Екатерина Шитова

Лесные ведуньи

© Екатерина Шитова, текст, 2024

© Юлия Миронова, илл. на обл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Баба Яга

Глава 1

Брошенный младенец

Наталья бежала по лесу, обливаясь слезами. День был тёплый, тихий и благостный. Птицы перекликались и беззаботно щебетали в кронах густых елей, весенний воздух пах пряной свежестью после ночного дождя. Но Наталье было всё равно, что творится вокруг. Она размазывала по опухшим щекам солёные слёзы и то и дело горестно вздыхала.

К своей груди Наталья прижимала младенца. Это была её дочь Аннушка. Аннушка спала и не слышала ни птичьего щебета, ни всхлипываний матери. Она сосала во сне большой палец и морщила маленькое личико, когда на него попадали солнечные лучи.

Наталья плакала, она чувствовала себя страшно виноватой перед дочкой. То, что она намеревалась сделать с ней сегодня, было ужасным. Но она так долго копила силы, что уже смирилась и настроилась на то, что скоро жизнь её станет легче, ведь она освободит себя от обузы. А обузой для женщины была именно она – девочка, завёрнутая в пелёнку, её маленькая дочь.

Наталья бежала в лесную чащу, чтобы оставить там Аннушку. Оставить и уйти… Наверное, поэтому ноги её путались в сухих корнях, колючих сучьях, скользили по влажному мху. Наверное, поэтому кусты и деревья цепляли её волосы, царапали острыми ветвями лицо и руки. Сама природа предостерегала Наталью от зла, которое она собиралась сотворить.

– Ты прости меня, Аннушка, но так надобно… – прошептала Наталья, прижавшись мокрой щекой к головке девочки, – просто уж сил моих больше нет…

* * *

Аннушке было три месяца от роду, но она была такой крошечной, что больше напоминала новорождённую. Девочка появилась на свет раньше срока, да к тому же с нечистой отметиной на лице. Старая повитуха Устина, принимавшая у Натальи роды, испуганно вскрикнула, взглянув в сморщенное личико выродившегося младенца. Нечистая отметина представляла собой большое тёмное пятно на щеке девочки. Словно на личико её случайно капнули чернилами и от них остался неровный тёмный след.

– Ты чего, Устина? Что там с моей девочкой? – спросила Наталья, испуганно глядя на повитуху.

– Отметина у неё, Наталья. Видишь? – старуха повернула к ней ребёнка и обвела толстым указательным пальцем тёмное пятно.

Наталья всё ещё тяжело дышала, отходя от родовых потуг. В комнате было жарко, но внутри у неё всё неприятно похолодело в этот миг.

– А чего это означает? Что за такая отметина, не пойму? – снова спросила она.

– Нечистая отметина, как изъян на теле. Когда ребёнок не таким, как обычно, рождается, а с пятном или с шишкой какой, значит, он меченый нечистой силой. Бывает, что пальцев у ребёнка больше или верхняя губа дырявая, зубы в два ряда или вовсе руки-ноги нет.

Старуха склонилась к уху Натальи и зашептала, страшно округлив глаза:

– Было при мне такое, что в соседнем селе двухголовый младенец родился. Тоже меченый был. Да, к счастью, помер сразу. Уж я тогда страху натерпелась!

– И что же мне теперь с ребёнком делать, Устина? – едва сдерживая слёзы, спросила Наталья.

– Не реви, скажу я тебе, что делать надобно. Теперича в это уж никто не верит, а раньше-то таких младенчиков у нас в деревне сразу в лес несли, да подальше, в самую чащу – туда, где Баба Яга живёт. Уносили, да и оставляли там.

– Насовсем, что ли? – растерянно спросила Наталья.

– Конечно. Баба Яга младенчиков таких в печь кидает, жарит да ест, косточками не давится.

– Да как же это? Жалко же, – прошептала Наталья, и на глаза её навернулись слёзы.

– А как не жалко? Жалко! Да только ребёнок с отметиной то же самое, что выродившееся зло. А зло лучше отправлять туда, где ему место.

Наталья сжала зубы и шумно вздохнула.

– Дай мне её, – сказала она, – я в эти глупости верить не собираюсь. Вон у Егора Мельника шесть пальцев на ноге, да что-то его жена не жалуется, что он больно зол и беду приносит!

Повитуха усмехнулась, её обвисшие морщинистые щеки задрожали.

– Да ты просто про то не знаешь! Егор Мельник всю жизнь хворает, и нога у него с шестью-то пальцами, гниёт. Как портянку-то он свою развернёт, так и вонь повсюду стоит – страх! Ох, Наталья, куда мир-то катится? Теперича никто в это не верит, а зря…

Устина остановилась на полуслове, замолчала, задумчиво посмотрела на новорождённую девочку и протянула её Наталье.

– Бойся этого ребёнка, она беду тебе принесёт, и не одну. Если, конечно, выживет. Уж больно мала, – сказала старуха.

Наталья с опаской взяла дочь на руки и стала внимательно рассматривать её красное, опухшее личико. Она была не похожа ни на Наталью, ни на её мужа Акима. Кареглазая, черноволосая – что-то было в ней чужое, словно неродное. А ещё девочка была до того крошечная, что казалась мягкой и бескостной, и женщина боялась её прижимать к себе.

– Жми, жми её пуще к себе. Не бойся, грей своим телом. Ей сейчас тепло нужно, – сказала повитуха и, торопливо собрав с пола грязное тряпье, ушла восвояси.

* * *

Следующие два дня Наталья пребывала в странном, подвешенном состоянии: родить родила, а матерью себя не чувствовала. А на третий день к ней пришло молоко, грудь налилась, стала тяжёлой. И вот тогда, вложив в маленький ротик девочки свой пухлый коричневый сосок, Наталья ощутила, что держит в руках свою дочь, пусть с изъяном, но родную. Девочка, наконец почувствовав на губах сладость материнского молока, перестала плакать и принялась жадно сосать. И всё внутри молодой матери наконец-то наполнилось теплом и нежностью.

А через неделю после рождения Аннушки, Акима, мужа Натальи, поймали на воровстве и тут же побили и прогнали из деревни. Он толком и не видел свою новорождённую дочь, так как всю неделю где-то пропадал и пьянствовал.

Мужчина и до этого был ненадёжен и нечист на руку, но никогда прежде на своих нечестных делишках не попадался, а теперь вот попался. Узнав об этом, Наталья искусала губы в кровь, переживая о том, что сейчас ей предстоит одной растить дочку. Женщина рыдала в голос несколько дней, а потом пришла с Аннушкой к старой повитухе Устине и сказала:

– Акима моего из деревни прогнали. Думаю, это девочка во всём виновата.

– Вот и начались твои беды, Наталья. А я ведь предупреждала тебя! – ахнула Устина, округляя глаза. – Неси скорее девчонку в лес, пока следующая беда не случилась.

– Да как нести-то? Она грудная, каждый час титьку просит! Как же я оставлю её одну в лесу? Кричать ведь будет, – растерянно ответила Наталья.

– Ну и пусть кричит. Что ж теперь, вечно из-за неё страдать? Ведь ты молодая ещё! – возмущённо воскликнула повитуха, уперев кулаки в толстые бока. – Не ты виновата в том, что она такая родилась!

Наталья и тогда не понесла дочку в лес, снова пожалела её. Но спокойствия в её душе не было. Каждый день она думала о том, что надо всё-таки было сделать так, как велела Устина. Во всех неудачах и мелких неурядицах она винила дочь. И, как назло, эти неудачи сыпались на Наталью одна за другой.

А потом к Наталье пришла настоящая беда – у неё сгорел дом. Переночевав первую ночь после пожара в бане, она решилась отнести Аннушку в лес, как учила Устина. Вот только никак не могла собраться с духом.

– Это ж какое холодное сердце нужно иметь, чтобы родное дитя оставить в лесу? – то и дело вслух спрашивала саму себя Наталья, глядя в маленькое лицо дочери.

Но в своей голове она уже не раз прокручивала, как оставляет Аннушку в лесной чаще совершенно одну и уходит прочь, не оглянувшись. Поначалу эти мысли так сильно пугали её, что она гнала их от себя. Но постепенно она всё больше и больше свыкалась с ними, и в конце концов они стали привычными.

От осознания того, что она всё-таки может оставить дочь в лесу, Наталье становилось стыдно. Тяжёлый груз вины давил на плечи. В какой-то момент женщине стало казаться, что она сходит с ума. Запутавшись в паутине собственных противоречивых мыслей, устав от бесконечных сомнений и безутешных страданий, пребывая в тоскливом одиночестве маленькой тёмной бани, она начала пить.

Сначала жгучий, пробирающий до слёз самогон бодрил и приносил облегчение, страдания и боль отходили на второй план. Но эффект был временным, и с каждым днём количество выпиваемых рюмок увеличивалось. Очень скоро Наталья стала напиваться до беспамятства. Она просыпалась утром с чугунной головой и огромным чувством стыда. Но стыд этот улетучивался уже к обеду, тогда на столе снова появлялась бутыль с мутной, остро пахнущей жидкостью, и всё начиналось снова.

Наталья перестала следить за тем, чистая ли Аннушка, не пора ли сменить пелёнки, она часто забывала её покормить. А когда в один из дней, проснувшись утром на полу с ужасным похмельем, Наталья увидела девочку, лежащую на ледяном полу рядом с ней: голую, грязную, худую и побелевшую от холода – ей стало так мучительно стыдно перед ней, что глаза защипало от подступающих слёз.

Она снова пришла к повитухе Устине.

– Вижу, после пожара-то к тебе очередная беда привязалась, – проговорила старуха, внимательно глядя на Наталью.

– Откуда знаешь? На селе уже болтают, что ли?

Устина покачала головой, хитро прищурилась.

– От тебя, Наталья, такой дух идёт, который ни с чем не спутать!

Наталья опустила голову.

– Ты права, Устина, беда это. И я никак с ней справиться не могу. Утром так плохо, думаю – всё, хватит! А вечером уже снова пьяная.

Устина подошла к Наталье ближе и заглянула в лицо Аннушки, спящей у неё на руках.

– А чего удивляться, коли ты своими руками к себе зло прижимаешь?! – тихо, чтобы не разбудить девочку, сказала повитуха. – Пятно-то у неё всё чернее и чернее.

Наталья это тоже заметила: нечистая отметина на щеке девочки будто ещё больше выросла и потемнела. Поэтому она никуда не ходила с дочкой, гуляла с ней лишь вокруг дома. Ей не хотелось, чтобы все перемывали её дочери косточки. Хотя бабы уже и так шептались и показывали пальцем в её сторону. В деревне невозможно иметь секреты, так или иначе, все кругом обо всём узнают.

– Я решилась, Устина, – тихо проговорила Наталья, – отнесу Аннушку в лес. Прямо сегодня отнесу. Прямо сейчас. Не могу больше. Всё у меня с ней не так.

Старуха ободряюще похлопала Наталью по спине.

– Вот и хорошо! Вот и умница. Наконец-то дотумкала. Нечего себе жизнь портить, ты молодая, нарожаешь ещё детей! – воскликнула она.

– Да, наверное, ты права, – задумчиво сказала Наталья.

– Раз решилась всё-таки, то иди, не медли!

Устина подтолкнула женщину к калитке. Наталья тяжело вздохнула, развернулась и медленно побрела со двора Устины к лесу, мрачно темнеющему вдалеке. Чем дальше она отходила от деревни, тем быстрее становился её шаг. А когда она вошла в лес, то и вовсе перешла на бег. Наталья рыдала, дав волю слезам, – здесь её никто не увидит, не осудит. Лес стерпит всё.

– Ты прости меня, Аннушка. Но так надобно… – то и дело повторяла Наталья.

Она бежала вперёд, не разбирая дороги, не глядя по сторонам, тяжело дыша. И вот, добравшись до чащи, куда почти не проникал солнечный свет, она в последний раз взглянула в личико Аннушки, а потом положила свёрток с ребёнком на землю, резко развернулась и не оглядываясь пошла прочь.

* * *

Какое-то время девочка спала, лёжа на мягком ковре из мха, туго укутанная в пелёнку. А потом она проснулась, закряхтела, завозилась внутри своего кокона. И вскоре звонкий младенческий крик разнёсся по лесу. Девочка плакала, отчаянно и громко, зазывая голосом мать, которая может перепеленать её в чистую пелёнку, согреть у груди и напоить молоком.

Девочка плакала, и лес тревожно шумел.

Девочка плакала, и птицы испуганно вскрикивали, взлетали с насиженных гнёзд.

Девочка плакала, и небо темнело, предвещая близкую грозу. И вот уже первые раскаты весеннего грома пронеслись над лесом, заставив содрогнуться и задрожать вековые ели.

А девочка всё плакала и плакала, чувствуя предательство матери…

И тут из-за деревьев появилась тёмная сгорбленная фигура. Старуха, хромая, медленно подошла к кричащей девочке и долго смотрела на неё, склонив голову набок. Её длинные седые волосы были заплетены в две тугие косы, свисающие до самой земли, а лицо скрывал большой тёмный капюшон.

Не говоря ни слова, старуха подняла девочку с земли, прижала к своей впалой груди и понесла её в тёмную глубину леса…

Глава 2

Встреча с бабой Ягой

На улице буйствовала весенняя гроза, а внутри маленькой бревенчатой избушки было жарко, пахло печным дымом и сухими травами, которые были развешены по стенам. По центру избы стояла большая русская печь, в которой потрескивали поленья. На печи горой возвышались подушки, прикрытые сверху ярким лоскутным одеялом.

В избушке было всего одно маленькое оконце, которое почти не пропускало свет, отчего внутри царил полумрак. У окна стоял деревянный стол с двумя широкими лавками по бокам. Другой мебели не было, да она и не поместилась бы здесь.

Когда низкая дверь распахнулась, впустив внутрь порыв ветра, с печи сразу же спрыгнул большой чёрный кот. Он выгнул спину дугой, потягиваясь, широко зевнул и громко мяукнул хриплым голосом.

– Брысь, Уголёк!

Горбатая старуха с длинными косами строго взглянула на кота и повесила свою промокшую насквозь накидку на ржавый гвоздь, торчащий возле двери.

Старуху звали Захария. Она была такой старой, что её уже клонило книзу, отчего на спине её рос большой безобразный горб. Остановившись у топящейся печи, Захария склонила голову к свёртку, который держала в руках и понюхала спящего ребёнка. Её некрасивое бородавчатое лицо с огромным горбатым носом и тонкими, как нитки, губами стало напряжённым и суровым. Седые брови нахмурились, желваки, обтянутые тонкой морщинистой кожей, заходили ходуном.

Положив свёрток на деревянный стол, она небрежными движениями развернула пелёнку. Крохотная девочка, проснувшись и почувствовав свободу, засеменила ножками, взмахнула ручками и, испугавшись незнакомой, страшной старухи, склонившейся над ней, громко закричала.

Захария покачала головой, облизнула кривой указательный палец и дотронулась им до тёмного пятна на щеке ребёнка. Быстро отдёрнув палец, она нахмурилась ещё сильнее. Потом она села на лавку и задумалась, почёсывая свою седую голову.

Девочка кричала, но Захария будто не слышала её душераздирающего крика. Её лицо, покрытое глубокими морщинами, было серьёзным и напряжённым. Она уставилась в деревянную стену перед собой, но, казалось, смотрела сквозь неё, при этом глаза её из прозрачно-голубых стали тёмно-синими. Удивительно, но цвет глаз этой древней старухи был ярким и глубоким, как у молодой девушки.

Захария поправила седые косы, лежащие на груди, поднялась с лавки и сняла со стены несколько пучков сухой травы. Девочка продолжала громко кричать, и старуха недовольно махнула на неё рукой.

– Ах ты, поганка! Помолчала бы лучше! – низким хриплым голосом проговорила она.

Потом она положила травы в деревянную ступку, залила их тёмным маслом, взяла горсть соли, пошептала на неё несколько неразборчивых слов и бросила соль в ступку. После этого она начала яростно толочь траву, без конца бормоча что-то себе под нос. Натерев получившейся пряной смесью красное от напряжения тельце кричащей девочки, Захария положила её на пелёнку и, наклонившись, достала из-под стола кадушку с ржаным тестом, которое уже ползло через край.

Чёрный кот, сидящий на лавке, внимательно смотрел на происходящее янтарно-жёлтыми глазами и время от времени мяукал, но старуха не обращала на него внимания. Помяв тесто руками, она вынула его из кадушки и положила на другой конец стола, обильно присыпав мукой. Раскатав тесто ровным кругом, она положила по центру ребёнка и быстрыми, умелыми движениями завернула девочку в тесто, оставив свободными лишь рот и нос. Всё это время она шептала себе под нос заклинания.

Завёрнутого в тесто ребёнка старуха положила на широкую лопату для хлеба, затем открыла печную заслонку и брызнула в печь водой. Внутри всё зашипело, и в избу из печного зева повалил влажный, горячий пар. Сдвинув раскалённые угли в сторону, старуха проговорила:

– Дыши пуще жаром, печка-матушка. Мне девочку нынче испечь нужно.

После этих слов Захария поставила лопату с лежащим на ней ребёнком в печь и, выждав с полминуты, вынула лопату обратно.

– Пекись-пекись, да не перепекись, – хриплым голосом проговорила старуха и облизнула пересохшие губы.

Тесто, в которое была завёрнута девочка, зарумянилось, покрылось тонкой корочкой. Захария наклонилась, принюхалась, покачала головой и снова сунула лопату в печь.

– Пекись-пекись, да не перепекись. Корка налейся золота да румяна, а начинка получись сочна да жирна.

Сказав так, старуха вновь вынула из печи лопату. Отщипнув горячее тесто, она попробовала его на вкус и, сморщившись, сплюнула на пол.

Когда она, задержав дыхание и сжав зубы, в третий раз сунула ребёнка в печь, то печь вдруг затряслась, из неё посыпались искры, вся избушка заходила ходуном. Стол и лавки заскрипели, зашатались, табурет отлетел к низкой двери и глухо стукнулся о неё, пучки трав с сухим шелестом посыпались на пол со стен и с потолка. А потом из печи, из её широкого тёмного зева, послышался гортанный низкий голос:

– Захария, опять дитя печёшь?

Голос звучал жутко, старуха затряслась всем телом, но лопату из рук не выпустила, держала крепко.

– Опять пеку, – ответила она тихим, уверенным голосом.

– Пеки-пеки! Да вспоминай, за что наказана!

В уголках глаз старухи задрожали две прозрачные слезинки. Они покатились по щекам и капнули на седые косы, свисающие до пола.

– Помню-помню, как забыть-то? – тихо проговорила она, сжав рукоять лопаты так крепко, что кривые пальцы побелели от напряжения.

Внутри печи снова что-то вспыхнуло, тлеющие угли вдруг загорелись алым огнём и стали со всех сторон лизать ребёнка, обёрнутого в тесто. Захария услышала детский крик, но не вынула лопаты из печи. Только когда крики стихли, а пламя потухло, она достала лопату и поставила её на стол. С красным, потным лицом старуха подошла к столу, отломила кусочек теста и положила в рот. Прожевав, она проглотила тесто и сказала, обернувшись к печи:

– Хорошо пропеклась девочка. Спасибо тебе, печка-матушка!

Накрыв тесто полотенцем, Захария села на лавку и затянула песню. Голос её звучал печально, в глазах застыла беспросветная тоска.

Ой, лю-лю,

Моё дитятко,

Спи-тко, усни.

Да покрепче засыпай.

Засыпай, засыпай, глаз не открывай.

Все ласточки спят,

И касаточки спят,

Куницы все спят,

И лисицы все спят,

Все тебе, дитятко,

Спать велят.

Засыпай, засыпай, глаз не открывай.

Пусть хворь твоя припечённая,

Злоба злобная, горечь горькая

Вся уйдет из тебя…

Голос старухи звучал на удивление мелодично, песня лилась, струилась по воздуху, словно мягкая атласная лента. Тихие слова взмывали вверх, к потолку, и звенели там маленькими колокольчиками…

* * *

Наталья снова шла к повитухе Устине. Дойдя до её дома, она остановилась, перевела дыхание и принялась громко стучать в дверь. Старуха, отпирая засов, хотела отругать Наталью за поднятый шум, но, увидев бледное, заплаканное лицо женщины, ничего не сказала ей, а молча пустила в дом.

– Ну, что тебе ещё надобно, Наталья? Тороплюсь я! – нетерпеливо сказала Устина.

– Прибежала я… Хотела её назад забрать. А там пусто! Нету уже никого! – выпалила Наталья, уставившись дикими глазами на Устину.

– Ну-ка успокойся, да расскажи всё по-путному, не тараторя! – строго сказала повитуха и усадила Наталью на лавку в сенях.

– Я утром за Аннушкой пошла в лес… Вчера хотела, да гроза всю ночь бушевала. Пришла я, значит, сегодня в чащу, но не нашла её, – Наталья всхлипнула и прижала ладонь к дрожащим губам, – нет Аннушки в лесу ни мёртвой, ни живой…

Устина недовольно закатила глаза, отвернулась от несчастной женщины.

