что оттолкнуло?

Саша так и не извинился за тот горько-сладкий поцелуй на поляне, за злые слова, что хлестали ее разум тяжелыми пощечинами. Он молчал, но теперь она всегда чувствовала взгляд Бестужева на себе, и это не будоражило. Сколько Катя мечтала, чтобы он смотрел лишь на нее так пристально и жадно? И что теперь чувствовала? Все эмоции обернуты толстым слоем грязно-бурой ваты.

Будто каждого из них переиначили, вывернули. Вкрадчивый низкий голос пустил по рукам крупные мурашки, почти физически лизнул загривок:

– Ты выбралась, верно? В ту ночь, когда этот пообещал тебя вывести к моровой избе. Ты настолько ему доверяешь?

Плечи невыразительно дернулись, Смоль ускорила шаг. Ноги сами вынесли к дому, а затем за сарай, на притоптанную траву около старых слив, мимо ломаных сучьев давно позабытых вишневых деревьев. В низину.

Щеку? Доверяла?

Доверяла? Как объяснить это обволакивающее и опьяняющее чувство? Ее будто тянуло на привязи – начни упираться и пятками вспашешь землю. Сопротивляться-то и не хотелось. Но скажи она что-то подобное Бестужеву, и он не просто высмеет – порежет острыми словами на кровавые лоскуты. Такое внутри себя баюкают – взращивают и относятся с трепетом. Желание защитить неожиданно сокровенное вбивало в ее слова равнодушный холод:

– Сколько ты стоял на той поляне?

– Ты несправедлива ко мне, Смоль. – Уголок его губы скривился в косой усмешке, Бестужев разочарованно покачал головой, переводя взгляд на небо. – Я всего лишь хотел убедиться, что он безопасен. Не забывай, где мы. Мы здесь чужие. Я разговаривал с Белясом, знаешь, сколько пропадает здесь таких, как ты?

– И это делает любого убийцей?

– Это делает любого незнакомого опасным. Кто он? Где его дом? Расскажи мне хоть что-то, каплю информации, Смоль. Что заставляет тебя затыкать уши и чесать напролом по минному полю?

Его голос становился громче, набирал силу, а каждое слово – мелким камешком по лицу, вызывало горькую досаду. На Бестужева, у которого подрагивала верхняя губа и в оскале показывались зубы каждый раз, когда кто-то говорил о Щеке. И на себя. Потому что его слова имели смысл, но тревога не пробивалась через окутывающий сознание запах осенней листвы.

Катя сердито фыркнула и снова дернула костлявым плечом. Еще немного, и она не сможет говорить – дыхание собьется, Смоль почти перешла на бег. Поразительно, вспомнился каждый куст, отливающий серебряными листьями в свете луны. Та ночь оживала, вела за собой, но теперь рядом был не Щек, а группа. Хохочущая, рассуждающая о бытии пьяными голосами в паре шагов позади. Один Елизаров заметил намечающуюся стычку и, тактично промолчав, увеличил расстояние между ними, растянул разговор с ребятами и замедлил шаг.

На предплечье легли твердые пальцы, сжали руку, вынуждая ее повернуть голову. Окунуться в холод голубых глаз, в возмущение и брезгливость, которую Бестужев источал. Она не сдержалась, отшатнулась, выворачиваясь из хватки. У Смоль не было ответов на его вопросы, но это ничего не меняло.

– А тебе ли не все равно?

Он изумленно моргнул, сжал пальцы опустевшей руки в кулак.

– Никогда не было. Я думал, ты это знаешь.

И слова, что должны были заставить трепетать сердце от волнения, неожиданно ударили по груди невидимым хлыстом. Обидно, тошно. Смоль протестующе качнула головой и сорвалась с места. От Бестужева не убежать, но от разговора она попробует:

– Тогда твоя забота всегда выражалась крайне неправильно.

Разговоры поглотили время, совсем скоро появится изба, разламывающая пространство своей инаковостью. А закат уже принялся разукрашивать небо несмелыми мазками малинового и оранжевого цвета, совсем скоро небо станет угрожающе-алым.

Насколько тяжелой же будет картина…

Смоль смахнула с плеча жирного крестовика и замерла на краю поляны, ноги отказывались нести тело дальше, во рту пересохло.

Если пустая изба казалась мрачной, то эта была омерзительной. Тот же сруб на высоких сваях, та же дверь и заплесневевшая солома на крыше. Но теперь в груди не трепет предвкушения, а липкий ужас и отвращение. На двери висел порыжевший и выцветший оберег из красной шерстяной нити, даже сейчас он держал створки плотно закрытыми. Тонкий безмолвный страж. Лестницы не было, должно быть, ее убрали за ненадобностью или она давно развалилась в труху, а остатки растянули звери и старательные муравьи – на починку родного жилья.

– Ну если мы и там не найдем жмурика, я очень расстроюсь. – Славик восхищенно потер ладони перед тем, как шагнуть к избе и подтянуться на руках, забрасывая тело на порог одним мощным рывком.

Катя скептически осмотрела порог, доходящий до груди, а затем свои ноги. Летать Смоль не умела, карабкаться без опоры было тяжело, камера висела на животе драгоценным грузом. Долго думать не пришлось – Сашины руки неожиданно уверенно легли на талию и подняли, как котенка – быстро и небрежно передали в руки стоящего на пороге Елизарова. Под ногами хрустнула тонкая веточка ели, и Катя смущенно кивнула, отходя от края.

– Твоя любовь к мертвецам очень сомнительно выглядит, Славик.

Пыхтя, забросил тощую Надю на порог побагровевший от натуги Одоевский. И, исчерпав свой лимит, истерично хохотнул, пытаясь подняться на дрожащих руках. Гогочущий Елизаров подтянул его вверх за шкирку, оставляя шумно дышать на четвереньках у двери.

– Да он просто на всю голову отбитый. – Гаврилова отряхнула ладони и сокрушенно уставилась на сломанный ноготь с облезшим у кутикулы лаком. Казалось, оскорблять других ей было так же просто, как дышать.

Славик не огорчился. Широко улыбаясь, сделал шаг до двери и рывком содрал оберег, отбрасывая его в сторону. Створка поддалась легко, призывно скрипнули петли, в лицо ударил запах затхлости и тлена. Катя облегченно выдохнула – она была готова к трупному смраду, вони разложения. Но пахнуть там было нечему. Если верить Щеку, здесь люди обрели покой почти два столетия назад. Чудом было то, что морова изба еще не развалилась.

Щелкнули в руках фонарики, и Елизаров перешагнул порог в дом Нави, расслабленно парируя ответ Гавриловой:

– Так оно и есть. Выпрыгивал из коляски, грешил. – Узкий луч ударил в противоположную стену, и он сделал шаг вбок, позволяя пройти остальным. – Не понимаю, для чего люди так парились? Прикопал и забыл, нет, они им избы ставили. Придется кому в лесу заночевать, так и свихнуться можно.

– В дохристианской Руси смерти придавали очень большое значение. И хоронили всех в зависимости от статуса – по-разному. – Саша вошел следом, замер на пару секунд, привыкая к темноте и обступившему плотному запаху, а затем луч его фонаря отправился в путешествие по окружающей обстановке.

– Ну и кого мы встретим здесь?

– Умершего не своей смертью или того, кого считали волхвом. Ведьм с пожитками закапывали в курганах, там же и богатых.

– С той лишь разницей, что над ведьмой просто груды земли, а богач лежит в широкой землянке со своими драгоценностями, убитым скотом и, вероятнее всего, убитой женой. Они ведь верили, что душе нужны все вещи, к которым она прикипела в этой жизни. – Глаза Кати долго привыкали к темноте, мешали скачущие лучи фонаря и широкая полоса света от дверного проема, в которой замерла ее собственная тень. Смоль пару раз моргнула.

Она так и не сумела разглядеть обстановку, когда сзади, толкнув ее плечом, зашагала к парням Надя:

– Воину меч, кузнецу молот, помню, что-то такое наша Таиска на занятиях болтала, ага.

Невероятно широкие познания. Катя фыркнула, украдкой потерла задетую руку.

Медленно, словно не желая быть найденными, начали проступать силуэты вещей. Обезличенные и волнующие, они сами тянули к себе свет фонариков, заставляя вертеть головой. Посреди избы стоял широкий стол, на нем свечные огарки, словно это не дом смерти вовсе, будто это могло пригодиться его молчаливым жителям. Три грубо сколоченных колченогих табурета приглашающе отодвинуты от низкой столешницы. А у стен гробы.

Нет, то, что она по своему незнанию таковыми посчитала. Места упокоения скорее походили на высокие столы с бортами высотой в ладонь, сверху их ничего не прикрывало. Смоль передернуло – на удивительно белых костях остались ошметки одежд, на черепе – волосы. Рты приоткрылись в зубастых оскалах, пустые глазницы равнодушно смотрели на звезды сквозь узкие дыры в истлевшей крыше. Пальцы на камере задрожали так сильно, что ей не сделать кадра – мертвецы по обе стороны от входа казались Кате воинами, охраняющими вход в Навь. Молчаливые в своем последнем карауле, равнодушные.

Вспышка фотоаппарата ударила по сетчатке, и Смоль прикрыла глаза, с досадой кусая губы. Сердце уже трусливо щемилось к брюху. Скорее бы уйти на свежий воздух, где раскидывали свои широкие ветви над головами сосны. Где они не соседствовали с давно умершими. Она посмотрела на сделанные кадры и удовлетворенно кивнула, поворачиваясь спиной к склонившимся над столами одногруппникам. Выйти не успела, голос Славика ударил такой дозой восторга в лопатки, что ей стало худо от щемящего чувства тревоги. Что хорошего могло порадовать его в этом месте?

– Кринж, Смоль, удаляй те фотки, они нам не понадобятся. Иди сюда.

Друг стоял у третьего стола, самозабвенно любуясь на белые кости. Катя буквально заставила себя переставлять ноги, закованные в колодки ледяного страха. Там, у маленькой пустой избушки, к которой их привела Софья, она казалась себе храброй, а дело пустяковым.

Теперь же Смоль поняла, насколько была самонадеянна.

Эти останки повергли ее в настоящий ужас. В тот самый, от которого каменело все тело. На столе лежала девушка. Поразительно хорошо сохранилась золотая коса, переплетенная сырой и заплесневелой алой лентой, сохранился широкий кокошник, сиротливо лежащий у черепа, в нем пыльно перемигивались крупные бусины и жемчуг. На остатках сарафана можно было рассмотреть кропотливую вышивку крестом. Но чтобы разглядеть, нужно было убрать отвратительную преграду – десятки, сотни длинных змеиных скелетов. Крошечные белоснежные позвонки и тонкие, будто рыбьи, ребра. Они переплетались, путались, комками давили на скелет девушки, скрывая очертания за матовостью собственных костей. Череп одной из них трепетно приютился на подбородочной кости умершей.

Судорожный выдох лишил Катю остатков кислорода в легких, а изба будто сузилась, нависла над нею сверху и принялась давить стенами.

– Вы просто посмотрите на колечко, это же золото. Такое широкое… Выручить за него можно будет немало, Павлик, достань, пожалуйста. – Надя наклонилась к кисти скелета, в ее голосе послышалось жадное восхищение. Безумие остановил Бестужев. Перехватил ее руку на полпути и грубо отшвырнул от тела, брезгливо вытирая свои пальцы о куртку.

– Нет. Это мародерство, Гаврилова, не вздумай.

Она уже открыла презрительно искривившиеся губы, втянула побольше воздуха, готовая к словесной схватке. Лениво вмешался Славик со своим поучающим тоном:

– Так, девочки, не ругаемся, помада не ваша. Стремно должно быть, Наденька, мертвых обкрадывать. Ты, Катька, делай сразу снимок. В соцсетях залетит только так, с громким названием «Гаврилова Надежда Анатольевна на мрачном пути к лучшей жизни».

– Чтоб ты сдох. – Гаврилова мрачно оттопырила средний палец, но взгляд от широкого кольца отвела, пусть распрямляться и не торопилась. – Это от змей, да? Почему их тут столько?

– Может, забыли забрать лестницу, когда хоронили, а может, кто-то специально подружке принес, чтобы и в том мире не знала покоя. – Елизаров ехидно улыбнулся, но напускная бравада быстро с него сползла. Как и других, его передернуло.

Выходит, змеи долгое время пировали на занесенном в избу теле, но почему они не расползлись, когда началось разложение? Неужели отравились трупным ядом? Или были с нею до последнего куска мяса? Ни единого тела, кроме девчачьего, они не тронули – прикрывали ее невесомым саваном.

Славик был прав, прошлые фотографии можно удалять, с этой им не сравниться. Снова ослепила вспышка, а дальше все произошло слишком быстро.

Пошатнулась и едва не упала на покойницу Гаврилова, ей навстречу зашуршали кости. Десятки маленьких позвонков зашевелились, заскользили, царапая скелеты подружек тонкими ребрами. И что-то черное стремительно ринулось Наде навстречу. Змея. Живая, огромная.

Стоящий рядом Елизаров выбросил руку вперед почти синхронно с безумным рывком рептилии. И это спасло Гавриловой жизнь. Тонкие клыки, налитые ядом, не достали до лица несколько сантиметров, пальцы Славика сжались на Надиной косе и что есть силы дернули назад. Она кубарем покатилась по полу, змея черной молнией скользила следом.

Она будто обрела жизненно важную цель – уничтожить Гаврилову. Прошмыгнула между ног окаменевшей Смоль, задев хвостом голую лодыжку, почти проскочила мимо Елизарова. Его ботинок быстро и тяжело опустился на змеиную голову. Послышался оглушающий хруст, из-под подошвы в разные стороны хлынула змеиная кровь. Темная, почти черная, она забрызгала ноги Смоль, пару крупных капель долетели до лица Нади, разукрасили щеку.

Повисла давящая тишина.

Все шумно дышали, змеиные кольца судорожно сжимались, хлестали, обвивали ногу Елизарова. А затем замедлились, затихли. Он протяжно выдохнул и медленно убрал с нее ботинок, направляя на жалкие останки дрожащий луч фонаря.

– Гадюка. Охренеть. Блин, Гаврилова, прости, твою подружку грохнул.

– Ты ненормальный, она почти меня достала. – Надя осоловело размазала по лицу гадючью кровь и тяжело втянула воздух через трепещущие ноздри. Язык ее заплетался, а слова путались. Схлынул бурлящий в крови адреналин.

– Скажи спасибо, что только почти.

Одоевский поднял ее на ноги, и они быстрым шагом направились к выходу. Баба Софья была права – моровы избы место для мертвых, живым они ничего хорошего не сулили. Здесь жили лишь гадюки да страхи, прячущиеся в тенях углов, жирные и опасные.

Смоль выходила последней, что-то было не так, не давало покоя. Она обернулась. Вопрошающий взгляд скользил по огаркам свечей, по силуэту покойницы, спрятанному в тенях. Прав был Щек, изба очень старая. Это было легко понять по одежде – сарафану, кокошнику. Грустно стало лишь оттого, что наряды такие носили только молодые, не успевшие познать жизни девушки.

А за дверью снова слышался грубый хохот Славика.

– Ля, сейчас кто-то отправится за подружкой. Ненавижу этих гадов.

Когда Катя спрыгнула в протянутые руки Саши, Елизаров был на полпути к широкому камню. На нем свернул в громадные коричневые кольца свое тело пригревшийся под последними вечерними лучами полоз. Его голова лениво опустилась на камень, туловище замерло, лишь изредка вяло шевелился самый конец хвоста.

Что-то внутри сжалось, треснуло. Она побежала вперед.

– Не надо, он ничего тебе не сделал, Елизаров. – Проскользнула под его рукой, уже сжимающей широкую еловую ветку и поднятой для удара, и загородила собой камень, чувствуя его тепло левой голенью.

Булыжник был гладким и по-настоящему теплым, это чувствовалось даже через плотную ткань джинсов. Перед полозом страха не было – Смоль знала, он не ядовит, а укусы не слишком болезненны. Его спокойствие и доверчивость били по оголенным нервам. Даже сейчас, скашивая карие глаза, Катя видела змея – такого же неподвижного и сонного на камне, пробующего воздух около ее ноги тонким языком.

– Пацифизм тебя убьет, Катенька, вот вцепится сейчас тебе в задницу, посмотрим, как запоешь. – Славик равнодушно откинул ветку, и она сделала стремительный шаг вперед, ближе к ребятам. Воображение почти позволило почувствовать укус на ягодице, и Смоль тайком растерла ее.

Мрачное предсказание не сбылось, полоз не кинулся. Потеряв всякий интерес к людям, он следил за ними немигающим равнодушным взглядом до тех пор, пока их спины не скрылись за стволами деревьев.

До дома они добрались к темноте. Уставшие, с гудящими головами после выпитого за день, Бестужев и Елизаров сразу рухнули в кровати. Заперлись в комнате Одоевский и Гаврилова, подперев хлипкую дверь табуреткой. А Катя не могла расслабиться, сбросить невесть откуда возникшее напряжение.

Всю дорогу ей казалось, что за спинами слышались чужие шаги, что-то двигалось. Звонкие голоса разносились по ветру, громко хохотала Гаврилова, несмотря на пережитую встречу с гадюкой. Смоль слышала шепот травы и шуршание веток – уставшее сознание играло с ней. Стоило замереть и обернуться, чтобы увидеть пустоту. Катя до рези в глазных яблоках вглядывалась в толстые стволы, а затем нагоняла компанию трусливо быстрым шагом.

Это стресс. Усаживаясь на скамейку в ногах размеренно сопящего Саши, она тихо включила камеру, загружая последний сделанный снимок. Белоснежные кости и сотня маленьких служанок, ушедших следом на другую сторону. На пальце действительно было кольцо, Смоль приблизила изображение. Чтобы мурашки погнались по телу, подняли дыбом волосы и обдали ледяной кислотой желудок. Оно было широкое, блестящее и нетронутое пылью – два золотых змеиных тела обхватывали белую фалангу пальца, перекручиваясь между собой в незаконченном свадебном танце. Их глаза горели изумрудами во вспышке камеры, а головы, Катя могла поклясться, смотрели в ее сторону.

Во рту пересохло, и Смоль попыталась сглотнуть, быстрым движением забрасывая камеру на печь.

«Смыть с себя этот липкий день и странные мысли, ползущие следом со змеиным шуршанием».

Катерина аккуратно придержала распахнутые двери, пропуская в дом нагулявшегося и изрядно пополневшего кота, а затем выскользнула на улицу.

Растопить баню было делом несложным – она закинула дрова в печь, как только ребята подошли к дому. Теперь они наверняка прогорели и наполнили парилку жаром. Ночная прохлада приятно коснулась лица. Луна уже выглянула из-за туч, когда Смоль распахнула двери, на ходу скидывая с себя одежду. Катя не обматывалась полотенцем, аккуратно сложила одежду на лавке и вошла в парилку нагая. Опустилась на скамейку, прислоняясь к полке спиной, и прикрыла глаза. Не заметила, как жар разморил ее, она задремала.

Через сон пробрался вкрадчивый топоток – тяжелый, но дробный и мелкий, Катя тряхнула головой. И от этого движения кожу головы обдало волной нестерпимой боли – словно вредная детская рука намотала волосы на кулак и что есть силы дернула. Распахнув глаза, Смоль вскрикнула, отскакивая от полки, на которой сидело мелкое существо с дряблой сероватой кожей. В скрюченных узловатых пальцах остался клок ее волос, голое пузо и ноги закрывала спутанная грязная борода, в которой запутались листья от банных веников. Осознав, что его обнаружили, оно радостно ощерилось и бросилось к каменке у печи, где пылали жаром тяжелые булыжники.

Глава 11

Это не человек. Первая мысль, обдавшая настоящим животным ужасом за мгновение до того, как Катя сорвалась с места, бросаясь к двери из парилки. Сзади улюлюкало и хохотало живое нечто – осязаемое. Настоящее.

Дверная ручка под пальцами казалась раскаленной, Смоль толкнула ее и обмерла от ужаса – дверь не открывалась. Толкнула плечом раз, затем второй, ощущая, как страх кровожадно вгрызся в глотку, выдрал рваное дыхание и всхлипы, паника стегнула по спине. И на третьем ударе замерла, существо заговорило.

– Добро девоньке после полуночи париться? Жарка захотелось, медовухой пропахшей? Ой полуу-учишь жарка, ой полу-уучишь. – Тонкий голосок взвыл и зашелся в безумном хохоте.

Катя дернулась, развернулась. И это спасло ей жизнь. Существо подняло над головою раскаленный булыжник из каменки и, скрежеща зубами от злобы, швырнуло в ее сторону. Смоль завизжала – беспомощный вскрик ударился в своды бани, раззадоривая нечисть. Отскочила в сторону, и камень пролетел над головой, с гулким стуком ударился о дверь, рухнул на деревянный пол. Коснись он кожи – прожег бы до самого мяса, разбил череп.

Банник. Низший божок, охраняющий банный порог. Про него предупреждали деревенские, просили не ходить в баню пьяными или после полуночи, когда дух приглашал к себе нечисть. Существо, способное быть карающим и великодушным. Убивающим и помогающим. В его черных бусинах-глазах горела жажда крови. Щерились в оскале коричневые обломанные зубы, морщился большой горбатый нос.

Он слишком быстрый, проворно поскакал к бадье с водой, набрал широкий ковш, а затем швырнул его на каменку. Взлетел вверх удушающий белый пар, раскалилась баня, задребезжал отлетевший от камней черпак. Смоль зашлась в кашле и снова толкнула дверь, выскуливая оправдания в попытке спастись:

– Я не знала, не знала! Выпусти, пожалуйста, выпусти!

Вновь полетел камень, с грохотом врезался в дверную створку около ее уха, а грудь разорвали рыдания. Катя захлебывалась жаром, страхом и болью. Банник не промахнулся, валун обжег кожу плеча, выбивая искры из глаз и соленые слезы. Жарко. Так жарко… Мокрые дорожки на щеках исчезли под градом пота, с нее лило, а сердце тонким пульсом билось в глотке.

Не хватало воздуха.

– Парься, девонька, парься, ты ж хотела парку, так получай, родимая! – Банник улюлюкал, камни летели один за другим, их почти не видно за стеной горячего белого пара. Она сорвала горло от криков. Руку, принявшую удар камня, жгло и крутило.

Смоль уворачивалась, рыдала и визжала, перед глазами стояла пелена уже не белая – красная. Еще немного, и она не очнется от этого кошмара, не выйдет за дверь. И последнее, что она увидит в своей жизни, – горящие в безумном восторге глаза банника.

Через плотную завесу страха и грохот Катя услышала испуганный голос Павла у двери:

– Катя, что происходит?

– Откройте дверь! – Раскаленные камни в каменке кончились, ими был усеян весь пол. Кожа ног раскраснелась, приходилось вытирать застилающий глаза пот и осторожно ступать мимо, не сводя глаз с банника. Он увлеченно шарил рукой в опустевшей каменке. Осознав, что она пуста – перевел взгляд на валяющийся неподалеку ковш, бочку с бурлящей водой у печи. Полупрозрачные тонкие губы растянулись в неестественно широкой улыбке, и он проворно засеменил к черпаку.

Кипятком обдаст. Осознание обожгло сильнее пара, внутренности ухнули вниз, а тело – вперед, к заветному ковшу. Выхватив его перед самыми кончиками сморщенных грязных пальцев с толстыми желтыми ногтями, зашлась испуганным рыданием. Нечисть, возмущенно визжа, прыгнула следом.

За дверью началась возня, послышались громкие голоса мальчишек – непонимающие, растерянные и только один – злой. Бестужев. Дверь сотрясалась под ударами, но ей казалось, что она не дождется спасения.

Катя успела увернуться от налетевшего банника, пальцы существа оставили длинные царапины на ребрах, но схватить ее оно не сумело. И Смоль со всей силы наотмашь ударила по подставившейся безобразной голове. Нечисть зарычала, по-звериному припала на четвереньки и откатилась в сторону, мерзкую улыбку сменил оскал. А она уже метнулась к узкому окошку над высокими банными полками, ударила по стеклу железным ковшом, с отчаянием наблюдая за тем, как сминалось в пальцах железо. Стекло, словно зачарованное, – не поддавалось. В лодыжку впились зубы, перед глазами потемнело. Смоль упала на полку, сил хватило лишь на то, чтобы ловить остатки жаркого воздуха губами, сознание ускользало от нее.

И где-то на его задворках она услышала голос удивительного мужчины Щека. С золотом в радужках и мягким ручьем в голосе. Не так плохо умереть, не видя перед собой окровавленной улыбки отвратительной нечисти, баюкая воспоминания о человеке, разукрасившем последние дни.

– Свят Дух, чист Дух. Во имя Отца и Сына и Святой Дивной Троицы. Батюшка банник, двери открой, впусти к себе домой. Дверь – дверями, петли – петлями, Ключи – ключами. Во имя Отца и Сына и Святой Дивной Троицы. Аминь, аминь, аминь.

Она услышала звон, звон ли это? Что-то оцарапало щеки, завизжало, разжал зубы на ноге банник. Затрещала под напором дверь. Ей уже не было больно, стало легко, плечи обхватили чьи-то ледяные руки.

– Смоль! Смоль!

Темнота к ней милосердна.

А Бестужев почти сошел с ума, пока они на пару с Елизаровым ломали дверь. Проклятая будто вросла в сруб дверного косяка и не поддавалась. За ней слышались испуганные крики Смоль – протяжные, перебивающиеся отчаянным рыданием. Его почти разодрало этими жалобными звонкими криками. Саша почти умер по эту сторону двери, зло вбиваясь в нее плечом, сдирая глотку яростными ругательствами. Он звал Смоль, а она неожиданно замолчала.

И видит Господь, если где-то он есть: когда дверь распахнулась, Бестужев почти рухнул на колени. Влетел по инерции, запнулся о горячие валуны и ударился в них ладонями – инстинктивно отдернул, отстраненно замечая, как быстро прикипело мясо к раскаленному камню. И тут же вскочил, нашаривая взглядом Катю. Она лежала на пологе – не красная, почти бордовая, засыпанная осколками стекла, с неестественно вывернутым плечом и волдырями на коже. Мокрые волосы прилипали к щекам и носу, застилали закрытые глаза.

А рядом в груде стекла из разбитого окошка сидел проклятый деревенский ублюдок, уничтоживший их взаимопонимание. Щек равнодушно стянул через горло свитер и принялся смахивать им осколки – расчищал место, чтобы приподняться над бессознательной Смоль, с громким неестественным щелчком нажимая на вывернутое плечо. В глазах Бестужева потемнело, но она даже не дернулась.

Жар камней доставал до ног через толстые подошвы кроссовок, в остатки воздуха вплелся едкий запах плавленой резины. Лишь сделав несколько шагов глубже в парилку, Саша понял, насколько же там было душно. Пар трусливо рассеивался по полу, вылетал тонкими клубами в окно, но горло продрал кашель. Дышать здесь было совершенно нечем.

Когда пар рассеялся достаточно, чтобы увидеть Катю четко, Щек уже соскочил с полога и собирался ее поднять. Бестужев не позволил – сократил оставшееся расстояние в четыре широких шага и молча оттолкнул его отбитым плечом. Тот пошатнулся, но устоял, равнодушно уступая ему место. Засуетился за спиной Славик, ища, чем можно прикрыть наготу Катерины.

– Ее нужно отсюда перенести.

Щек говорил спокойно, поучительно. И от этой невесомой высокомерности Саше хотелось вздернуть вверх губу, выплеснуть свое раздражение. Хотелось послать его к черту. Нет, гораздо дальше – куда-нибудь, откуда он уже не сможет выбраться, не будет травить его существование. Забота чужого человека о Смоль казалась неуместной, какой-то извращенной – так бережно отряхивали от грязи любимую игрушку. Без замирания и волнения убеждались, что она не сломана. Щек был совершенно спокоен. А Бестужев уже привык считать Катю своей.

Саша наклонился, подхватил Смоль, кожа на руках поцарапалась о битую крошку стекла, но боли не было – лишь давящая на грудину тревога. Катя не просто горячая – пылающая. Поверхностное дыхание заставляло тонкие ребра ходить ходуном, глазные яблоки под веками мелко дергались, распахнутые губы потрескались. Слишком плохо. Ноги сами понесли его к выходу, пока взгляд цеплялся за каждую искаженную черту и патологическую неправильность.

За спиной что-то происходило, но ему было плевать. Незнакомый высокий голос визжал, заходился в истерике:

– Моя жертва, моя! Заслужила девица, пар хотела, пар получила. Мое, отдай! – Из-под полога рывком вытянулась тощая дряблая рука, поцарапала штанину в попытке остановить. Саша даже не обернулся. Не увидел, как наклонился к пологу Щек и процедил что-то через стиснутые зубы непонятному существу, начинающему истошно выть и биться косматой головой о доски пола. Бестужев позволил Славику накинуть на Катю длинную белую простынь. Взгляд того уже был прикован к пологу и стоящему на четвереньках Щеку, к широкому размаху лопаток и хищно расставленным рукам, пальцы которых зло впивались в доски пола. Славик коротко хлопнул Сашу по плечу и почти побежал к деревенскому – любопытства у него не отнять.

Невольно повторяя позу Щека, Елизаров опустился на четвереньки, пригибая голову к полу. Прямо у полога, не задумываясь об опасности и смешно оттопыривая задницу. Саша не мог увидеть его лица, но судя по непривычно дрожащему басу, увиденное товарища впечатлило. Послышалось тихое шуршание – должно быть, отшатнувшись, он упал и продолжил пятиться:

– Какого черта… Это же… Это!

– Банник. Разве вас не предупреждали, что он опасен? Почему ее отпустили ночью? – Щек говорил равнодушно, его голос приближался, за спиной слышались шаги. Повернув голову, Бестужев с раздражением заметил, что тот его нагоняет. Ореховые немигающие глаза были прикованы к бессознательной Смоль.

К черту. Саша старался проигнорировать его существование, стереть любую давящую мысль. Потому что Катерина сейчас важнее. Он бы и игнорировал, и молчал, вот только пальцы нахала сомкнулись на краю простыни, сдернули ее с Кати. Резко, почти жестоко, он никак не успел среагировать. За порогом бани стоял ночной холод, ветер лизал загривок и пускал по коже мурашки, только Катя в руках горела, будто печка. Бестужев отшатнулся, нога подвернулась, и он почти упал, едва не выронив свой драгоценный груз. Вовремя выровнялся, неловко поймал равновесие и напряженно выдохнул, прижимая Смоль к груди крепче.

– Нужно опустить в прохладную воду, ее нагота последнее, о чем я сейчас могу думать. – Деревенский будто смеялся, в голосе послышалась жесткая недосказанная насмешка. Бестужеву почти поверилось, что дальше он скажет: «В отличие от тебя». И тогда он спокойно даст ему по морде.

Не сказал. И нагота не взволновала. Удивительно, но, бредя ею каждую ночь, сейчас, прижимая к себе обнаженную, он чувствовал только безразмерную тревогу, выдирающую нерв за нервом, сводящую пальцы в жестокой судороге. Потому что дыхание Кати быстрое и поверхностное, даже пальцы на обожженной коже не приводили ее в сознание. И ему хотелось скулить, трясти ее за плечи, умоляя открыть свои карие глаза. Состояние Смоль сводило с ума, он не знал, куда кинуться.

Нагнавший Елизаров придержал открытой дверь, чтобы она не задела Катю и не ударила его в спину. Сейчас она не скрипела – протяжно выла. Четверть часа назад Саша едва не снес ее с петель. Когда идущий в уличный туалет Одоевский вернулся – перепуганный, с подергивающимся глазом и неразборчивой речью, Бестужев услышал лишь: «Катя кричит, дверь заело». И сорвался с места. Путаясь в шнурках кроссовок, которые успел развязать, спотыкаясь в темноте, налетая на пни и кочки. Плечо, которым он пытался выбить дверь, до сих пор немело, от адреналина подрагивали колени и сохло горло.

Балансируя на одной ноге, второй он скинул с лавки сменную одежду и недочитанную книгу, аккуратно опустил Смоль на протертый тонкий матрас, ревностно убрал слипшиеся влажные пряди с лица. Тонкая рука касалась пола кончиками подушечек, и он бережно поднял ее на голый живот.

Вернулся Щек, накинул на нее влажную холодную простынь, ручейки колодезной воды заскользили по коже. И Катя впервые за долгие минуты зашевелилась – дернулась, протестующе дрогнули губы, а лоб разрезала морщина. Ресницы затрепетали, но уже через мгновение она шумно всхлипнула и снова обмякла.

Осознание произошедшего медленно доползало до разума, за спиной громким шепотом переговаривались Одоевский с Гавриловой – она не верила, он клялся. Когда ее взгляд наткнулся на мрачного задумчивого Елизарова, Надя побледнела, вцепилась в край Павловой куртки пальцами.

Если существовали ведьмы, то отчего нечисти не существовать? После Чернавы Саше во все верилось. Это тяжелыми валунами уходило на дно сознания, но оно было. Понимание – в Козьих Кочах соблюдали свои правила не зря. Было здесь что-то темное, нескладное и непривычное для их понимания. То, что местные считали обыденностью, для них казалось настоящим кошмаром. Живым и липким.

Рядом опустился Щек, наклонился к Кате и принюхался, вызывая брезгливое недоумение. Ненормально светло-карие глаза заскользили внимательным взглядом по предплечью, поднялись к плечу, и он щурился, вглядываясь в бордовую кожу. Верно, на месте вывиха были волдыри от ожога, сам Саша приметил их еще в бане, когда под чужими руками хрустел вправляемый Катин сустав.

– Нужно позвать ведьму, на плече ожог, руку я вправил, но шрам может остаться.

– Что тебе до ее шрамов? – Голос Бестужева был пропитан едким ядом. Одна мысль о том, чтобы подпустить ту грязную суку к бессознательной Смоль, вызывала чувство едкой гадливости. – У нас есть лекарства, не хватало пускать сюда не пойми кого, чтобы она сделала что? Пошептала, поскакала?

– Тебе виднее, на что она способна. – Деревенский урод хитро прищурил глаза, от улыбки появились ямки на щеках. Саша интуитивно дернулся вперед, желание ударить скрутило внутренности, но тело Елизарова ловко вклинилось между ними, он бесцеремонно заерзал, устраиваясь удобнее.

– Так, мальчики, брейк. С меня на сегодня хватит потрясений. Что это было? – Он махнул рукой себе за спину и передернулся. За печью зашуршало, заставляя вздрогнуть и Славика, и Сашу. Только Щек усмехнулся, наблюдая, как гордо вышагивал вдоль стены сливающийся с темнотой кот, держа в зубах толстую мышь. Заметив столь пристальное внимание, он удивленно моргнул, муркнул, не разжимая зубов, и торопливо засеменил к двери. Наверняка боялся, что голодные после долгого дня соседи отберут добычу. Голос Щека разбил тишину тяжелым словом.

– Банник.

– Но этого быть не может, какой банник? Дальше что? Домовой и кикиморы? Ведьмы? – Елизаров не хотел верить, не мог. Тупо тряс головой, нервно чесал затылок. Остекленевший взгляд был не здесь, рассматривал страшное существо в бане. Бестужев мог поклясться, что в парилку тот больше не сунется, предпочтет мыться в ледяном озере у входа в деревню. Самому ему до сих пор было жутко.

– Ты у друга спроси про ведьм, за остальное уже я поручусь.

Щек мягко рассмеялся, когда Бестужев прищурился.

– Тебе Смоль рассказала или эта дрянь? – спросил почти участливо, а бесы внутри проснулись и сочно захрустели шипастыми позвоночниками.

У того улыбка была снисходительной, а глаза злыми, холодными. И Саше на мгновение показалось, что он говорил не с погодком, а с глубоким стариком, глядящим на всех через призму старческого маразма и мудрости. Таких называли «себе на уме», видно, он что-то задумал. То, как Щек смотрел на Славика и на него, то, как по-свойски касался волос Смоль. Ни грамма сомнений или неуверенности, Щек чувствовал себя хозяином. В этой деревне, в этом доме, в комнате.

Он иронично прищурился и заговорил так невозмутимо, будто хотел объяснить всем известные факты. Легко и невесомо.

– Зрячему нужны глаза, чтобы видеть. Чтобы что-то услышать, достаточно ушей. Я просто оказался в нужном месте в нужное время.

Бестужев вздохнул. Перед глазами сразу же всплыли яркие воспоминания, разукрашенные кроваво-красным гневом. Стена избы, пульс Чернавы под пальцами и хрипы, отдающие вибрацией в собственную ладонь. А за домом лес – тот самый, из которого вышел сам Бестужев и в котором растворился Щек после того, как поцеловал неожиданно податливую Смоль. Ублюдку было достаточно замереть за первой полосой деревьев, чтобы услышать их разговор – ни он, ни Чернава не шептали, возмущенные крики взлетали вместе с черными птицами, неслись ввысь.

И это объяснение его успокоило, начал спадать накал, Катя его не предавала. По крайней мере, дважды.

Шепот Павла за столом стих, испуганно жавшаяся к нему Гаврилова вскинула голову, в глазах – испуг вперемешку с завороженным восхищением. Так она глядела на побрякушки из дорогих магазинов, когда Одоевский открывал бархатный футляр прямо в аудитории перед всей группой. И от этого стало смешно, мерзко – что такого в этом невыразительном парнишке? Что так тянуло их глазеть, разинув рты? Даже тонкие, отвратительно визгливые ноты испаряются из голоса Нади. Павел не совсем дурак – почуял это, ревностно закинул руку ей на плечо.

– Но почему он появился? Мы в бане и пили, и поздно парились, всегда тихо было. Сколько мы тут, и ни одной сверхъестественной вещи не видели.

– Хороший вопрос. Что его побудило зашевелиться? Что в последнее время вы сделали неправильное? Такое, что заворошит всю нечисть в округе. – Он повернул к Гавриловой голову, рука все так же лениво лежала у Катиных ног, обернутых в холодную мокрую простынь. Вкрадчивый шепот заставил шевелиться шестеренки в голове, думать, рассуждать.

Бестужев не видел ни единой причины для пробуждения темных сил – все как всегда, неделя за неделей. Кроме разве что…

Эта мысль дошла до них одновременно – выдохнул шепотом ругательство Славик, зажал ладонью рот Павел, а глаза Нади расширились в настоящем ужасе. Рот кривовато приоткрылся, дыхание участилось – ее, как девчонку, догадка ударила больнее, страх с аппетитом вгрызся в бессильную добычу, Гаврилова и не сопротивлялась.

Щек смотрел только на нее, в темноте дома его глаза казались бездонными, и Бестужев нервно повел плечом, встал, направляясь к полке за спичками – одну за другой зажег стоящие повсюду свечи, разбавляя мрак. Поднялся и Щек, стащил с Кати потеплевшую простынь, потрогал лоб и недовольно скривил губы, снова направляясь к ведру с колодезной водой.

Звенели падающие в ведро капли, зажурчали ледяные струйки, короткие всплески сменились бурным потоком – он выкрутил простынь и снова вернулся к лавке, сопровождаемый четырьмя парами напряженно остекленевших глаз. Удовлетворенно цокнул языком и принялся снова пеленать бессознательную Смоль, нездоровая краснота которой медленно уступала яркому румянцу.

– Они могли увязаться от моровой избы? Мы заходили внутрь. – Зычный голос Елизарова неожиданно стал глухим, замогильным.

– От избы не могли, банник местный и от владений своих не отходит. Его мог подстегнуть гнев. Или страх перед чем-то сильным. Может, кто-то что-то страшное в дом протащил? Вы забирали оттуда что-то? – Мужчина на мгновение замер, разгибаясь. Конец простыни так и остался свисать с лавки, не заткнутый под бок девушки. С него на пол гулко капали тяжелые холодные капли, разбавляя повисшую тишину.

– Нет, не брали. – Бестужев скривился и поправил простынь, тяжело опускаясь на пол, прислонился к лавке спиной, чувствуя, как обжигала кожа Смоль, быстро нагревая тонкую ткань. Майка намокла, и он потянулся, стягивая ее через голову, отбросил в сторону. – В любом случае тебе пора. Поздно уже, ребятам нужно отдохнуть. За Катей я присмотрю сам, здесь в твоем обществе никто не нуждается.

Щек неохотно кивнул, насмешливый взгляд был прикован к нежно-голубой Гавриловой с обескровленными губами. Она даже не моргала, быстро шевелились губы, но шепота не было слышно. Пальцы рук, лежащих на столе, выбивали нервную, сильно заметную дрожь, и Павел накрыл их своей рукой, хмуря брови. Как бы пробрало ее, увидь Надя банника?

Он так и не надел свитер, небрежно забросил на плечо. Этот короткий жест всколыхнул воспоминания, а они потянули за собою волну гнева. Голос Одоевского замедлил мужчину, но не остановил:

– Постой, откуда ты обо всем этом знаешь и в баню как попал?

– Оттуда же, откуда любой в Козьих Кочах. Мы живем в этом. Домовые, мавки, лешие – наша обыденность. А в баню я попал через окно, должно быть, банник не удержал напор всех одновременно. – Кот метнулся между его ногами, вылетая на прохладу улицы, тихо скрипнула дверь. И в доме повисла тишина. Давящая, звенящая холодным металлом.

Все разбрелись быстро – первой вскочила Надя – нервно пригладила растрепанные волосы дрожащими руками, облизала полные пересохшие губы и молча метнулась в комнату. Проводив ее внимательным взглядом, не спеша поднялся и направился следом Одоевский. Впервые абсолютно молча, не отпуская грязных шуток и не раздражая пустой болтовней, устроился на коробе Елизаров. А Саша продолжал сидеть у лавки, поднимаясь лишь для того, чтобы пощупать лоб Катерины и сменить простыни. Если к утру та не очнется, он продаст остатки своей никчемной души проклятой Чернаве. Смоль должна открыть глаза.

Время шло, дыхание Кати выровнялось, побледнела кожа. Он продолжал менять простыни, пока она не стала прохладной, тогда направился за полотенцами, краем уха уловил громкий шепот из приоткрытой двери в отдельную комнату:

– … Не выдумывай… мы договаривались.

– … То я все им расскажу, признайся… и мы подумаем, как…

– Сказала же, нет, отвали! – Голос Гавриловой взлетел вверх, почти перешел в истеричный вскрик, возмущенно всхрапнул на коробе Славик.

Бестужев устало нажал подушечками пальцев на закрытые веки, помассировал. Совсем скоро начнет светать. Вытер Смоль и дотянулся до аккуратно сложенной в углу печи пижамы. Пока одевал, Катя хмурила черные брови и вяло пыталась отбиться, успокаивая взбесившихся бесов. Если бы ей стало хуже, вряд ли он получил бы вялый шлепок по лицу тонкой ладошкой.

Забравшись на печь, Бестужев еще долго глядел на нее сверху вниз, пока веки не потяжелели и его не унесла вязкая черная пустота.

Режущий истошный вой все продолжал повторяться, а Катя сквозь сон пыталась понять, какое животное способно на такие отвратительные звуки. Болел каждый сантиметр кожи, огнем горело плечо и прокушенная лодыжка. Очень хотелось пить.

Она резко распахнула глаза и вскочила – мир перед глазами предательски поплыл, пришлось опереться на кирпичную стену печи, пошатнувшись. Тошнота подобралась к горлу. Жива, все в порядке.