– Значит, Баба Яга её уже забрала, – спокойно и строго ответила она. – И зачем ты только снова пошла туда, непутёвая?

– Плохо мне, Устина, – завыла женщина, обдав повитуху терпким запахом перегара, – ой, плохо! Ни есть, ни спать не могу!

– Ничего, время придёт – успокоишься, – сказала Устина и подтолкнула Наталью к двери. – Иди, Наталья, иди! Мне к роженице бежать надо, я и так задержалась, поди как разродится без меня! Не видать мне тогда ни соли, ни муки.

Наталья со скорбным видом вышла за калитку и поплелась, шатаясь, по улице. Придя в свою баню, она достала из-под лавки бутылку самогона и отпила несколько больших глотков прямо из горла.

Спустя какое-то время женщина поднялась с лавки, посмотрела вокруг мутным, пьяным взглядом, схватила топор и снова пошла в лес – к той самой непроходимой чаще, где накануне оставила Аннушку. Дойдя до места, Наталья закричала:

– Эй, Баба Яга! Выходи!

Крик многоголосым эхом разнёсся над густым лесом, запутался в туго переплетённых еловых ветвях.

– Выходи! Я знаю, что ты где-то здесь! Отдай мне мою дочку! – снова прокричала женщина, достала из-за пазухи бутылку с самогоном и отхлебнула из горла для храбрости.

День стоял солнечный и жаркий, но в чаще было темно и прохладно, и Наталья дрожала мелкой дрожью не то от холода, не то от страха. Никто не откликался на её зов. Наталья долго бродила по чаще и кричала, задирая голову вверх. Перед глазами у неё всё кружилось от выпитого самогона и ярости, которая переполняла душу. И в конце концов она упала на мягкий мох. Глаза её стали мутными, стеклянными, из уголка рта к земле потянулась ниточка слюны.

– Проклятая людоедка! – устало выговорила она заплетающимся языком.

И тут возле неё, откуда ни возьмись, появилась страшная горбатая старуха с длинным носом и седыми косами, свисающими до самой земли.

– Баба Яга? Ты?

Наталья встрепенулась, села, пытаясь сфокусировать на старухе пьяный взгляд. Старуха медленно подошла к женщине и коснулась указательным пальцем её лба. Наталью словно пронзило насквозь чем-то острым.

– Что ты сделала с моей дочерью, старая ведьма? – зло проговорила Наталья, отодвигаясь подальше от старухи и нащупывая рядом с собой рукоять топора.

– Так это ты оставила вчера грудного младенца в лесу? – спросила старуха, и взгляд её стал тёмным, строгим.

– Я… Я оставила здесь свою дочь. На этом самом месте, – Наталья указала рукой в сторону.

– Для чего же ты оставила своего малого ребёнка в лесу? – снова спросила Захария, склонив голову набок.

Наталья прижала к себе топор, его острое лезвие неприятно холодило ей грудь, но так ей было гораздо спокойнее. Один вид старухи внушал ей ужас.

– Она у меня дурная родилась. Нечистая отметина у неё на лице, беду она приносит.

– Никакая это не отметина, а родимое пятно, просто большое, – тихо ответила Захария. – Большой огонь ты, вероятно, беременная видала, вот и выскочило у ребёнка пятно на лице.

– Огонь? Ну, видала… – растерянно выдохнула Наталья. – У Фомы сарай горел, сено пылало, думали, на наши дома огонь перекинется, больно ветрено тогда было…

Захария кивнула головой, не сводя глаз с Натальи.

– Почему же тогда, как она родилась, у меня всё наперекосяк пошло? Мужа в тюрьму сослали, потом дом сгорел… Это она ко мне беду притягивает.

– Это не девочка беду тянет, ты сама её к себе тянешь, а на неё сваливаешь, – хрипло проговорила старуха, глядя в сторону.

– Ну так отдай мне её! Я за ней пришла. Жалко мне её стало. Это ведь ты её забрала? – всхлипнула Наталья, медленно поднимаясь на ноги.

– А вчера не жалко было? – ехидным голосом спросила старуха.

– Вчера я пьяная была, – тихо ответила Наталья и покраснела от стыда.

Женщина встала напротив Бабы Яги, пошатываясь из стороны в сторону. Взгляд её был всё ещё мутным от выпитого самогона, но при этом умоляющим, полным раскаяния. Захария спокойно и внимательно осматривала Наталью. Из-за пазухи у женщины торчало узкое горлышки бутылки, в руке она сжимала топор. Старуха не боялась её.

– Давно ли ты в плену у самогонки? – спокойно спросила она.

Наталья, не ожидав такого вопроса, покраснела ещё сильнее, схватила бутылку и отбросила её в сторону. Мутная жидкость расплескалась по земле, и воздух вокруг наполнился кислой вонью.

– Это я просто с горя выпила, – торопливо ответила женщина.

– По глазам вижу, что брешешь! – грозно сказала старуха, а потом добавила: – Ступай-ка отсюда подобру-поздорову. Не отдам я тебе девочку.

– Как это не отдашь? – возмущённо воскликнула Наталья.

– А вот так, раньше надо было думать.

– Видишь же, я повинилась перед тобой и перед ней повинюсь! – взмолилась женщина.

Старуха взглянула Наталье в глаза и усмехнулась недобро.

– Уходи. Некого мне больше отдавать. Изжарила я её и съела.

Сказав так, старуха замерла, наблюдая за там, как Наталья медленно опускается на землю. Потом она развернулась и скрылась между деревьями, оставляя Наталью один на один с бедой, которую она сотворила собственными руками…

Глава 3

Любовь Июлии

Двадцать лет спустя

Девушка шла по лесу с плетёной корзинкой в руке и напевала себе под нос, щурясь от яркого света. Солнце проникало в просветы густых елей, ласково гладило румяные девичьи щеки, заставляло блестеть густые чёрные волосы, заплетённые в две тугие косы. Девушка пела и улыбалась.

Лес раскачивался и скрипел в такт нежному, тонкому голосу, птицы перекликались между собой в густых кронах. Природа вокруг была полна спокойствия и умиротворения. Но вдруг где-то неподалёку, в полумраке лесной чащи, послышался крик. Песня оборвалась на полуслове, девушка остановилась, замерла, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам.

– Ау! – повторился крик.

Кричал мужчина, и в голосе его звучало отчаяние.

– Ау! Помогите! Я заблудился!

Девушка поставила корзинку на землю и, бесшумно ступая босыми ногами по колючему ковру из опавшей хвои, стала пробираться туда, откуда доносился голос.

– Ау! Помогите мне! – крик слышался всё ближе.

Вскоре она увидела юношу, сидящего на земле. Он был бледный и растерянный, видимо, и вправду давно плутал по лесу. Юноша был высок, светловолос и хорош собою, это девушка тоже сразу заметила, и её юное, пылкое сердце затрепетало, на щеках выступил стыдливый румянец.

– Леший тебя запутал, что ли? – спросила она, выходя из своего укрытия.

Юноша вздрогнул от неожиданности, удивлённо уставился на девушку. Сначала он испугался её вида – лицо девушки уродовало тёмное пятно, как будто она обмазала одну щеку глиной.

– Ну, чего молчишь? – строго спросила странная незнакомка.

– Эка невидаль – увидеть девушку в непроходимой чаще, – неуверенно проговорил он. – Ты мне от усталости привиделась или, может, ты дух лесной?

Юноша смотрел на девушку настороженно и, казалось, боялся пошевелиться. Вдруг она тут же растает в воздухе? На ней было длинное светлое платье, что ещё сильнее делало её похожей на бестелесный призрак. Внезапно девушка широко улыбнулась и подошла к нему ближе.

– Я не призрак и не бестелесный дух, – сказала она.

Услышав нежный, тонкий голос, юноша осмелел и снова спросил:

– И кто же ты? Как звать тебя?

– Я Июлия, – ответила девушка, – я живу в этом лесу. Если ты заблудился, я могу помочь – проведу тебя короткой дорогой к деревне, мне леший не страшен, я от него наговор знаю.

– Спасибо! Буду обязан тебе жизнью! – радостно ответил он, чувствуя, как в обессилевшее тело возвращаются силы от осознания того, что он сумеет всё-таки добраться до дома. – Меня, кстати, Егором звать.

– Тогда пойдем, Егор! – сказала девушка.

– Имя у тебя необычное, я таких не слыхал, – сказал Егор, поднимаясь с земли.

– Ничего необычного, просто я в июле родилась, – ответила девушка, улыбнулась, а потом поманила юношу рукой, чтобы он следовал за ней.

Лицо Егора вновь расплылось в счастливой улыбке. Он без раздумий пошёл следом за девушкой, радуясь тому, что в дремучем, тёмном, недружелюбном лесу так неожиданно нашлась для него спасительница. Как будто колдовство какое!

– Значит, ты хорошо знаешь лес? – спросил Егор, не сводя глаз со спины девушки.

Она обернулась вполоборота и ответила, краснея:

– Как свои пять пальцев! Я здесь выросла. Лес – мой дом. Я тут каждое дерево знаю.

Июлия и сама была стройной и тонкой, как молодое деревце. Волосы её были чёрными, как ночь. Глаза карими, блестящими каплями сияли на лице, покрытом золотистым загаром. Алые губы, густые брови, длинные ресницы – всё было в ней прекрасно, за исключением безобразного пятна на щеке.

– А я-то думал в лесах только нечисть живёт, Баба Яга… А тут, оказывается, ещё и прекрасных девушек можно встретить! – попытался пошутить Егор.

Июлия смутилась, зарделась, словно алая заря, и прибавила шаг. Егор теперь едва поспевал за ней.

– Неужели ты одна здесь живёшь? – спросил юноша.

– Нет, не одна. С бабушкой, – откликнулась Июлия.

– Кто же твоя бабушка? Уж не Баба ли Яга, скрывающая тебя от людей?

Июлия обернулась, взгляд её стал строгим и укоризненным.

– Моя бабушка очень добрая, – серьёзно ответила она, – и вовсе она не Баба Яга, она знахарка. А в лесу живёт, потому что природу очень любит.

– Прости, если обидел! – сказал Егор, и в глазах его мелькнуло искреннее раскаяние. – Просто у нас всегда детей Бабой Ягой, живущей в дремучем лесу, пугают. А чтоб тут знахарки какие-то жили – о таком я не слыхал.

Какое-то время они шли молча, но потом парень засмотрелся по сторонам, споткнулся о сухую корягу и во время падения поранил ногу. Из раны потекла кровь.

– Не переживай, просто царапина! – махнул он рукой.

Но Июлия уже присела возле него и принялась осматривать рану. Развязав мешочек, висевший на кожаном поясе, она достала оттуда сухой листочек, пожевала его и, сплюнув кашицу на ладонь, аккуратно размазала её по ране. Кровь тут же остановилась. Июлия достала второй сухой лист и, прижав его к ране, обмотала этот самодельный компресс вокруг ноги верёвкой. Голова её при этом был так близко к лицу Егора, что он почувствовал едва уловимый аромат душицы, которой пахли её волосы.

– Как дойдёшь до дома, убери всё с раны. Только водой не смывай, просто стряхни. Всё само затянется к утру, – сказала она.

– Ты, значит, тоже знахарка? – спросил Егор, восторженно глядя на девушку.

– Я не знахарка, но кое-что знаю о травах, бабушка научила, – скромно ответила она, помогая ему подняться.

Когда они дошли до тропинки, ведущей в деревню, Июлия остановилась и сказала на прощание:

– Не заходи впредь так далеко, если не знаешь леса. Леший любит таких, как ты, кругами водить. Ему – смех, а тебе – смерть.

Егор послушно кивнул. Он смотрел в лицо Июлии и понимал, что не хочет уходить. Было что-то загадочное и притягательное в скромной лесной красавице. Сердце Егора забилось в груди, когда она, перекинув длинные косы за спину, улыбнулась ему. Он подошёл к девушке, взял её за руку и сказал:

– Спасибо тебе, лесная знахарка Июлия! Ты мне, считай, жизнь спасла. Век твоей доброты не забуду.

Июлия снова покраснела от смущения: она никогда раньше не общалась с мужчинами, тем более так близко, да к тому же держась за руки. Лестные слова Егора, его восторженные взгляды то и дело заставляли трепетать девичье сердце, давно готовое к чувствам. Егор помолчал немного, а потом спросил, заглянув Июлии в глаза:

– Можно мне увидеть тебя ещё хотя бы раз? Разрешишь?

Июлия высвободила свою руку и, взмахнув косами, торопливо пошла назад в лес. Улыбка медленно сползла с лица юноши. Лицо его стало разочарованным.

– Июлия! Я хочу снова увидеть тебя! – закричал он.

Какое-то время Июлия шла вперёд, словно не слышала слов Егора. Но потом, обернувшись, она крикнула:

– Буду ждать тебя послезавтра на том же месте! Если снова не заплутаешь в лесу, пока идёшь, то непременно увидишь меня!

После этого девушка звонко рассмеялась и побежала в лес, ловко перепрыгивая кочки и старые трухлявые пни. Егор смотрел, как чёрные косы девушки мелькают в высокой траве, и улыбался.

* * *

Подойдя к избушке, Июлия оглянулась по сторонам. Ни на крылечке, ни в огороде за избушкой никого не было. К Июлии подошёл чёрный кот и начал ласково тереться о ноги, подняв хвост трубой.

– Уголёк, хороший мой! – девушка присела к коту и принялась чесать его за ухом. – А где же наша бабушка?

Кот мурлыкал в ответ, ходил вокруг молодой хозяйки.

– Июлия! – вдруг раздался за спиной девушки резкий старческий голос.

Девушка обернулась и расплылась в улыбке.

– Бабушка Захария! Не представляешь, что со мной сегодня приключилось!

Девушка выскочила навстречу дряхлой, сгорбленной старухе, вышедшей из леса, взяла из её рук корзину с травами и, поставив её на крыльцо, вернулась и помогла старухе дойти до широкого пня.

– Садись, бабушка. Вынести тебе попить? – заботливо спросила Июлия.

– Нет, не хочу. Лучше присядь рядышком да расскажи, чего хотела.

Июлия села на соседний пенёк, посадила чёрного кота к себе на колени и заговорила:

– Иду я по лесу, собираю грибы и вдруг слышу – кричит кто-то. Я ведь помню, что ты меня учила к людям не выходить. Мало ли с какими они помыслами! Но тут уж больно жалостливый был зов. Посмотрела я сквозь деревья, а там парень – с виду безобидный, но весь худой, растрёпанный, как будто несколько дней по лесу бродил.

Старуха сжала губы и нахмурила брови.

– Я знаю-знаю, бабушка Захария, что ослушалась твоего наказа. Не гневись! – торопливо воскликнула Июлия. – Всё хорошо обошлось. Паренёк этот в чаще заблудился и путь назад, к деревне своей, никак не мог отыскать. Он не злой оказался, очень даже добрый.

– Июлия! – рявкнула старуха.

Девушка вздрогнула, замолчала, глядя на покрытое морщинами и бородавками лицо старухи.

– Я много раз говорила тебе, что при встрече с людьми надо быть осторожной. Вот с чего ты взяла, что он добрый был?

Июлия пожала плечами и, подняв лицо к небу, улыбнулась.

– Не знаю, по глазам, наверное, прочитала.

– По глазам? Ну-ну! – ворчливо отозвалась старуха.

Она встала и прихрамывая подошла к девушке, погладила её по волосам..

– Иди, приготовь мне травяной чай. Устала с дороги, – вздохнув, сказала Захария.

Когда девушка скрылась в избушке, Захария снова вздохнула, на этот раз в её вздохе послышалась тоска.

– Эх, поганка моя. Неужели всё? Даже жалко тебя, – пробормотала старуха, глядя на дверь избушки, которую только что притворила за собой Июлия.

Захария развела огонь в очаге, плеснула в котелок ключевой воды из ведра и повесила котелок на огонь.

– Вода-водица, земли провидица,

покажи, что будет, раскрой свои тайны.

Губы свои на замок сомкну,

что увижу – не скажу.

Прошептав заклинанье, старуха низко склонилась над котелком и стала пристально смотреть в воду. Через какое-то время вода забурлила, и Захария, отпрянув, сурово сдвинула брови. Сняв котелок с огня, она резким движением выплеснула кипяток на землю.

– Ну вот, значит, и вправду пришло твоё времечко, Июлия, – прошептала Захария и с мрачным лицом поковыляла к избушке.

Чёрный кот, который всё это время наблюдал за старой хозяйкой, сидя на широком пне, спрыгнул на землю и пошёл следом за ней.

* * *

– Я рада, что ты запомнил путь и пришёл.

Парень и девушка стояли друг напротив друга на лесной поляне. Птицы не пели, прячась в кустах от летней жары, в лесу было тихо, спокойно. Июлия улыбнулась Егору, и лицо её словно озарило светом. Юноша смотрел на неё и любовался.

Июлия не была похожа на девушек, с которыми он в шутку женихался в деревне. Она была скромная, но при этом сильная духом, она не училась грамоте, но была умна. Июлия не носила цветастых платков и алых лент в косах, но и без всего этого она была яркой. А ещё Июлия не думала о том, что о ней подумают другие. Ведь в лесу не было «других», были только она и её бабушка. Поэтому девушка вела себя с ним естественно и не жеманилась, как деревенские девушки.

Всё это Егор понял, пока они гуляли по лесу. Он был очарован лесной красавицей. Что до её изъяна – тёмного пятна на лице, скоро он перестал его замечать. А сама Июлия была так сильно очарована юношей и его рассказами о деревне, что ей захотелось как можно скорее там побывать, прикоснуться к его миру.

– А ты приходи на вечорку, туда все деревенские парни и девки ходят. Весело у нас бывает – пляшем, поём, шутки шутим.

– Я бы пришла, да меня бабушка не отпустит, – с грустью в голосе ответила Июлия.

– Почему? – искренне удивился Егор.

Июлия отвела глаза в сторону, вздохнула печально.

– Не любит бабушка людей и меня от них уберечь хочет.

– Я с тобой рядом буду, Июлия. Поверь, ничего плохого с тобой в деревне не случится.

Юноша подошёл к девушке ближе и аккуратно убрал с её лица тёмную прядь, выбившуюся из косы.

– Я тебя от любой беды уберегу, – тихо сказал он.

– Правда? – спросила она, глядя на него.

– Правда.

Наклонившись к лицу Июлии, Егор собирался поцеловать её, но она отпрянула от него и воскликнула:

– Вот глупая! Как же мне на вечорку-то идти? Я ведь и плясать не умею!

Егор рассмеялся.

– Это не беда. Топотуху можно за пять минут освоить. Смотри на меня!

И парень стал топтаться и подпрыгивать на месте, а потом схватил Июлию под руку и закружил её по лесной поляне.

Июлия смеялась, запрокинув голову, и смотрела на Егора снизу вверх счастливым взглядом. Он был очень красивым: светлые волосы, бледно-рыжие веснушки по всему лицу, курносый нос. У неё перехватило дыхание и закружилась голова от его близости и мужской силы, так не похожей на её женскую.

Июлия перестала смеяться, снова смутилась и покраснела до корней волос. Егор, заметив её смущение, остановился, взял её за руку.

– Ослушайся бабушку хоть раз, приди в пятницу на вечорку?

Июлия вдруг дерзко вскинула голову, в её тёмных глазах сверкнули яркие огни.

– Приду! – голос её прозвучал слишком громко, пролетел эхом по чаще.

Где-то рядом из кустов, напуганная шумом, вспорхнула большая птица. Июлия и Егор вздрогнули от неожиданности и засмеялись разом. Звонкие, молодые голоса наполнили лес жизнью и ощущением близкого счастья. Егор и Июлия смотрели друг другу в глаза, и оба чувствовали те незримые, обжигающие искры, что летели от их горящих сердец во все стороны.

* * *

Июлия не сказала Захарии о том, что Егор позвал её в деревню на вечорку. Бабушка всё равно запретила бы ей идти, а ей уж очень туда хотелось. Молодость не даёт жить спокойно, она каждый день сподвигает на что-то новое, неизведанное: новые дороги, новые знакомства, новые чувства. Поход в деревню представлялся Июлии огромным приключением, а сама вечорка – важнейшим в её жизни празднеством.

Она долго думала, как ей одеться, ведь кроме двух одинаковых светлых льняных платьев у неё больше ничего не было.

– Мне бы хоть платочек какой на голову… – растерянно проговорила Июлия, глядя на своё простое, невзрачное платье свободного кроя.

В поисках платка Июлия открыла старый сундук Захарии. Каково же было её удивление, когда вместо платка она нашла в сундуке яркий, нарядный сарафан алого цвета. Схватив его, Июлия захлопнула крышку сундука и, скинув своё платье, торопливо примерила наряд. Он оказался ей впору и она, обрадовавшись, закружилась вокруг себя.

– Откуда у бабушки такая красота, если она всю жизнь прожила в лесу? – вслух спросила Июлия, радостно поворачиваясь из стороны в сторону и пытаясь танцевать топотуху так, как показывал ей Егор.