В голове хаотично прокручивались воспоминания вчерашней ночи, взгляд метался по избе – натыкался на огарки свечей, расползшиеся по глиняным мискам, спящего Елизарова, спрятанного под одеялом – снаружи торчал лишь короткий ежик русых волос. На печи спал Саша – даже во сне морщинка на лбу от тревоги не разглаживалась, и какие-то несколько секунд ей захотелось провести по ней пальцами, стереть.

Осмотрев себя, Смоль скорбно ткнула пальцем в огромный ожог на плече, он мстительно пустил ток по всему телу, подгибая колени. Лодыжка распухла и налилась огромным черным синяком, будто ногу отдавило огромной бадьей, разрывая связки. Впрочем, чего иного можно было ждать от укуса неясной нечисти?

Отчаянный вопль под окном повторился, и она похромала к двери, на ходу прихватила глиняный кувшин, прикладываясь к воде прямо с него. Времени рассматривать косовато надетую пижаму не было, думать, кто именно ее одевал, не хотелось. Катя догадывалась, и эта догадка била смущением по лицу, разукрашивая в розовый щеки.

Солнце уже успело войти в силу, с непривычки ударило в глаза, и она прикрыла их рукой. Проморгалась, привыкая, а когда взгляд прояснился, горло сжал спазм. Крик вышел истошным, испуганным, по полу зазвенели глиняные черепки, брызгами разлетелась оставшаяся вода:

– Ребята, я думаю, вы должны это увидеть!

За спиной раздались стоны сожаления, послышалось шарканье ног. Первым из цепких лап сна выбрался Бестужев. Именно его рука сжала ее пальцы и потянула назад, заставляя сделать шаг обратно за порог. Рядом протяжно засвистел Славик.

Кот сидел на самой верхушке старой сливы и пронзительно орал, цепляясь всеми лапами за шершавую кору. Земля под сливой шевелилась. Шевелилась у порога, дальше – на дорожке к колодцу. Перекатывалась блестящими чешуйчатыми кольцами, сплетающимися в огромные комья. Шипела сотней разъяренных голосов. Гадюки, ужи, полозы и медянки слились в один живой ковер. И когда на пороге раздались голоса – они синхронно умолкли, резко поворачивая к ним головы. Немигающие глаза глядели внимательно, неестественно. Тревога начала давить, заставляя послушно пятиться за Сашей.

То, что творилось здесь, было неправильным и диким, в мае змеиные клубки не собирались. Не смотрели хладнокровные так пристально, оборачиваясь дружно, затихая.

Не выдержали нервы кота – продолжая голосить, он шлепнулся на ветку ниже, в два широких прыжка добрался до края и прыгнул, рассчитывая попасть на порог. Катя по инерции дернулась вперед, протягивая руки.

Упавшее тело больно их оттянуло, увидеть благодарность за спасение Кате было не суждено: ошалевший от испуга зверь резво вывернулся, царапнув кисть напоследок, и черной стрелой метнулся в дом, ударяясь о дверной косяк крупной головой.

– Нужно подумать, как добраться до деревенских, это ненормально. – Славик горестно вздохнул, пятясь синхронно со всеми, готовый сорваться в позорное бегство, как только змеиные кольца зашевелятся.

– Деревенские нам не объяснят, я сам понял, в чем дело. – Обернувшись, Катя увидела позеленевшего от брезгливости Павла. На протянутой к ним ладони лежало змеиное кольцо с пальца покойницы.

Глава 12

Кольцо на его ладони игриво блестело золотым боком. Змеиные тела с тонко воссозданной чешуей казались настоящими – вот-вот поползут, соскользнут с руки и скроются в клубках ядовитых подруг.

Мучительным было осознание: змеи его почуяли, признали. Стало громче шипение, комки начали расползаться, распутываться, хладнокровные поднимали тонкие тела на хвостах и покачивали узкими головами в воздухе. Будто погружаясь в транс. Обнажались тонкие длинные клыки, с которых капал яд, блестели чешуйки, перемазанные не успевшей испариться росой. Змеиное царство встрепенулось, оно ждало приказа Царя.

В дверном проеме показалось заспанное и опухшее лицо Гавриловой.

Щелчок. Терпение, затянутое в тугую спираль, резко лопнуло. Одоевский сжал руку в кулак – кольцо ледяное, золото не греется. Зато внутри все пылало, горела обида и плавилась жгучими пузырями давно затаенная злоба, сдержаться не вышло.

– Ты сказала мне, что не брала кольцо. Я прямо спрашивал, а ты лгала мне в лицо и выставляла идиотом. – Придушенный голос сорвался, вскочили высокие ноты. В эти секунды Павел так искренне ее ненавидел…

Гаврилова обвела всех затравленным взглядом, нервно закусила нижнюю губу и неожиданно резко вскинула голову. Пальцы, сжимающиеся на дверном косяке, разжались, она скрестила руки и распрямила плечи.

– Даже если взяла, что с того? Какая тебе разница, что я делаю и как? Я взрослый человек и делаю что хочу.

– Идиотка. – Славик констатировал очевидное. В одно весомое слово уместил мысли всех здесь собравшихся. – Ты последняя идиотка, Гаврилова. Я всегда считал тебя недалекой, но ты пробила это дно. Так сказать, совершила невозможное.

– Иди к черту.

Она оттопырила средний палец, а Павлу неожиданно захотелось его сломать. Подойти, сжать в кулаке и вывернуть до хруста. До нее не доходило очевидное.

– Вот это, – Одоевский выбросил кулак вверх, будто желая угодить ей в челюсть, разжал пальцы у самого носа, – вот это причина, по которой чуть не умерла Катя. Это того стоило?

– Она не умерла.

Сзади взвыл Слава, закрыл лицо руками и как следует выматерился в ладони, складывая их в лодочку у рта и носа. Катя захохотала – безумно, зло, как не умела раньше. А Бестужев молчаливо зашагал в ее сторону.

Видят боги, он даже не попытается ее защитить.

Гаврилова попятилась, но скрещенных рук не разжала, подбородок был упрямо выпячен, в глазах горела снисходительная презрительность. Идиотка.

– Чего тебе не хватало, а? Золота? Денег? Я все тебе давал, Надя, все, что ты просила. И единственный раз, когда попросил я – что ты сделала?

– Я взяла то, что захотела. – Трусливо дернувшись вдоль стены, она грубо выхватила кольцо из его руки, длинные ногти царапнули кожу, оставляя ноющую белесую полосу. Неощутимо. То, что ныло внутри, было гораздо сильнее. – Тебе хорошо говорить, ты у нас царь и бог. С золотой ложкой во рту и изумрудной бумагой для подтирания задницы. Сегодня хочу – дарю, завтра не хочу – не дарю. А оно лежало бесхозное. Знаешь, сколько за него можно выручить?

Ее голос почти слился со змеиным шипением, безобразно скривились губы, прищурились горящие безумием глаза. Гаврилова демонстративно надела кольцо на средний палец и вздернула руку к носу парня. Павел пораженно отшатнулся. Как хотелось бы ему верить, что в ней говорило проклятие странного кольца, но внутренний голос пристыженно жался к лопаткам, давился, неспособный выскулить для Нади хоть одно оправдание. Она всегда такой была, а он поощрял.

Драгоценная бумага и ложка. Вот как.

Он спускал ей многое. Искал оправдания каждому выпаду, каждому дурному слову. И теперь в дающую руку до хруста вгрызлись.

Кого ты оставил около себя? С кем мечтал связать жизнь? Уступал, предпочитал давать, избегая конфликтов и ссор. Что вырастил, то теперь и пожинаешь, Одоевский. Кушай, давись, не обляпайся.

– Оно стоит дороже моего спокойствия?

– Что тебе будет, а? Посидим оставшиеся дни в доме, и вся эта сверхъестественная дрянь перетопчется…

– Ты можешь сдохнуть из-за этого кольца. – Рев вырвался из глотки, царапая безнадежностью. Никогда раньше он так не кричал. – Если один нечистый сумел запереть двери так, что два кабана их не вынесли, то что сможет толпа?! Очнись, где твои мозги? Чем ты думала, стягивая с кости кольцо?! С кости трупа, Надя. Человека!

Павел схватил ее за плечи и встряхнул. Сильно, зло, наверняка останутся синяки на коже. А Надя неожиданно обмякла, стало неудобно держать, и она выскользнула, стоило ему разжать руки. Оплеуха оглушила, тяжелое кольцо расцарапало щеку, обожгло кожу льдом.

Гаврилова отскочила, а Павел вытер тыльной стороной ладони сукровицу с лица, разочарованно качая головой:

– Ты убьешься и потянешь за собой остальных. Только потому, что не смогла обуздать свою жадность, Надя. Надеюсь, этих денег тебе хватит надолго, потому что это последняя золотая вещь, которая попала к тебе в руки незаслуженно.

– Бросить меня вздумал? Это я тебя бросаю, понял? – Надя попятилась за двери, запнулась о порог и чуть не упала. – Трус! Слюнтяй и трус! Кому ты будешь нужен, затюканный и жирный!

С него было достаточно. Пусть ее утопит банник, задушит ночью домовой. Пусть какая-нибудь нечисть убьет ее, пока он не принялся за дело сам.

Павел соскочил с порога, почти побежал по тропинке, выискивая среди гадких тел пустое пространство.

– Э-э-э, пухляшек, стой! – Славик за спиной озадаченно тянул ноты, поставил ногу на ступеньку ниже и тут же отдернул ее обратно. Одна из гадюк сделала выпад вперед. Именно Елизарова змеи не жаловали.

Одоевский сбежал вниз по дорожке, бросив хмурый взгляд на Щека, склонившегося над колодцем. Прочь от дома.

Что-то кричала испуганная Катя, слышались окрики Саши, но все они отдалялись, исчезали. Обида подстегивала, за него переставляет ноги. Что ему клубок змей, когда он пригрел у себя на груди самую ядовитую? Его силуэт быстро исчез на подходе к домам.

Смоль стояла на пороге, глядя однокурснику вслед, пока стволы уже знакомых берез не скрыли его спину. На плечи опустились руки Бестужева, успокаивающе помассировали.

– Мы со всем разберемся, теперь мы знаем причину изменений. Будет проще простого.

– Не будет. – Щек вышел из-за дровянки, куда петляла узкая дорожка. Длинные волосы, влажные у висков, были лениво собраны в свободную косу и перевязаны кожаным шнурком. С кончика прямого носа и длинных ресниц падали капли, оставляли разводы на светлом свитере под самое горло. Его взгляд впился в до сих пор воинственно поднятую руку Гавриловой. Он был направлен на кольцо. – Это венчальное кольцо Полоза, и ничего не успокоится, пока она не примет предложение. Ее достанут в любом уголке деревни.

– Только ее? Замечательно. Гаврилова, чеши отсюда. – Елизаров был серьезен, сейчас даже он казался злым. По-настоящему разъяренным, готовым рвать и метать.

Как же у нее хватило наглости снять кольцо с тела?

– Нет. Не только. – Щек отвел взгляд, коротко пожав плечами, аккуратно продвигаясь среди хладнокровных к порогу. Каждый шаг четко выверен, мужчина обходил ядовитых гадюк, касаясь самым краем носка безобидных ужей. И Кате казалось, что это его забавляло – игра со смертью. Проходил напрямик, через самые густые клубки. – Эта охота их раззадоривает, почти все после долгой зимы голодны. Такова их природа. Деревенские знают их повадки и легко избегут опасности, но вы… Под большим вопросом. Косвенно змеиный царь вас не тронет, вами попытаются пировать другие нечистые. Более кровожадные.

Щек закончил путь, ловко вскакивая двумя ногами на ступеньку, и игриво сощурился.

Так тревожно стало от происходящего, что Катя не могла выдавить из себя и намека на радость от его присутствия. Впервые рядом со Щеком было неспокойно, она не чувствовала себя в безопасности. Мужчина говорил о нечисти и ее повадках так же воодушевленно, как маленький ребенок рассказывает правила новой игры.

– Что за ерунда? Как змея может сделать предложение? Чем она может его озвучить вообще? – Гаврилову веселое безумие Щека пробрало куда больше, чем крики и укоры Одоевского. Рука с кольцом на пальце от лица упала вниз, будто кукловод перерезал ниточки у надоевшей куклы. Она трусливо завела ее за спину.

– По поверьям, он умеет обращаться в человека. Сначала идут змейки-сваты, затем выходит сам жених. Но, Щек, разве змеи не женятся жарким летом? – Катя проводила его растерянным взглядом и шагнула следом в дом. Компания затянулась внутрь, Саша зашел последний. Помедлив у двери, запер ее на засов.

Дом казался зловещим и неуютным, Смоль успокаивала себя тем, что это все игра воспаленного воображения. Опустилась на лавку, плотно сводя ноги, сжала колени пальцами. Происходящее пугало, пижама у ожога пропиталась желтоватой сукровицей, болело тело, жрало напряжение.

Щек опустился рядом на пол, прижался спиной к ногам, игриво запрокидывая голову на коленки, глядя снизу вверх. Янтарные глаза перетягивали на себя весь фокус, заставляя неловко ерзать, ощущая, как румянец жжет щеки.

– Я слышала твой голос в парилке. Ты меня спас?

– Отчасти. – Он лукаво прищурился, обнажая в широкой улыбке зубы. – Я был не одним желающим записаться в твои рыцари. Командная работа с вашим хмурым предводителем.

Хмурый предводитель кипел и сейчас, бросив на него осторожный взгляд, Катя дернулась, Щек с насмешливым стоном поднял голову. Бестужев стоял в тени коридора, наблюдая за ними издалека. Плотно сжатые губы, потемневшие от злости глаза, желваки на скулах. С него можно было рисовать картину «Гнев Аполлона». Смоль уколол стыд.

– Спасибо.

Саша что-то искал в ее взгляде и, не найдя, разочарованно кивнул, разорвал расстояние и сел рядом на скамейку.

– Я не смог бы иначе. – Констатация вышла болезненной, обреченной. От боли, с которой он это произнес, сжались внутренности. Спина Щека напряглась, и Кате захотелось провалиться под землю, уйти от этого глупого противостояния. В своих чувствах она давно запуталась.

Глядя в ледяные глаза Саши, она тонула, возвращалась в прошлое, в котором зимой он грел окоченевшие пальцы в своих ладонях и хохотал, выпуская горячие клубы пара в небо. В том прошлом она страдала и была счастлива одновременно. Сгорала от своей любви, от мечты, которой не было суждено сбыться. А Бестужев взращивал в ней семена надежды, опускал голову на коленки, бинтовал порезанный во время готовки палец, прижимал к себе в порыве радости. Взращивал, чтобы потом растоптать, выделяя ласковым голосом «лучшая подруга». Лучшая, но всего лишь для дружбы.

Со Щеком все было иначе, но эта инаковость не очаровывала, не заставляла бабочек в животе трепетать полупрозрачными крыльями. Они погибали и осыпались цветным ковром к ногам, все застилал золотой туман. Глубокий, чувственный, парализующий. Смоль вдыхала его запах и не могла надышаться, искала его взгляд и под ним замирала. Так чувствуют себя мотыльки, летящие на свет свечи? Чуя запах собственных горящих крыльев, но бросаясь в жар. Чтобы переродиться.

Сил хватило лишь на то, чтобы слабо кивнуть. Она виновато прикрыла глаза, стараясь отвлечься от легкой вибрации, идущей вверх по ногам от касания его лопаток. Это неправильно, трепетать от близости едва знакомого человека, когда им грозила опасность. Мерзко было думать о том их поцелуе, когда Гаврилова всхлипывала в углу, пытаясь стянуть с пальца намертво вросшее в кожу кольцо. Кажется, до нее начинало доходить.

– Оно не снимается, не снимается…

– А че ты его теперь снимаешь? Ты ж его так хотела, носи и радуйся. – Елизаров злорадно скалился, но в глазах затаился испуг. Сжалившись, он подошел к углу, протянул руку к ее дрожащим пальцам и потянул. Надя пищала и ерзала, наливался синевой скованный палец. А кольцо не отпускало, сроднившись со своей бесправной хозяйкой. – Сейчас принесу мыло и таз, идиотка, будем снимать и дальше думать.

– Нечего думать, тут все очевидно. – Взгляд Щека лениво набрел на копошащихся в углу ребят – Пока кольцо у хозяйки, она обязана выйти за Полоза. Он примет ту, которая сосватана, или уничтожит ее, если девушка покажется ему недостойной. Вопрос лишь в том, у кого кольцо окажется по итогу.

Надя затихла, уставилась на него ошарашенным взглядом с мокрыми от слез ресницами, пару раз моргнула. Пока возился с тазом Славик, Щек плавно поднялся с пола и наклонился над ней в углу. Сказал что-то мягко, понимающе, Надя кивнула, как сломанный болванчик – быстро и рвано. И когда мужчина потянул к ней руку, почти рывком протянула ему свою. Кольцо соскользнуло. С легким шлепком Щек вернул его на дрожащую ладонь, чтобы пойти к месту подле Кати. Смоль почти забыла о своем недавнем вопросе, а он неожиданно дал ответ. Который все боялись услышать.

– Верно, девочка Катя, змеиные свадьбы в июне, тогда полоз и ищет себе суженую. Но просыпается он сейчас, вместе со всем своим царством. И если змея позвать, привлечь его внимание – можно стать невестой, не женой. Считай то же самое, только полноправной хозяйкой владений барыня сразу не назовется и детей ему не родит, придется обождать и потерпеть.

– А где ей терпеть? – Гаврилова украдкой вытерла красный опухший нос, с отвращением глядя на свою добычу.

– Под землей. Рядом со всеми змеями. – Мягкий голос произнес спокойно, ласково, будто сама мысль об этом для него была разумна и логична.

В углах глаз Нади снова собрались слезы.

– Я не хочу умирать…

– Будет грустно, если тебе придется. Но сейчас я бы волновался о вашем друге. Если он отойдет далеко от деревни, это может плохо закончиться.

Елизаров с тихим стоном поднялся с места, размял затекшую шею.

– Все будет тип-топ, девочки, он не мог далеко уйти, пробегусь и найду его.

Слава знал Одоевского с первого курса. И чутье его не подвело.

У того злость стелила дорогу перед глазами красным, обида продолжала покусывать, оставляя в груди дырявое решето. Павел все шел и шел вперед, невидящим взглядом прожигая ряды изб, деревьев и кустов. У подхода к озеру обида схлынула.

Резко, будто окатили ушатом холодной воды, потому что с пригорка виднелась серебрящаяся под солнцем игривая водная гладь и девчонки, танцующие в хороводе со звонкими песнями.

Лето еще не скоро войдет в силу, майские воды ледяные, пробирающие до самых костей. Но им все было нипочем. Его мать была деревенской, отец нередко смеялся: «Кровь с молоком». Когда городских косила болезнь, она легкомысленно махала пышной ручкой, выходя на улицу. И ведь ни разу не слегла в постель.

Может, и он не там искал? Среди красивых, но меркантильных и алчных, согласных на все, топающих ножкой со звонким «купи!».

Деревенские девчонки легко заскакивали по пояс в воду, поднимали ворох искрящихся брызг и визжали, уходя в легкие мелкие волны с головой. Второй кожей липли полупрозрачные белые платья, на мокрых волосах держались огромные венки из листьев нимфеи, переплетенных длинными ножками. Хлопали по воде тонкие ладошки, просвечивались под мокрой тканью полные груди с темными ореолами сосков. Их песни и танцы зачаровывали, влекли.

Забыть Гаврилову как страшный сон. Сейчас он спустится, познакомится с красавицами и рискнет окунуться, молясь не подхватить пневмонию. Заберет с собой одну из них, с наивными широкими глазами в обрамлении по-телячьи длинных ресниц. И жизнь его наладится.

Спускался с горы Павел быстро, спотыкаясь о камни, не смотрел под ноги.

Одна из девушек увидела его раньше других – ринулась вперед счастливо, вприпрыжку. Обвила длинными невесомыми руками шею и звонко захохотала в подбородок. Низенькая, очаровательная, она пропахла стоячей озерной водой и тиной, но это не лишало ее красоты. Не вызвали брезгливость клочки длинных водорослей, запутавшихся в волосах. Одоевский зачарованно потянулся вперед, когда она приподнялась на носочках навстречу его губам.

– Полынь или петрушка?

Одоевский удивленно вскинул брови, озадаченно моргнул. Должно быть, очарованный, он не услышал вопроса. Прекратила литься песня, с интересом подошли оставшиеся две девушки. Павел неловко рассмеялся, почесывая затылок.

– Что?

– Полынь или петрушка? – повторила так же восторженно и потянулась к нему всем телом, принялась ластиться как кошка. А он не знал деревенских игр, боялся сплоховать. Сейчас скажет что-то не то, и очаровательность момента растворится. Девушка пожмет плечиками и исчезнет. В нерешительности Павел прочистил горло.

– Петрушка?

Все они залились опьяняюще счастливым смехом, продолжила нестись к небу стремительной птицей песня, девчонки кружились, танцевали. А незнакомка радостно всплеснула руками, с восторгом прижимая их к бледным, почти синим щекам.

– Ах ты моя душка! – и дернулась вперед. Он был почти уверен, что за правильный ответ получит сладкий поцелуй с запахом тины. Но вместо этого она с недюжей силой прыгнула сверху, повалила на землю и принялась щекотать.

И Одоевский смеялся, пытался вывернуться, сбежать от жестких тонких пальцев сидящей на нем девушки. Хватал воздух полными губами, выкрикивая протесты. Воздуха становилось меньше, живот сжимало, крутило в спазмах. И вместе со смехом его давят стоны, хрипы.

Кажущаяся безопасной забава переросла в пытку. Он сорвал все горло, пытаясь ее остановить, лягался, но красавица ловко уворачивалась от ударов. В глазах – живой восторг, море счастья. На губах – широкая улыбка, обнажающая ровные зубы и острые клыки. А у него дыхание сперло, заныли от смеха ребра. Павел обессилел, перестал пытаться оттолкнуть ее руки, сжимаясь в комок в попытке перевернуться на бок, съежиться.