Чёрный кот в это время сидел на лавке и прищуренными глазами смотрел на девушку. Когда с улицы сквозь открытое окно послышался скрипучий голос Захарии, Июлия вздрогнула и в спешке стала стягивать с себя сарафан. Кот прыгнул на подоконник, а с него – на землю. Подойдя к ногам старухи, он громко мяукнул. Захария посмотрела на него и нахмурилась.

– Сарафан взяла, говоришь? – тихо спросила старуха, глядя в жёлтые глаза кота, а потом перевела взгляд на маленькое оконце избушки. – Ну, пусть берет, коли нужен стал…

* * *

– Смотри, не выдавай меня, Уголёк! – прошептала Июлия, пряча за пазуху алый сарафан. – Я его непременно верну бабушке в целости и сохранности!

Кот хрипло мяукнул в ответ.

– Не идти же мне на праздник без наряда! – воскликнула Июлия и коснулась кончиком пальца носа кота.

Кот снова мяукнул, будто и вправду понимал, о чём говорит девушка, потом вышел за ней на крыльцо. Июлия погладила его на прощание и убежала.

С самого утра с её взволнованного лица не сходила улыбка. Она заранее придумала отговорку для бабушки Захарии: скажет ей, что идёт сегодня на ночную рыбалку, а сама – через лес, бегом к деревне, где они договорились встретиться с Егором. К утру успеет вернуться. А рыба… Скажет, что клёва не было!

Захария, услышав сбивчивую речь Июлии о рыбалке, ничего не ответила, отпустила её и сделала вид, что поверила. А когда девушка, взмахнув косами, убежала, старуха вошла в дом и опустилась на лавку с потемневшим от тревоги лицом.

– Знала ведь, что всё этим кончится, и всё равно на душе тяжесть… – проворчала она себе под нос.

* * *

Переодевшись в алый сарафан, Июлия переплела косы, пощипала щёки для румянца, а потом вышла из леса. Волнуясь, она подошла к Егору, который уже ждал её, сжимая в руке букет тонких васильков. Юноша, увидев Июлию, раскрыл рот от изумления. Как могла лесная знахарка превратиться в прекрасную королевну? Колдовство, да и только!

– Ты прекрасна, Июлия! – выдохнул Егор.

Июлия покраснела и, повернувшись вокруг себя, без тени кокетства спросила:

– Ты, правда, думаешь, что этот сарафан подойдёт?

– Подойдёт! Он красивее всех платьев, что я когда-либо видел на деревенских девушках! – воскликнул Егор.

Он взял Июлию за руку и почувствовал, как сердце его заволновалось в груди от прикосновения прохладной девичьей ладони. Они шли к поляне не торопясь, но, чем ближе подходили, тем сильнее Июлия волновалась.

С поляны доносились крики, смех, звуки гармоней и балалаек. Одни девушки кружились, взявшись за руки, другие – прыгали через маленький костёр, подхватив подолы и бесстыже сверкая голыми ногами. Парни лихо отплясывали в стороне, с другого краю девушка с рыжими косами громко пела частушки, а другие хлопали ей в такт. Такого буйства и веселья Июлия никогда не видала, поэтому у неё сразу же закружилась голова от музыки, ярких нарядов, звонких голосов.

К Егору то и дело подходили то парни, то девки, всех своих друзей он знакомил с Июлей, и новые знакомые улыбались девушке, но исподтишка шушукались и пристально осматривали с ног до головы странную гостью в алом сарафане, с безобразным пятном на щеке. Июлии не нравилось такое внимание, и вскоре она не выдержала, сказала Егору:

– Зря я, пожалуй, сюда пришла. Шумно очень, не привычная я к такому шуму.

Юноша посмотрел на неё с пониманием и ответил:

– Давай в сторонке постоим, попривыкнешь.

– Нет, я хочу уйти. Мне чего-то нехорошо, – сказала Июлия.

Егор хотел уговорить девушку остаться, но, взглянув в её бледное, испуганное лицо, не стал и пытаться. Он крепко сжал её холодную руку и повёл обратно к лесу.

Внезапно они услышали пронзительный визг, и дорогу им преградила женщина. Она сильно шаталась из стороны в сторону, одежда её была выпачкана в грязи, подол платья порван. Глаз женщины не было видно: длинные лохматые волосы падали на лицо, закрывая его.

– А ну, молодёжь, расступись! – громко, визгливо выговорила она, пьяно икнув. – Где тут у вас пляшут? Я сегодня пьяная и тоже плясать хочу!

Сделав пару шагов по направлению к Егору и Июлии, женщина вдруг покачнулась и упала на землю. Июлия первой бросилась ей на помощь. Схватив женщину под руки, она попыталась поднять её, но та отталкивала её и выкрикивала невнятные ругательства.

– Егор, да помоги же! – воскликнула девушка и укоризненно взглянула на парня.

– Пойдём отсюда, Июлия. Ей не помочь, она всегда такая.

– Какая – такая? – непонимающе спросила Июлия.

– Пьяная, – в голосе Егора послышалось пренебрежение, – это Наталья, местная пьяница.

– И что же сейчас – просто оставить её валяться на земле? – возмутилась Июлия.

– Ты её здесь поднимешь, она через пять шагов снова упадёт, – тихо ответил Егор, – а с поляны парни всё равно её прогонят. Может, ещё и поколотят, чтоб больше не ходила, не шаталась.

Июлия растерянно посмотрела на женщину, которая сидела на земле, раскачиваясь из стороны в сторону, выкручивая руки в подобии танца.

– Оставь меня в покое! Убери свои руки, дура! Я пьяная, плясать буду! – твердила она.

– Давай её домой уведём? – предложила Июлия.

– Нет у неё дома, сгорел. Она уже лет двадцать по чужим сараям ютится, – ответил Егор.

– Но я просто хочу ей помочь, – тихо проговорила Июлия.

Егор в сердцах махнул рукой в сторону Натальи.

– Сколько раз ей сердобольные люди помочь хотели. А она всё одно – от помощи отказывается и на самое дно скатывается. Пьёт и пьёт. Хорошо хоть детей у неё нет, а то неизвестно, какими бы они выросли с такой-то мамашей…

Июлия вздохнула и отошла от женщины, но потом не выдержала, оглянулась, посмотрела на неё с жалостью. В этот момент женщина сдвинула грязной рукой волосы с лица и обратила мутный взгляд на Июлию. Сначала глаза её ничего не выражали, но потом в них застыл такой животный ужас, как будто она увидела призрака.

– Эй! – закричала женщина и подняла руку. – Ты кто такая?

Егор потянул Июлию за руку.

– Пойдём, Июлия, а не то она сейчас ещё драться на нас полезет. У неё с головой давно не всё ладно.

Июлия с трудом отвела взгляд от странной женщины и быстро пошла вперёд, к лесу. Она больше не оборачивалась, ей вдруг стало страшно. И страх этот был до того силен, что колени затряслись. Они так не тряслись даже, когда Июлия встретилась в лесу с медведем, едва вышедшим из зимней спячки. На этот случай у неё был особый наговор, которому её научила Захария. Сказав наговор, Июлия могла заставить зверя остолбенеть на несколько минут и за это время убежать. Жаль, с людьми этот наговор не работал.

Женщина тянула руки и кричала вслед охрипшим голосом, и сердце Июлии рвалось на части от её жуткого крика…

Глава 4

Мать и дочь

– Может, я с тобой пойду за травами, бабушка? Жарко. Вдруг голова закружится? – девушка подошла к старухе и обняла её за горбатую спину.

– Закружится – сяду, посижу.

– Всегда, сколько помню себя, вместе ходили, а тут вдруг не разрешаешь! – вздохнула Июлия.

Захария строго взглянула на девушку, но, заметив тревогу и искреннюю печаль в её глазах, добавила более ласковым тоном:

– Не волнуйся, Июлия. Ничего со мною в лесу не случится.

Июлия снова грустно вздохнула.

– Не хочется мне одной оставаться, бабушка. Что-то не по себе.

– Не хочется, а надо! – снова недовольно буркнула старуха. – За избой кому-то надобно следить!

Июлия насупилась, сдвинула тёмные брови.

– Скучно и тоскливо будет без тебя, – хмуро сказала она.

– А ты Уголька почаще подзывай, он тебя развлечёт своими песнями-разговорами.

Июлия взглянула на кота и не удержалась, улыбнулась, но лицо её тут же снова стало задумчивым.

– Бабушка Захария, давно хочу тебя спросить, да не знаю, как… – медленно проговорила она. – Почему пьяницу нельзя вылечить травами и наговорами?

Захария положила в корзинку яйца и четверть ржаного каравая. Накрыв содержимое корзины платком, она пристально взглянула на Июлию.

– Травами недуги лечат. А пьянство не недуг. Это человечий выбор.

– И что же, совсем нет надежды на излечение? – спросила девушка.

– Пока пьяница сам не придёт за помощью, нет.

Июлия покачала головой и отвернулась. Захария, поставив на пол свою корзинку, подошла к девушке.

– Ты для чего про пьянство-то выспрашиваешь? Чего выдумала опять?

Июлия отвела глаза, опустила голову и покраснела.

– Ничего не выдумала. Просто интересно стало, – ответила она и снова крепко обняла старуху.

Когда Захария ушла, Июлия достала припрятанный сарафан и аккуратно сложила его обратно в старухин сундук.

– Видишь, Уголёк, ничего с ним не случилось. Как взяла, так и вернула, – сказала она коту и подмигнула, точно он был её сообщником.

Сев на лавку, Июлия стала вспоминать деревенскую вечорку. От увиденных в деревне молодёжных забав у неё остались смутные ощущения. Вихрь задора и праздника сначала поразил её своей безудержностью, накрыл, как сильная речная волна, а потом понёс-понёс и утопил с головой.

Но, несмотря на это, ей хотелось снова оказаться там. Наверняка во второй раз она бы не растерялась и, возможно, даже пошла бы плясать в общий круг. Ей вдруг прямо сейчас захотелось оказаться на поляне, в окружении шумной толпы и чтобы Егор был рядом и смотрел на неё восторженным взглядом.

Июлия поднялась с лавки и принялась крутиться на месте, пытаясь отбивать такт босыми ногами по полу. Выходило у неё неуклюже, но ведь были на поляне и такие, кто плясал ещё хуже, чем она! А потом мысли девушки вернулись к странной женщине с лохматыми волосами и диким взглядом, и она потрясла головой, чтобы отогнать от себя вновь нахлынувшую тревогу.

– Пойдём, Уголёк! Подою козу и налью тебе парного молочка! – позвала Июлия, взяла ведро и вышла на улицу.

Кот послушно спрыгнул с печи на пол и, хрипло мяукнув, пошёл следом за своей молодой хозяйкой.

* * *

В те несколько дней пока Захария бродила по лесам в поисках трав, Июлия виделась с Егором лишь раз. Парень собирался на сенокос и приходил повидаться с ней перед разлукой. Нагулявшись по лесу, они долго стояли на солнечной опушке и смотрели друг на друга, боясь пошевелиться и нарушить блаженную тишину. А потом Егор наклонился к лицу Июлии и нежно коснулся губами её губ.

– Чего это ты? – растерянно спросила девушка.

Она никогда раньше не испытывала такого душевного волнения и сердечного трепета. Губы Егора были мягкими, солоноватыми на вкус.

– Это поцелуй, – ответил Егор, – когда девушка мила парню, он всегда целует её.

– Значит, я мила тебе? – улыбнувшись, спросила Июлия.

– Да, мила. Так мила, что сердце замирает, когда вижу тебя, – сказал Егор и добавил: – а если девушка разрешает себя целовать, значит, ей парень тоже мил!

Щеки Июлии вспыхнули, и теперь уже Егор широко улыбнулся.

– Буду каждую минуточку на сенокосе о тебе вспоминать, моя лесная красавица! – прошептал он и снова поцеловал девушку.

– До встречи, Егор, – тихо откликнулась она, – и я всё время буду думать о тебе.

Разжав руки, они медленно пошли в разные стороны: Июлия – домой, в лесную чащу, а Егор – назад, в деревню. Но сердцами они не могли расстаться. Мысленно они по-прежнему были вместе. Так всегда бывает, когда сердца молодых роднятся общей любовью.

Июлию пугали новые чувства, наполняющие её душу то томной радостью, то бурным восторгом, то бесконечной тоской. Но в глубине души она была невероятно счастлива от того, что к ней пришла первая любовь – сильная, как столетняя ель, что растёт за их избушкой, глубокая, как речка, что течёт за лесом, горячая, что летнее солнце, встающее над горизонтом. Она о такой любви не смела даже мечтать…

* * *

Однажды, возвращаясь к избушке с тихой заводи, окружённой ракитником, Июлия услышала крик. Он доносился издалека, и девушка не могла разобрать слов. Хриплый, визгливый голос принадлежал женщине, и Июлия, опустив корзину с чистым бельём на землю, со всех ног бросилась в ту сторону, откуда слышались непонятные вопли.

Она быстро нашла ту, кто нарушил тишину и покой лесной чащи. Женщина сидела на земле и прижимала руки к лицу, её тёмные спутанные волосы лежали на спине неопрятной копной.

– Выходи, Баба Яга! Выходи, проклятая ведьма! – снова закричала женщина, переходя на визг.

Это была та самая отвратительная пьяница из деревни. Июлия сразу же узнала её и похолодела от ужаса, прячась за деревьями. Зачем она пришла в лес? Какую такую Бабу Ягу она здесь ищет? На душе у Июлии заскребли кошки. Прячась за густыми лапами вековых елей, она осторожно раздвигала их руками и всматривалась в красное, разъярённое лицо незваной гостьи. В её охрипшем от крика голосе звучала ненависть, но было в нём ещё кое-что. Боль? Обида? Июлия не могла понять.

Женщина вдруг вскинула руки и истошно завыла, уронив голову на землю.

– Горе мне, горе… – уткнувшись лицом в мох, проговорила она.

Июлия сжала зубы и, пересилив себя, раздвинула еловые ветви и вышла навстречу к женщине. Та подняла голову, взглянула на Июлию. Сначала в её глазах застыло непонимание, а потом блеснули слёзы. Она выглядела так же плохо, как в прошлый раз: опухшее от беспробудного пьянства лицо, грязная одежда, неприбранные волосы. Но сейчас в её взгляде были видны отблески жизни, в нём кипели чувства и эмоции, а не безумство.

Июлия опустилась на колени рядом с женщиной и холодно спросила:

– Что тебе нужно от моей бабушки Захарии? Ты ведь её кличешь Бабой Ягой?

Женщина прижала к губам дрожащую руку.

– Как ты её назвала? Бабушкой? – голос её стал тихим-тихим, почти беззвучным. – Какая же она тебе бабушка?

Женщина вцепилась руками в тонкие запястья Июлии, приблизила к ней своё опухшее лицо и проговорила, тяжело дыша:

– Никакая она тебе не бабушка. Тварь она безжалостная, лгунья бессердечная, вот кто.

– Не говори так про бабушку Захарию! Я не позволю её обижать! – воскликнула Июлия и нахмурила брови.

Женщина прищурила глаза. Её сухие, обветренные губы задрожали. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривая и от этого страшная.

– Послушай-ка, что я тебе расскажу. Двадцать лет назад я своими руками принесла в эту лесную чащу свою дочь, которой было лишь несколько месяцев от роду. Я хотела избавиться от неё, ведь она родилась с нечистой отметиной и приносила одни несчастья. Оставив ребёнка в лесу – так, как меня научили, – я ушла…

Женщина всхлипнула, по телу её прошла крупная дрожь. Июлия внимательно и строго смотрела ей в лицо и молчала.

– Да, я оставила своё дитя в лесу! – закричала женщина, прижав руки к груди. – Но потом я одумалась. Поняла, что это не по-человечьи! Вот только когда я вернулась, моей девочки в чаще уже не было. Баба Яга забрала её.

От Натальи пахло перегаром, она дышала им прямо в лицо Июлии. Женщина поднесла руку и коснулась пальцами тёмного родимого пятна на щеке девушки. Июлия вздрогнула от прикосновения сухой, шершавой руки, и всё внутри неё налилось тяжестью.

– Твоя бабка нашла мою дочь и забрала её себе. Двадцать лет я думала, что старуха погубила моё дитя. Но ты оказалась жива… Да, да… Ты! Это была ты. Вон и отметина до сих пор осталась.

Июлия, услышав это, изменилась в лице. Брови её поползли вверх, а рот приоткрылся от удивления. Она прижала ладонь к тёмному пятну на щеке, словно хотела прикрыть его.

– Я не понимаю тебя, – растерянно пролепетала она.

– Моя дочь родилась с нечистой отметиной, её невозможно спутать, – прошептала Наталья, и взгляд её наполнился нежностью. – Когда я увидела тебя в деревне, я сразу поняла, ты – моя дочь, которую у меня давным-давно отняла вредная старуха. Ты моя Аннушка…

Слова эти были сказаны тихо, но для Июлии они прозвучали оглушительно громко, словно гром раздался внезапно в ясном небе над её головой. Она ослепла и оглохла на несколько мгновений от того, что услышала. А потом, медленно возвращаясь к реальности, она внимательно посмотрела в лицо женщины, называющей себя её матерью.

– Моё имя Июлия.

Женщина скорчила лицо и фыркнула, глядя в сторону.

– Это уж старуха так тебя прозвала. А при рождении ты звалась Аннушкой.

– Нет, я не верю тебе, – выдохнула Июлия, чувствуя, как всё её тело похолодело.

Она отошла от Натальи. Ей хотелось быть сейчас подальше от неё.

– Не веришь? – визгливо закричала Наталья. – Тебя вырастила самая настоящая Баба Яга! Та, которая младенцев из колыбелей крадёт, жарит их в своей печи, а потом ест да косточки выплёвывает. Спроси-ка сама у неё!

Июлия зажала уши руками и яростно замотала головой. Невозможно было поверить в то, что говорила Наталья.

– Она вырастила меня как родную! – воскликнула Июлия.

– Уж не знаю только для чего! Может, чтобы знания свои страшные потом тебе передать и из тебя Бабу Ягу сделать? Сама-то она, небось, уже еле ноги волочит, – глаза Натальи дико сверкнули, – а ты меченая, подойдёшь для этого! Мне про тебя при рождении, знаешь, как говорили? Что ты выродившееся зло.

Сбивчивый шёпот Натальи проникал Июлии под кожу, заставлял её трястись от страха, обиды и гнева.

– Пойдём со мной, доченька! Аннушка моя… Пойдём со мной из этого проклятого леса. В деревне ты будешь в безопасности, не поддашься злу.

Наталья подошла к Июлии, взяла её за руку, потянула за собой.

– Здесь мой дом! – в сердцах воскликнула девушка. – Я никуда не пойду с тобой! Ты сумасшедшая! Никакая я не Аннушка. Моё имя Июлия!

Тёплый воздух душил Июлию. Она запрокинула голову и изо всех сил зажмурилась. И тут над лесом прогремел раскат грома. Ветер сначала встрепенул кусты и деревья, а потом налетел на них снова и пригнул к земле. Крупные капли холодной воды полились с неба на землю. С каждой минутой их становилось всё больше. Яркие косые молнии делили небо на части.

– Уходи прочь! – закричала Июлия и оттолкнула Наталью.

Та, охнув, упала на землю. И тут в высокую ель рядом с ней ударила молния. Дерево рассекло на две части мощным ударом, и половина сломленного ствола с громким хрустом повалилась на землю. Июлия бросилась к женщине и едва успела оттащить её в сторону, как совсем рядом с ними послышался глухой удар – это упала половина ствола, накрыв Июлию и Наталью сверху одной из тяжёлых ветвей.

– Лежи! Так и переждём бурю! – крикнула Июлия.

Наталья взглянула на девушку большими, полными ужаса глазами и взяла её за руку. В этот раз Июлия не оттолкнула её. Так они и лежали, держась за руки, – до тех пор, пока ветер не успокоился и гром не стих.

Когда гроза закончилась, Июлия ловко выбралась из-под упавшего дерева и помогла подняться на ноги Наталье.

– Аннушка, доченька… Ты своей матери жизнь спасла! – прошептала Наталья, и глаза её наполнились слезами. – Пойдем со мной в деревню? Ну?

– Я подумаю, – строго ответила Июлия, глядя чёрными, как ночь, глазами в лицо Наталье.

Женщина растерянно потопталась на месте, а потом развернулась и хромая пошла к деревне. Её спутанные волосы были мокрыми от дождя и висели сосульками, а грязный подол рваного платья волочился по земле, цепляясь за кусты и сухие коряги. С длинных волос Июлии тоже стекала вода, но лицо её было мокрым вовсе не от дождя, а от текущих непрерывным потоком слёз.

* * *

– Почему ты назвала меня Июлией? – спросила девушка, сидя на полу у ног Захарии и положив голову ей на колени.

На улице уже несколько дней лил дождь, но в избушке было тепло, пахло свежим хлебом, в печи громко потрескивали дрова. Прошла уже неделя с тех пор, как Наталья приходила в лес, но Июлия всё ещё переживала по этому поводу, у неё в ушах звучали слова Натальи, которые она говорила про её бабушку. И вот теперь, когда Захария вернулась из леса, она решила поговорить с ней об этом.

– Я много раз рассказывала, – ворчливо ответила старуха и потрепала внучку за косы, словно маленькую.

– Расскажи, мне хочется послушать ещё разок, – снова попросила Июлия.

Захария отложила клубок серых ниток, воткнула в него деревянные спицы и посмотрела в окно.

– Когда я нашла тебя в лесу, был тёплый день. Как раз только-только начался июль, а тут такая находка! Ну я, недолго думая, так и стала кликать тебя – Июлька. Пока маленькая бегала, всё была ты у меня Июлькой. А как подросла, да набралась ума-разума, Июлией стала.

Захария улыбнулась уголками губ, но глаза её при этом остались серьёзными, а между кустистыми бровями образовались глубокие складки.

Июлия подняла голову и заглянула в ярко-голубые глаза старухи.

– А теперь скажи мне правду, бабушка. Ты меня украла у моей родной матери? – спокойным, твёрдым голосом спросила она.

Лицо её ничего не выражало, но внутри всё трепетало и тряслось от волнения. Старуха долго смотрела Июлии в лицо, а потом ответила:

– Я не крала тебя у матери. С чего ты так решила?

Июлия вскочила на ноги и принялась ходить взад и вперёд по избушке.

– А с того, что пока тебя не было, в чащу приходила женщина. Она назвалась моей матерью и сказала, что ты отняла меня у неё двадцать лет назад.

Захария смотрела на бледное лицо девушки так, будто видела её впервые. А потом она усмехнулась ехидно.

– Наталья приходила в этот раз одна или, как обычно, в компании бутылки? – спросила она.

– Так, значит, это правда? Ты знаешь мою мать и не рассказала мне о ней?

– А что о ней рассказывать? Вместо того, чтобы тебя, недоношенную, слабую, выхаживать, она принесла тебя в лес и оставила тут помирать.

– Но потом же она хотела вернуть меня, да ты меня ей не отдала!

– Тебя надо было выхаживать, Июлия. Пойми, ты была очень слаба. А Наталье уже тогда важнее была бутылка.

В глазах Захарии мелькнули злые огни, и у Июлии всё внутри оборвалось, рухнуло вниз. Перед ней стояла дряхлая старуха, которую она двадцать лет звала бабушкой. Она считала её доброй и заботливой, верила ей, слушалась её. Но что на самом деле скрывал пристальный взгляд старухи? Зачем она на самом деле забрала её у матери? Может, права Наталья и старуха хочет сделать её своей преемницей?

Июлии вдруг стало тяжело, будто что-то большое и тяжёлое придавило её сверху. Она обвела взглядом избушку, и то, что раньше казалось ей родным, привычным, знакомым, теперь стало чужим, обрело совсем иной смысл. Травы Захарии показались ей колдовскими, развешенные по избушке кости животных из оберегов превратились в ведьмины обереги. На большую печь Июлия боялась даже взглянуть. В ушах её звучали страшные слова о том, что Захария крадёт младенцев и печёт их в своей печи. А потом…

Июлия вновь взглянула на белеющие в углах избушки кости. Может, это не обереги вовсе? Может, это и есть останки убитых ею детей? Перед глазами девушки, точно яркая вспышка, пронеслось жуткое воспоминание: она, маленькая, ещё совсем несмышлёная, сидит за столом, болтает босыми ногами и наблюдает, как Захария месит тесто. А потом, завернув в тесто кричащего младенца, старуха кладёт его в печь со словами «Пекись, пекись, да не перепекись!» Раньше она думала, что это ей приснилось, потому что больше ничего не помнила, но теперь поняла, что всё это происходило на самом деле, всё было наяву. Захария действительно печёт детей. Почему же тогда она пощадила её, Июлию?

– Скажи, Захария, ты и вправду детей в печи печёшь? Мне прямо сейчас вспомнился один момент: в нашей избушке как-то был младенец, и ты…

– Правда! – громко перебила её старуха. – Правда пеку!

В это время чёрный кот спрыгнул с печи и громко мяукнул. Июлия вздрогнула, посмотрела на Захарию: та сидела на лавке, склонив голову набок. Взгляд её был темно-синим, сильным, суровым и безжалостным, и Июлия испугалась. В приступе какого-то необъяснимого страха, похожего на удушье, она подскочила к двери и распахнула её. Дождь, отчаянно стучащий по крыльцу, косыми каплями залетал в избушку, оставляя мокрые следы на полу.

– Уходишь? – спокойно и тихо спросила Захария, глядя не то на Июлию, не то на дождь, который лил за её спиной.

Июлии показалось, что это старуха сжимает её горло, не даёт дышать, хотя на самом деле та сидела на лавке и не шевелилась, только смотрела на неё, не моргая, своими синими глазами.

– А что мне ещё остается? – всхлипнула Июлия. – Ты, оказывается, Баба Яга! Ты опутала меня своим обманом, словно паук паутиной. Я не смогу жить здесь так, как раньше.

Старуха кивнула и махнула ей на прощание рукой. Июлия испугалась, подумав, что сейчас она сделает что-нибудь, как-то остановит её: заколдует, привяжет, убьёт, съест. Она выскочила на улицу, точно бешеная, чувствуя, как холодные потоки воды тут же промочили насквозь её лёгкое платье. Не разбирая дороги, Июлия побежала в лес, желая лишь одного – как можно скорее скрыться подальше от избушки Бабы Яги.

А Захария в это время сидела на лавке, ссутулив плечи. Казалось, её безобразный горб стал ещё больше, а крючковатый нос – ещё длиннее. Спустя какое-то время старуха тяжело вздохнула, посмотрела в окно и, погладив кота, сидевшего рядом, проговорила скрипучим голосом:

– Ох, припомнишь ты ещё дорогу в мою избушку, Июлия…

Глава 5

Свадьба

Июлия шла к матери. Но, дойдя до деревни, она вдруг остановилась. Лицо её стало сосредоточенным, даже суровым. Дождь кончился, и яркое солнце, выглянувшее из-за туч, уже успело высушить её платье и мокрые косы. Июлия подумала, что это хороший знак – солнце осветило ей путь, а значит, новая жизнь будет лучше прежней.

За суровым лицом девушки скрывались растерянность и страх. Когда рушится привычная жизнь, человеку всегда поначалу становится страшно, независимо от того насколько силён его дух.

Постояв, Июлия вздохнула и вновь обвела взглядом деревню, раскинувшуюся по одну и по другую сторону от неё. Странно было думать, что здесь она родилась и здесь же должна была прожить все свои двадцать лет, которые она провела в лесу в полном неведении. Если бы Баба Яга не забрала её тогда у родной матери, то звали бы её сейчас Аннушкой. Как бы тогда сложилась её жизнь?

Наконец, собравшись с духом и преодолев смущение, Июлия обратилась к первой встречной женщине, гнавшей тонкой вицей корову в поле:

– Где мне найти пьяницу Наталью?

Женщина странно взглянула на Июлию и, слегка помедлив, махнула рукой в сторону.

– Нет у неё дома-то. Сгорел. В бане она уж лет двадцать, как не больше, живёт да по сараям чужим ютится. Вон там, у дальнего-то холма почерневшая кривая баня стоит. Иди, дак увидишь! Может, там она, а может, и нет.

Женщина помолчала, а потом спросила, прищурив глаза:

– А ты кто такая будешь?

Июлии ничего не оставалось, как сказать ей правду.

– Я дочь её.

Увидев изумление в глазах женщины, Июлия покраснела и отвернулась. Поблагодарив женщину, она пошла быстрым шагом в сторону старой бани. Женщина же остановилась, раскрыв рот, и ещё долго удивлённо смотрела вслед странной девушке с тёмным пятном на лице.

Дойдя до жилища Натальи, Июлия постучалась в бревенчатую дверь, но та оказалась не заперта и распахнулась сама. Изнутри на девушку пахнуло запахом сырости и плесени. Нагнув голову, она вошла внутрь. В потёмках ничего не было видно, а когда глаза привыкли к темноте, то она увидела, что на лавке спит человек.

– Наталья! – позвала Июлия.

Но спящий не пошевелился, лишь громко всхрапнул. Тогда она позвала снова:

– Наталья, проснись! Это я, Июлия, твоя дочь.

Она подошла к лавке и дотронулась рукой до плеча человека. Он вздрогнул, подскочил на лавке, схватил её за руку, а потом вцепился другой рукой в горло. Только тогда Июлия поняла, что это вовсе не Наталья, а какой-то мужичонка с красными, сонными глазами и длинными худыми руками.

– Отпусти! – с трудом выговорила она, пытаясь высвободиться из цепкой хватки этого тощего «паука».

До мужчины наконец дошло, что он душит безоружную девушку, и он опустил руки, но при этом заорал так громко, что Июлия подскочила от неожиданности.

– Ты кто такая? Чего тут шляешься без спросу?

– Я ищу Наталью. Где она? – строго спросила Июлия.

– А леший её знает! Опять поди спит где под забором.

– А ты сам-то кто такой? – девушка пристально взглянула на щуплого мужичонку с темными, как у неё самой, глазами, и ей вдруг стало неприятно, что этот противный «паук» может быть её отцом.

Мужчина был страшен, грязен, ужасно худ, одежда его вся сплошь была в дырах и заплатах.

– Кто-то, дед-пихто я! Топай давай отсюдова, не мешай спать! – буркнул в ответ мужичонка и грубо вытолкнул Июлию из бани.

С жадностью вдохнув свежий воздух, Июлия растерянно огляделась по сторонам и присела на толстую чурку, лежащую неподалёку. Она сидела так долго, а когда устала, то решила идти искать Наталью сама. Но вдруг та появилась на тропинке, сильно шатаясь и бормоча что-то себе под нос.

– Ты кто? Чего надобно? – пьяно выговорила Наталья, смотря себе под ноги.

– Я Июлия, твоя дочь. Ты за мной в лес приходила. Не узнаешь меня?

Наталья даже не подняла головы, по-прежнему смотрела под ноги, как будто искала там, на земле, что-то важное.

– Ты звала меня вернуться домой. Я пришла, но ведь дома-то нет, – тихо проговорила Июлия.

– Конечно нет! Он же из-за тебя погорел, это ты мне беду принесла, когда родилась со своей нечистой отметиной, – заплетающимся языком произнесла Наталья и громко икнула, – так что я из-за тебя, как видишь, всю жизнь страдаю!

Июлия вдруг почувствовала себя страшно виноватой, будто и вправду все несчастья сыплются на мать из-за неё.

– Там, в твоей бане, спит мужчина. Это мой отец? – с замершим сердцем спросила Июлия.

– Нет, это дружок мой. Твой-то отец помер в тюрьме, тебя и не видал ни разу.

У Июлии отлегло от сердца. Она подошла к матери и дотронулась до её плеча.

– Мам, давай я помогу тебе. Я больше тебя не оставлю. Вместе мы справимся, выстроим дом, будем жить не тужить. Никаких бед в твоей жизни больше не будет, я этого не допущу. Только пообещай, что перестанешь пить, – проговорила Июлия, и в глазах её заблестели слёзы.

Но Наталья сморщилась, покачала головой.

– Самогонка – единственная радость, и ту ты у меня хочешь отнять. Вот тебе и дочка, двадцать три годочка…

Она смачно сплюнула в сторону, потом сделала несколько шагов к бане и повалилась на землю, точно тяжёлый куль с мукой. Июлия подбежала к ней, попыталась поднять, но женщина уже крепко спала. От неё шёл густой запах самогона, одежда была выпачкана в грязи, а на лице красовался огромный синяк.

Июлия поднялась с земли и, сжав кулаки, вышла со двора Натальи. Её переполняло негодование. Эта женщина приходила за ней в лес, умоляла её уйти вместе с ней, обвиняла Захарию в том, что она отняла Июлию у неё, а теперь что? Июлия вытерла кончиком рукава мокрые глаза и вздохнула. Вероятно, несладко бы жилось Аннушке с такой матерью, если бы Баба Яга сжалилась и отдала её назад.

Дойдя до края деревни, Июлия остановилась под развесистой берёзой и задумалась. Она не знала, куда ей теперь податься. Перед ней стоял последний дом на отшибе. Дом был большой, ворота его были открыты, и девушка, расхрабрившись, вошла во двор. Увидев у хлевов женщину с вёдрами, она громко спросила:

– Не нужна ли вам помощница по хозяйству?

Женщина обернулась и осмотрела Июлию с ног до головы. Потом она с грохотом поставила ведра на землю и подозвала девушку небрежным жестом к себе. Июлия подошла и, поздоровавшись, проговорила твёрдым голосом:

– Мне нужен кров и любая работа.

– А откуда ты тут появилася с таким пятном на лице? Не припомню, чтоб видала тебя раньше в деревне, – сухо сказала женщина.

– Я из соседнего села. Сирота, – соврала Июлия и впервые в жизни не покраснела.

Женщина покачала головой, жалостливо причмокнула губами.

– А что это за пятно такое у тебя на щеке? – снова спросила женщина, ткнув пальцем Июлии в лицо.

– Я такая родилась, – спокойно ответила девушка, прижав ладонь к щеке с родимым пятном.

Женщина покачала головой, поджала толстые губы, задумалась.

– Работа-то тебе найдётся, но спать негде, ночевать придётся на сеновале. Если не капризная, то ступай за мной.

Женщина взяла вёдра и широким шагом пошла в хлев, и Июлия, откинув косы за спину, пошла следом за ней.

* * *

Спустя две недели вернулся в деревню с сенокоса Егор. Июлия узнала об этом случайно: её послали в поле встретить отару овец, и она увидела его, едущего по деревне на гнедом жеребце. Юноша был так красив, что у Июлии перехватило дыхание.

– Егор! – крикнула она и тут же покраснела от своей смелости.

Он обернулся и удивлённо вскинул брови. Спешившись рядом с Июлией, он взял её за руку и крепко пожал в знак приветствия.

– Июлия… Лесная красавица… – прошептал Егор. – Я поначалу глазам своим не поверил! Подумал, что привиделась ты мне от жары. Каким чудом ты здесь оказалась?

– Из леса пришла, – ответила Июлия с улыбкой, – в деревне теперь живу. Попросилась вот к Емельяновым в работницы, чтоб хоть какой-то кров был.

– Емельяновы с работниками не церемонятся, уж я-то знаю, пацанёнком работал у них. Шибко, поди, работой тебя загружают?

– По-разному. Иногда только по кухне хлопочу да с детьми вожусь вместо самой хозяйки.

– А ночуешь где? Поди, на сеновале? – усмехнулся Егор и вынул длинную сухую травинку из волос девушки.

Июлия смущённо кивнула.

– Я не жалуюсь, – ответила она, – к неудобствам я привыкшая. Не в царском тереме росла.

– А как же твоя бабушка? Неужели отпустила тебя? – удивлённо спросил Егор.

При упоминании о бабушке Июлия сжала зубы, брови её нахмурились, уголки губ поползли вниз.

– Я сама ушла, – ответила она и отвела глаза в сторону, – она же не родная мне, я тебе говорила. Нашла в лесу и подобрала. Это не обязывает меня всю жизнь держаться за её юбку.

– Ну, она не только подобрала, но и выкормила, вырастила такую красавицу, – добавил Егор, – я ей за то очень благодарен. Жаль, не привелось с ней лично познакомиться.

Увидев печаль в глазах девушки, Егор замолчал.

– Мне бежать пора, Егор. Может, свидимся ещё, – заторопилась Июлия.

Она спрятала под платок длинные тёмные косы и побежала в поле, а Егор ещё долго смотрел ей вслед, и сердце его до краёв наполняла нежность.

* * *

Спустя несколько дней Июлия сидела в темноте и расчёсывала волосы перед сном. Над её головой звенели комары, сено кололо мягкие бока, а его ароматом было пропитано всё: её одежда, кожа, волосы. Июлии вдруг стало так тоскливо, сердце заныло от того, что она соскучилась по Захарии, по их избушке, насквозь пропахшей печным дымом. Это было неправильно – скучать по злодейке Бабе Яге, но двадцать лет просто так не выкинешь из памяти.

Егор был прав: Захария вырастила её, научила понимать и любить лес, слышать его голос, беречь всё живое в нем. Старуха была с ней строга, но никогда не обижала и уж тем более не учила её ничему плохому. А ещё Июлия скучала по Угольку, иногда он даже мерещился ей в кустах или на тропке, ведущей к колодцу, куда девушка бегала умываться. Как будто кот приходил из леса проведать её. Но, конечно, это был вовсе не Уголёк, в деревне было полным-полно чёрных котов с такими же янтарно-жёлтыми глазами.

Погрузившись с головой в свои тяжёлые, тоскливые думы, Июлия внезапно услышала странный шорох возле двери. Вооружившись вилами, она пошла туда, откуда доносились звуки. Беззубый конюх Филипп уже неоднократно нагло заигрывал с ней, а вчера даже ущипнул за ляжку, за что тут же получил от девушки увесистую оплеуху. Июлия не боялась Филиппа, но знала, что он вполне способен на подлый поступок, поэтому всегда по ночам ставила рядом с собой вилы. Если что, уж она сумеет за себя постоять. Захария её и этому научила.

– Кто здесь? – громко крикнула она, всматриваясь в темноту, – Филипп, бесстыжий, ты? Выходи, иначе вилами тебя заколю!

Справа от неё громко скрипнула дверь, и сквозь небольшую щель Июлия увидела лицо Егора.

– Это я, Июлия, не бойся! – проговорил он.

Девушка ахнула от удивления, смешанного с восторгом, прислонилась к высокой двери и, приоткрыв её, запустила юношу внутрь. Он поначалу опешил, увидев её в одной ночнушке, простоволосую, такую близкую и тёплую. Глаза его загорелись огнями, щеки запылали. Страсть затуманила разум, и он сжал Июлию в объятиях, впился горячими губами в её полураскрытые губы, обхватил руками тонкую талию.

Июлия оттолкнула его, нахмурилась сердито.

– Что же ты, Егор, миловаться пришёл, зная, что я тут одна? – воскликнула она. – Как же тебе не стыдно?

Юноша щёлкнул себя по лбу и стал ходить из угла в угол, шурша сеном.

– Ты прости меня, Июлия, не сдержался, – виновато сказал он, – да только ты сама виновата. В самое сердце ко мне пробралась. Я как узнал, что ты теперь в деревне, совсем рядом, так совсем не сплю с той поры – всё о тебе думаю.

Щёки Июлии раскраснелись от нахлынувших чувств. Она тоже постоянно думала о Егоре. Но прежде всего ей хотелось, чтобы он взял её в жёны. Как-то в детстве, когда Июлия ещё играла с куклами, сделанными из старых тряпок, Захария рассказала ей о том, как люди создают семьи, женятся, рожают детей. Рассказала она и о том, как женихи и невесты ведут себя до свадьбы. Она навсегда запомнила, что «парни шибко любят целоваться до свадьбы, вот только девушек это может довести до позора, а не до замужества».

Июлия хотела, чтобы всё у неё было правильно, как в сказках Захарии: чтобы добрый молодец, полюбив прекрасную девицу, обязательно женился на ней. Вот только кто захочет брать в жёны девушку, у которой мать – пьяница, отец – преступник, а бабушка – злая ведьма, Баба Яга? Июлия хорошенько подумала и решила утаить от юноши свои тёмные тайны. Она была настроена серьёзно и ждала от парня того же самого.

– Я хоть и сиротка, но сомневаться в своей чести никому не позволю! И себя в обиду не дам! – строго сказала Июлия.

– Да я же… Я… Не этого я вовсе хотел! – воскликнул Егор, – увидеть тебя пришёл. Да кровь в голову ударила, не сдержался.

Июлия смотрела на юношу исподлобья, обхватив себя руками.

– Не веришь мне? – глухо спросил он, и в глазах его мелькнула тоска.

– Хочется верить, да страшно мне обжечься… – тихо проговорила Июлия.

Егор подошёл к ней, обнял крепко, прижал к груди. Было в его порыве столько чистоты и искренности, что Июлия в этот раз не оттолкнула его:

– Женой моей будешь? – тихо спросил Егор.

Июлия побледнела от неожиданности. Она мечтала об этом, но не ожидала услышать этот вопрос от Егора так скоро. Темнота скрыла её растерянность. Помедлив, она ответила едва слышно:

– Буду.

– Тогда жди. Родителям своим скажу, а потом сговоримся с тобой о свадьбе, – радостно проговорил Егор.

– А если родители твои запротивятся? Всё-таки безродная я. В лесу выросла, да ещё и пятно родимое на лице. Ты его не замечаешь, а здесь, на дворе, от меня до сих пор шарахаются как от прокажённой, – прошептала Июлия, чувствуя, как глаза щиплет от подступающих слёз.

– Ни о ком не думай, даже о родителях моих, – уверенно ответил юноша, – люблю я тебя, Июлия. Как увидел тогда в первый раз в лесу, так и полюбил – крепко и на всю жизнь. Поэтому, как я сказал, так и будет.

Он разжал объятия и тёмной тенью скользнул к двери.

– Жди. Приду за тобой через пару дней, край – неделя.

Июлия кивнула и, услыхав, что дверь за Егором закрылась, вздохнула и широко улыбнулась. На лице её было столько счастья, что, казалось, оно засветилось от этого в темноте. А внутри, в девичьей душе, счастья было ещё больше. Оно распирало Июлию, заставляло сердце замирать от восторга.