Не выдержал мочевой пузырь, по штанам расплылось огромное пятно, в воздух поднялся едкий запах аммиака. А она лишь на секунду задержала на оконфуженных джинсах взгляд. Запрокинула голову, заливаясь безудержным хохотом, и вновь взялась за свое проклятое дело. Павел едва дышал, а смех все давил и давил, никак не остановиться, не передохнуть. Он захлебнется собственным хохотом.

За смехом, перемежающимся с рыданием, Одоевский не слышал визга других девушек, проклятий и громкого рева Елизарова. Если б он мог повернуть голову, если бы взгляд не заволокло – увидел бы, как самозабвенно тот лупил по искаженным в гневе лицам сухим кустом полыни.

По тропинке вниз бежал староста деревни Беляс. Проклинал или читал молитвы – не разобрать, трескучий голос набирал силу, гремел, но за шумом крови в висках никак не понять.

Глаза Павла закатились, с губ пузырями стекала слюна, ляпая подбородок и свитер, он бы снова обмочился, но мочевой был уже пуст, лишь жался спазмами. Одоевский успел проститься с жизнью, когда широкая рука друга сгребла за волосы русалку, сдергивая с него. Она протестующе заверещала – жадный взгляд был прикован к шумно хрипящему Павлу, пока Славик не начал бить.

Стегать наотмашь, как лупят дрыном непослушную корову незадавшиеся пастухи. После первого удара она перевела на него взгляд, после четвертого заверещала, пытаясь расцарапать лицо. И когда Слава разжал руку – рванула к воде, уходя под нее с головой.

Теперь об их существовании напоминали только крупные круги на воде. Павел не мог шевелиться. Свернулся в клубок и зарыдал, захлебываясь, придерживая полный напряженный живот двумя руками. Рядом в траву тяжело опустился Слава. Принюхался, отрешенно выругался и отполз подальше.

Наконец до них добежал старик. Осенил каждого крестом, дернул себя за бороду.

– Ну что, мальцы, видать, с русалками вы у нас уже познакомились.

Глава 13

Дверь за спиной уходящего Елизарова протяжно застонала, и этот звук зловещим ропотом пронесся по всему дому, заставил почувствовать себя подавленной. Смоль закусила губу, стараясь отогнать от себя тревожное предчувствие. Гаврилову же этот звук, напротив, вывел из оцепенения – она вышла из угла. Медленно, затравленно цепляясь за окружающие предметы взглядом, поежилась. Будто кара за содеянное могла настигнуть ее в этот миг – выглянуть из глиняного горшка, раскачиваясь на длинном змеином теле. Надя замерла напротив ребят, нерешительно кусая внутреннюю сторону щеки, и заговорила. Поспешно, невыразительно, будто боясь, что дыхание перемкнет и она больше не осмелится просить:

– Я хочу вернуть кольцо в избушку, это же поможет, да? Там его настоящая хозяйка, раз оно у нее на пальце, то с меня какой спрос? Надо вернуть. – Собственные размышления придали ей сил, Гаврилова энергично закивала: – Да-да, точно надо вернуть. Ведь поможет?

Расфокусированный взгляд зацепился за Катю, но она неловко отвернулась. Пожала плечами, зажимая коленные чашечки в подрагивающих горячих пальцах. Надеяться было страшно. Потому что надежда больно кусалась и лягалась, они находились в незнакомом им мире, в котором были свой уклад и правила. Сработает? Тогда она порадуется и не высунет голову из дома до приезда автобуса, чтобы не накликать новой беды. Нет? Эта надежда размажет Смоль, как каток, не оставит ни косточки.

Единственным, кого ситуация не пугала вовсе, был Щек – пригретый ее теплом, он лениво приоткрыл один глаз. Поерзал, задел шейным позвонком кончики ее сжатых пальцев. И Смоль не сдержала короткого импульса – лениво скользнула указательным к тонкому вороту свитера, поглаживая его кожу. Парень замер, прижимаясь спиной к ее ногам сильнее, выпрашивая новую порцию легкой ласки.

– Думаю, до моровой избы будет слишком сложно дойти, разве что подкинуть его кому-то другому? Пока оно у тебя в руках, для тварей Нави ты лакомый кусок. Будет чудом, если не наткнешься на кого-то из них.

– А кому можно предложить? – Надя опустила взгляд на кольцо, лежащее на ладони, и брезгливо вздрогнула. – Может, кто-то возьмет?

– Последние пять лет не брали. Они даже собственные упавшие кольца не поднимали, случись такое в змеиный день. Кто этого Полоза знает. – Бархатный смех взлетел к печи, приятно коснулся тела, отдался вибрацией. Только смеяться тут было не над чем – Гаврилова баюкала собственное горе, губы задрожали.

– Ты же знаешь все про нечисть, ты Катю спас. Проведешь меня до избы?

– Я? Нет, не думаю, что прогулка по опасному лесу в моих интересах, сейчас в нем кишмя кишит разъяренная нечисть. Безопаснее сунуть голову в улей. – Щек покачал головой, снова прикрывая глаза.

Считай, разговор окончен.

– Саша, ты же поможешь? – Она не пыталась уговорить категоричного деревенского, сделала несколько несмелых шагов к Бестужеву, заламывая руки в просительном жесте. Кольцо так и оставалось зажатым в левой руке.

Голова Щека едва заметно повернулась, теперь периферией зрения он видел сидящего около Смоль Бестужева. Во взгляде плясали бесы, водили хороводы и пели страшные песни. Ему словно хотелось, чтобы тот дал согласие. Да только какой от этого толк? Бестужев молча покачал головой. Отказал.

И тогда Гаврилова заплакала. Громко, взахлеб, закрывая лицо руками, она опустилась на корточки. Рыдания были приглушенными, но до чего же горькими. Кате стало ее почти жаль – по-настоящему, забывая о годах вражды. Потому что волны липкого ужаса, расползающиеся от Нади в разные стороны, заставляли трусливо поджимать пальцы ног в кроссовках.

Внутренний голос протестовал и матерился, стучался в черепную коробку, расцарапывал в крошево ее изнутри и больно давил на глазные яблоки. Этот протест был настолько сильным, что боль сжимала виски и пускала мушки в глазах.

«Идиотка, она бы просто рассмеялась. Смоль, она бы тебя оставила».

– Я пойду с тобой.

Рыдания оборвались на судорожном всхлипе, и на Катю устремились три пары глаз – две шокированных, широко распахнутых, и золотые, смотрящие с восхищением. Брови удивленного Щека поползли вверх, губы приоткрылись в полуулыбке. Смоль стало стыдно – ею двигало слабоумие, никак не отвага. Жалость настолько давила, что она малодушно ей уступила, рискуя собственной жизнью, чтобы не чувствовать груз вины за то, что не попыталась помочь. Она не смелая.

Надя ничего не сказала, поспешила к ней, вскочив, споткнулась о ногу Щека и свалилась сверху. Он едва успел прикрыть голову руками, когда она заелозила по нему ребрами, а затем упала на лавку и прижала к себе Смоль. Катя чувствовала ее цепкие пальцы на боках и острый подбородок на плече. Неловко похлопала ее по спине и поспешила отстраниться. Воодушевленная Гаврилова громко шмыгнула носом и гнусаво протараторила:

– Спасибо, Катенька, спасибо. Мы тихо пойдем, никто нас даже не услышит. Они же, как вампиры, все только по ночам шастают. Да? Кому мы там будем нужны…

Смоль обреченно кивнула и продолжила кивать, даже когда полные губы оставили размазанный след от губной помады на скуле и когда Надя, неловко пошатнувшись, вскочила, бегом исчезая за порогом комнаты. Протяжно застонал Бестужев.

– Ты сошла с ума? Если этот нас не пугает, то идти в лес равносильно самоубийству. Ты смертница, Кать?

Жестокие слова были правдивы, она это знала. Ни Саша, ни Катя не были дураками, так почему сейчас ее поступки стали необдуманными и легкомысленными? Смоль лихорадочно соображала, пыталась найти себе оправдание, не звучащее идиотским благородством.

– А ты будешь ждать, когда сюда за ней явятся? И дальше что, Саш, преспокойно выдадим невесту Полозу или, может, сразу сунем ее в бочаг к кикиморе? Кто сюда придет раньше, тому и Надя? Я иду. – Она заставила себя подняться, прожигая взглядом молчащих мальчишек. Повысила голос: – Надя, иди к бане, я пойду за обувью.

Коленкой Катя мягко подвинула Щека, вскарабкалась на печь, забрала одежду на смену пропитанной потом и сукровицей пижаме. И помчалась к двери, надеясь, что ей хватит сил пережить эту дорогу, что им действительно повезет. Ничего, они быстро справятся, все будет отлично.

Бестужев остался на лавке. Молча провожал ее удаляющуюся спину взглядом и понимал, что по-другому не сможет. Не будь у скамьи лениво потирающего ладони Щека, он дал бы волю эмоциям – опрокинул стул, ударил по столу и взвыл бы от абсурдности всего происходящего. Жалкие остатки гордости давили желания. Наступали на глотку, заставляя шумно выдохнуть, массируя виски указательными и средними пальцами. Прикрыть глаза, сосчитав до десяти и поднимаясь с места.

Ничего, они пройдут через это вместе, а по дороге он сумеет поговорить со Смоль, признаться во всем и понять, куда им нужно будет двигаться. Двоим. Потому что без Кати смысл жизни был неясным, неопределенным. Потому что, когда мысли возвращались к ней и наскоком мчались по кругу, он сходил с ума.

Разум хладнокровно и методично раскладывал мысли по полочкам, Бестужев решал, как им быть дальше. А руки на автомате заворачивали широкий кухонный нож в пожелтевшую от времени газету, укладывали в рюкзак плотно закрученную бутылку воды. Когда сзади раздалось слабое шевеление и широкие шаги, сердце пропустило удар.

– Куда-то торопишься? – Беспокойство лизнуло загривок, но Саша заставил звучать свой голос отстраненно. Даже голову на шум удаляющихся шагов не повернул, пока все внутри покрывалось коркой ледяного колкого инея. Он уже знал ответ.

– За Катей. Прогуляюсь по лесу, не оставлять же их одних.

В висках что-то громко щелкнуло, навылет прострелило болью. Саша прикрыл глаза, понимающе кивая. И с этим движением идеально отстроенный план начал разваливаться – по кирпичику крошиться и падать к ногам. Ему не просто нужно было поговорить со Смоль, в последние дни это начало напоминать манию. Щеку не место в этом разговоре, он не должен идти с ней рука об руку.

– Окей, значит, идем все вместе. Подожди меня, мне осталось немного. Достань пока из подвала консервы, они в дальнем углу на широком столе, ты сразу их заметишь.

Шаги замерли у двери, Щек медлил. Пальцы сжимали дверную ручку, но не открывали, одна бровь недоуменно изогнулась.

– Зачем тебе консервы? Дорога не такая далекая, в лесу задерживаться не стоит.

– Есть можно на ходу, вчера Катя потеряла много сил, а с самого утра Гаврилова гонит ее в дорогу. Ей не нужна ни еда, ни вода? – Нейтральный вопрос повис в воздухе, деревенский молча размышлял. Сверлил ореховыми глазами его спину, Саша чувствовал это физически, будто взгляд Щека был осязаем. Методично и неприятно вкручивал болт между лопаток, громко хрустя мясом и нервами позвоночника.

– Хорошо.

Шаги изменили направление. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять – лязгнул засов на крышке люка, заскрипела открывающаяся дверца. А у Бестужева нервы скакали и вязались в узлы, дрожали пальцы. Он заставил себя досчитать до пяти – этого времени достаточно, чтобы Щек спустился поглубже. Застегнул молнию рюкзака, закинул его на плечи.

…четыре, пять.

Он не верил в то, на что стал способен в последнее время. Крышка люка с грохотом ударилась о пол, засов вошел в паз легко, как по маслу. С той стороны тишина. Бестужев нервно облизнул губы, вытер о джинсы вмиг вспотевшие пальцы и убедил себя, что не сделал ничего плохого. Шипящий голос Щека заставил дернуться всем телом. Попятиться. Он не звучал приглушенно, как голоса Кати и Славы в тот день, когда они обнаружили подвал и болтали внизу о закатках. Нет. Он пробирался через щели, стелился по полу и карабкался вверх по ногам, забирался до самых перепонок. Тихий, но такой отчетливый. Будто странный деревенский парень шептал ему на ухо.

– Досадно. Я поддался на глупую детскую уловку. Люк ты открывать не планируешь?

К лицу начал прикипать озлобленный оскал, Саша молчал.

– Открой люк, побудь хоть немного разумным. Ты обречешь всех на смерть, без меня вам не выбраться живыми. Глупые, не знающие банальных правил безопасности, вы не выйдете из леса никогда, стоит только наткнуться на лешего. Рассказать, какие ужасы вы можете повстречать на своем пути? Открой люк.

Убеждение не пробрало, охватила злоба, в голове одна картинка сменила другую: вот самоуверенный парень опрокидывает Смоль на лопатки на цветущем лугу, вот она уже сверху. Что было между ними в ту ночь, когда она выскользнула из дома? Если Щек позволил себе подобное на вторую их встречу, как далеко зашли его проклятые руки тогда? Одни ли руки?

– Молись, чтобы я был снисходителен и открыл засов сегодня. Я уведу их в дом старосты, а сам перенесу вещи. Посмотрим, сколько дружков у тебя в этой деревне и как скоро они тебя найдут. С голода не сдохнешь, горе можешь утопить в самогонке. До новых встреч, Щек.

Он не верил собственному голосу – упавший и хриплый, вместо победных нот в нем скрипел страх. Сознание пыталось что-то втолковать, но Саша был слеп. Слышал разочарованный мягкий смех, а на руках приподнимались волоски от ужаса. Смех Щека обещал мучения, так поддавались веселью социопаты, опасные и непредсказуемые. И Бестужев трусливо сбежал – ускорил шаг, чтобы не передумать. Надежно прикрыл за собой дверь, направляясь к бане.

Девочки уже не просто собрались, они отправились в путь. Смоль впереди, семенящая на подгибающихся ногах Гаврилова сзади. Они почти дошли до первых деревьев, обозначающих границу леса. Саша побежал. Дорожка сама бросалась под ноги, только успевай их переставлять. Даже не запыхался. Обернувшиеся на шум девчонки остановились, решили подождать.

– Изменил свое решение? – Смоль по-птичьи склонила голову вбок, но в глазах заплясали искры радости. Она окинула беглым взглядом дорожку к дому и деревянный сруб, а затем вернулась к его глазам. И на какое-то мгновение Бестужеву показалось, что он уловил в ее глазах разочарование. Он кривовато улыбнулся.

– Ты ведь пошла, куда я без тебя.

Катя растерянно кивнула, неловко заправила за ухо прядь волос и развернулась, чтобы продолжить путь. Надя молчала, пробежалась напряженным взглядом по его профилю и заняла место за их спинами. Ничего, ему уже давно было плевать, кто что услышит и как это расценит. Саша поравнялся с Катей. Прочистил горло, не зная, как подступиться к тому, что лежало на душе. Как облечь мысли в слова?

– Не надо, давай просто пойдем в тишине?

Оказывается, все это время Смоль шла, глядя на него. Натянутая, словно струна, напряженная. Руки мяли край расстегнутой куртки, губы поджаты, а в глазах такая мука, что ему почти стало стыдно за все происходящее. Но по-другому он не умел.

«Господи, Смоль, этот крест слишком тяжел для меня, просто позволь мне выговориться. Позволь оказаться рядом».

– Все, что я делал в последние дни, все мои поступки… – Он сглотнул вязкую слюну, продолжая: – Ты должна понимать, что я не со зла, Катя. Я по-другому уже не могу, ты стала слишком дорога мне.

– Лучшая подруга, о которой ты обещал заботиться, помню. – Она разочарованно отвернула от него лицо, смахивая с прохода между кустарниками низко висящую паутину с жирным крестовиком в центре. Та прилипла к руке, и девушка резко ею потрясла. Стоило ребятам углубиться в лес, и их голоса перешли на шепот. – Но мне не нужна такая забота, Саша. Я хочу строить свою жизнь без чужой помощи и чтобы ты уважал мой выбор так же, как я уважала твой.

– Нет.

Она возмущенно втянула в себя воздух, разочарованно цокнула языком, рывком возвращая к нему взгляд. Короткие волосы хлестнули по щекам, и Бестужев едва сдержал порыв заправить их обратно ей за уши. Сейчас Катя бы ему не позволила. Вместо этого Саша продолжил, останавливая ее возмущение просительно вытянутой рукой.

– В последние дни я понял, что отношусь к тебе не как к подруге, совсем нет. В тот момент на поляне я думал, что сойду с ума. Этот Щек и ты… Я думал… – Он запнулся, с шумом втянул воздух через стиснутые зубы и затравленно обернулся. Как из себя признание выдавить? Сегодня он решил, что Смоль о привороте ничего не узнает. Не нужно объяснять причину перемен, не нужно ей знать, что чувства эти навязанные и насквозь прогнившие, что одержимость доводила его до безумия, в котором Бестужев чуял лишь ее запах. Ему не сочувствие и понимание, не жалость нужны были – она. Целиком и полностью. Открытая для него, покорная, горячая и мягкая. Если бы Саша мог привязать к себе ее душу, он бы привязал.

– Ты говоришь, что…

– Влюблен. И я знаю, что ты мои чувства разделяешь. Так будь со мной, Катя, давай забудем о разногласиях, об ошибках и обо всем, что наговорили друг другу в последнюю неделю. Давай просто посмотрим, что из этого может выйти?

Ее взгляд начал метаться, и что-то болезненно екнуло. Сколько он способен перенести ударов от этой никчемной судьбы? Что ему предстояло пережить?

– Забудь о нем, это лишь временное увлечение, я уверен. Вспомни, сколько нас связывает, Катя. Он останется здесь, а ты уедешь. Он уже сделал свой выбор, посмотри. – Резким движением руки он указал им за спину, от этого движения шарахнулась плетущаяся позади Гаврилова, но Смоль молчала. – Ты видишь его где-то? Он сказал, что эта дорога для самоубийц, и если ты на нее ступила, то этот выбор только твой. Щек пошел следом? Так насколько ты ему дорога на самом деле? Возможно, это неприятно слышать, но деревенскому парнишке захотелось экзотики. Так, на пару раз. О какой великой любви может идти речь? Он хоть что-то сказал о любви?

Саша давил и давил, продолжал жечь ее словами, несмотря на то что голова ее опускалась, съеживались расправленные плечи. Катя слушала жестокие речи и молчала, принимая за чистую монету. Дрожали губы, затравленный взгляд путался в длинной траве, ласкающей ноги. Бестужев почти готов был поклясться, что скоро с длинных черных ресниц начнут срываться соленые капли слез.

– Я забуду, клянусь. Просто скажи, что чувствуешь ко мне хоть что-нибудь, и мы отложим этот разговор до других времен. Мне просто нужно знать, что у моей надежды есть право на существование. – Он смягчил ноты, добавил заискивающие, наблюдая за тем, как Катя кусала губы. Указательный палец поглаживал сжатую в кулачок руку и, о боги, она разжалась.

Расслабилась под этим касанием, пусть и подрагивала мелко-мелко. Ничего, если у нее зародились какие-то чувства к деревенскому ублюдку, он их вытравит. Выжжет и выдернет гнилые корни, забудет все произошедшее здесь. Там, в городе, они защитят свои работы, и жизнь пойдет своим чередом. Совместная.

– Я… – Бестужев едва уловил ее шепот, пальцы ободряюще сжались на ее руке. – Я запуталась, Саша, это словно какое-то наваждение. Столько лет ты держал меня рядом, не отвергая и не подпуская к себе, а теперь… Моя надежда умерла, понимаешь? Было так больно, что это всю меня исчерпало. Я запуталась в том, что сейчас чувствую. К тебе, к нему, мне просто нужно время.

– Я дам тебе время, что угодно, сколько угодно. Просто скажи, что шанс есть. – Бестужев заставил ее остановиться, замер напротив, заправляя ее волосы за ухо, погладил скулу, опускаясь к губам.

Она задрожала. Поспешно сглотнула и попыталась отвести взгляд в сторону. Бестужев не позволил, мягким нажимом приподнял подбородок и наклонился. Раз, хотя бы один раз… Смоль не противилась. Горячие и сухие губы коснулись ее, мягких и податливых. И за эту секунду Саша готов был продать свою душу дьяволу. Он бы весь мир сжег, если бы этот момент можно было растянуть, продолжить.

Но стоящая за спиной Гаврилова тихо кашлянула, этот неожиданный звук заставил Катю испуганно отпрянуть.

– Я все понимаю, вы тут свою жизнь налаживаете. Но вам не кажется, что обстановка немножко неподходящая? – Нервным кивком она указала на бок моровой избы, выглядывающей из-за деревьев.

Внутри все сжалось в клубок, но Саша согласно кивнул.

Дверь в косой сруб была широко распахнута, чернота проема отталкивала. Здесь, на поляне, на которой даже птицы не пели, происходящее показалось ему по-настоящему жутким. Они шли в дом мертвых, чтобы вернуть скелету невесты кольцо от жестокого суженого.

– Входим, ты возвращаешь кольцо, и быстро выходим.

Девчонки молча кивнули, соглашаясь с нехитрым планом. Он подтянулся на руках, помог девушкам забраться на высокий порог и первым шагнул в дверной проем.

Зашуршала крыльями птица, метнувшаяся мимо него к свету неба, задела перьями щеку. Бестужев трусливо шарахнулся, матерясь в стиснутые зубы и судорожно выжимая воздух из легких. Всего лишь любопытная вертишейка, ищущая место для спокойного отдыха.