В тот вечер девушка легла спать спокойная и умиротворённая, как никогда. Июлия верила, что совсем скоро колючее сено под её телом сменит мягкая супружеская постель.

* * *

Егор не обманул. Свадьбу сыграли спустя месяц после их с Июлией разговора на сеновале. Родители Егора сначала, как и предполагала Июлия, воспротивились поспешному решению сына жениться, но, познакомившись с будущей невесткой, смирились. Скромная, молчаливая, серьёзная девушка понравилась им. С изъяном на её лице они тоже скоро свыклись.

Самой Июлии казалось, что свадьба с Егором станет переломным событием в её жизни, после которого их ждёт лишь счастье. Она даже подумать не могла о том, что после замужества что-то может пойти не так. В молодости всё делится на чёрное и белое, счастливое и несчастливое, на до и после. Так случилось и с Июлией – для неё вся прежняя жизнь стала лишь предысторией.

Поначалу ей даже захотелось напрочь забыть о Захарии, о детстве и юности, проведённых в лесу, о мрачной тайне её так называемой бабушки, которую она вынуждена была хранить глубоко в своей душе, носить с собой, как тяжёлый камень. Она хотела забыть и о своей кровной матери. Поэтому на свадьбе со стороны невесты никого не было. Наталья приходила, смотрела издалека, но подойти ближе так и не осмелилась – чувствовала свою вину перед дочерью.

Семейная жизнь Июлии и Егора началась тихо и мирно. Муж баловал молодую жену, задаривал подарками и гостинцами, знакомил её с деревенскими традициями, учил, как вести себя с людьми. В общении Июлия была слишком доверчива, и хитрые и пронырливые деревенские бабёнки так и норовили залезть к ней в душу, чтобы потом было о чём посплетничать, сидя на лавке в тени берёз.

Егор был счастлив и без памяти влюблён в свою молодую жену. Когда они шли вдвоём по улице, мужчина от гордости высоко поднимал голову и смотрел на Июлию с обожанием. Он не замечал любопытных взглядов, которые бросали на Июлию окружающие. Её яркая внешность в сочетании с безобразным пятном на лице приковывали внимание деревенских зевак. Но Егору было всё равно. С самой первой встречи красота Июлии завораживала, пленяла его.

Каждую ночь Егор изнемогал от ожидания, как бы не уставал на работе за день. Когда Июлия заканчивала хлопотать по хозяйству и ложилась с ним в постель, он испытывал неземное блаженство. Страсть его не кончалась, наоборот, с каждым разом становилась всё более жгучей. Она испепеляла его душу безудержным огнём.

Июлия без стеснения скидывала с себя свободную ночнушку, распускала длинные косы и накрывала тёмными волосами, словно покрывалом, тело Егора. Она не смущалась, была самой собой: страстной, искренней, отдающей всю себя до капли любимому. Июлия была женщиной его мечты. Она была рядом с ним, но он продолжал мечтать о ней. Это было похоже на колдовство.

– Никогда бы не подумал, что ты такая… – как-то выдохнул Егор, откинувшись на подушку и тяжело дыша.

– Какая? – улыбнулась Июлия, убирая пряди растрепавшихся волос со вспотевшего лба.

– Как быстрая река… – прошептал мужчина. – Закрутила, завертела меня своими водами. Едва держусь на плаву. Того гляди утону.

– Так с реками бывает только в половодье, – ответила Июлия, и глаза её загадочно блеснули, – потом большая вода уйдёт и на смену бурному течению придёт плавное и размеренное.

Егор задумчиво смотрел в потолок. Дальнейшая семейная жизнь тоже представлялась ему в тот момент бесконечно счастливой. И казалось, что так теперь будет всегда. Но в природе и в человеческой жизни ничто не бывает вечным…

* * *

Спустя год в молодой семье случилось прибавление. В одну из летних ночей Июлия родила долгожданного первенца. Когда повитуха положила ей на опавший живот мокрого, тёплого младенца, молодая мать не сдержала слёз счастья.

Егор тоже плакал от избытка чувств. Стоя в сенях, он прислушивался к каждому стону жены, к каждому шороху, доносящемуся из избы. А когда наконец до него долетел по-праздничному громкий, требовательный крик новорождённого сына, сердце его наполнилось до краёв преданной и самоотверженной отцовской любовью.

Кто же знал, что вскоре после рождения ребёнка в дом молодого счастливого семейства внезапно постучится беда?

Глава 6

Сын

Июлия бежала по лесу, обливаясь слезами. Она прижимала к груди ворох из пелёнок, в которые был закутан младенец. День был тёплый, тихий и благостный – совсем такой, как тот, когда вот так же, обливаясь слезами, саму Июлию относила в лес её мать Наталья.

Ребёнок в пелёнках не шевелился. Июлия время от времени заглядывала в его личико, целовала в маленький лобик, в закрытые глаза, и слёзы её текли ещё пуще. Мягкие солнечные лучи касались растрёпанных волос Июлии, уже несколько дней она не заплетала их в тугие косы, и теперь они иссиня-чёрными спутанными прядями рассыпались по спине и плечам.

Июлия не смотрела по сторонам, не прислушивалась к звукам леса. На лице её застыла такая боль, которая не проходит бесследно, а оставляет после себя на лице глубокие отметины и морщины. За прошедшие несколько дней Июлия постарела на пару десятков лет.

Вскоре лес перед ней стал таким густым, что ей приходилось протискиваться сквозь спутанные ветви вековых елей. Она знала лес и прекрасно помнила путь до мест, где выросла. Лесные чащи и труднопроходимые места не пугали её.

Добежав до поляны, залитой солнцем, Июлия остановилась возле избушки Захарии. Она судорожно вздохнула, вытерла ладонью мокрое от слёз лицо и положила ребёнка на почти сгнившее крыльцо. Потом, прижав обе ладони к лицу, она глухо зарыдала, но тут же ударила себя ладонью по щеке, чтобы хоть как-то прийти в чувство.

Дрожащими руками распеленав ребёнка, она взглянула на него и замерла на несколько долгих мгновений. Маленькое тельце было неестественного, бледно-голубого цвета. Ребёнок не шевелился, не кричал. Он был мёртв.

– На, забирай! Это ведь всё ты? Твоё колдовство? От обиды на меня наделала? – закричала Июлия. – На, забирай! Да чтоб ты подавилась, проклятая!

Она кинулась навзничь, упала рядом с крыльцом и, точно безумная, стала скрести ногтями влажную землю рядом с ребёнком, рыча, словно дикий зверь. Потом она встала и медленно пошла прочь от избушки.

– Вперёд, вперёд… – шептала она себе под нос.

Оборачиваться было нельзя, Июлия знала, что обернись она хоть раз, то не сможет уйти – вернётся, ляжет и умрёт от горя вместе со своим сыном.

После того как шаги Июлии стихли, из избушки вышел чёрный кот. Он бесшумно, на мягких лапах подошёл к лежащему на нижней ступени крыльца ребёнку, протяжно мяукнул и снова ушёл в дом.

* * *

– Что ты пристал ко мне, окаянный? Ходит и ходит подле меня! – сонно проворчала Захария и небрежно оттолкнула кота ногой от лавки. – Сказала же, не выйду больше из избы! Плохо мне. Иди гуляй один, Уголёк! Чую, что наконец-то смерть моя близко.

Кот снова мяукнул, а потом зашипел, выгнул дугой спину, шерсть его встала дыбом. Захария села на лавке, недовольно взглянула на кота, потом взяла гребень и стала расчёсывать свои седые волосы, свисающие до самого пола.

– Не пойду, дурной! Помирать мне пора, а не по лесу разгуливать, – Захария стукнула кулаком по своей впалой груди.

Кот всё мяукал, ходил туда-сюда возле низкой двери. Старуха убрала гребень, опустила голову. Волосы её коснулись пола, а из груди вырвался хриплый, тяжёлый вздох. И в этом старческом, усталом вздохе было столько тоски, что кот подошёл к хозяйке и прыгнул к ней на колени.

Он свернулся клубком, и в уголке его жёлтого глаза мелькнула влага, похожая на слезинку. Но коты ведь не умеют плакать! Захария потрепала Уголька за ухом, аккуратно переложила его на лавку рядом с собой, а сама, кряхтя и охая, встала. Горб старухи был уже таким большим, что клонил её книзу, и она ходила, согнувшись пополам от его тяжести. Захария медленно подошла к печи, дотронулась до неё своей сморщенной рукой и замерла.

– Хотела же уйти подальше в лес, в дебри, на болото, и там помереть. Почему, спрашивается, не ушла?

Она наклонилась, взяла с пола несколько поленьев, бросила их в печь и затопила её. А потом сняла с ржавого гвоздя у двери чёрную накидку и, надев на голову капюшон, вышла из избушки. Ласковое солнце, освещавшее лес утром, теперь ушло, спряталось за плотными тучами. Небо затянулось туманной дымкой, и на землю медленно опустился густой туман.

Захария подняла голову, прислушалась и понюхала носом воздух. И вот наконец взглянув вниз, она увидела лежащего на крыльце ребёнка. Мёртвое тельце его было неподвижным, ручки и ножки безвольно раскинулись по сторонам. Весь он был маленький, жалкий, похожий на лягушонка.

Захария покачала головой. Её лицо при этом не выражало никаких эмоций. Казалось, она даже не удивилась увиденному. Несколько минут старуха смотрела на младенца презрительным взглядом, но потом склонилась над ним, подняла с крыльца вместе с пелёнками и, прижав к груди, занесла в избушку.

Едва Захария поднялась по ступенькам, Уголёк протяжно замяукал.

– Это всё ты, окаянный. Спокойно помереть не дашь! – проворчала Захария, укоризненно глядя на кота.

Положив кулёк с мёртвым младенцем на стол, она первым делом поворошила угли в печи. Потом достала муку, воду, замесила тесто, растолкла в деревянной ступке сухие, горько-пахнущие травы и добавила к ним соли.

Взяв со стола нож, Захария замерла с ним над неподвижным тельцем мертвого мальчика, а потом резко ткнула острием ножа маленькую пятку и поднесла к ней ступку с травами. Две ярко алые капли капнули в ступку, тогда старуха резким движением рассекла свою ладонь и добавила в ступку собственной крови.

Этой смесью она стала тщательно натирать тельце ребёнка.

– Мёртвая травушка возродись,

Стань живой, живой, да здоровёхонькой,

Мёртвая кровушка возродись,

Стань живой, живой, да здоровёхонькой.

Трава зелена, а кровушка горяча.

Травушкин сок сочится, сочится, да не капает,

Кровь дитятка сочится, сочится, да не капает.

Все мёртвое печка-матушка сожжёт,

закоптит на углях своих,

Все живое огонь-батюшка возродит,

отдаст назад, не пожадничает.

Будет травушка снова цвести-колоситься,

Будет дитятко снова расти, улыбаться…

Шепот Захарии звучал как песня, взлетал к потолку, рассеивался в душном воздухе маленькой избушки. Натерев ребёнка травами, Захария раскатала тесто и завернула в него ребёнка, тщательно обмазав тестом его личико, оставляя нетронутыми лишь нос и рот.

– Пекись-пекись, да не перепекись. Корка налейся золота да румяна, а начинка получись сочна да жирна, – проговорила она.

Положив ребёнка на лопату для хлеба, она сунула лопату в печь, а сама села на лавку и стала ждать. Дыхание её было тяжёлым, свистящим, окровавленными руками она без конца теребила край своего фартука. Чёрный кот сидел на печи, смотрел на Захарию прищуренными глазами. В избушке было тихо, и эта тишина словно тянула за волосы. Старуха, не выдержав, встала с лавки, подошла к печи и прислонилась к ней лбом.

– Ну же, печка-матушка, не скупись, отдай мне дитятко живым…

Но угли по-прежнему едва тлели, огонь в печи не разгорался.

– Печка-матушка, не скупись, отдай дитятко живым! – снова проговорила Захария, и в этот раз в голосе её прозвучала искренняя боль.

Когда из синих глаз на пол возле печи упали две крупные слезинки, тогда из печи послышался громкий треск, и тут же внутри вспыхнули языки яркого пламени, они стали лизать ребёнка, обёрнутого в тесто. Всё вокруг затряслось, заходило ходуном, и вскоре избушку огласил громкий плач.

Захария взглянула на кота, который по-прежнему равнодушно дремал, не обращая внимания на происходящее, и лицо её просияло. Она снова села на лавку, и пока ребёнок плакал, она тоже вытирала с глаз слезинки краем потемневшего от времени фартука. А когда плач ребёнка стих, старуха вынула лопату из печи и положила её на стол. Встав возле стола, она закрыла глаза и дрожащим голосом затянула песню:

– Ой, лю-лю,

Моё дитятко,

Спи-тко, усни.

Да покрепче засыпай.

Засыпай, засыпай, глаз не открывай.

Все ласточки спят,

И касаточки спят,

Куницы все спят,

И лисицы все спят,

Все тебе, дитятко,

Спать велят.

Засыпай, засыпай, глаз не открывай.

Для чего, зачем

Дитятку спать?

Чтобы хворь твоя припёченная,

Злоба злобная, горечь горькая

Вся ушла из тебя.

Ой, лю, ой, лю-лю,

Спит-тко, усни…

* * *

Июлия проснулась от громкого стука в окно. Она села на постель, не понимая, что на дворе – день или ночь.

– Егор? – окликнула Июлия, но ответа не получила.

Мужа в доме не было, значит, сейчас день, и он на работах. Она совсем запуталась во времени: ночами ей совсем не спалось, а днём она засыпала лишь на пару часов. Уже неделя прошла после того, как она отнесла своего мёртвого ребёнка в лес к Бабе Яге, но легче ей от этого не стало. Она выплакала все глаза, страшно исхудала и была явно не в себе. Перевязанная грудь до сих пор болела и каждые три часа наливалась молоком.

Стук в окно снова повторился, и Июлия вскочила с постели, подошла к окну. Возле окна никого не было. Может, снова мерещится? В последнее время с ней такое бывало всё чаще. Но на всякий случай Июлия вышла в сени и распахнула дверь. Лицо её тут же вытянулось от изумления, а потом к горлу подкатила такая ярость, что она захлебнулась ею, закашлялась.

– Пойдем со мной, Июлия, – спокойно проговорила Захария, – дело у меня к тебе есть.

– Тебе что же, моего ребёнка мало? Меня саму всё-таки решила сожрать? – закричала Июлия, выпучив глаза.

Вид у неё был страшный: лохматая, исхудавшая, бледная, с растрёпанными волосами и дикими глазами, она стояла перед Захарией и, казалось, была готова вцепиться ей в горло.

– Пойдём со мной, Июлия, – спокойно повторила старуха.

– Ну пойдём! – внезапно ответила Июлия и улыбнулась жуткой улыбкой, – А что? Терять-то мне уж нечего. Ребёнок умер, муж считает полоумной. Пошли, Баба Яга! Веди меня в свою избушку! Я сама в твою печь прыгну! Может, моими костями, ты наконец подавишься!

Июлия выбежала во двор в одной сорочке и побежала к лесу. Длинные тёмные волосы её трепал ветер, она спотыкалась о траву и падала, но не останавливалась, бежала вперёд. Захария, глядя на неё, нахмурилась, но торопиться не стала. Немного посидев на лавке возле дома Июлии, она встала и не спеша поплелась в сторону леса.

* * *

Июлия содрала ноги в кровь, пока бежала по лесу, не разбирая дороги. А когда она добежала до избушки Захарии, то упала перед ней на колени. Лицо её было мокрым от слёз, ноги и руки дрожали от усталости и слабости. Оказавшись в местах, где выросла, Июлия почувствовала странное спокойствие. Вроде бы нужно было ненавидеть и презирать жилище той, которая отняла её у матери, но она не могла: ей было здесь спокойно, даже уютно, грудь сжималась от невольного трепета.

Отдышавшись, Июлия поднялась на крыльцо и вошла в избушку. Пригнув голову, она протиснулась в низенькую дверь, и тут же её окутали знакомые потёмки и родные запахи: горьковатый дымок и свежий, наверное, с утра испечённый хлеб с ароматными травами. Такой хлеб пекла только Захария.

Когда глаза привыкли к темноте, Июлия осмотрелась. Всё внутри избушки было таким же, как тогда, когда она в последний раз вышла из неё. Даже тканый половик был взборовлён посередине точно так же. Июлия подошла, нагнулась и аккуратно расправила его. Выпрямившись, она увидела сидящего на печи кота.

– Уголёк! – прошептала Июлия, – вот по кому я скучала. Иди же сюда, животинка моя!

Июлия протянула к коту руки, чтобы снять его с печи и приласкать, но кот отошёл от неё и, широко зевнув, сел рядом с ворохом цветного белья.

– Забыл ты, что ли, меня? – удивилась Июлия. – А ты ведь мне в каждом чёрном деревенском коте до сих пор мерещишься.

И тут из тряпья раздалось какое-то кряхтение, а потом послышался слабый писк. Июлия вздрогнула, поднялась на цыпочки и заглянула в печь. Удивлённо ахнув, она притянула к себе разноцветный ворох и достала оттуда младенца. Едва взглянув в личико ребёнка, Июлия залилась слезами.

– Сашенька? Ты ли это, Сашенька? – тихо прошептала она, и солёные слёзы одна за другой закапали на маленькое личико.

Мальчик смотрел на Июлию и корчил забавные рожицы, а потом уткнулся лицом в её руку и стал искать грудь, широко открывая рот. Июлия быстро расстегнула сорочку и приложила сына к груди, которая тут же налилась молоком. Ребёнок стал жадно сосать, а вдоволь наевшись, снова уснул в тёплых материнских объятиях. Июлия сидела на лавке, ничего не понимая. Она прижимала сына к груди и боялась пошевелиться: если это сон, то тогда лучше совсем не просыпаться.

Ребёнок посапывал во сне, а она не могла поверить в то, что снова слышит родной звук его дыхания, ощущает на руках приятную тяжесть, чувствует кожей тепло живого человека, рождённого ею. Материнство – великое счастье, теперь Июлия понимала это, как никто другой.

Когда в избушку вошла Захария, Июлия испугалась, что она отнимет у неё дитя, но старуха занесла в дом котелок с кипящей водой и заварила Июлии травы в чашке.

– На, выпей, молоко станет жирнее. А то, поди, иссохли уже груди, – сказала она и протянула ей чашку. – Мальчишке сейчас хорошо есть нужно, много сил у него хворь проклятая отняла.

Июлия замешкалась на секунду, но потом всё же положила спящего ребёнка обратно на печь, рядом с Угольком. Сев за стол, она отхлебнула тёплый отвар из чашки и почувствовала, как внутри всё налилось благодатным теплом. Захария поставила перед ней свежий каравай, и Июлия отломила себе кусок.

Она не решалась заговорить с Захарией и молча жевала хлеб, запивая его травяным отваром. Когда старуха села за стол напротив неё, ей всё же пришлось посмотреть ей в лицо. Глаза Захарии, как и раньше, были синие-синие, полные тайн и загадок, но теперь эти загадки не пугали Июлию. Старуха смотрела строго, но в её взгляде не было злобы, которая ей померещилась раньше.

– Что случилось с мальчишкой? – спросила Захария.

Июлия напряглась всем телом от её вопроса. Ей было тяжело вспоминать всё, что она пережила. Но нужно было выговориться, она и так слишком долго всё носила в себе.

– Не знаю, родился здоровеньким. Сашенькой мы его назвали в честь отца Егора. Всё было хорошо, – тихо проговорила Июлия, а потом всхлипнула. – Через месяц вдруг заболел наш Сашенька-то, перестал есть да начал плакать без конца. Мы с мужем все извелись. Я поначалу его лечила травами, как ты учила, но ничего ему не помогало. Решили везти его в посёлок к врачу, но лекарства тоже не помогли, как будто проклял его кто… А потом мне мать встретилась на улице и сказала, что это ты его прокляла…

– Я? – спросила Захария, и брови её удивлённо поползли вверх. – На что он мне нужен? Ещё проклинать его!

– Якобы ты на меня разозлилась и вот теперь в отместку сына моего хочешь забрать и съесть…

Июлия вздохнула, обхватила руками голову.

– С каждым днём Сашеньке становилось всё хуже. На глазах стал таять. А в одно утро я подошла к колыбели, а он синенький весь лежит и не дышит. Тогда-то я и сказала мужу, что хоронить будем пустой гроб, а Сашеньку в лес понесла. Я ведь тогда была уверена в том, что это ты его прокляла, убила. Знаешь, в большом горе всегда хочется сделать кого-то виноватым…

Июлия всхлипнула и закусила губу, чтобы не зарыдать. Она опустилась перед Захарией на пол, поцеловала морщинистые руки старухи и осторожно положила голову ей колени – так, как всегда делала в детстве и юности…

– Если ты настолько жестока, что люди прозвали тебя Бабой Ягой, если ты так бессердечна, что бросаешь беспомощных младенцев в печь, то… – Июлия осеклась не в силах подобрать нужных слов, но спустя несколько мгновений продолжила: – Почему ты тогда, двадцать лет назад, пожалела меня? И почему теперь ты вернула к жизни моего ребёнка?