Замигал луч фонарика, и Саша ударил его об раскрытую ладонь – должно быть, начинала садиться батарейка. Сзади озадаченно засопели девчонки, это заставило Бестужева снисходительно усмехнуться. Они так торопились, чтобы не струсить, что единственным подготовленным оказался он. Случись что плохое, и Смоль пришлось бы отбиваться кроссовками, за которыми она так торопилась в баню.

Увиденное быстро стерло усмешку с лица, горло сжало спазмом. Кто-то был здесь после них. Или что-то.

Два стола, занятые молчаливыми стражами невесты, были пусты. Частично. Картина давила на грудь и крутила кишки в муторном спазме: голова одного скелета свисала со стола, не придерживаемая ничем нижняя челюсть неестественно широко распахнулась, пустые глазницы смотрели на гостей. У второго недоставало бедренных костей. Все, что оставалось от ног, просто смело со стола, разбросало хаотично по избе.

Он смолчал. Промолчала и Катя, лишь Гаврилова не сдержала затравленного всхлипа, клещом впиваясь в его локоть ногтями. Саша сдержал порыв выдернуть руку, осторожно двинулся следом. Луч фонаря выхватывал дробленые остатки белоснежных костей, дрожал, пока они подходили к последнему столу у противоположной стены. Сейчас изба казалась непростительно большой, каждый шаг давался с трудом, в напряжении сводило мышцы.

Когда показался нетронутый скелет невесты, все трое облегченно выдохнули, но Гаврилова неожиданно замялась:

– Слушай, Катя, прости меня, конечно, но мне надо…

Никто не успел среагировать, когда из угла метнулось что-то крупное, вцепляясь в Надину руку. И когда Саша понял, что существо имело человеческие пальцы, он едва не сошел с ума. Стройное обнаженное тело было прикрыто лишь длинными черными волосами, на безумную секунду Бестужеву показалось, что он увидел образ колдушки Чернавы. В это миг, когда пальцы Гавриловой ногтями коснулись его руки и соскочили, она закричала.

Истошно, испуганно. Плашмя упала на деревянные брусья пола, пытаясь сбросить с себя незнакомую девушку. Не девушку, нет – глаза горели злым желтым огнем, острые зубы обнажались в оскале. Лесавка. Он узнал ее сразу.

И, проклиная собственный идиотский героизм, рванул вперед, сбивая ее по-хищному собранное тело с Гавриловой своим весом. Надя взвыла, вскочила на четвереньки и рванула к двери, едва не врезавшись в Смоль.

– На выход, быстро, быстро!

Ботинок ударил в челюсть лесной дочери, там громко щелкнуло, но она не издала ни звука, Бестужев сумел подняться. Побежал вперед, прикрывая спину Кати, с ужасом понимая, что Гаврилова споткнулась о кость и снова завалилась на пол. Он услышал тяжелый удар ее тела о дерево, когда кубарем выкатывался за двери, падая с порога на подвернувшую ногу Смоль. Успел подставить руки, не задавив ту весом, скатился и вскочил. Она тоже поднялась, быстро, дрожа всем телом и хрипло дыша. Саша почти подтянулся на порог, когда Надя по ту сторону двери нечеловечески закричала, оглушительно, так отвратительно громко… Ее крик оборвался слишком внезапно, и в этой нависающей тишине он услышал страшное бульканье, непонятный хруст. Волна крови вылетела за пределы дверного проема, разукрасила алыми каплями порог и их лица. Перед глазами потемнело, он попятился, заслонил Катю спиной. Быстро принялся стаскивать с плеч рюкзак, чтобы найти единственное, что могло дать им шанс – сталь.

«Учение – свет», – он не уставал это повторять, победно вздергивая голову. Теперь Бестужев знал точно: учение – жизнь. Он помнил, что в Древней Руси в колыбели младенцам клали ножи и ножницы, чтобы защитить от лесных дев.

Надя мертва. Бестужев понял это, когда существо оказалось на пороге. Теперь оно не спешило к ним на четвереньках, выходило на ногах гордо и не спеша, плавно вихляя бедрами. Бледное лицо было перемазано в крови, острые зубы щерились в победной улыбке, по нижней губе стекала вязкая струйка крови, она поспешно сглотнула и облизнулась. Опустив взгляд на руки лесавки, Саша хрипло выдохнул, выхватил из газет нож, удобнее перехватил ручку в руке. К груди существо бережно, словно баюкая, прижимало руку Гавриловой с раскуроченным белоснежным плечевым суставом и нитями болтающихся артерий, из которых струйками вытекала ярко-красная кровь.

– Беги, Катя.

Она замешкалась, продолжая трястись рядом, а лесавка смотрела именно на нее, губы изогнулись в ласковой, обещающей ужасную смерть улыбке. Она аккуратно наклонилась, бережно положила оторванную руку на порог и неожиданно резво ринулась вперед. На четвереньках, выворачивая суставы так, как не вывернул бы ни один человек. А Саша побежал навстречу. Идиот. От которого не останется даже костей – их обглодают лесные звери.

Он выигрывал время для нее, молил Господа Бога, чтобы этого хватило. Острые когти просвистели у самого горла, Бестужев едва успел отпрянуть, полоснув существо ножом по щеке. Оно отскочило, огорченно растерло по мертвенно-бледной коже дегтярную черную кровь, облизало пальцы. Обиженный взгляд прошелся по нему, замер на ноже. Лесавка начала двигаться по широкому кругу, припадая к земле и нетерпеливо пощелкивая зубами. Стало по-настоящему страшно. Он не поддался ее ритму – сбивал, делая выпад, заставляя отступить.

– Беги же, я сказал!

Катя сорвалась с места. Он почти заплакал от облегчения, слыша топот за своей спиной. Повернуться Бестужев не мог, как и попрощаться, а ему казалось – стоило. Когда лесавка огорченно закричала, он с кривым оскалом ринулся к ней.

А Смоль бежала, захлебываясь рыданиями, не видя дороги. Произошедшее не доходило до сознания, она отказывалась верить в такой исход. Крик Нади, лицо Саши с сурово сжатыми губами и сосредоточенным взглядом… Ее выворачивало наизнанку хрипами и рыданиями, кислород обжигал легкие. Она неслась вперед, перепрыгивая коряги, грозя выломать ноги – тогда не нужно будет беспокоиться о том, что она не убежит. Катя просто будет обречена на смерть.

Тропинка перед глазами плясала, рябила, Катя споткнулась и упала в чужие руки. С тяжелым свистом вбился в грудь запах листвы, и она жалась в него, цеплялась за руки Щека, размазывая по мягкому свитеру комья сырой земли вперемешку с разводами крови. Сотрясаясь в рыданиях. До боли жмурила глаза, пытаясь остаться в этой темноте под веками. Но сознание всегда было слишком жестоко к ней – сейчас оно не желало ускользать.

– Тише, все хорошо, с тобой все будет хорошо. – Он гладил по спутанным волосам, прижимал к груди ее трясущееся тело. А она пыталась заговорить, отстранилась настолько, чтобы увидеть тепло в золотых радужках. Горько-жесткое понимание.

– Вернуться… Тварь лесавка… Саша. – Хриплое дыхание перемежалось со словами, она слишком резко остановилась после бега, в глазах темнело. Руку, она видела Надину руку, а до этого та закричала. Желудок скрутило спазмом, и Катя судорожно дернулась, выкручиваясь из объятий Щека. Пошла из желудка выпитая утром вода и желчь, больше выходить было нечему. А ее крутило и рвало, оставляя пустые спазмы. Щек понимающе придерживал за плечи, второй рукой убирая волосы.

И когда она, обессиленная, попыталась встать, подхватил на руки.

– Мне жаль, девочка Катя, твоим друзьям ничем не помочь, от лесной девы не уйти.

Она продолжала шептать что-то бессвязное, слова сами выпадали изо рта, перемежаясь с поскуливаниями, просьбами, угрозами. Щек лишь сильнее прижимал ее к себе, ускорял шаг, едва не срываясь на бег.

– Мы подумаем, что можно сделать, но сначала тебе стоит успокоиться и привести себя в порядок. Выдыхай, Катерина, я буду рядом. Ты забудешь это.

Глава 14

Еще на подходе к избе Беляса он уловил запах еды из распахнутого окна. На столе дымила сладким боком крупная репа, из печи пахло драниками. Здесь всегда просыпались с рассветом – староста колол дрова, его жена доила коров и готовила завтрак в пышущей жаром печи. Рассыпались в недружном кудахтанье стайки кур, пощипывали штанины задиристые гуси. Этим утром, когда Славик проходил мимо дома и спрашивал про Одоевского, все было точно так же.

До того момента, как дед Беляс не вытер усы льняной салфеткой и тревожно не встал из-за стола. А бабка Маруся не спрятала еду обратно в печь – чтоб не остыла. По его словам, с самого утра у озера молодежь увидела, как бесновались русалки. И отведи Господь душу Павла, если он решится туда пойти.

Елизаров бежал так быстро, как никогда – пучок сухой полыни колол руку, сыпались свернутые чахлые листья. Он надеялся на лучшее, но, зная Одоевского, нутро сжималось в узел – ноги всегда несли дурака к беде. Будь она проблемной Гавриловой или живыми утопленницами.

Так оно и оказалось. Обратно они тащили парня, закинув его руки на плечи. От Павла несло мочой и рвотой – его вырвало почти сразу, как он смог дышать. Загаженные штаны и куртка липли к телу, голова неуклюже болталась и била мясистым подбородком по груди, осоловелые глаза смотрели в землю. Страх попытался забраться по загривку, но Славик равнодушно его стряхнул – не станет Одоевский слюнявым идиотом, его нервная система Надю пережила. Ну подергается, начнет заикаться при виде девушек, но рано или поздно отойдет. Сейчас продышится, очухается, и все у них будет нормально. Главное – спасли. Успели.

Шли ребята медленно, едва тянулись, Беляса гнули к земле не только килограммы Павла, но и старость. Славик пытался взять большую часть веса на себя, но тогда Одоевский опасно кренился, и все становилось хуже. Подняв голову, чтобы в очередной раз убедиться, насколько паскудно медленно приближается изба, он заметил силуэт старушки в окне. Мелькнул бордовый платочек на редких седых волосах и тут же пропал. Она выбежала навстречу. С громким оханьем всплеснула сухопарыми сморщенными руками, распахнула перед ними невысокую калитку:

– Господи милостивый, это ж как он так уделался? Сынок, что ж ты так, живой? Ведите-ка его в баню, отмыться да переодеться, сейчас найду тебе на смену дедовы портки со штанами да рубашку. Ой-ей-й, что ж его так потрепало, Беляс?

– Русалки чуть вусмерть не защекотали, друг его еле поспел, будь я там один – не добежал бы – ноги уже не те. – Старик нахмурил широкие брови, с досадой покачал головой. Еще там, на берегу, было видно, что произошедшее он принял близко к слабому сердцу. Староста считал себя ответственным за каждую жизнь, а тут на тебе – произошло такое.

Когда они почти дошли до бани, Павел внезапно ожил. Дернулся всем телом, тонко взвизгивая, и рванул вбок. От неожиданности Слава покачнулся, а Беляс потерял равновесие и упал на колени, причитающая бабка принялась его поднимать.

– Не пойду в баню, не хочу баню! Банник утопит, сварит заживо и сожрет, я не пойду!

– Ты что это удумал, на моего хозяина банного клеветать?! – В голосе деда послышалась сталь, он тяжело поднялся, опираясь на руку жены. – Поколи жив я и правила его блюду, ни одной живой душе он худо не сделает! Ты погляди на него, как с девками мертвыми миловаться – он первый, а как след своего позора смыть, так в истерику бабскую!

Одоевский испуганно замер с раззявленным ртом, словно рыба, оглушенная о камень, часто распахивал и закрывал пухлые губы, выпучив изъеденные страхом глаза.

– Не злись на него, дед, вчера в нашей бане на Катю банник после полуночи напал, вот он и трусит. – Славик попытался смягчить углы, растерянно почесывая затылок правой ладонью. Сухие ветки полыни поцарапали кожу, оставили зуд и легкие белые полосы на память. Гнев Беляса так же быстро утих, как и вспыхнул. С досадой он растер ударенную ноющую коленку, задумчиво пожевал внутреннюю сторону щеки, пока его бабка успокаивающе поглаживала по спине трясущегося Павла.

– А ты, сынок, не бойся, я молитвочку знаю, станет наш банник дурить, ты даже моргнуть не успеешь, как я дверку отопру. Пошли, я тебе тазики покажу, ковшики. Ты в баньку-то зайдешь, а я на скамеечке посижу, тебя подожду? Ладно, сынок? Ну и с Богом.

Одоевский не сопротивлялся – дрожащей рукой потянул за дверную ручку и скрылся, идущая за ним Маруся замерла на пороге, обернулась и, поглядев на мужа, осуждающе покачала головой. Мол, старость пришла, а норов обуздать до сих пор не смог. Беляс этого взгляда не заметил.

Его беглый взгляд прошелся по жующим на поле коровам, хозяйским пристройкам и зацепился за дом. Было видно, что дед о чем-то сосредоточенно размышлял и приходил к выводам, которые ему не нравились.

– Пошли.

Проходя в комнату, Славик устало опустился на знакомую лавку и с благодарным кивком принял тяжелый граненый стакан. Староста наполнил его мутной самогонкой. Глотки вышли судорожными, поспешными, горло обдало жаром, и Елизаров не сдержал кашля, прикрывая рот кулаком. До этого момента он и подумать не мог, насколько скрутило тело от напряжения – сейчас начало отпускать. Расслабились сведенные плечи, на грудину перестало давить, мир вокруг показался не таким мерзким, не избивал его незнакомыми существами и ужасающими фактами.

– А теперь расскажи-ка мне, Вячеслав, что это банник против вас взбунтовался? Странно оно, что в один день на дивчину вашу нападают, а на другой уже друга твоего щекочут. После полуночи хозяин злится, так-то оно так, да только на первый раз предупреждает – ошпарит раз, под полком повоет. Нападать он горазд, когда очень зол. – Он налил половину стакана и себе, опрокинул одним рывком и занюхал рукавом, поворачиваясь к печи. Пошли на стол и репка, и драники, стала рядом с едой двухлитровая бутылка самогонки.

Такое и говорить-то стыдно было, Елизаров поспешно допил, мир вокруг покрылся мягким золотым светом, как же красиво затанцевали в солнечных лучах пылинки и какими гнусными, гнилыми показались слова, которые он должен произнести…

– Не злись, дед, знаю я, что предупреждали вы нас всей деревней. Мы моровую избушку нашли, хотели фотографии сделать, а в ней тела внутри оказались. Ну, Катька быстро их отщелкала, и мы на выход пошли. Только потом узнали, что Надя с собой кольцо прихватила.

Беляс стремительно побледнел. Через минуту молчания покрылся каплями холодной испарины и начал переходить в неестественно серый цвет, молча наливая второй стакан. Елизарову стало страшно за стариковское сердце – он выглядел так, будто сам вот-вот отправится на тот свет.

– В избе трое было, верно? Двое мужчин и дивчина. Сарафан, кокошник расшитый, я верно говорю? – В голосе деда прорезались скрипуче-злые ноты, горящие глаза уставились на него из-под насупленных бровей. Славик кивнул, и Беляс продолжил: – Она последней невестою была. Думали, что недавно Славянку змей к рукам прибрал, да только потом уже выяснилось, что она в соседнюю веску за богатым и удалым ухажером бежала. Мать не пустила бы, отец за мысль одну поколотил, вот и соврала она, что прибрала змеиное колечко. Та его последней невестой была. Если верить бабкиным рассказам, она уже по следующей весне после замужества бежала от змеиного царя, за то и расплатилась.

Дед пожевал старательно губу, растер покрасневшие от дурных мыслей глаза, тяжело вздохнул и снова сделал глоток. Речь его стала спокойнее, язык стал ворочаться медленнее, смягчая и комкая согласные.

По Белясу было видно: ходили бы ноги резвее, текла бы по жилам былая сила – рванул бы впереди него. Старость оставляла ему лишь привкус горечи в воздухе и глаза с льющимся из них сожалением. Дед вытер усы тыльной стороной ладони, оперся локтем на стол и подпер скрытую за длинной бородой щеку. Плечи его ссутулились, некогда бывший богатырским стан съежился.

– Некому вам здесь помочь, окаянным, старики уже силы не имеют, а молодежь с горячей кровью мозгов лишена. Грудью на опасность бросаются, пока она их не пропорет и в землю не уложит. Сами заварили, сами виноваты и только сами спасетесь. Дети наши молодые раз за короткую жизнь нечисть, может, и видали, да как обращаться с ней забывают – считают наши поучения байками. Дай-то Господь, чтоб в опасной ситуации хоть что припомнили, чтоб молитвой аль полынью беду отвели…

Вячеслав понимающе кивнул, а в избу уже зашел раскрасневшийся оживший Павел – огромная рубашка свисала с рук широкими рукавами, зато на животе натужно скрипели пуговицы. Штаны он подвернул несколько раз, про портки Елизарову думать не хотелось. Счастье уже то, что от него пахло дегтярным мылом, а не мочой и рвотой. На человека стал похож, только в глазах полопались сосуды, окружая радужку зловещим красным цветом. Должно быть, с натуги от хохота. Славика передернуло.

– Спасибо вам за все. – Он крепко пожал руку замершего за столом деда, кивнул его жене – она прижимала к груди мокрые банные полотенца и близоруко щурилась, глядя на Елизарова с тревогой. – Пошли, Павел, кольцо твоей возлюбленной нужно на место возвращать.

Одоевский испуганно шарахнулся. На пути своем чуть не снес бабку и неожиданно проворно для своей полноватой туши нырнул к ней за спину. Это было бы смешно, если бы не усталость, свесившая ноги с его плеч. Мысли тяжелым грузом давили к земле, Славику казалось, что из-под них не выбраться. Брови сурово сошлись у переносицы.

– Это еще как понимать?

– Не пойду. Пусть одна идет, с меня хватит, из-за дуры чуть с жизнью не простился.

– А чья вина, что она кольцо с костей стянула? Кто рядом зенками хлопал? – Он сделал пружинистый шаг вперед, и Одоевский затрясся, словно плохо застывшее желе.

– А ты не рядом стоял? – Коротко огрызнувшись, друг упал на лавку и вцепился в нее пальцами. Намертво. Если тащить его за собой, то только с ней в объятиях.

Слава сдержал порыв зло сплюнуть, только кулаки сильнее сжались.

– Трус.

– Не серчай на него, ему страшное на долю выпало. Прав мой дед – помощи ждать не от кого. Не хотеть класть голову на плаху нормально. Каждый за себя ответ несет, раз девочка бед наворотила, так пущай и решает, что других за собой тянуть. – Голос бабки звучал пристыженно, но его взгляд она встретила прямо.

И от этого стало едко. Мысли проедали соляной кислотой черепную коробку, во рту появился привкус жженого сахара – горький, ядовитый и приторный. Умри они все здесь – деревенские попросту закроют глаза. Некому будет горевать, никто не захочет расправы или мести, не сознается, что стало с компанией беззаботных студентов на самом деле.

Так утонул ли тот мужчина на болотах? Или мальчишка-проводник так старательно отводил взгляд оттого, что знал истину? Не подготовленных к сложной жизни сама земля здесь пожирает. Естественный отбор, оставляющий вот таких – трусливо заламывающих руки, сушащих полынь огромными вениками в широком сарае у предбанника.

Славику нечего было сказать. Все смотрели на него с обрекающим приговором на лицах. Елизаров кивнул, сдаваясь, убеждаясь в праведности своих мыслей. И нетвердым поспешным шагом пошел к дверям.

– Спасибо за посильную помощь, дед Беляс. Да только зря вы всех своих деревенских в дураки записываете. В бане Катю ваш вчера спас – Щек. Он и сегодня посоветовал за Павлом следом идти, чтоб спасти этого труса от беды.

За спиной раздалось приглушенное оханье и громкий хруст граненого стакана. Поскакали по полу крупные осколки, дробно зазвенели о неровные бока друг друга. Бабка тоненько заголосила, упала на коленки, прибирая осколки, путаясь в молитвах. Славик стремительно обернулся.

В руке Беляса остались остатки стакана, по дряблой, обесцвеченной временем коже стекали крупные алые капли, разукрашивали дерево столешницы. Быстро, наверное, дед поранился слишком глубоко – но сам даже не заметил. Смотрел на него широко распахнутыми, выпученными глазами, хватал воздух ртом. Грудная клетка ходила быстро и мощно, словно кузнечные мехи. Бабка у стола заметила кровь, принялась плакать, побежала к коробу.

– Как ты назвал местного хлопца?

Эта реакция заставила его смутиться, вызвала недоумение.

– Щеком его зовут. Может, и не местный он, Саша о нем не так много говорил, а Катьку я об ухажере не спрашивал. Грызлись наши из-за него, как собака с кошкой… Что, дурной он?

Парень не казался плохим, странным – да, еще больше зазнавшимся. Но не было в нем ни капли безумия, как в том же дурачке Василько, которого они повстречали в свой приезд на дороге. Елизарову казалось, что и Одоевскому Щек понравился бы – оба серьезные, внимательные, с хваткой. Понравился, если бы цепкость его не коснулась Кати.

Бабка вернулась к столу, плеснула на рану Беляса самогоном и прошлась прямо по ровным краям кожи шершавым огрубевшим пальцем, убеждаясь, не застряло ли стекло. Тот даже не сморщился – смотрел на Елизарова, обмерев, не шевелясь. А когда начал приходить в себя, вяло отмахнулся от помощи жены:

– Да погоди ты, Маруся! Что мне эти тряпицы, зажило б и так. Ты лучше ему пузырек с полынной настойкой дай!

Она снова посеменила к коробу. Под растерянный взгляд Славика достала небольшую бутылочку с темно-коричневой жижей, дрожащими руками сунула в его расслабленную руку, заставляя сжать пальцы. В глазах плескался испуг. Его не было даже тогда, когда дед рассказывал ей о русалках. Не было такого животного страха и трепета.