Захария молчала. Она приглаживала крючковатыми пальцами растрёпанные волосы Июлии и, казалось, не слышала её.

– Скажи мне, Захария, кто ты такая на самом деле? – Июлия заглянула старухе в лицо, пытаясь прочитать в её синих глазах ответы на свои вопросы.

Захария взглянула на Уголька, спящего на печи рядом с маленьким Сашенькой, а потом задумчиво уставилась в окно.

– Хорошо, Июлия, коли ты просишь, я расскажу тебе, кто я такая есть. Только учти. Тебе это ой как не понравится! Может, ты даже пожалеешь о том, что решилась всю правду обо мне узнать. Да только потом уж поздно будет.

Июлия не отвела глаз, выдержала пронзительный, тяжёлый взгляд Захарии.

– Рассказывай. Что бы это ни было, я хочу знать, – уверенным голосом попросила она.

И тут синие глаза Захарии вдруг вспыхнули огнями, а тонкие губы старухи скривились в жуткой усмешке. Июлия замерла и похолодела…

Глава 7

Материнское проклятие

– Захария, милая моя, не плачь. Мы ребёночка нашего за картофельным полем закопаем. Так он сказал мне в первый раз.

– Кто? – тихо спросила Июлия, чувствуя, как холод пронизывает её всю насквозь, достаёт до самого сердца.

– Семён, мой муж. Хороший был мужчина – крепкий, заботливый, работящий. Я ведь в девках красивая была: косы светлые до колен, глаза синие, щеки круглые да румяные, грудь пышная. А уж если платье алое надену да ленты в косы вплету, то совсем парни головы теряли, толпой за мной ходили.

Маменька моя знахаркой в нашей деревне слыла и колдовать умела, так вот она однажды мне сказала:

– Красота тебе, Захария, дана неземная. Да зря дана.

– Почему же зря, маменька? – удивилась я.

– Потому что не судьба тебе замуж выйти и семейной жизнью жить. Так я про тебя вижу, – ответила она.

– Что же ты говоришь такое, маменька? У меня от женихов отбоя нет! – рассмеялась в ответ я. – Да я первая из подружек замуж выйду!

Молодая я тогда была, жизни во мне много было… Маменька тоже это знала, ничего мне не ответила, только взглянула грустно и загадочно. Она добрая была, любила меня крепко, души не чаяла. Но я, вопреки её предсказанию, замуж всё-таки вышла. Выбрала в мужья скромного, тихого парня Семёна. Среди всех озорных парнячьих глаз его глаза были самыми серьёзными и глубокими, поэтому приглянулся он мне шибко.

Наша семья была счастливой, мы любили друг друга чистой, искренней любовью. Ни ссор, ни ругани, ни обмана между нами не было. Правда, такая жизнь длилась ровно до тех пор, пока у меня не случился первый выкидыш.

Сама не пойму, как это произошло. Уже и живот был большой, и приданое всё мы приготовили, а ребёнок вдруг взял и перестал пинать меня под ребра. Несколько дней ни единого шевеления не было, а потом меня как пополам согнуло, как скрутило резко всё нутро, и родила я его прямо на кухне – маленького, чёрного и мёртвого. Родила, закутала в пелёнку и села с ним на лавку.

Пока Семёна ждала, всё сидела и качала его, маленького, не могла поверить, что всё это со мною происходит. Всё думала, что ему там, внутри, не понравилось, отчего он умер? Ни одной слезинки не проронила, пока одна сидела. Зато, когда Семён пришёл и увидел меня растрёпанную, в окровавленном платье, когда ахнул он испуганно и опустился возле меня на колени, тогда-то слёзы хлынули потоком, потекли по щекам. Уж я выла тогда о своём дитятке, как волчица раненая. Так было больно, что казалось, меня изнутри на части рвут.

А когда проревелась, мы с Семёном пошли и закопали его за картофельным полем, как он сказал. Похоронили сыночка нашего.

Когда я спустя год снова поняла, что на сносях, то вновь обрадовалась. Два раза ведь одинаковое не случается – об этом все знают. Но со мной случилось. Точь-в-точь всё то же самое произошло. Незадолго до родов дитя перестало шевелиться, а потом выродилось мёртвым. Я обернула тряпицей ребёнка и побежала с ним к матери. Мать долго смотрела на маленькое чёрное тельце, а потом печально проговорила:

– Не помочь ему, Захария, не человек он ещё, у него духа нет… Не чувствую я его духа…

– Как же не человек? Он много месяцев во мне шевелился и пил мои соки! – возмущённо сказала я.

– Росла-росла в тебе новая жизнь, да не наросла. Просто смирись с этим, доченька, – ответила мать и стала гладить меня по голове.

– Почему же со мной это во второй раз случилось, мама? Может, я порченая? – закричала я что есть сил, заглядывая в лицо матери.

Мать обняла меня крепко, поцеловала в макушку.

– Нет на тебе порчи, Захария, иначе я бы её увидела, – ответила она и отвела глаза в сторону. – Тут кой-чего другое, доченька…

– Говори, мама! Говори же, что в душе носишь! – взмолилась я.

Мать помолчала, потом вздохнула, и этот её горестный вздох не предвещал ничего хорошего.

– Ты последняя в нашем роду, доченька. На тебе он закончится, хочешь ты этого или нет. Моей матери говорила об этом её мать, а ей – её мать, твоя прабабка. Все женщины в нашем роду были колдуньями, но наш род рано или поздно должен прерваться. Я это знала, поэтому говорила тебе, что лучше не выходить замуж, но ты не послушала.

– Не верю! – зло выкрикнула я матери в лицо. – Это вы колдуньи! Ты, бабка, прабабка – вы колдуньи! А я колдуньей быть не желаю! Я обычная женщина и буду жить обычной жизнью.

– Ты не сможешь быть обычной женщиной, потому что ты одна из нас, Захария.

Меня трясло от злости и отчаяния. Мать подошла ко мне, хотела обнять успокоить, но я грубо оттолкнула её. Завернув своего мёртвого ребёнка, я пошла домой. И снова держала холодное тельце на руках до тех пор, пока не вернулся муж. В этот раз мы рыдали вместе, Семён уже не смог сдерживать своих чувств. А потом мы снова пошли и закопали нашего второго ребёнка рядышком с первым…

А потом годы полетели чёрными птицами, несущими нам лишь беду, боль и разочарование. Моя третья беременность закончилась так же. И четвертая, и пятая, и шестая, и седьмая, и восьмая, и девятая.

У нас с Семёном могло быть девять детей. Но все девять детей умерли в моей утробе. Моя утроба оказалась не живородящей, благоухающей чащей, а отвратительной, смрадной могилой. После каждых родов я ненавидела себя всё сильнее, я проклинала весь мир за то, что не могу выносить и родить здоровое дитя.

Мать пыталась меня утешить, образумить, направить на истинный путь, но я не слышала её советов, я целиком погрузилась в своё горе. Я перестала разговаривать и надевала на себя лишь длинные чёрные одеяния. Даже в праздники я была в чёрном, ведь у меня не было поводов радоваться жизни.

В конце концов я осознала, что никогда не смогу стать матерью. Я смирилась с тем, что никогда не смогу быть обычной женщиной. И тогда я ушла от мужа. Семён рыдал от горя, все эти годы он был моей опорой, утешал меня, как мог, но я всё больше злилась на весь мир и на него тоже. Каждая неудачная попытка родить оставляла зияющую, кровавую дыру в моем сердце. И в конце концов оно просто истекло кровью, я стала бессердечной, злой, жестокой.

Семён умер вскоре после нашего расставания – утопился с горя в пруду. Вроде бы мне нужно было пожалеть его, раскаяться, но я не чувствовала ни раскаянья, ни жалости. Во мне жили лишь злоба и обида. Этих чувств было так много, что я не могла с ними справиться. Мне хотелось вредить всем вокруг, делать гадости, изливать из себя ту черноту, которая копилась годами.

Тогда я насобирала ядовитых трав, наделала из них зелья, и вскоре бабы-сплетницы разнесли по деревне весть о том, что Захария избавляет женщин и девок от нежеланных беременностей. Несчастные, испуганные, забеременевшие по собственной глупости или из-за снасильничества, они шли ко мне, и я избавляла их от бремени, голыми руками вынимала из их чрев плоды позора и без сожаления бросала их в печь. Мои руки были вечно перепачканы кровью, а моя душа превратилась в чёрный омут. Я перестала быть собой, переродилась в другого человека – злого и безжалостного. Плечи мои поникли, спина сильно ссутулилась, между бровями пролегла глубокая морщина.

Однажды одна из девушек, которую я только что избавила от бремени, спросила:

– Можно ли не кидать ребёнка в печь? Я хочу похоронить его.

Голос её был тонкий, совсем ещё детский и сильно дрожал. Я взглянула на неё исподлобья и ответила:

– Нет.

– Но почему? – не унималась девчонка, держась обеими руками за свой, уже пустой живот.

Она смотрела на меня так жалостливо, и лицо её было таким светлым, таким добрым, что мне захотелось обидеть её как можно сильнее, чтоб навсегда осталась в её душе рана от этой обиды.

– Потому что после того, как он изжарится в печи, я его съем! – крикнула я и захохотала, как полоумная.

Девчонка, испугавшись, тут же вскочила с лавки, одёрнула платье и выбежала в сени, оставляя за собой кровавый след.

Так, по деревне поползли новые слухи о том, что я ем нерождённых младенцев. В подтверждение этих слухов я стала коситься на людей, хмуря брови, перестала здороваться со знакомыми, даже мать, и ту перестала навещать.

Когда она узнала о том, чем я промышляю, она пришла ко мне в дом. А я как раз только-только освободила очередную легкомысленную особу от бремени. Окровавленный плод её ночных необдуманных гуляний лежал на столе. Он и на ребёнка-то не был похож – так, маленький сгусток крови.

Мать ворвалась в дом и замерла, увидев всё это своими глазами. Она стоял посреди кухни бледная, как мел, и не могла вымолвить ни слова, то открывая, то закрывая рот, точно превратилась в рыбу. Потом она подошла к столу и произнесла едва слышно:

– Значит, люди не брешут. Ты своими руками делаешь это.

У меня вдруг всё сжалось внутри, руки похолодели, тело закостенело и перестало шевелиться. Мать смотрела на меня, и во взгляде её было самое страшное, что может быть в родительских глазах, – разочарование. Она взяла в руки нерождённого ребёнка, жизнь которого я только что собственноручно прервала, и из глаз её полились крупные, прозрачные слёзы. Это невозможно было вынести, но я терпела, стояла напротив неё с каменным лицом.

– Знаешь, как тебя прозвали в деревне? – спросила мать, и голос её дрожал от боли.

Я стояла у печи, опустив голову, и мои длинные, небрежно заплетённые косы свисали до самого пола.

– Баба Яга… – выдохнула мать и закрыла лицо руками.

– Пусть, мне всё равно, – безразличным голосом ответила я.

– Неужели в твоём сердце не осталось ни капли любви, доченька? Неужели всё внутри тебя заполнили злоба и чёрная горечь?

– Да, – ответила я и взглянула на мать, нахмурив брови, – во мне нет больше любви. Только злоба и чёрная горечь.

– У этого дитя уже был дух… Он мог родиться, он мог прожить долгую, счастливую жизнь… А ты своими руками погубила его! – голос матери был тихим, но её слова оглушали меня.

Я покраснела от злости, выхватила из рук матери подобие ребёнка размером с орех и с размаху швырнула его в печь. Моё лицо тут же обдало жаром. Мать вскрикнула, словно ей стало больно, а я захохотала, запрокинув голову. Наверное, я и вправду тогда выглядела как полоумная. Потому что мать достала из-за пазухи пузырёк, откупорила крышку и плеснула мне в лицо какую-то жидкость. Кожу мою тут же зажгло огнём, я схватилась за щёки и завопила во весь голос:

– Что это? Мне больно! Мама, что ты наделала?

– Мне тоже больно! – ответила мать, и в тихом голосе её прозвучала уверенность и непоколебимая сила. – Мне больно видеть, во что ты превратилась. Так больно, что сердце на куски разрывается! Ты моё единственное дитя. Я люблю тебя всем сердцем, поэтому проклинаю тебя!

Мне стало трудно дышать, будто грудь мою сдавило тисками. Я хватала ртом воздух, но не могла выговорить ни слова. Тело словно стало не моим, оно корчилось в судорогах, и всю меня – с ног до головы – жёг невидимый огонь. Я упала на пол, чувствуя, как всё внутри меня трясётся и выкручивается дугой.

Я слышала, как мать вполголоса читает заклинания, стоя надо мной. Её последние слова я ясно расслышала.

– Проклинаю тебя, кровнорождённое своё дитя, не жалея! Проклинаю! Пусть тело твоё станет таким же омерзительным, как нутро. Пусть каждая загубленная тобою жизнь останется на тебе и болит без конца кровавым нарывом на теле. Пусть руки твои, Захария, отныне всё наоборот делают против твоей воли. Проклинаю тебя и буду проклинать до тех пор, пока сердце твоё чёрное светом и любовью не наполнится…

Потом, не выдержав адской боли, я потеряла сознание. А когда очнулась, матери рядом не было. Позже я увидела рядом с печью её одежду. Она бросилась в печь, сожгла себя заживо, потому что не могла стерпеть той боли, которую я ей причинила.

Я просидела на лавке до глубокой ночи. А потом зажгла лучину и, поставив её на окно, взглянула на своё отражение в стекле. То, что я там увидела, потрясло меня до глубины души. Освещаемая слабым мерцанием свечи, из окна на меня смотрела дряхлая старуха с длинными седыми волосами. Огромный горбатый нос изуродовал моё лицо, на спине вырос уродливый горб, который вдобавок был очень тяжёл и тянул меня книзу. Руки мои покрылись бородавками и гниющими язвами, которые должны были напоминать мне обо всех тех жизнях, которые я загубила ими.

Мать превратила меня в чудовище, в настоящую Бабу Ягу. Только глаза мои она оставила прежними. Они и теперь такие же яркие, как были тогда, когда я была молодой, задорной девчонкой. Не знаю, почему она так сделала. Может, чтобы я, смотря в своё лицо, всегда помнила о том, какой была когда-то? Эх… В юности мало кто задаётся вопросом: какими будут мои глаза, когда я пройду множество жизненных троп? Если я изменюсь, изменятся ли они вместе со мной или останутся прежними?..

Я больше не могла выйти из дома. Люди, едва завидев меня, начинали кричать от страха и кидаться камнями. А потом мой дом и вовсе сожгли, я чудом осталась жива. Лишившись крова над головой, я пошла куда глаза глядят. По дороге к лесу к моим ногам вдруг выбежал маленький, больной, голодный котенок. Видно, кто-то из деревенских выбросил его подальше от дома, чтоб не нашёл дороги назад. Странно, но мне этот котёнок напомнил меня саму, и я не удержалась, подобрала его, сунула за пазуху и пошла в лес вместе с ним.

Шла я, шла, прошла лесами мимо нескольких деревень, а когда дошла до глухой, непроходимой чащи, то поняла, что тут самое место для такой, как я. Сначала я соорудила себе шалаш из еловых ветвей. Спала на земле, питалась кореньями, грибами да ягодами. А через несколько лет кропотливого труда и неумелого строительства у меня вышла неказистая избушка – уютом не блещет, зато самое то для Бабы Яги.

Я не винила мать за проклятье. Но когда я впервые услышала из печи, которую сложила сама, её строгий голос, злость и обида вернулись. Сперва я хотела тут же разломать печь, но как жить-то без печи? Никак! Так и стала потихоньку обживаться в своей избушке.

Однажды случилось так, что я пошла до ближайшей деревни, чтобы попросить у кого-нибудь из людей немного зерна или репы на посадку. Мне нужен был собственный огород, но сажать было нечего. Дойдя до деревни, я постучалась в первую избу, стоящую на краю. Мне открыла дверь заплаканная женщина. К моему удивлению, она не испугалась меня и даже откликнулась на мою просьбу, отсыпала в платок немного зерна и семян репы.

– Чего ты ревёшь? Муж, поди, побил? – спросила я, собираясь уходить.

Она покачала головой, мол, нет. И тут до моих ушей донёсся слабый писк, будто мышь пищала. И женщина не выдержала, из глаз её покатились слёзы, и она сказала сквозь рыдания.

– Дитя у меня больное родилось! Не знаю, что делать с ним! Не спит, не ест, всё только хрипит. Я уж его и салом растирала, и в баню носила – всё без толку.

– Давай его мне. Я его в лес унесу. Скажешь родным, что помер ребятёнок твой.

Женщина задумалась, прижала руки к груди, а потом всхлипнула.

– Работать не могу, муж меня бракованной прозвал. Даже родители – и те сказали, что им такой внук не нужен! Беда, да и только, – скорбно проговорила она.

– Давай-давай, неси мне его, – повторила я. – Всяко лучше, чем страдать. Ты через год другого родишь – здорового, крепкого. А с этим только намучаешься, изведёт он тебя своей хворью и всё равно помрёт потом.

Женщина всхлипнула, высморкалась и ушла в дом. Спустя несколько минут она вынесла оттуда крошечного младенца, завёрнутого в старую пелёнку. Я взяла ребёнка из её рук и пошла прочь со двора. Женщина отвернулась, согнулась пополам, завыла.

– Скажи, а ты его у себя оставишь? – вдруг закричала она мне вслед и сделала несколько шагов ко мне навстречу.

Я обернулась, страшно оскалилась и ответила:

– Я его съем!

– Ты что же, Баба Яга? – испуганно воскликнула женщина, всплеснув руками.

– Да, – ответила я.

Зло усмехнувшись, я развернулась и пошла к лесу, прижимая к себе младенца. Женщина остолбенела, открыла от изумления рот, а потом ноги её подкосились, и она села на землю. А я пошла своей дорогой – так быстро, как только позволял тяжёлый горб, который вечно тянул меня к земле.

Женщина смотрела мне вслед до тех пор, пока я не скрылась из вида. Но она не кинулась следом за мной, не выхватила у меня из рук своё дитя. Она, мать, молча смотрела, как её ребёнка уносит в лес злая старуха, Баба Яга. Кто же из нас в ту минуту был страшнее – я или она?..

Глава 8

Разлука

Япринесла ребёнка в свою избушку и в полной растерянности положила его на стол, не зная, что с ним делать. Ребёнок едва дышал, кожа его была бледно-серого цвета, как осеннее небо, а из маленькой груди слышались страшные хрипы.

Я смотрела на младенца, и руки мои дрожали от волнения. Зачем я забрала его у матери? Зачем принесла его, умирающего, в лес? Я не знала этого. Как будто мои руки сделали это сами. А что делать теперь – этого я не знала. Чёрный кот, которого я звала Угольком, вдруг неожиданно и громко мяукнул, и я вздрогнула от этого звука. Кот запрыгнул на печь, и тут вдруг в печи вспыхнул огонь сам по себе, без каких-либо действий с моей стороны. Я так и обомлела. Яркое пламя заплясало вокруг поленьев, и печь стала дышать на меня странным жаром – он грел, но не обжигал.

– Захария, опять дитя хочешь испечь? – услышала я голос матери, доносящийся из печи.

Я ничего не ответила, я стояла и молча смотрела на печь.

– Давай-ка сначала тесто ржаное замеси, ребёнка травушками натри да в тесто заверни, а потом уж в печь клади.

Я сидела и не шевелилась. Но тут руки мои словно зажгло огнём, они словно опять стали делать всё сами. Вскрикнув, я поднялась с лавки и стала месить тесто. Потом взяла лечебные травы, растёрла их в ступке с маслом, обмазала ими серое тельце младенца и завернула его в тесто, как научила мать. Положив ребёнка на лопату для хлеба, я в нерешительности замерла у печи. И тут из неё снова послышался голос.

– Захария, опять дитя печёшь?

– Опять пеку, – отозвалась я, – так что дыши жаром пуще, печка-матушка.

– Пеки-пеки, Захария, да вспоминай, за что наказана!

Я опустила голову и промолвила едва слышно:

– Помню-помню, как забыть-то?

Сказав так, я тут же сунула лопату с ребёнком в печь. Огонь вспыхнул ярко, обдал моё лицо жаром. Я отпрянула, села рядом на лавку, не зная, куда деть руки от волнения. Младенец сначала лежал тихо, а потом закричал. Я вздрогнула, подскочила к печи, схватилась за рукоять лопаты, но не смогла её вынуть, как ни дёргала черенок. Лопата словно приросла.

Тогда я заглянула в печь. Изнутри на меня дунул такой жар, что я задохнулась, упала на пол, хватая ртом воздух. А потом ребёнок затих. Я поднялась на ноги и трясущимися руками снова схватилась за лопату. На этот раз я вынула её без малейших усилий.

Поставив лопату на стол, я опустилась на лавку, тяжело дыша. Я столько раз бросала нерождённых детей в печь – без страха, без сожаления. Но теперь мне стало жутко от того, что я своими руками погубила невинного младенца, сожгла его живьём…

– Посмотри-ка, Захария, не перепеклось ли дитя?