– Беги сынок, что есть мочи беги, вызволяй своих. Смочи нож настойкой, да старайся не применять. С ним лучше разговором, с уважением. Челом о пол бейся да моли, только будь осторожен – жестокий он. Кровожадный. Спасай их, Вячеслав, спасай. То имя, что ты произнес – носит чудовище. Так его нарекли наши прапрадеды, когда первый раз повстречали на этих землях. Щек – с языка наших предков означает змей шипящий, в этом имени натура его отражается. Парнишка, который прицепился к вам, на самом деле и не человек-то. Он тот самый царь Полоз.

Мир качнулся влево. Неясно – выпитое ударило в голову или слова деда, но Славик потерял ориентир. Попытался уцепиться за стену, но пальцы съехали, и он приложился плечом, потрясенно тряхнул головой. Змей?

Ерунда, человек он. Из плоти и крови – для чего змею спасать ребят и давать наставления? Если он так силен, почему не уничтожил их сразу? И тут осознание оглушило, свалило плашмя, заставляя упасть, больно приложиться копчиком о деревянные полы, гулко засмеяться в подставленные ладони.

Все сложилось воедино – почему так истерично визжал банник, но утих, когда Щек наклонился к пологу. Почему Катя, отчаянно сохнущая по Саше всю их совместную учебу, неожиданно охладела. Сегодня Елизаров видел ее взгляд – затуманенный, сбитый с толку, она казалась пришибленной, но все равно смотрела на желтоглазого. Стало ясно, откуда он столько знал о змеиных свадьбах и невестах – в этом королевстве он то самое грозное божество. Хитрое и юркое, выскользнувшее в мир людей и здесь пригревшееся. Сколько удовольствия он получил, питаясь их страхом, чаяниями и надеждами? Почему не заявил о своем намерении прямо, когда почуял родное кольцо?

Елизаров уже знал ответ. Противился этому, но знал: Щек с интересом смотрел на Катю, Гаврилова ему была не нужна. Змей не сочувствовал им и не щадил, он просто выжидал момент, чтобы забрать то, чего ему хотелось.

Сознание вернуло Славика в темноту сонной избушки. Вспомнился злой сбивчивый шепот склоняющегося к нему Саши.

«Он смотрит на нее, как на свою собственность. Елизаров, на поляне он почти сожрал ее взглядом, сколько самоуверенности и нахальства в одном человеке, меня тошнит…»

Бестужев тоже был прав. По-своему.

Покачнувшись, Славик неловко поднялся и шатаясь ринулся к дверям. У него будет время пожалеть их никчемные жизни. Посмеяться над собственной глупостью и беспечностью. Осталось лишь надеяться, что это время окажется и у остальных. Он обязан успеть.

Глава 15

Сколько времени он пробыл во тьме, прислушиваясь к нежному журчанию ручьев над головой, к многообещающему шепоту далекого, едва слышного ветра? Зимовка дарила покой, скрывала их от глаз страждущих, жадных и в то же время неистово боящихся. Их были десятки – одни сменяли других, но места вокруг, сам он – все оставалось прежним.

До этой весны, теплого камня под гладкой чешуей и темных глаз, с азартом вглядывающихся в просвет между кустов. Из мягкой легкой полудремы его выдернула девчонка – тощая и неказистая, у нее торчали ключицы и через одежду очерчивались тонкие кости плеч. Ему бы подумалось, что эта зима больно ударила по человеческому роду, заставила их голодать. Если бы не странная вещь в руках у незнакомки. Если бы не место, в котором она чувствовала себя слишком смело для жительницы этих земель – а в бочаге уже притаилась кикимора. Он чуял, видел болотный свет существа из Нави, девчонка шагала прямиком в расставленную ловушку.

Короткий всплеск и тишина, он лениво отвернул голову, пробуя воздух на вкус длинным языком. Он пах отчаянием, страхом и надеждой. Удивление ударило по широким кольцам мышц. На что там можно было надеяться? Шутки кикимор лишали жизни, если зайти на болотные тропы. Это в доме на них можно найти управу, поругаться, увидев вместо найденыша полено. Здесь они убивали. И, ругая себя за пробудившийся интерес, он коричневой молнией метнулся в воду, на ходу перемалывая кости, меняя личину.

Она казалась совсем иной, ее речь, склад ума. Наивная, но такая открытая девочка Катя. Он чуял каждый шрам на ее душе, но все они делали ее лишь красивее. Вдыхали прекрасное в несуразность тонких костей, бледную кожу и острые плечи. Но самым прекрасным был брошенный ему вызов – недозволенность. О, она не опускала голову при одном его виде, из глаз не лились бесполезные соленые слезы, отвратительные всхлипы не портили нежного образа. Девочка Катя смотрела открыто и прямо, она не боялась его – ее страшил мир, в котором оказались эти люди. И каждая их ошибка, каждый промах принимались им с интересом. Пока царь не понял, что сам угодил в западню.

Сунул голову в слишком узкую нору, в ней не развернуться, чтобы выбраться наружу. Щек не понял, когда невесомо-легкий интерес сменился жаждой – ненасытной, неугомонной. Желанием обладать.

Обладать не дрожащим от страха телом, как бывало с ним не одно столетие – наслаждаться вызовом, смехом и дыханием. Когда девочка Катя сама пробежалась по его загривку мягкими пальцами, змею показалось, что он вот-вот потеряет обладание вместе с человеческой оболочкой.

А кольцо звало, оно приглашало принять новую невесту – жадную, испорченную, пропахшую гнилью прелых листьев. Ему нужно было лишь метнуться вперед, оставляя на ее горле рваные полосы, и обязательство исчезнет. Нет, пугать нельзя. Не Катю, не сейчас. Змей плавно подводил их к нужной черте, внимательно следил за реакцией и неумолимо двигал их в верную сторону.

И когда мерзкая девчонка незаметно переложила кольцо в Катеринин карман, он почти почувствовал себя наполненным, счастливым.

Человеческая жизнь скоротечна. Жизнь его невест – неумолима. Быть может, оттого, что он не то искал? Раболепие, поклонение, страх, подчинение. Они погибали, как нежные цветы анемоны, и каждый раз Полоз чуял привкус разочарования на конце сдвоенного языка.

Не сейчас. Когда на руках послушно лежала подрагивающая Катя. Она не каменела, не стремилась улизнуть – жалась к нему как к единственному спасению, и это невероятно тешило. Наперерез выскользнули две тени, но они так же бесшумно растворились за стволами, увидев его взгляд. Царь забрал то, что ему полагалось, в расстегнутом кармане Невесты золотым боком блестело кольцо.

В бане было прохладно, обиженный банник едва поддерживал жар с печи, но этого достаточно человеческому телу, чтобы не продрогнуть. Он спустил ее с рук в предбаннике, понимающе склонил голову, пряча ликующий взгляд:

– Я буду ждать тебя здесь, хорошо?

Катя не плакала. Из темно-карих глаз на него смотрела обреченная тоска, комкался испуг. И она схватила его за руки. Подрагивающие губы с размазанными по ним каплями крови приоткрылись, шепот был таким невыразительным, что будь он человеком – не разобрал бы слов.

– Не уходи от меня, не бросай. Я не хочу оставаться одна.

Торжество тянуло в улыбке губы, но он сдержался. Спокойно кивнул и шагнул в парилку, переплетая их пальцы.

Люди называли это шоком – она стала заторможенной и слишком послушной, тяжело реагировала на происходящее. Бледная кожа отливала синевой, почти такая же холодная, как его собственная после пробуждения. Щек слышал ее сердце – тонко бьющееся, зачастившее. Катя позволила ему медленно снять с себя одежду. Такая доверчивая, протягивала навстречу мочалке руку, поворачивалась спиной, а у него зрачки в вертикаль тянулись, натура разрывала на части, мешали удлиняющиеся клыки.

Так изголодавшийся уж смотрит на аппетитненькую полевую мышку, чья шерсть блестит под закатными лучами солнца.

Его мышка опустилась на полог и осоловело смотрела в стену. Теперь она не пахла железом и солью, не осталось приятной примеси запахов травы и земли, привычных его обонянию. Она пахла не менее желанно – собой. Мокрые волосы тяжелым пологом опускались до плеч, капли воды падали с них на кожу, скользя по ложбинке между небольшими округлыми грудями, опускались в пупок. Щек терпел. Не торопился, одергивал себя и давился этим желанием. Почти хрипел, ощущая, как темнело вокруг пространство, невероятно тесно становилось в штанах, возбуждение тянуло пах. Змей умеет заставлять, умеет внушать и подчинять, но с ней неожиданно важной стала добрая воля.

Опустился на колени напротив, лениво подув на влажные костяшки, Катя встрепенулась, вернулась частичная осознанность взгляду.

– Меня разрывает от боли, от невозможности помочь тебе. Скажи только, что мне сделать? Я могу помочь хотя бы забыться…

Он почти не лукавил, видеть ее такой – неестественно болезненно. Только боль в Катерининых глазах мешала ринуться напролом, снося последние преграды. Так близко к своей цели, так рядом.

«Я всегда была одиночкой, я совсем не подхожу людям вокруг».

Он помнил ее слова в ту ночь на поляне. Неловкие признания в собственной непригодности. И тогда Щек бы рассмеялся, но побоялся ее обидеть. Разве может быть кто-то более естественный и гармоничный? Люди всегда были глупцами и слепцами. Резво хватали все, что открыто блестело. Целовали блестящий пирит[11], игнорируя спрятанное под ногами золото.

Смоль тоскливо смотрела на небо, а в ее глазах Полоз видел отражения звезд.

И сейчас, за этот момент, он навсегда бы распрощался с кольцами. Остался бы навсегда в этой хлипкой и неуклюжей человеческой оболочке. В этот момент он бы с радостью принял свою смерть. Потому что Катя подалась вперед.

Нерешительно касаясь его шеи губами на самой границе свитера. Прогибаясь в спине, чтобы прильнуть к нему еще ближе. А змею казалось, что сейчас он потеряет свою суть. Навстречу ей, цепляясь пальцами за приглашающе разведенные девичьи бедра, лаская кожу поглаживаниями. Катя отзывалась на его ласку, бессвязно шепча в шею горячие просьбы, от которых приподнимались волосы на загривке. Приглушенно рыча, Щек поймал ее губы, впился жадным коротким поцелуем, опускаясь влажной дорожкой по шее, к ключицам, груди, прихватывая зубами сосок. Девушка всхлипнула, распахнутый рот ловил воздух, а с губ срывалось его имя. Пальцы Кати зарылись в его волосы, притягивая к себе в молчаливой просьбе продолжить ласку.

Плевать, от чего она бежала к нему в объятия. Если Катя так оплакивала свои потери, то пусть. Она будет забываться с ним раз за разом, а затем снова.

Обхватив тонкую талию, Щек рывком приподнял ее, заставляя опереться о второй полог. В паху давно пульсировало, член болезненно топорщил штаны. Она чувствовала это своими сведенными ногами, маленькие пальцы неуверенно потянулись к выпирающему бугру, провели вдоль. И мужчина потрясенно зашипел, ощущая, как вытягиваются зрачки. Еще немного, и он не сможет, он просто рассыплется от этого жара, останется у ее ног сотней блестящих чешуек. Щек перехватил ее руку и толкнулся пахом вперед. В ее глазах появился тот самый сжигающий огонь, заплясали бесы пострашнее его собственных.

Мягко высвобождая руку, Катя нырнула пальцами под свитер, выдирая из него хрип прямо в ее приглашающе открытые губы. Он возбуждался еще больше, чем тогда, на поляне, когда ее тело оказалось подмято под него – мягкое и податливое. Обнаженная, сейчас она неловко тянула ткань свитера вверх, и он с радостью поддался навстречу этой просьбе, отстранился, рывком избавляясь от ненужной ткани.

Ей приятно, он знал. Чуял, как она была возбуждена – даже проверять не стоило. Катя нетерпеливо изгибалась, словно была рождена в змеином теле. Вжималась в его пах плоским животом, отзываясь на поцелуи. Так сильно вжималась, что вот-вот он услышит хруст хрупкого человеческого позвоночника.

Последние остатки самообладания сорвало, кровь шумела в ушах и фейерверком лупила по нервам, когда Щек приподнял ее за ягодицы, заставляя обхватить собственные бедра, и резким рывком дернул вниз штаны. Зрачки Кати расширились, в горящем взгляде на мгновение мелькнул испуг, вызывая недоумение. Разве не этого ей сейчас хотелось? Влажная, она давно была готова принять его, так что это за непонятный румянец, заливающий щеки?

Один толчок – и он внутри. Ее короткий вскрик и зажатое тело вызвали искреннее недоумение. Всего на секунду Щек забыл, что такое чистота.

Каждая стремилась отдаться настоящему возлюбленному в последние дни. Надеялась, что это оттолкнет змея, он их отвергнет. Не отвергал.

Но ее непорочность, нетронутость… Изумляла.

– Сильнее обхвати меня ногами. – Потерся носом о ее висок, поцеловал ухо.

Она послушно кивнула и, кусая зацелованные губы, прижалась к нему плотнее, сама заскользила на члене. Щек сдавленно зарычал, попытался усмирить вылетающее навстречу этому несмелому движению сердце, заставить себя двигаться медленно, плавными толчками. В такую влажную, тугую… Значимую.

Челюсть сжималась так, что вот-вот сведет судорогой скулы, каждую мышцу выкручивало от напряжения.

Медленно, нежно. Ей не должно быть больно.

Сколько грязных мыслей проносилось в голове, когда Щек видел ее с беловолосым мальчишкой? Он чуял их связь, такую острую похоть, когда тот смотрел на нее. Теперь это оседало бессмысленными разорванными клочьями.

Потому что ее никто не трогал до него, потому что именно его Катя подпустила к себе.

– Я знаю, больно.

Конечно, больно. Но она не отстранялась, прижималась к нему подрагивающим от напряжения телом и пыталась расслабиться.

Шептала что-то утешающее. Боги, она его утешить пыталась… Пока Щек нежно блуждал губами по обнаженному горлу, тонким плечам, скулам. Боль отступила, мужчина понял это, когда она сама начала помогать ему бедрами, сворачивая тугим узлом в паху наслаждение.

От этого можно сойти с ума. Как никогда раньше, ни с одной из них.

Освобождая одну руку, Смоль сама потянулась к его подбородку, заставляя поднять на нее взгляд. Мягкие губы коснулись его, и Щек жадно подался вперед. Неистово, страстно, с наслаждением отмечая, что каждый новый толчок заставлял ее стонать в его рот. Поцелуй стал страстным, требовательным, а движения резче. Если бы Полоз верил, что у него есть душа, то сейчас был бы уверен – Смоль ее с корнем выдрала. Поглотила, привязывая к себе мертвецки крепким узлом.

Его девочка Катя позволяла касаться себя, таяла в этих объятиях, отдавая взамен всю себя. А он не мог ею напиться.

Последние резкие толчки, и он с тихим шипением кончил, прикусив ее нижнюю губу. Мир взорвался и потух, оставляя перед ним лишь широко распахнутые карие глаза, закусанные и зацелованные алые губы. Ее.

Хрипло дыша в ее шею, он чувствовал трепетные невесомые пальцы, перебирающие волосы на затылке, поглаживающие. И сходил с ума, как последний неразумный шнурок, скользящий через листву к своей погибели.

Еще несколько мгновений они прижимались друг к другу, замерев, ощущая мягкие судороги удовольствия. А затем мужчина аккуратно пересадил ее на полог, натягивая обратно штаны.

Раскрасневшаяся, ожившая, растрепанная. Неожиданно засмущавшись, Смоль прижала руки к горящим скулам, и он мягко засмеялся, целуя костяшки пальцев. Поднял с пола свитер, протягивая ей, чтобы скрыть ее наготу.

– Твоя одежда не в лучшем состоянии, так будет проще дойти до дома, верно? Захватим только куртку, мне нужно будет показать тебе кое-что.

Катя кивнула, и уголки ее губ приподнялись в нерешительной улыбке. Румянец смущения переполз со щек на шею и кончики ушей. Тяжелые мысли отступили, их груз еще не взобрался на тонкие плечи. И этот миг показался ему самым правильным – пригреть в своих кольцах, укрыть от жестокостей мира. Забрать с собой.

Пока девочка Катя пыталась скрыть от него смущение, приводя в порядок спутанные волосы, Щек наклонился и подхватил ее куртку, закинул на плечо. Он чуял кольцо в ее кармане, оно уже не шептало – ошалело голосило, призывая хозяина.

Суженая. Нареченная.

Под несмелый протест он подхватил ее на руки и понес к дому. Катя так и не обняла его за плечи – как маленький ребенок, принялась перебирать пальцы одной руки другой, взгляд снова помутнел, начал наполняться горем.

– Я не могу поверить, Щек, что же мне делать…

– Давай сначала зайдем в дом и до конца оденемся. Сложно что-то решать в таком виде.

Получилось. Смоль скользнула по его обнаженной груди рассеянным взглядом, тот мигом прояснился. Катя рассмеялась, кивнула, пряча пылающее лицо в ладонях. Она не сожалела, он чуял запах облегчения, смешанный с их общим вожделением. И поцеловал влажную копну волос, довольно щуря глаза.

У порога Полоз спустил ее на пол, протягивая куртку. Скользнув пальцами по его руке, Катя с благодарным кивком ее приняла и сделала первый шаг через порог сенника, замирая на месте. Щеку не нужно было смотреть поверх ее головы, чтобы понять, что насторожило девушку.

Железный засов и пазы люка были вывернуты, один выдран из пола с корнем, второй изодран в мелкую железную крошку. Засов свернут кривой дугой, деревянный люк пробит в нескольких местах, и доски щерились огромными занозами, обломками.

Ей не объяснить, какой гнев жег его изнутри, когда солнце прекратило светить в проем люка, а сверху лязгнул засов. Не рассказать о том, как он обезумел, с яростным воплем бросаясь на неподатливое дерево снова и снова. Пока низшие твари из мира Нави могли изувечить, искромсать ее тело. И все из-за вздорного, себялюбивого мальчишки, решившего с ним пободаться в такой момент. Щек был уверен – Бестужев не переживет это утро. Как только люк поддастся, он найдет его. И убьет. Быстро, некрасиво и кроваво. Чтобы злость прекратила шипеть в груди, чтобы гнев улегся обратно в тугие кольца. Хорошо, что это сделали за него. Простила бы его Катя?

Она медленно повернулась к нему, нервно облизала губы. Девочке Кате нужны были ответы, которые он не мог дать. Как преподнести ей все, чтоб она не бежала без оглядки? Смоль сама поняла. Скосила взгляд на люк, вернула к нему. И губы ее задрожали.

– Ты ведь вышел из дома вместе с Сашей? – Осторожно, в словах такая громадная доля надежды… Он молча покачал головой. Погружая в реальность стремительно, с головой. Щек пустил жидкое золото по своей крови, позволил глазам стать настоящими, змеиными.

– Я торопился к тебе.

– Ты. – В голосе недоверие, но Катя не сжалась, не попятилась. Напротив – в два широких шага разъяренной гадюкой устремилась к нему, толкнула в плечи. Сильно, для своего девчачьего тела она стала неожиданно сильной. Щек отступил. Не потому, что Смоль его заставила – чтобы дать ее гневу высвобождение. – Все это произошло из-за тебя!

Еще один толчок, и он вышел за порог, не сводя с нее сожалеющего взгляда. Катя сбито и шумно дышала, в углах глаз закипали злые слезы. Секунда. И дверь захлопнулась, покачнув воздух у самого его носа.

Хлипкая, деревянная, ему будет несложно снести ее с петель. Еще проще скользнуть в открытое рядом окно. Но Полоз не сделал ни того ни другого. Прислонился к двери лбом и совершенно унизительно для себя костяшками постучал в немой просьбе. Самолюбию, всей его змеиной натуре было нужно, чтобы Катя вышла сама, по своей воле.

– Разве я принудил тебя или ее к чему-то? Я помню лишь помощь вам, девочка Катя. Я не потребовал своего, когда Надя украла кольцо, не покарал, не забрал ее силой. То, как ты говорила обо мне, как красиво рассуждала о легенде… Лгала? Теперь в твоих глазах я монстр? Ты звала, и я шел, ты гнала, и я отступал. Разве не смог бы я уничтожить твоего друга, помешавшего нам на той поляне?

Он слышал за тонкой дверью ее зачастившее сердцебиение. Шумные вдохи и рваные выдохи, чуял тепло там, где двери касалась ее рука, где чуть ниже собственного упирался в дерево лоб. Должно быть, ее глаза были прикрыты, Катя старательно рассуждала.

– Ты мог сказать, что не нужно возвращать кольцо! Если бы ты сознался, все были бы живы! – Ее голос надломился, обида смешалась с болью. Из-за гибели ее друзей? Из-за его предательства?

Щек приник к двери, пустил по венам спокойствие, высвобождая силу. Привычно раздвоился во рту язык, вытянулись зрачки, удлинились клыки. Мир вокруг пропитался запахами, расслоился на сотни оттенков. Но поблек – Щек видел лишь красные всполохи ее тепла через щели дверей.

Голос продолжал ласково увещевать, баюкать:

– И вы бы мне поверили? Пусть даже так, разве твои друзья не вышвырнули бы меня за порог, как только узнали? Мой грех в том, что я хотел быть рядом с тобой. Слушать, понимать, глядеть на мир твоими глазами. Я просто был. Без объяснений и оправданий. Я бы пошел за тобой, Катя. Спас бы каждого, кто тебе дорог, и, в конце концов, дал бы выбор. Даже тогда, когда мое кольцо оказалось в твоем кармане, давая мне полное право на тебя, я стою и молю открыть дверь.

Смоль судорожно заворошилась за дверью, подняла с пола скомканную куртку и потрясенно вскрикнула. Нашла.