Голос из остывающей печи прозвучал так неожиданно, что я снова вздрогнула всем телом. Сжав кулаки и пересилив свой страх, я подошла к столу. Ребёнок, плотно закутанный в ржаное тесто, был похож на продолговатый, румяный каравай. Я осторожно убрала тесто с личика, потом освободила тельце ребёнка. И тут он взмахнул тонкими ручонками, открыл рот и закричал, да так громко, что у меня дух захватило!

Я стояла над ним и не могла поверить своим глазам – младенец был жив. Он был живой! Тельце его налилось румянцем, голосок был чист, хрипы исчезли, словно их и не было. Он плакал так громко, так отчаянно, что круглое личико покраснело от напряжения.

– Не перепеклось, – выдохнула я и посмотрела на печь.

Но материн голос больше не слышался, угли в тёмном широком зеве печи разом потухли, и она стояла посреди избы тёмной, опустошённой громадой.

Помыв и запеленав мальчика, я вынесла его из избушки. У меня не было молока, а для другой еды он был ещё слишком мал. Я постояла на крыльце, подумала, куда его нести, а потом пошла в другую сторону, к другой деревне. Первым на пути мне встретился старик с косой на плече, он шёл в поле.

– Скажи, старик, не умирал ли у кого тут недавно ребёнок?

Старик удивлённо взглянул на меня, и из его рта послышалось что-то нечленораздельное. Видно было, что он испугался моего жуткого вида.

– Если не скажешь, я тебя сейчас съем, – сказала я и для пущего страха оскалила чёрные зубы.

Старик остановился, замахнулся на меня косой, но руки его так сильно тряслись, что коса упала на землю.

– Ни у кого не помирали, – проговорил он высоким голосом, а потом, стукнув себя по лбу, крикнул, – у Дашки, Александровой-то жены, с полгода назад мальчик помер. До сих пор ревёт. Вон дом-то ихный! Александр-то на косьбе, а Дашка-то дома должна быть.

Старик махнул рукой в сторону неказистого домишки, и я, не поблагодарив его, отправилась туда. Мальчик начал кричать, когда я постучала в высокие ворота. Когда ко мне из дома вышла высокая полная женщина, я тут же торопливо сунула ребёнка ей в руки.

– Ой, чего это? – удивлённо воскликнула женщина, глядя в сморщенное личико ребёнка.

– Ты Дарья? – спросила я.

– Дарья, – растерянно ответила женщина.

– Это ребёнок твой. Молоко-то есть?

Голос мой звучал громко, строго, женщина взглянула на меня, испуганно моргая.

– Молоко-то найдётся, – ответила она, – да что же мне с этим дитём-то делать? Где ты взяла его?

– Взяла там, где давали. А ты корми да ухаживай за ним хорошенько. Представь, что твой собственный, – проговорила я, развернулась и пошла прочь.

Отойдя на несколько шагов от растерянной женщины, по-прежнему стоящей на месте и рассматривающей плачущего ребёнка, я обернулась и гаркнула, что есть мочи:

– А узнаю, что плохо ухаживаешь, приду и съем тебя!

Я захохотала, а женщина всхлипнула от ужаса, крепче прижав к себе ребёнка:

– Да кто же ты такая? – спросила она.

– Баба Яга!

Женщина посмотрела мне вслед испуганными глазами и убежала в дом. А я медленно поплелась восвояси, в свою чащу. Я чувствовала страшную усталость, как будто работала без отдыха неделю. Но, помимо усталости, было внутри и ещё какое-то странное ощущение. Довольства, что ли…

Вот так я и начала лечить и выхаживать больных и умирающих детей в печке-матушке. Иногда забирала, а иногда и выкрадывала их, оборачивала в тесто и запекала. Огонь их недуги сжигал, а тепло печи жизненными силами наделяло. Из печи, как из огромной утробы, выходило уже не больное, а здоровое, крепкое дитя.

Если родители были добрыми и лили слёзы по ребёнку, то я относила его обратно, клала на крыльцо возле дома и стучала в окно. Если же больной младенец был обузой и его исчезновение становилось облегчением для семьи, то я уносила его в другую деревню и подкидывала хорошим, ответственным людям, припугивая их тем, что если они будут плохими родителями, то я вернусь и поквитаюсь с ними.

В конце концов мне даже понравилось быть Бабой Ягой. Теперь я одновременно представляла собой и зло, и добро. Я помнила, что в проклятии матери были слова о том, что проклятье имеет силу до тех пор, пока моё сердце не наполнится любовью и светом. Я искренне пыталась почувствовать эту любовь, силилась впустить в душу добро, но у меня не получалось, я оставалась самой собой – хладнокровной и бесчувственной. Я никогда не привязывалась к детям, которых лечила, они не вызывали во мне никаких чувств.

Когда я уже почти смирилась с тем, что так и останусь на всю жизнь страшной, горбатой старухой, я вдруг нашла в лесу тебя, Июлия, – маленькую, несчастную девочку с огромным родимым пятном на лице, которую мать по собственной глупости обрекла на страшную гибель в лесу. Уже не помню, жалко ли мне было тебя в ту минуту, наверное, нет. Но тогда я вдруг подумала: а что, если я выхожу, а потом попробую оставить и сама вырастить эту жалкую девчонку? Вдруг, когда я буду заботиться о ней, во мне проснётся любовь? Вдруг, когда я буду смотреть на неё каждый день, я наконец вспомню, что такое доброта и нежность? Вдруг благодаря ей, этой кричащей поганке (так я тебя звала, пока не дала тебе имя), я смогу стать прежней, вернуть свой человеческий облик?

И я запекла тебя, а потом оставила у себя. Не из-за доброты и сострадания, а лишь из корысти. Я не отдала тебя твоей раскаявшейся матери не потому, что она была пьяницей, а потому что у меня на тебя была своя корысть. Я исправно кормила и поила тебя, я терпеливо лечила твои детские хвори, я учила тебя ходить, говорить, понимать и любить лес, я как могла заботилась о тебе. Но… Я так и не полюбила тебя, Июлия.

Моё сердце стало таким бесчувственным, что даже ты, малое дитя, своими пылкими, искренними чувствами так и не смогла отогреть его. Когда ты, маленькая, клала мне свою черноволосую голову на колени, я гладила тебя – нежно и ласково, но я делала это без любви.

Да, мне не хотелось, чтобы ты уходила из леса, я привыкла, что у меня есть помощница по дому. Сама-то я уж мало что могу, как видишь. Проклятый горб клонит меня всё ниже и ниже. Но потом я поняла, что ты всё равно уйдёшь, и я перестала тебя удерживать. Наоборот, я способствовала тому, чтобы ты скорее ушла. Мужа твоего, Егора, я самолично среди деревенских парней присмотрела тебе в женихи и подстроила так, чтобы он в нашей чаще заплутал, а ты его там отыскала.

А то платье в сундуке, которое ты тайно брала, помнишь? Так вот, я своими руками его шила для тебя: знала, что придёт день, когда тебе оно понадобится. Да, я сделала всё, чтобы ты в конце концов ушла в деревню, оставила меня. Так будет лучше для нас обеих, Июлия. Нас с тобою ничего больше не связывает. Ты выросла, а я осталась прежней – Бабой Ягой, которая унесёт в могилу своё проклятье.

Я вижу, что тебе тяжело сейчас всё это слушать, но ты сама хотела узнать, кто я такая и на что я способна. Теперь ты знаешь. Я никогда не была доброй, любящей бабушкой. Я всегда была Бабой Ягой: злой, себялюбивой старухой без души, которая использовала тебя и лишила родной матери. Такой я и останусь. Теперь, Июля, ты знаешь обо мне всё…

* * *

Захария замолчала и хмуро взглянула на Июлию, сидящую перед ней. Девушка во время её рассказа ссутулилась, плечи её поникли, взгляд потух, лицо стало бледным и напряжённым. Захария, тяжело дыша, нервно теребила скрюченными пальцами уголок своего фартука и молчала. Больше ей нечего было сказать.

Наконец Июлия подняла глаза на старуху и по её взгляду, полному слёз, Захария всё поняла без слов. Сейчас Июлия возьмет своего мальчика с печи и уйдёт из леса. И теперь она уж точно не воротится сюда больше. Июлия так и сделала. Она осторожно убрала с колен Уголька, медленно поднялась с лавки, поправила на груди свою сорочку, пригладила ладонями растрёпанные волосы и, аккуратно взяв с печи спящего ребёнка, молча вышла из избушки…

Глава 9

Примирение

Июлия вышла из избушки Бабы Яги в растрёпанных чувствах. Колени её дрожали, слёзы застилали глаза, но она ни разу не обернулась. Захария вышла следом за ней на крыльцо и стояла, держась за стену, согнувшись под тяжестью своего горба. Когда Июлия скрылась между деревьями, Захария вернулась в дом, легла на лавку и устало закрыла глаза. Она лежала, не шевелясь, мечтая умереть здесь и сейчас.

– Помру, и хоронить не придётся – избёнка моя и так уж вся перекосилась, получше всякой могилы будет, – прошептала она, – да и некому меня хоронить.

Чёрный кот, не сводивший внимательных жёлтых глаз со своей старой хозяйки, протяжно мяукнул.

– Как помру, к деревне иди, авось кто приютит тебя. Ты животинка умная, пригодишься кому-нибудь! – сказала Захария и, взглянув на кота, вдруг издала странный звук, похожий не то на кашель, не то на скрип.

А потом из её синих глаз выкатились две слезинки. Она вытерла их морщинистыми ладонями.

– Как же щиплет глаза! Давно я не плакала, совсем уж от слёз-то отвыкла! – всхлипнув, проговорила Захария.

А потом она, дав волю чувствам, скопившимся внутри, разрыдалась, уткнувшись безобразным, сморщенным лицом в подушку, набитую соломой. Кот внимательно смотрел на неё, и, казалось, в уголках его раскосых глаз тоже блестят слёзы.

Вдоволь наплакавшись, Захария стала ждать смерти. Но смерть всё никак не приходила. Наоборот, ей внезапно стало легче дышать, а потом она заметила, что остатки кровоточащих язв на её руках зажили, затянулись тонкой, розовой кожей. Боль, которая постоянно терзала её, исчезла. Старуха хмыкнула удивлённо, но с лавки не встала.

* * *

Дни сменяли друг друга. Захария не ела, не пила и почти не вставала с лавки. И вдруг, в одно утро она услышала странный звук: сквозь приоткрытую дверь с улицы доносился громкий стук и плач ребёнка. Уголёк тут же соскочил с лавки и выбежал на улицу, громко мяукая и приветствуя незваных гостей.

Старуха, не веря своим ушам, снова прислушалась и, убедившись, что возле избушки действительно плачет ребёнок, вышла на крыльцо, едва переставляя дрожащие от слабости ноги. Глаза её сначала ослепли от яркого солнца, а потом стали круглыми от удивления: возле избушки с молотком в руках стоял Егор, муж Июлии. Ловкими, умелыми движениями мужчина чинил крыльцо и забивал гвозди в свежие доски.

– Разбудил, поди? Совсем крыльцо-то перекосилось! Сейчас быстренько поменяю сгнившие доски, – сказал он, а потом, широко улыбнувшись, поприветствовал Захарию, как ни в чем не бывало: – Здравствуй, бабушка! Как здоровьице? Рад познакомиться, мне жена про тебя много рассказывала!

– Хорошего или плохого? – скрипучим голосом спросила старуха.

– Хорошего, конечно!

Егор засмеялся, и из-за его широкой спины тут же показалась Июлия с ребёнком на руках. Мальчик плакал, и она, поднявшись по ступеням, сказала:

– Проголодался наш Сашенька. Пойду, покормлю его в избушке, чтоб комары не мешали. Здравствуй, бабушка!

С этими словами Июлия прошла мимо Захарии, которая смотрела на неё, удивлённо выпучив глаза. Какое-то время старуха стояла на месте не шевелясь, наблюдая, как Егор ловко чинит крыльцо. А потом она прошла в избу следом за Июлией.

– Что же вы? Зачем явились? – спросила старуха.

Мальчик в руках Июлии заметно поправился с тех пор, как она унесла его отсюда. Он жадно сосал материнское молоко, громко причмокивая пухлыми губками. Июлия подняла голову, посмотрела на Захарию и улыбнулась.

– А вот зачем! – воскликнула она, – Мы тебя забрать отсюда хотим, бабушка…

Бабушка! Это слово обожгло Захарию. Давно уже Июлия не звала её так, она уже и отвыкла.

– Пойдём с нами в деревню, будешь жить в нашем доме. Мы за тобой ухаживать будем, – радостно проговорила Июлия.

– Жить с вами в деревне? – удивилась старуха.

– Да. Одной-то тебе в лесу тяжело уже.

– А как же Егор? Он-то, поди, запротивится, – растерянно произнесла Захария.

– Это Егор и предложил тебя к нам забрать, бабушка, – Июлия расплылась в улыбке, – добрый он у меня. А как узнал, что ты Сашеньку нашего от смерти спасла, так всё только и рвался благодарить тебя.

Захария подошла к окну и посмотрела на лес, стоящий вокруг избушки густой стеной.

– Благодарность – это хорошо, да только не пойду я никуда отсюда. «Спасибо» вашего мне вполне достаточно, – тихо проговорила Захария.

– Прошу, пойдём! Поверь, мы будем только рады!

– Да куда ж я пойду из своего дома? – возмутилась Захария. – Да и Уголёк, куда ж его…

– Мы и Уголька возьмём, – Июлия взглянула на кота, который сидел у двери, обернув вокруг себя длинный хвост. – А то, смотри-ка, как он у тебя, бедненький, похудел да облез весь!

– Этот кот старше тебя, Июлия, – тихо ответила Захария, – коты столько не живут, сколько он прожил. Иногда я смотрю в его жёлтые немигающие глазищи и мне кажется, что он и не кот вовсе.

Захария замолчала, и они вместе с Июлией стали смотреть на кота, который дремал у двери, прикрыв глаза, но тем не менее всё время водил ушами, прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы.

Потом, отняв уснувшего сына от груди, Июлия аккуратно переложила его на печь, подошла к Захарии и обняла её за плечи.

– Пойдём с нами, – тихо попросила она.

Захария подняла голову и взглянула на неё своими пронзительно-синими глазами.

– Нет, не пойду, не упрашивай.

Голос старухи прозвучал так уверенно, что Июлия не стала больше спорить. Починив крыльцо, приготовив еду и наносив ей в избушку воды из колодца, они с Егором ушли. Но с тех пор стали приходить постоянно. Помогали по хозяйству или просто приносили гостинцев и сладких пирогов. Июлия всё чаще стала просить Захарию подержать Сашеньку, а сама хлопотала у плиты: готовила или мыла грязную посуду. Однажды Захария, уложив спящего ребёнка на печь, подошла к Июлии и сказала:

– Я верю, что вы мне за сына шибко благодарны. Но не надо сюда больше ходить. Хватит с меня ваших благодарностей. Поблагодарили, и хватит.

– Не переживай. Нам нравится тебя навещать, – хлопоча у плиты, ответила Июлия.

– А я говорю – не ходите, – снова повторила Захария, и голос её прозвучал резко и недружелюбно.

– Почему? – удивилась Июлия.

Старуха обернулась и взглянула в лицо Июлии.

– Я знаю, кто я. И ты теперь тоже знаешь, кто я. Зачем же тебе, такой доброй, такой хорошей, нужна такая, как я? Я Баба Яга! Я тебя, Июлия, не люблю и никогда не любила! – зловещим, хриплым голосом проворчала она.

– Ну и не люби! – внезапно резко огрызнулась на неё Июлия. – Не люби, я тебя не заставляю!

– Я тебя у матери родной отняла! Я тебя столько лет обманывала! А ты всё ходишь и ходишь сюда, смотришь на меня своими добрыми глазами. Зачем? – в голосе Захарии послышалось искреннее удивление.

– Да потому что я люблю тебя!

Старуха вдруг замолчала, смутилась, плотно сжала губы. А Июлия подошла к ней и положила руку на сгорбленное, поникшее плечо.

– И я не верю в то, что ты меня не любишь.

– Это ещё почему? – недовольно воскликнула Захария. – Мало я тебе понарассказывала?

– Да, ты вредная, сумасбродная, злая и непримиримая старуха, но в тебе живут светлые чувства, просто ты боишься их выпустить наружу.

– Уходи-ка отсюда, Июлия! – вдруг ни с того закричала Захария. – Уходи, или я сама прогоню тебя поганой метлой!

Старуха взяла со стола смазанный жиром противень, который Июлия приготовила для того, чтобы разложить на нём пирожки с капустой, и с грохотом швырнула его на пол. Июлия вздрогнула, а Сашенька, спящий на печи, проснулся и заплакал, испугавшись шума.

– Уходи, Июлия! – снова что есть мочи завопила Захария и, тяжело рухнув на лавку, обхватила голову руками.

Ей не хотелось, чтобы Июлия видела её слёзы, вызванные слабостью, которая одолевала её в последнее время. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть, как Июлия с Егором уходят прочь от её избушки, унося с собой Сашеньку. Она боялась, что взглянет на них и не выдержит, окликнет Июлию. Захария боялась признаться себе в том, что действительно привыкла к тому, что Егор и Июлия заботятся о ней, а когда их долго нет, в груди у неё появляется странное, беспокойное чувство, похожее на тоску.

Но теперь всё: она прогнала их из своей чащи, значит, можно не бояться чувств, которые пугали её и делали слабой. Теперь, зная, что больше никто не потревожит её, Захария снова легла на лавку, и чёрный кот устроился у её ног.

– Скорей бы помереть, Уголёк, – вздохнула старуха.

Кот даже не повёл ушами, не взглянул в её сторону, словно обижался. Он свернулся в клубок и уснул. А Захарии не спалось, мысли её то и дело возвращались к Июлии. Снова и снова она обдумывала её слова о том, что в ней, Бабе Яге, есть светлые чувства. А ведь она всегда думала, что последние светлые чувства вытекли из неё когда-то давно, вместе со слезами после последнего, девятого по счету, выкидыша. Нет, Июлия ошибается, нет в Захарии ничего светлого, лишь сплошная тьма.

Старуха села на лавку и погладила кота по спине. И вправду Уголёк сильно осунулся, исхудал. А его чёрная шерсть уже не лоснилась и не блестела, как раньше.

– Видать, твой век тоже к концу подходит, животинушка моя! – тихо проговорила Захария, склонившись к коту, и тот вытянулся на лавке, замурчал довольно.

* * *

Июлия хлопотала на огороде, когда услышала, что с улицы кто-то зовёт её. Проверив дома спящего сына, она быстро вышла за ворота и увидела перед собой Захарию. Старуха стояла, согнувшись пополам, горб совсем не давал ей распрямится. Одной рукой она опиралась на палку, а другой рукой держала корзинку.

– Принесла вам грибов. Медвежатник. Помню, что ты его любишь!

– Заходи скорее, бабушка, устала, наверное, с дороги! – удивлённо воскликнула Июлия, провела Захарию во двор и, поставив на землю корзинку с грибами, усадила старуху в тени яблонь.

Сев рядом, Июлия не выдержала и крепко обняла её. Захария отвернулась, а потом вытерла лицо ладонью и проговорила.

– Я повиниться пришла. Прогнала я вас, старая дура, а теперь вот жалею.

Июлия улыбнулась. Она понимала, как тяжело Захарии дался этот поход в деревню. Старуха переступила через всю свою гордость, которую растила в себе годами.

– Мы не сердимся на тебя, бабушка, – весело проговорила Июлия. – Пойдем-ка в дом, я напою тебя холодным квасом, жарко сегодня. А скоро и Сашенька проснётся, повидаешься с ним.

Она помогла Захарии подняться и провела её в дом. Старуха пила квас молча и всё время отворачивалась, пытаясь скрыть подступающие к глазам слёзы, а Июлия делала вид, что не замечает их.

Когда проснулся Сашенька, Июлия попросила Захарию перепеленать его, пока она хлопотала у плиты. Старуха достала мальчика из колыбели и умелыми движениями сняла с него мокрые пелёнки. Мальчик раскричался, и старуха проворчала:

– Ах ты, поганка! Мал ещё, а вопишь как большой!

Голос её звучал сердито, но Июлия, краем глаза подглядывая за Захарией, видела в её синих глазах не недовольство, а нежность и заботу. Старуха умело запеленала ребёнка и положила его обратно в колыбель. Присев на лавку, она стала покачивать колыбель из стороны в сторону, и вскоре мальчик успокоился. Июлия внезапно обернулась, вытерла руки о фартук и проговорила:

– Бабушка, мне тут недавно медведь вспомнился. Ты помнишь?

Захария удивлённо взглянула на Июлию.

– Я-то помню, – отозвалась она, – а ты-то как о том можешь помнить? Ты ведь совсем тогда мала была.

– Помню ещё как! – воскликнула Июлия. – В тот день мы с тобой отправились в лес собирать первые весенние травы. Важное событие!