– Кто здесь монстр, Катя? Я, просто потому что таким был рожден, или они? Надя, которая избавилась от кольца единственным доступным способом, обрекая другую на свою участь. Или Саша, который запер дверь люка, когда я просил его одуматься, предупреждал об истинной опасности леса. Кто вел их к погибели, девочка? Собственные демоны или злобный царь змей?

Под ее пальцами грелась ручка, а змей поглаживал шершавое дерево, сдерживал победную улыбку. Шаг за шагом гнев исчез, спадала завеса паники перед неизвестным существом. Но открыть Катя еще не решалась. Видели все змеиные боги, дай судьба ему чуть больше времени, и она бы ушла вслед за ним, переполненная блаженным счастьем.

Но такое хрупкое человеческое тело, его вторую ипостась пробило испепеляющей болью. Куда-то под левую лопатку, ослепляя. Выскользнула дремлющая внутри сила, прекратила окутывать дом, Щек взревел. Тяжело рухнул на колени, ощущая, как человеческая оболочка заперла его естество – возвращался цвет, исчезали запахи. А по обнаженной спине текла алая кровь, парализовала проклятая полынь, не давая шелохнуться. Ноги подкосились, он завалился на бок, не способный повернуть головы, увидеть того, кто заберет его длинную жизнь.

Неужели невеста станет его погибелью? Увлеченный Катей, Полоз не услышал за спиной шаги.

Его отчаянный крик заставил отскочить от дверей, а после метнуться обратно, хватаясь за ручку. В тревожном порыве Смоль не сразу поняла, почему та не поддавалась. А после, грязно выругавшись, выдернула засов и метнулась за порог.

Он не мог врать, каждое его слово было правдивым и оттого еще больше болезненным. Что хорошего она видела в жизни от людей? От матери, которая всегда просила, но ничего не давала взамен, от друзей, которые всаживали и прокручивали ножи в ее спине, предавая раз за разом? Почему Катя закрылась от него, от того, кто спасал? Разве вывернутый люк стал символом его предательства? Щек спешил к ней, чтобы спасти всех их, а она отплатила обвинениями. Кольцо грело сжатые пальцы, казалось живым, манило. Разве могло произойти хоть что-то плохое, пока Щек рядом?

Оказалось, могло. Он лежал, завалившись на бок, а под ним расползалось алое липкое пятно, вызывая отчаяние. Метнувший нож Елизаров шумно дышал, стоя в пяти шагах от порога. Щек дрожал мелко-мелко, глазные яблоки закатились, ужасая белизной. Только губы едва шевелились и Катя, разрыдавшись, кинулась к нему, падая на колени.

– Вытащи, вытащи, Катенька, молю, вытяни нож… – произнес змей шепотом на грани слуха, а она поняла, что сломалась. Происходящее было слишком тяжелым, придавило ее, оглушило. Смоль просто желала, чтобы все закончилось и она сумела забыть. Судорожно кивнула, роняя на его плечо крупные прозрачные слезы, и потянулась к ужасающе огромному ножу, застрявшему в крепком молодом теле.

Славик сорвался с места, взревел охрипшим от натуги голосом:

– Идиотка, не смей!

Пальцы обхватили липкую, горько пахнущую ручку, и она резко дернула под громкий, наполненный болью крик Щека. От этого вопля Смоль почти сошла с ума, рывком наклоняясь, закрывая его собой от склянки, которую швырнул Славик.

– Не трогай его, он ничего не сделал! – Пузырек больно ударил по кисти, тяжелые капли едкими струйками растеклись по рукам и лицу, пропитали свитер. Щек под ней тяжело дышал, а пальцы судорожно цеплялись за ее бока, будто ища опору. Смысл задержаться в этом мире.

Стоило подумать о том, что она лишится его – стало по-настоящему страшно. До того ужасно, что мир пошатнулся и потемнел, а Катя, рыдая, вцепилась в его горячие голые плечи, поспешно вытирая капли неизвестной жидкости, попавшей на тело. Щек застонал глухо, тихо.

Елизаров уже взлетел по ступеням – красный, взмокший, он, должно быть, бежал очень долго, и теперь легкие предавали его, заставляя хрипеть. Небрежно отшвырнул ее в сторону. Так просто поднял за ткань свитера, словно выкидывал нашкодившего котенка. Обратно к дверному проему, где бок обожгло ударом об косяк. Она по инерции проехала на спине еще метр и тут же вскочила.

– Он все это время терся рядом, чтобы забрать тебя, дура. Перебьет нас по одному, и все. Приедет опергруппа искать утонувших на болотах. – Слава бросил на нее разъяренный взгляд и ударил. Хотел попасть ногой по ходящим ходуном ребрам Полоза. Сердце сжалось, Смоль почти услышала их хруст, когда случилось невероятное.

Щек распахнул глаза. Не привычно желтые – по-настоящему золотые, глубокие, словно колодцы, разрезанные змеиным зрачком. И перехватил ногу, резко дернув вверх. Послышался оглушительный хруст. Не успевший ничего понять, Славик в удивлении раскрыл рот, а затем боль догнала его – он закричал, хватаясь за вылетевшую коленную чашечку. Упал рядом.

– Прекратите!

Они ее не слушали. Елизаров потянулся к ножу, воткнул в деревянные доски пола, находя опору, чтобы подняться. И, подволакивая ногу, захромал вперед. Стремительно возвращающий силы Щек смог опереться на руки и отползал, щеря клыки, совсем как змея, готовая к броску.

– Славик, стой! – Оттолкнувшись здоровой ногой, тот попытался упасть на Полоза, но змей неожиданно резво откатился в сторону. Прямо на сухую полынь, брошенную Елизаровым. Зашипела, запузырилась кожа, послышался отчаянный крик, и Щек рванул обратно – на Вячеслава с выставленным вперед ножом.

Царь Полоз. Катя так отчаянно боялась за его жизнь, что тело отказалось подчиняться. Широко раскрытыми от ужаса глазами она следила за тем, как к нему вновь устремился нож, зажатый в руке Елизарова. Как змей ловко увернулся, пропуская его у самого горла и, оттолкнувшись руками, скользнул по полу вниз, вцепившись клыками в здоровую ногу противника. Послышался хруст, дурным голосом заорал Славик.

И Катя сбросила с себя оцепенение, ринулась вперед.

– Пошли, Щек, умоляю, пошли! – Она тянула его за плечи с извивающегося Елизарова, а он все вгрызался, драл сухожилия. Еще немного, и парень лишится ноги. Недалеко от них валялся брошенный нож. Катя могла вновь всадить его в спину, парализовать, убить. Но вместо этого тянула за плечи и плакала.

– Пожалуйста, Щек. Не заставляй меня видеть тебя таким, не заставляй!

Он ее услышал. Замер, с влажным хрустом выдрал загнутые клыки и поднял на нее голову. Славик уже не сопротивлялся, не пытался сбросить его – шумно дышал, прикрыв глаза, на коже появились бусины холодного пота – болевой шок взял свое.

– Ты не отвернулась от меня? – В его голосе удивление мешалось с недоверием, будто маленький ребенок, недоверчиво принимающий обещание от ненадежного родителя.

Она быстро кивнула. Размазала по щекам слезы и снова потянулась к нему, помогая сползти с Елизарова.

– Ты сможешь его вылечить? Он умирает. – Голос дрожал от слез, Смоль пыталась взять себя в руки, но сегодняшний день был к ней немилосерден. Сразу не вышло. Щек отрицательно покачал головой, и ей почудилось в этом сожаление. Может, просто Кате хотелось видеть его таким? Вместо этого Полоз сказал:

– Ведьма наблюдает за нами от своего дома, я чую ее силу. Как только уйду, она спустится помочь. Слишком молодая, она не растеряла своей человечности.

– Чернава. – Облегчение почти сбило с ног, Катя быстро вернулась к потерявшему сознание Елизарову, дернула ремень штанов, чтобы плотно затянуть выше колена. Без сознания он казался умиротворенным, просто спящим. Разгладились черты лица, будто и не было этого кровавого побоища, будто парень не сделал ошибку, чуть не лишившую его жизни.

Полоз уже поднялся и привычно посмотрел на нее сверху вниз, на лице были бурые разводы крови. И Смоль сама потянула к нему свою руку, пока змей со стоном боли наклонился за брошенным кольцом.

Глава 16

Это было похоже на плохо спланированную попытку самоубийства – бежать к существу навстречу, когда все внутри колотилось от страха, умоляя повернуть назад. Навстречу скрюченным длинным когтям, неестественно тощему, но такому сильному телу. И глазам – голодным, выдающим в лесавке настоящего хищника. Почему она выбрала в жертвы Катю?

Тварь попыталась небрежно его перепрыгнуть, голодным взглядом смотря Смоль вслед. Оттолкнулась длинными ногами от земли и почти перемахнула через его голову. Глупо, наивно, разве можно было подумать, что он ее пропустит? Бестужев неловко подпрыгнул вверх, выбрасывая руку с ножом к белому животу. Черная кровь хлынула в глаза, ослепила, и они сбитым кубарем покатились по земле.

Верещавшая дочь леса брыкалась, пыталась остановить по инерции скользящее по траве тело, он и сам старался отскочить. Путаясь в собственных и чужих конечностях, Бестужев лягнул ту в раненый живот и пополз, у самой ноги опасно щелкнули в пустоте острые зубы, пустили по крови новую порцию адреналина.

Лесавка признала в нем достойного противника, наконец отвела взгляд от леса, в котором еще слышался плач Смоль, перевела на него. Превосходно. Саша удобнее перехватил нож, пригнулся, шире расставляя ноги, устойчиво распределил вес. С этой поляны уйдет один из них, ее небрежность давала ему фору. На голом животе зияла неглубокая рана, толчками выбрасывала дегтярную кровь. Но дева не обращала на нее никакого внимания, снова припала к земле. Рывок в левую сторону, лесавка повела этот танец смерти. Резво, нахраписто, он едва успевал отмахиваться, реагировать.

Было глупо ожидать легкой победы, было странно вообще на нее надеяться. Лесавка подловила его на ошибке. Сбила с толку проклятой ворожбой. Распахнулись алые пухлые губы, радужка глаз принялась темнеть до тепло-карего, она томно вздохнула. Заговорила. Господи, с ее губ срывался Катин голос. Слова, которые он должен был слушать на протяжении многих лет каждый день. Признание, за которое он был готов сражаться:

– Я люблю тебя, Сашенька… – Бестужев непроизвольно вздрогнул и сбился с шага, запнулся, неловко ушла в сторону нога. И гибкое тело сбило его с места. Обвились вокруг пояса сильные тонкие ноги, сжали ребра так, что послышался хруст, он закричал. Пальцы лесавки обхватили руку с ножом, не позволяя замахнуться, снова ранить. Она остервенело била его ладонь о землю, изворачиваясь, чтобы вцепиться в горло. Убить безоружного. Тело среагировало быстрее испуганного мозга, взлетела свободная рука – ладонь плашмя ударила в челюсть хищницы, и укус пришелся на вывернутое плечо.

Мир вокруг пульсировал алой болью. Гулкие толчки глупого сердца глушили, болезненно давили шумом на ушные перепонки.

Не сейчас, только бы продержаться, Катя не ушла далеко, Господи…

Он чувствовал, как рвались мышцы, существо сверху победно верещало, не разжимая зубов. Дергалось всем телом, пытаясь отгрызть мешающую мышцу, добраться до вен, расправиться с противно сопротивляющейся жертвой. А Бестужев видел перед глазами заплаканное, обезображенное испугом лицо Смоль, капли крови на ее бледной коже.

Лесавка в лесу не одна.

Он убил их. Погубил каждого из ребят своей жадностью. Был бы иной исход, если бы Бестужев не запер люк в подвал, если бы девушек защищали два сильных парня?

Из груди вырвался болезненный крик, из последних сил он разжал пальцы, сжимающиеся на рукоятке ножа. Перебросил его в свободную левую руку. Чтобы вогнать лезвие в спину жмущей его к земле лесавки. С хрустом, напрягая руку, когда лезвие соскочило с костей позвоночника и податливо пошло глубже в тело. Выворачивая руку так, что судорогой свело кисть. Прокручивая нож в ране.

Тварь разжала зубы. С громким влажным хрустом выдрала их из ослабевающего тела и закричала, пытаясь отпрянуть.

Нет. Не должна. Руки обхватили нож, пригвождая орущее существо к себе. Если ему суждено умереть, она умрет следом, не сумеет догнать его Смоль.

Секунды растянулись в вечность, над головой шелестели листьями вековые дубы, на краю поляны лениво покачивала тонкими ветвями молодая сосна. Мир казался таким прекрасным, огромным и наполненным. И Саша отвлекался. Зажимал в руках слабеющее тело страшного существа из Нави, наблюдая за свободным полетом широко раскинувшего крылья луня. Стараясь услышать пение птиц вместо рвущего перепонки визга.

Ему хотелось жить.

Хотелось видеть, как по лужам со звонким хохотом бегает ребятня, как, забористо матерясь, дед чинит свою дряхлую «ласточку», зыркая настороженным глазом на идущую за ним бабку, которая сорвала горло, но так и не дозвалась. Хотелось просыпаться и видеть рядом заспанное лицо Смоль с отпечатком подушки на щеке, растрепанные черные волосы. Приворот или нет – едино. Он так рьяно этого всего желал…

Бестужеву показалось, что прошла вечность. Вспыхнули и погасли мириады звезд, разорвалась и вновь соединилась воедино вселенная. Лесавка в руках затихла, и он их разжал. Адреналин еще шумел, гнал кровь по венам, он нашел в себе силы подняться. Выдернуть нож из безжизненного тела и пойти вперед. Шаг за шагом, едва волоча трясущиеся ноги, но зная: он не должен останавливаться, нужно продолжать идти.

На ходу флегматично затягивая ремень на плече потуже, до иголок, цепляющихся в руку. Какое же счастье, что рука осталась цела, что не повреждены крупные вены или артерии. Бегущие струйки крови остановились, алые капли еще капали с пальцев, но Саша не обращал на них никакого внимания. Просто шел.

Пока лес не расступился, позволяя выйти на широкую тропу к дому. А взгляд зацепился за тонкий силуэт ведьмы, втыкающий в порог избы кинжалы около неподвижного тела. Страх сжал внутренности, к горлу подступила тошнота, Саша попытался бежать. Ноги тут же заплелись, он плашмя рухнул в траву, выскуливая в грязь проклятия, до боли сжимая зубы.

Ну же, осталось совсем немного. Ну же!

С рваным хрипом поднялся, мир продолжал плыть перед глазами, пересохшие губы презрительно скривились. Виноватый дурак. Если что-то случилось с остальными ребятами, он не сумеет простить себя. Качаясь, сумел встать и снова неспешно побрел.

Ведьма увидела его, на миг вскинула свою голову, кольнув ледяным взглядом, и тут же отвела глаза. Продолжила дело. Воткнула очередной кинжал у ног – старый, кривой, с зазубринами на длинном лезвии, в центре рукоятки живым огнем горел черный камень. Казалось, чернота его могла поглотить. Лежавший в кругу Славик был мертвецки бледен. Потрепанный, но живой. Одна нога неестественно вывернута, штанина второй насквозь пропитана кровью. Снова начало мутить. Кровь была везде – пропитала доски порога, брызгами запятнала дверь и обшарпанные стены. И вела по ступеням двумя парами следов. От взгляда на небольшой аккуратный отпечаток девичьей ноги у него свело сердце.

– Где Катя?

Затуманенные болью глаза Славика дернулись, обратились к нему, прояснились. Парень провел рукой по короткому ежику волос, и его грудь затряслась в беззвучном отчаянном хохоте:

– Вот дурак я, Сашка, скажи? Ног не чувствую. Совсем. А знаешь, как больно было, когда этот сукин сын их ломал? Вся харя в крови, глаза злющие… Я не чувствую их, говорил уже? А?

– Елизаров, где Катя? – Голос сорвался на испуганный крик, но Славик даже не моргнул. Перевел взгляд на небо, по виску покатилась слеза, скользнула в ухо. Он все причитал про свои ноги, пока Чернава напевом творила заклятие. Наклонялась, поливая разорванное мясо дурно пахнущим отваром. А Бестужев умирал. Прямо здесь, у отпечатка ее ноги.

– Поди сюда, паренек, ты сюда поди… – Незнакомый голосок тонко позвал из-за двери. Саша поднял голову, взгляд пополз по дверному проему и, лишь опустившись к самому порогу, с удивлением заметил черного кота, вечно снующего за Катей второй тенью. Кот моргнул и, опасливо покосившись на ведьму, кивком указал на дом. Прямо как человек.

Бестужев пошел. Чтобы в полумраке сенника увидеть, как кот покрывается мутной дымкой, будто тумана нагнали, а вместо него на полу появился старый сухопарый старичок с бородой до самого пола и не по размеру крупными лаптями на ногах. Тревожно заломил морщинистые руки, глядя на Бестужева темными бусинами-глазками.

– Ее Полоз в царство свое увел, она по доброй воле пошла следом. От Славика-олуха его уводила, кольцо на палец надела.

Во рту пересохло, от страха стал твердым и непослушным язык.

– Какой Полоз? Откуда он здесь?

– Так Щек то был. – Старичок недоуменно моргнул, неловко шмыгнув крупным курносым носом. – Неужто сразу не поняли, как дед банник вслед кричал, что нечистый добычу у него умыкнул? Да и странный он был, вел себя словно нелюдь, разве ж не додумался ты? Я-то подумал, ты поэтому его запер, спасти всех решил.

Его слова били плашмя. Закрывая лицо здоровой рукой, Саша завыл. Исступленно и обреченно, ощущая, как вой этот переходит в истерический хохот. Домовой послушно ждал, теребя край льняной рубахи. А после решил подобраться поближе, погладил его по штанине, пытаясь утешить. У Бестужева даже на удивление сил не осталось, лишь тоска и твердое желание спасти. Только какой из него герой?

– Я найду ее, – низким голосом сквозь пальцы произнес он. Пытаясь убедить не только себя, но и весь белый свет. Все получится, ради этого Бестужев жил.

– Ты за банькой по дорожке беги, они не так давно отошли, совсем мало времени прошло, нагонишь. Падай в ноги и проси, Саша, по-другому с царями нельзя. Попробовал друг твой, так по самый конец своей жизни помнить будет.

Он кивнул, проводил благодарным взглядом нырнувшего под печь старика и со стоном, наполненным болью, вышел.

Мир вокруг был таким же. Чирикали воробьи, перескакивая с ветки на ветку, от деревни доносилось мычание коров, пасущихся на полях. Только их больше нет. Разломанные, наизнанку вывернутые и переломанные в крошево… Он поднялся на пригорок к бане.

Лесная дорожка двоилась в глазах, его водило из стороны в сторону, но Бестужев шел. Упрямо мотал головой, скидывая пелену с глаз, вытирая со лба бисерины холодного пота. Еще немножко, лишь бы дойти.

Он увидел ее спину, удаляющуюся сквозь море высокого папоротника.

Настороженно зажатые плечи, опущенную голову. Взгляд ее был прикован к пальцам Полоза, сплетающимся с ее. Волна гнева ударила по глотке:

– Катя!

Она вздрогнула и остановилась. Будто не веря, повернула голову, чтобы встретиться с ним пылающим от радости взглядом. Смоль так и не сказала ничего вслух, но по шевелящимся губам он прочитал неожиданно четко для себя единственное слово: «Живой».

Сделал еще шаг вперед и упал, ослабшие ноги больше не держали. Смоль не шла навстречу.

Попытался подняться, снова упал на колени, не сводя с нее горящего взгляда. Радуясь, впитывая.

Ради нее Саша жил, ради нее сгорал и был готов пройти все круги ада. Вот сейчас, пусть просто сейчас Катя протянет свою руку, позволит ему почувствовать запах ванили, которым пахло ее мыло. Пусть просто будет рядом, хоть час, хоть день. И за это он умрет без раздумья.

Ему так тяжело… Тяжело держаться за жизнь, смотреть на нее далекую и недоступную. Будто весь груз этого мира опускался на плечи. Это он делал ноги ватными, а веки тяжелыми. Бестужев потянулся к ней рукой.

– Катя…

Будто смеясь над его болью и горем, Щек встал за ее спиной, по-хозяйски коснулся подбородком копны волос, растягивая губы в холодной улыбке. Он больше не прятал своей натуры – перемазанный кровью, дикий, неправильный. С удлиненными клыками, кончики которых торчали во время усмешки, со змеиными зрачками и прорисовывающейся под полупрозрачной кожей чешуей на висках и скулах. Проклятое существо, не пускающее его душу обратно к телу. Руки монстра сжимали ее плечи. И просить его не было смысла, молчаливую угрозу Бестужев считал сразу. Он понял – Царя молить бесполезно. Он бы ползал лицом в грязи, целовал ноги монстра, вымаливая, скуля как побитый пес. Полоз знал – видел, но наслаждался его болью и молчаливо отказывал. Отрицательно качнулась голова змея, он даже не дал возможности, не дал слова.

Они могли простоять бы так вечно – друг напротив друга, один умоляя, вторая – мешкая. Все прервал змеиный Царь. Его свистящий голос мягко зашуршал над поляной, спугнул неестественностью сорвавшуюся с веток стайку галок, те суетливо закричали, работая крыльями.

– Поговори с ним, девочка Катя. Ты достойна большего, чем невысказанные сожаления. Сделай верный выбор, и я буду милостив, я закрою глаза на все его грехи, оставлю мальчишку в живых.

Катя кивнула. Пошла вперед, сначала медленно, неуверенно, а последние шаги пролетела стрелой. Опустилась рядом на колени, размазывая подсохшую кровь по его щекам ледяными пальцами:

– Не надо было тебе идти сюда. Там должна подойти Чернава, попроси ее о помощи, ладно? Боже мой, рука совсем никакая, все плохо очень, Саша. Как ты дошел сюда? Но живой. Живой, и это так здорово. – Она суетливо тараторила. Как всегда, когда волновалась и старалась это скрыть. Все пыталась стереть с его лица кровь и землю, а Саша разваливался от этой неловкой ласки. Умереть бы прямо сейчас, на ее руках. Зная, что он ей дорог.

– Я прошу тебя, умоляю. Я сделаю все, что только хочешь. Не иди с ним, останься.

И в ответ тишина. Смоль смотрела так виновато и молчала. Только с ресниц упало несколько крупных слез, на его же щеках не успевали высыхать соленые дорожки. Слезы щипали расцарапанную кожу, жгли лицо там, где только что его касались Катины пальцы. Заслужил. Он продолжал говорить теперь так же сбито и суетливо, как только что говорила она.

– Ты не можешь пойти с ним, он ведь дал только что выбор. Все равно, что он сделает со мной, Катя. Пожалуйста, беги, ты не можешь остаться здесь. Не можешь умереть рядом с этим безжалостным монстром.

А она, Господи, такая глупая Катька начала совершенно о другом. Не вняла его отчаянным мольбам, словно не видела душевные муки, в которых полоскало его душу, будто в кислотном растворе. Растянула свои проклятые прекрасные губы в напускной дрожащей улыбке, коснулась пальцами его подбородка, придерживая падающую на грудь голову.

Он так устал… Так устал.

– Ты всегда таким прекрасным был, Саша. Во всем. Я смотрела на тебя и думала, что ничего прекраснее в этом мире не видела. Мне не нужно было оставаться рядом, было достаточно просто смотреть издалека. Мне всегда хватало того, что ты был счастлив. Знаешь, когда ты обнимал других, так больно становилось, тяжело. Я убеждала себя, что прав на это не имею, а все равно чувствовала. Закрывала глаза и создавала миры, в которых ты меня, как их, целуешь, смотришь на меня по-особенному. А ты не смотрел. И это нормально. Сердцу ведь не приказывают. Я научилась наслаждаться меньшим, правда смогла. Не веришь? – Она горько засмеялась, по-птичьи наклонила голову набок, с тоской глядя на Бестужева. – А раз я смогла, то и ты научишься. Прошу тебя только, Саша, будь счастлив. И этого мне будет достаточно.

Это прощание. Он понял это сразу, как теплые губы коснулись лба, а она прижала его к своей груди. На короткий момент окутала нежностью, чтобы подняться и пойти вперед. К Щеку. Оставляя его за спиной. Обернулась лишь на мгновение, взгляд был наполнен теплом, влажные волосы рассыпаны по плечам, теперь плечи расслабленно опустились.

– Нам пора прощаться. Я иду дальше, и ты ступай. Поднимись, Саша, вставай и иди к светлому будущему, в котором для меня никогда не было места.

Она уходила. Тонкую угловатую фигурку скрывали тяжелые ветви деревьев, под ногами все тише шелестели заросли папоротника. А его внутренний голос едко шептал, насмешливо заходился ядом и гноем.

Поднимайся, Бестужев, вставай, ты ведь был для нее самым прекрасным мальчиком. Ну же, собери остатки никчемных сил, на что тебя хватит?

Он не кричал – с горла сорвался обреченный хрип, напряглись, забугрились под кожей бесполезные мускулы. Чтобы в очередном старательном спазме опрокинуть тело лицом в буйно цветущую лесную землю.

«Мне всегда хватало того, что ты был счастлив».

«Прекрати меня мучить, Катя, прекрати, молю».

Очень страшно лежать в лесу, слыша дыхание природы и понимая, что Катю он больше не услышит. Не увидит искрящихся глаз и глупой привычки закусывать щеку во время смущения. Не увидит кончика курносого носа, обгоревшего на летнем солнце. Катя всегда сгорала.

Встал на четвереньки, раскачиваясь из стороны в сторону.

Шаг, еще, ощущая иглы хвойных под пальцами.

«Ползешь? Ползи».

Упал. Бесполезный трус.

Саша был почти уверен, что тело предало его в наказание за все совершенное. Неужели он не мог просто подняться? Неужели для этого нужно слишком много сил?

Рукав давно пропитало липкой кровью, пятно расползлось по боку, заляпало грудь и живот, ремень должен был остановить кровотечение… А Саша должен был спасти Катю.

Он не сумел подняться. Ее шаги растворились в какофонии леса, Смоль исчезла. Бестужев так же стоял на четвереньках, ошалело моргая, чтобы остаться в сознании. Пытаясь сфокусироваться на плывущих перед глазами травинках. Боли не было. Появилось что-то иное, куда хуже, опустошающее. Выворачивающее наизнанку и добирающееся до самого дна, выдирающее из него жилы, обжигающее адским пламенем. Он будет гореть в нем вечно. Все его существо.

– Нет… – Хриплый дрожащий шепот сорвался с губ.

Ушла. Он не сумеет, а она не вернется.

Это било обухом по голове. Шепот перерос в глухой вой, руки подогнулись в локтях, и Бестужев остался лежать на земле.

Столько недосказанности, глупых поступков и ошибок между ними. Столько давящих, прижимающих к земле воспоминаний. У него остались лишь они, заставляющие нищенски скулить через зубы. Обдуваемый мучительно теплым, равнодушным к его боли ветром, со слезами, грязными разводами смывающими кровь и землю с лица.

Каждый шаг и необдуманный поворот вел его к этому моменту.

Наслаждайся. Пожинай. Впитывай.

Это не вынести, через такое не должен проходить никто. Сумей он подняться, он без промедления напоролся бы на острый сук. С собою не было даже жалкого ножа, ему не заставить замолкнуть внутренних бесов.

Один. Он остался совсем один.

«Прости меня, Катя».

Глазные яблоки дрогнули и закатились под закрывающимися веками. Его уносила пустота.

Эпилог

Утро началось с нахального вздоха прямо в ухо. Смолька теряла совесть. Отбиваясь от капризных кошачьих ласк, Бестужев в полудреме нашарил рукой часы и застонал, приоткрыв один глаз. В предрассветной темноте на циферблате высветилась половина пятого утра. До будильника еще спать и спать, но прожорливое животное уже наминало на нем одеяло. Пришлось подниматься.

Прошлепать босыми ногами до кухни, открывая упаковку влажного корма и запуская кофеварку. Животное жадно ринулось к миске, урча и чавкая. Совсем не похожа на свою скромную и тихую тезку. Как она там?

Тяжелые веки стремились опуститься, вернуть его в дрему. Где была она. Четкий образ. Неуверенная улыбка с подрагивающими углами губ, лукавые глаза и острый разворот ключиц. Его ядовитая любовь неизменно тянула к нему распростертые тонкие руки, распахивая манящий пухлый рот. Ее лицо. Единственное цветное пятно среди мрака шумящих крон и высокой травы по пояс. Смоль всегда появлялась вместе с образом Козьих Кочей. Она жила. Там, среди высоких деревьев и игриво блестящего озера, где болота шептали нежные обещания погибели, а моровые избы смотрели величественно в оба мира сразу.

Эта деревня перемолотила их, исковеркала. И Бестужев ненавидел эти изменения, без них его жизнь текла бы размеренно, спокойно.

Первый год выдался слишком тяжелым – липкий, он душил их страхами, тянулся к глотке руками лесавок и хохотал визгливым голосом банника. Каждый переживал по-своему и пытался не сунуть голову в петлю. Хуже всего выходило у Елизарова.

Бестужев до сих пор помнил тот день: опрокинутая инвалидная коляска, синеющие губы и закатившиеся глазные яблоки с мелко подрагивающими веками. Саша тогда успел. И в благодарность получил по роже увесистым кулаком. Дураку бы радоваться – он выжил. Несмотря на огромную потерю крови и раздробленные в муку кости, он выкарабкался. Только что на ноги обратно не встал. А Славик усердно лез в петлю – дважды его вытягивала мать, единожды Бестужев. К концу года желание свести счеты с жизнью поблекло, он стал напоминать пустую оболочку прежнего себя. На второй год Елизаров ударился в мифологию – отчаянно, почти зло листая страницы старых потрепанных книг, швыряясь томами и матерясь. Он искал что-то, чего наверняка найти никогда не удастся – ничто не властно над временем, ноги он не вернет, а ужасы не забудет.

Поднимая бесцветные глаза, Елизаров начал говорить штампами, и тогда Саше показалось, что все стало только хуже:

«Это пошло на пользу, а, Бестужев? Заставило окрепнуть духом».

Разве что только Павла.

Одоевский после Козьих Кочей возмужал, ушел жир, оставляя острые кости, на которые он нагонял мышцы, бегая перед своей многоэтажкой в парке. Каждое утро и вечер, как неизменный ритуал в попытке сбежать от памяти. Прекратил сжигать свою жизнь в клубах, отвернулся от падких на дорогие украшения девушек. Пережитые события замкнули его в себе, заставили сконцентрироваться на единственном, что было абсолютно ему подвластно, – на внутреннем мире. Общаться ни с кем он не желал, от женщин его воротило.

А они находили спасение в извращенных черных шутках. Во время коротких созвонов закрывали глаза и горько хохотали в ночное равнодушное небо. Боль не унималась, кровожадно ковырялась внутри. Его демоны пахли Катей, демоны Славы помогали толкать колеса коляски.

Что не давало им задохнуться в болоте отчаяния? Глупая атрофированная надежда и вера? Ковыляющая, мутировавшая, она будила по ночам, сжимая грудь. А что, если…

И ребята поддавались. Елизаров размыкал пересохшие губы и хрипло гоготал, скалясь в сторону друга.

«По Смоль своей тоскуешь? Не беда, вернем мы ее».

Ему бы хотелось верить, что глупо, совсем по-детски. Хотелось бы растить в себе это, трепетно беречь, но Саша помнил хладнокровные глаза их палача – Полоза. Сколько раз он возвращался?

Сдирал глотку в криках, в мольбах, но леса и болота были равнодушны к его просьбам. Катя не выходила.

Он валялся в ногах Чернавы, предлагая ей все, что имел сам. А ведьма лишь высокомерно улыбалась, глядя на его муки с равнодушием, присущим всем монстрам. Она не снимала проклятия. Раздираемый чувствами, Бестужев снова вернулся туда зимой, чтобы узнать, что Чернаву забрала болезнь. Капкан захлопнулся. Проклятие осталось – живое, оно ползало под кожей, вызывая нестерпимый зуд, палило сердце страстью, которая никогда не найдет выхода.

Сколько их таскали по отделениям, выясняя детали случившегося? Сколько тестов они прошли, пытаясь доказать миру, что не сошли с ума? Психиатры пожимали плечами, подтверждая их здравомыслие, а потом неуверенной рукой выводили диагноз: «психологическое расстройство на фоне сильного потрясения». Еще бы. Увидеть, как две девчонки из группы утонули в трясине.

Деревенские лживо опускали глаза, повторяя одно и то же опергруппе.

Двух полуживых парней никто не слушал, стоило заикнуться о нечисти, и от них стали отмахиваться.

«Монстров не существует, че ты мелешь?»

«Да ну их, Егор, болотным газом траванулись. Несет сюда дураков нелегкая».

«Поднимайте того на носилки, чудо, что встречу с медведем вообще пережил».

Смешно. Коротко звякнула кофеварка, заставляя открыть глаза и подняться за дымящейся чашкой. Саша не успел сделать ни единого глотка – мобильный на столе протяжно завибрировал и коварно пополз по столешнице к краю, заставляя неловко дернуться вперед, обжигая пальцы кофе.

Зараза. Он нажал на кнопку ответа, не глядя, прижимая телефон плечом к уху, попытался нашарить взглядом полотенце. Пальцы щипало, лужица кофе на столе укоризненно расползалась вокруг чашки.

– Слушаю.

– Плохо слушаешь, товарищ, я уже лбом биться готов. Ты бы пожалел немощного инвалида, хоть палку какую у дверей оставил бы. Мне до звонка подняться как, а? – Грубый бас Славика непривычно был пропитан эмоциями, будто эту оболочку снова заполнила жизнь. Брови непонимающе поползли к переносице.

– Ты приехал в пять утра. Серьезно?

– Ты от меня, как мышь от кота, бегаешь, где еще тебя ловить? Открывай давай, я задницу отморозил.

– Ты ее не чувствуешь.

Из трубки послышался хохот, Елизаров пропустил сказанное через фильтр. Каждый справлялся как мог, Слава научился не принимать слова близко к сердцу.

В коридоре Саша привычно споткнулся о растянувшуюся перед дверью кошку, пробежал по инерции три шага и уцепился за дверь. Смолька на укоризненный взгляд ответила хитрым прищуром и не спеша поднялась, возвращаясь на кухню походкой победителя.

Ручка двери под пальцами требовательно заходила вверх-вниз, и он открыл замок.

Лампа на лестничной площадке мигала, но ее света хватило, чтобы увидеть нервно дергающего колеса инвалидного кресла Елизарова. Хаотично блестящие глаза с полопавшимися красными капиллярами, двухдневная грубая щетина на щеках и помятая футболка не первой свежести. Он казался безумным. Пальцы на колесах слегка подрагивали, рядом на бетонном полу со щербинками стояла большая спортивная сумка, на коленях у друга лежала старая потрепанная книга с выцветшим названием и отбитыми краями.

– Посторонись. – Он быстро проехал в дверной проем, едва не отдавив Саше ногу колесом. Бестужеву не оставалось ничего другого, как подхватить тяжелую сумку и захлопнуть за ним дверь.

Происходящее его взволновало, не до конца проснувшийся мозг отказывался анализировать ситуацию. Елизаров проехал на кухню и уже примостился к его чашке с кофе. Саша потянулся к шкафу за второй, настороженно косясь на странного гостя, тот смотрел в ответ – открыто, с вызовом. И хищно склабился.

– Гляди.

Он припечатал книгу к столу с громким стуком, заставляя кошку открыть глаза и неодобрительно мяукнуть, дернув хвостом. Зашуршали под грубыми пальцами желтые ломкие страницы, кухня погрузилась в тишину.

Размеренно гудел холодильник, едва слышно тикали настенные часы, журчала работающая кофеварка. В шестом часу начали спускаться по лестничной площадке соседи, спешить на работу или рыбалку, выдирая последние теплые дни у уходящего лета. А Саша не слышал ни единого звука, уши заткнул толстый слой ватной паники. Что сработало катализатором таких изменений, что за варево бурлило в голове Елизарова? Звякнула кофеварка, и в этот момент Славик замер, палец указывал куда-то в выцветшие строки, заставляя оттолкнуться тазом от кухонной тумбы и подойти, наклоняясь ближе.

Со страницы на него смотрела девушка. Чернобровая, зеленоглазая, с толстой косой, перекинутой через плечо. На голове кокошник с изумрудной россыпью, в волосах золотые нити, шелковый сарафан струился по бедрам, свободно спускаясь до щиколоток.

Оживленный шепот друга обдавал горячим жаром ухо, плавил мозг, выбивал из-под ног почву.

– Малахитница, дух гор. Я многое читал, Саня, но, если Полоз существует, чего ей не существовать? Она должна все знать, она будет знать наверняка. Если не то, как мне на ноги встать, так про россыпи драгоценностей в горах. Плевать на все эти жалкие сборы, которые предлагают разместить в интернете с моей рожей, я встану так. Она это выполнит… – Он поднял лихорадочно блестящие глаза на Бестужева и, видя сомнение, заговорил быстро, почти зло. – И колдунью твою с того света достанет. Кто, если не эта тварь? Я много читал, Бестужев, очень много…

– Это самоубийство, Елизаров, ты просто бредишь.

Слава горько беззвучно засмеялся, заходили ходуном грудь и плечи. И единственным ярким пятном в этом безумном образе были глаза – живые, бездонные, пылающие. Вера в то, что еще не все потеряно, возвышала его, сидящего в коляске, над растерянным и отчаявшимся Сашей.

Умопомешательство. Он очень боялся надеяться, он больше не хотел. Внутренний голос вопил о неразумности, об опрометчивости. А в противовес ему в коридоре стояла старая спортивная сумка друга.

– Мы не выберемся оттуда живыми, ты понимаешь?

Голос Елизарова пропитан такой концентрированной злобой, таким ядом, что имей он силу – Козьи Кочи разметало бы по свету вместе со всеми проклятыми существами и чужеродными обитателями.

– Или мы заставим их вернуть нам все утраченное.

Выражение признательности

Путь к финалу этой книги был для меня тернистым, но невероятно захватывающим. Во время написания я погружалась в те сказки, которые рассказывали мне в детстве, в мир Бажова, волнующий в подростковом возрасте.

Я писала ее так, как чувствовала, в каждой главе – крупица души, терзающие переживания, сомнения или мечты. Надеюсь, что она взволнует вас, дорогой читатель, напомнит о том, как важно верить в себя и знать: вас любят и вы достойны любви.

Выражение благодарностей я начну со своего сына Ивара. Ты даришь мне столько радости, столько безвозмездной и искренней любви, что я начинаю верить: я действительно этого заслуживаю. Слушая звонкий смех, видя, как ты стремительно бежишь навстречу, широко расставив ручки для объятий, я ощущаю себя самым счастливым человеком на Земле. Ты – мое вдохновение, мое счастье и стимул творить (даже сейчас, когда я пишу это, а ты задумчиво грызешь пожарную машинку рядом с развалившимся на ногах котом). Быть твоей матерью для меня – большая честь. Люблю тебя, малыш.

Следом идет мой муж Андрей. Эта книга не увидела бы свет без тебя. Столько всеобъемлющей любви, поддержки и веры… Даже тогда, когда я сама не верила, что все получится, когда я готова была сдаться и опустить руки – ты держал меня на плаву, убеждал, что все обязательно сбудется. Ты был рядом в самые тяжелые моменты: изнуренная, болеющая или просто злая – ты никогда не позволял мне остаться наедине с гнетущими мыслями. Спасибо тебе за любовь и то огромное количество заботы, которой ты меня окружаешь. Рядом с тобой ничего не страшно.

Также я хочу поблагодарить свою огромную семью: Маркова Вера, бабушка, ты одна из первых с гордостью говорила: «моя внучка писательница», показывая книгу всем знакомым и друзьям. Я помню, как ты плакала, когда я сказала, что у меня получилось. Все правда вышло. Мягчило Елена и Руслан, вы лучшие свекры. Спасибо за веру в меня и поддержку. Елена Геннадьевна, я помню, что вам первой обещала книгу с автографом, когда получится (моего поражения в этой битве вы даже не рассматривали). И у меня получилось. Подребенниковы Оксана и Алексей, вы вырастили меня, дали толчок творчеству, поддержали. Мам, я помню, как ты помогала мне с ассоциациями к книге, когда в голове было пусто, как сопереживала, когда я нервничала на этапе правок. Спасибо, мама и папа. Подребенникова Христина, твое «Вау, круто» действительно радует меня как писателя. С тебя, моя младшая вредная сестренка, начался этот путь. Помню наши тетрадки, расписанные сюжетами и рассказами. В свои шесть ты писала хэллоуинские истории и подбивала на писательство меня. Забавно, что от страшилок я так и не ушла.

Ковшарова Юлия. Мой рецензент, человечек, в сердце которого всегда найдется место для не уверенного в собственных силах автора. Ты была для меня опорой и поддержкой, не просто помогла моей книге выйти в свет – ты убедила меня, что она невероятная. Большое тебе спасибо.

Валентина Туровская. Я наслаждалась работой с вами. Вы самый высокоорганизованный человек из всех, кто мне встречался. Невероятно понимающая и терпеливая. Вы отвечали на каждый вопрос, даже сотый по счету, мягко направляли и подсказывали. Спасибо за вашу неустанную работу, за то, что поверили в эту книгу и позволили миру ее увидеть.

Также я хочу поблагодарить редактора Полину – вы помогли выцепить все недочеты, сделать текст прекраснее, а ход повествования мягче. Прекрасную художницу Lotur Norn, работой и стилем которой я восхищена. И всю команду Freedom, работавшую над «Змеиными богами».

Рита Хоффман. Ваш канал – убежище для любого читателя и писателя. Когда я заминалась, не знала, стоит ли становиться на тропу творческого пути, ваши посты были тем самым нужным пинком. Спасибо вам за ваше тепло.

И наконец, огромное спасибо всем читателям. Вы приняли моих героев сердцем, прошли с ними их тяжелый путь. Сопереживали, ненавидели и любили. Без вас не было бы и моего творчества. Я невероятно благодарна за каждый отклик, каждый теплый комментарий и поддержку, которые я получаю от вас. Спасибо вам огромное!

Надеюсь, мы скоро встретимся с вами снова! Впереди нас ждет долгая, невероятно увлекательная дорога, и я надеюсь, что я пройду ее бок о бок с вами.

Следить за моим творчеством и выходом книг можно в соцсетях:

– На канале в Telegram: https://t.me/myah_book (Подполье Мягчило)

– На страничке в Tik Tok @lizaveta_myah

Примечания

1

Бусыгин Валерий Дмитриевич – современный русский художник, пишущий пейзажи и натюрморты.

2

Решетников Федор Павлович – советский художник-живописец и график.

3

Одиночкой.

4

Избы на высоких сваях, в которых хоронили покойников.

5

Вид обуви, предназначенный для ходьбы вне дорог с твердым покрытием, по неровному естественному рельефу.

6

Локальное расширение и углубление русла небольшой реки, озера, болота.

7

Род мхов, обычных обитателей верховых и переходных болот.

8

Ротовые придатки паукообразных и некоторых других членистоногих, по наличию которых эта группа получила название хелицеровых.

9

Противный человек на старославянском.

10

Род многолетних, реже однолетних травянистых растений семейства Злаки.

11

«Золото дураков», малоценный минерал, очень похожий на золото.

Content

Лизавета Мягчило
Змеиные боги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Выражение признательности

Примечания