– Да, первые травы хранят огромные силы. Если их не собрать вовремя, силы эти израстут, уйдут в землю…

Захария закрыла глаза и снова увидела, как наяву, поляну, залитую весенним солнцем. Коричневая, усыпанная прошлогодней листвой и хвоей, земля ещё только начинает покрываться яркой, сочной зеленью. И вот она выискивает нужные травы, заговаривает их, нежно гладит тонкие верхушки руками и только потом, дождавшись разрешения, срывает и кладёт в свою плетёную корзинку. Маленькая, несмышлёная Июлия сидит на земле неподалёку и копошится в траве, перебирая в крохотных ручонках мох и мелкие ветки, что-то бубнит неразборчиво себе под нос.

Захария всецело поглощена травами, они для неё сейчас как драгоценности. Без сильных трав она как без рук. Захария не замечает, как девочка, пытаясь догнать яркую бабочку, убегает с поляны в лес. Но звук, который вскоре доносится до Захарии, заставляет её вмиг похолодеть от страха. Столько лет прошло, а она, как сейчас, помнит этот оглушительный рёв…

Глава 10

Захария

– Июлия! – закричала Захария и, бросив на землю корзину с травами, со всех ног побежала туда, откуда слышался рёв зверя.

Огромный медведь поднялся на задние лапы, навис над плачущей девочкой, которая казалась совсем крошечной рядом с ним. Присмотревшись, Захария с ужасом поняла, что перед ней был не самец. Это была разъярённая медведица, которая вывела трёх своих маленьких медвежат из берлоги.

Медведя Захария легко могла заставить остолбенеть с помощью особого наговора, а вот на испуганную медведицу наговор не подействует. Почуяв опасность, медведица будет защищать детёнышей до последней капли крови. Погибнет сама, но не даст их в обиду. Материнский инстинкт у диких зверей развит лучше, чем у некоторых женщин. Захария знала об этом и судорожно думала, что ей предпринять, чтобы спасти девчонку от гибели.

Медведица громко зарычала и уже приготовилась схватить Июлию зубами, но тут Захария закричала, да так пронзительно, что, казалось, весь лес зазвенел от её голоса. Медведица замерла, медвежата испуганно прижались друг к дружке за её спиной. А Захария в несколько прыжков преодолела расстояние, отделявшее её от Июлии, и загородила девочку своим телом.

Медведица со страшным рёвом впилась зубами в плечо старухи, едва не разорвав ей шею. Тёмное платье Захарии тут же насквозь пропиталось кровью. Но она словно не почувствовала боли. Не издав ни единого звука, она вцепилась руками в мощную шею противницы и изо всех сил сдавила её своими худыми, крючковатыми пальцами.

Медведица стала драть когтями спину старухи, но она даже не дёрнулась. Длинная, жёсткая шерсть колола ей лицо, не давала дышать, но Захария сдавливала пальцы всё сильнее. Откуда и взялась в её дряхлом теле такая нечеловеческая силища? Когда медведица, захрипев от удушья, разжала зубы, Захария взглянула в её карие глаза и прокричала:

– Смотри не на меня, а в лес, чуй не кровь, а запах первых трав. Обуздаю твой гнев, твой звериный норов, заворожу взглядом своим, своим голосом, своим наговором. Ступай, медведица, прочь, уводи за собой в лес своих медвежат, а моё дитя мне оставь! Я своей дорогой уйду.

После этого Захария разжала свою хватку и медведица отпрянула от неё, заревела тревожно, развернулась и побежала в чащу, и маленькие медвежата неуклюже устремились за матерью. Захария судорожно вздохнула, обернулась к плачущей Июлии. Девочка всё это время лежала, прижавшись лицом к земле, и всхлипывала. От испуга её сильно трясло. Захария подняла девочку, отряхнула от налипшей хвои её голые ноги, а потом крепко прижала к груди и стала качать из стороны в сторону.

– Ой, лю-лю,

Моё дитятко,

Спи-тко, усни.

Да покрепче засыпай.

Засыпай, засыпай, глаз не открывай.

Все ласточки спят,

И касаточки спят,

Куницы все спят,

И лисицы все спят,

Все тебе, дитятко,

Спать велят.

Засыпай, засыпай, глаз не открывай.

Для чего, зачем

Дитятку спать?

Чтобы страх твой страшный,

Злоба злобная, горечь горькая –

Всё ушло из тебя…

Захария пела до тех пор, пока ребёнок в её объятиях не перестал всхлипывать. Потом она поднялась с земли, взяла спящую девочку на руки и понесла её к избушке. Корзинка с травами осталась лежать на земле. В тот момент Баба Яга думала лишь об Июлии, ей было безразлично, что собранные травы завтра уже потеряют свою силу…

* * *

– А я была уверена в том, что ты всё позабыла, – сказала Захария, глядя в улыбающееся, светящееся нежностью и любовью, лицо Июлии, – я для того и усыпила тебя тогда в лесу, чтобы ты проснулась и решила, что всё это был сон.

– А я так и думала долгое время, – ответила Июлия, – а потом увидела на твоём плече шрам от зубов медведицы и поняла, что всё это было наяву, а не во сне. Ты меня тогда ценой своей жизни спасла. Не каждая мать на такое способна…

Лицо Июлии вдруг стало грустным, она отвела взгляд в сторону.

– Это не ты меня у матери отняла, бабушка. Она сама меня бросила, унесла в лес, оставила там, думая, что я, беспомощный младенец, ей беды приношу своим родимым пятном… Будь мой ребёнок каким угодно, я бы всё равно его не оставила, – тихо проговорила Июлия. – А матери я и сейчас не нужна. Вот так.

Она коснулась пальцами тёмного пятна на своей щеке, и Захария не нашлась, что ответить. Немного помолчав, Июлия взглянула в лицо старухе, в глазах её снова загорелись огоньки, и она заговорила:

– А тогда, на пруду… Помнишь, бабушка? Мне лет пять было, я плавать не умела. Пока ты стирала мои платья, я нашла старое гнилое бревно и уплыла, держась за него, на середину реки. Помнишь, что было потом?

Июлия положила свою ладонь на сухую, сморщенную руку Захарии. Та кивнула, и губы её дрогнули в едва заметной улыбке.

– Бревно на середине пруда развалилось, и я чуть не утонула! Если бы не ты, бабушка, меня бы здесь не было. Ты спасла меня и тогда. До сих пор понять не могу, как ты плавала со своим жутким горбом.

Июлия и Захария посмотрели друг на друга, и внезапно обе расхохотались.

– Из-за тебя, такой озорной поганки, я тогда с десяток пиявок с себя сняла, – сквозь смех проговорила Захария.

– А я до сих пор помню вкус той озёрной воды, так сильно я её наглоталась, – вытирая слёзы, ответила Июлия.

Насмеявшись, они снова замолчали на какое-то время. А потом Июлия снова заговорила.

– А как на меня напали змеи, помнишь? Ты тогда без тени сомнения бросилась ко мне и схватила двух за шеи голыми руками. Я, наверное, так не смогла бы, я змей до ужаса боюсь!

– Смогла бы, – уверенно сказала старуха, – если бы Сашеньке угрожала опасность, ты бы ещё не то смогла.

– Да, – ответила Июлия, и лицо её просияло, – да! Потому что я люблю его.

Она заглянула в лицо Захарии и широко улыбнулась.

– И ты смогла, потому что любишь меня.

– Да нет же, – неуверенно пробубнила старуха.

– Да! Любишь! – воскликнула Июлия.

Она вскочила с лавки и закружилась по комнате.

– Ты всё время делала так, как делают люди, чьё сердце наполнено любовью, – пропела Июлия.

Она склонилась к Захарии и крепко обняла её, поцеловала в морщинистую щёку.

– Ты меня любишь, бабушка. Всегда любила, а теперь – ещё сильнее любишь. И Егора любишь, и Сашеньку нашего. Может быть, и было время, когда всё внутри тебя было чёрным-пречёрным, но теперь-то вся чернота из тебя ушла. Ты вся светлая стала.

Июлия заглянула в грустные глаза Захарии и нахмурилась.

– Ну же, скажи, что ты меня любишь!

Старуха сидела перед ней такая растерянная, такая поникшая, что Июлия на миг растерялась. Такой Захарию она никогда в жизни не видела. Она взяла её за руки и крепко сжала их.

– Люблю, – тихо проговорила Захария, и из глаз её капнули на тёмное платье две крошечные слезинки.

– Ну вот! – радостно воскликнула Июлия. – Теперь уйдет твоё проклятье!

– Не уйдёт, – ответила Захария, и голос её прозвучал совсем тоскливо.

Улыбка сошла с лица Июлии, и откуда-то изнутри на неё навалилась странная, давящая на сердце тяжесть.

– Как это не снимется? Ты же говорила, что материнское проклятье будет действовать до тех пор, пока твоя душа не наполнится светом и любовью.

Лицо Захарии побледнело и вмиг осунулось. Она не смотрела на Июлию, но чувствовала её огромное разочарование. Сашенька проснулся и закряхтел в своей колыбели. Захария поднялась с лавки и направилась к двери, тяжело дыша.

– Иди к ребёнку. Кормить уж пора, – проворчала она.

– Бабушка! – строго окликнула её Июлия.

Старуха замерла на месте, вцепившись в дверную ручку.

– Бабушка! Говори, не томи, – повторила Июлия. – Опять твои тайны?

Июлия подошла к старухе и положила ладонь на её плечо.

– Я тебе и вправду не всё тогда сказала, – проговорила старуха хриплым голосом. – Проклятье никогда не снимается просто так, оно не может раствориться само по себе в воздухе. Я могу только передать его, да не каждому, а тому, кто согласится его забрать. Но тем самым я погублю этого человека, сама понимаешь… Вот так-то, Июлия. Больше у меня перед тобой никаких тайн нет.

– То есть… – ошеломлённо прошептала Июлия и осеклась.

Захария кивнула.

– Главное моё наказание не само проклятье, а возможность его снять. Ведь забрать проклятье может лишь тот, кто меня любит. А это только ты. Тебе я никогда не позволю сделать это, – сказала она.

Сашенька заплакал, требуя материнского внимания, и Июлия медленно подошла к колыбели.

– Постой, не уходи. Мы что-нибудь придумаем, бабушка, – сказала она.

– Нечего тут придумывать, – ответила Захария и улыбнулась, – я, сказать по правде, попрощаться приходила, провести один из своих последних дней с вами: с тобой, с Сашенькой. И знаешь, это был очень хороший день.

– Бабушка, – всхлипнула Июлия, прижимая плачущего ребёнка к груди, – прошу, не уходи! Останься с нами! Я обязательно что-нибудь придумаю!

Но Захария уже вышла на улицу и прикрыла за собой дверь. Яркий солнечный свет на несколько секунд ослепил её, от него снова защипало глаза, и слёзы тут же покатились по морщинистым щекам старухи. Весь путь до леса Захария плакала, и эти слезы, как живительная влага, приносили ей облегчение.

Подойдя к своей избушке, Захария осмотрелась: всё вокруг было так, как и всегда, но при этом что-то безвозвратно изменилось. Это изменилась она сама. Захария знала, что Июлия этого так просто не оставит. Завтра же она прибежит к ней и будет готова пожертвовать собой ради неё. У Июлии светлая душа, она не успокоится, пока не поможет ей. Захария не могла допустить такой жертвы, поэтому по пути в лесную чащу она приняла твёрдое решение.

В последний раз осмотрев свои владения, она поднялась на высокое крыльцо, вошла в избушку и затопила печь. Взяв Уголька на руки, она поцеловала его в чёрный нос и проговорила:

– Тебе, животинка, я тоже должна сказать, что ты дорог мне, люблю я тебя всей своей никчемной душонкой. Столько лет ты со мною рядом! Ты мой самый верный друг. Как бы мне ни было одиноко и тоскливо, ты каждую ночь сворачивался клубочком у меня под боком. И от твоего живого тепла мне становилось легче. Спасибо тебе за всё!

После этих слов Захария вынесла кота из избы и посадила на крыльцо. Кот зевнул и выгнул дугой худую, облезлую спину.

Плотно притворив за собой дверь, Захария закрыла вьюшку у печи, и дым тут же повалил в избу. Она сняла с себя накидку и аккуратно повесила её на ржавый гвоздь возле двери. Подойдя к столу, она стряхнула с него крошки, поправила взборовлённый половик на полу и подошла к лавке. Аккуратно расстелив на ней чистую простыню, Захария легла на бок и закрыла глаза. Дым быстро заполнял тесную избу, стелился плотным облаком по полу, проникал во все углы и щели. Но Захария не видела этого, она уже крепко спала…

* * *

Захария спала.

Поэтому она не могла видеть, как дверь избушки внезапно распахнулась, словно от сильного порыва ветра, и внутрь вошёл чёрный кот. Он мяукнул хриплым голосом, и огонь в печи вспыхнул яркими искрами. Кот подошёл к своей старой хозяйке и запрыгнул на лавку. Но он не стал, как обычно, сворачиваться клубочком у неё под боком. Вместо этого он запрыгнул прямо на неё и стал лизать шершавым языком морщинистые щёки.

Пламя в печи вновь ярко вспыхнуло, угли в раскалённом чреве громко затрещали, и в клубах тёмного дыма появился силуэт женщины. Она была невесомая, прозрачная, наполненная огненным сиянием. Женщина медленно поплыла по воздуху к Захарии, лежащей на лавке, коснулась прозрачной ладонью её седых волос и сказала:

– Ты свободна, дочка. Наконец-то ты свободна.

Наклонившись к спокойному лицу спящей Захарии, женщина поцеловала её, и морщины на лице старухи стали расправляться, разглаживаться. Кожа её стала молодой, гладкой и упругой. Женщина погладила чёрного кота, положившего голову на плечо своей хозяйки, и тот слабо мяукнул в ответ и закрыл глаза навсегда.

– Нам пора уходить, Уголёк, теперь Захария сможет начать всё с начала, ты забрал её проклятье, – проговорила женщина. – Спасибо, что все эти годы следил за ней и помогал ей вместо меня.

После этих слов женщина поплыла в сторону двери. Тело кота осталось неподвижным, но его прозрачный дух тут же спрыгнул на пол и побежал следом за женщиной. Когда они проходили мимо печи, пламя в ней тут же потухло, а дым, наполняющий избушку, рассеялся. Сквозь открытую дверь внутрь постепенно проникал свежий вечерний воздух. Женщина остановилась на пороге, обернулась в последний раз, улыбнулась грустной улыбкой.

– Теперь ты и сама знаешь, Захария, что добро всегда побеждает. Учи этому других, дари им свою любовь и свой свет.

Женщина взяла на руки чёрного кота, и они тут же растаяли в воздухе, смешались с прохладным лесным воздухом и туманом, который тянулся к избушке из лесной чащи…

* * *

– Где ты его взяла такого тщедушного? – удивлённо воскликнула Захария.

Она склонилась над ребёнком. Её густые светлые косы свесились к полу. Ребёнок был таким крошечным, что, казалось, мог целиком поместиться на её ладони. Он был слишком слаб и не шевелился, но он был жив, и это уже было похоже на чудо.

– Арсений-рыбак его на озере нашёл. Говорит, иду, а в зарослях рогоза пищит кто-то. Думал, мышь, посмотрел, а это вот что! – Июлия округлила глаза от страха. – Я думала, что не донесу его до тебя живым, но, кажется, этот парнишка уж очень жить хочет.

– Растапливай скорее печь, Июлия, медлить нельзя, – скомандовала Захария, – а то, боюсь, можем не успеть его запечь.

Укутав ребёнка в тёплое одеяльце, Захария принялась замешивать ржаное тесто. Когда тесто было готово, она занялась травами. Движения её были быстрыми, умелыми. Тонкие красивые руки сновали туда-сюда.

Положив обёрнутого в тесто ребёнка на хлебную лопату, Захария поставила её в печь и присела рядом на лавку. Переведя дух, она закрыла глаза и тихо запела. Июлия не мешала. Она молча села на пол и смотрела на Захарию.

Перед ней была уже вовсе не та безобразная старуха, которая вырастила её. Теперь у Июлии язык не поворачивался называть её бабушкой. Захария была ещё молода и очень красива.

Это было похоже на чудо, но придя в её избушку на следующий день после их последнего разговора, Июлия с удивлением обнаружила, что бабушки Захарии там нет. На лавке лежала она – молодая, красивая девушка с длинными светлыми косами. Кожа на её лице была очень бледной, но молодой и упругой, тело – тонким и стройным. Горб со спины исчез, будто его и не бывало. Девушка лежала неподвижно, и на её груди покоился Уголек.

– Захария? – испуганно позвала Июлия и, дотронувшись до мёртвого кота, в ужасе отдёрнула руку.

Девушка встрепенулась, её длинные ресницы задрожали. Открыв глаза, она удивлённо обвела взглядом избушку.

– Я что, не умерла? – разочарованно спросила она.

– Баба Яга умерла, а ты, Захария, жива, – ответила Июлия.

Захария молчала. Несколько минут она непонимающим взглядом смотрела на Июлию. А Июлия, в свою очередь, смотрела на Захарию и не узнавала в прекрасной девушке старуху, с которой прожила двадцать лет. В ней изменилось всё. Только глаза остались прежними, ярко-синими.

– Твоё проклятье снято, – наконец прошептала Июлия и, взяв мёртвого кота, аккуратно переложила его с девушки на лавку, – Уголёк помог тебе избавиться от него.

– Уголёк? – жалобно всхлипнула Захария и встала с лавки, не сводя глаз с бездыханного тела кота. – Но я же запирала дверь…

Тут внезапно голос её прервался. Она стала ощупывать руками своё лицо, плечи, потом провела ладонями по рукам, волосам.

– Как же это так? Я спала и ничего не почувствовала! – воскликнула она, рассматривая свои косы, которые были теперь не седого, а тёплого, пшеничного цвета. – Неужели и вправду проклятье снято?

Захария ахала от удивления, и Июлия рассмеялась, глядя на неё.

– Это ты, Захария! Ты настоящая! Ты теперь свободна! – радостно повторила Июлия.

– Не может быть, я не верю, – прошептала девушка.

Склонившись к коту, она обняла его худое тело руками и прижалась мокрой от слёз щекой к его острой морде.

Захария долго так сидела, не выпуская кота из рук. Июлия успела приготовить кашу и прибрать в избе. Она накормила Захарию, а потом они вместе похоронили Уголька в лесу, положив на его могилу большой камень. После, сидя в избушке, Июлия внимательно смотрела в задумчивое, печальное лицо Захарии.

– Пойдём со мной? Поселишься в деревне. Не хочешь жить с нами – подыщем тебе отдельный домик. Что тебе делать в лесу? Ты теперь молодая, здоровая, красивая.

Захария подняла голову и растерянно посмотрела на Июлию.

– Я пока не знаю, что буду делать, но я точно знаю одно – я останусь в лесу, Июлия. Это мой дом. Я же как одна из этих елей – крепко ухватилась корнями за здешнюю землю, приросла к ней, – тихо сказала Захария.

Июлия не стала спорить, она знала, что спорить бесполезно.

* * *

И вот теперь Захария сидела возле печи и ждала, когда печь вдохнёт жизнь и наполнит силой очередное дитя. Лицо её было светлым и слегка взволнованным. Когда мальчик в печи закричал тонким голоском, Захария вздрогнула, прижала руки к груди, улыбнулась.

– Пекись-пекись, дитя, да не перепекись. Дыши пуще жаром, печка-матушка! – прошептала она.

Крик младенца стих, и вскоре Захария аккуратно вынула лопату из печи и положила её на стол.

– Печь больше не говорит со мной голосом моей матери, но в ней остались прежние силы, – проговорила Захария, склонившись над мальчиком, завёрнутым в ржаное тесто.

– Это не печь, это твои силы, Захария, – произнесла Июлия, – ты исцеляешь, помогаешь. Это всё ты. Печь лишь отдаёт ребёнку своё тепло.

Июлия обняла Захарию за плечи, и они вместе стояли над спящим младенцем, как две подруги, две сестры.

– Что будем делать с мальчиком, когда он окрепнет? – спросила Июлия, когда Захария начала освобождать ребёнка от теста. – Я слышала, в посёлке, в трёх часах ходьбы от деревни, открылся приют для сироток.

Захария строго взглянул на Июлию, и в огоньках, которые сверкнули в синих глазах, Июлия вдруг отчётливо узнала свою бабушку, своенравную Бабу Ягу.

– Дитя это со мною останется. Буду его растить. А потом, если захочет, уйдёт в деревню, к людям. Как ты… – Захария, замолчала, задумчиво уставилась в окно, а потом добавила. – Август нынче? Вот Августом его и назову.

Июлия удивлённо округлила глаза, а потом широко улыбнулась, но Захария не видела её улыбки, она была занята младенцем, которого нужно было обмыть, запеленать и накормить.

Позже, когда чистый и сытый мальчик уснул, Захария вышла на крыльцо, чтобы проводить Июлию.

– Я попрошу Егора, он смастерит тебе колыбель для Августа. И, если помощь какая будет нужна – зови, я сразу прибегу.

Захария улыбнулась и крепко обняла Июлию на прощание.

– Как же я рада, что ты у меня есть!

Сказав это, она почувствовала, как внутри разливается благодатное тепло. Свет и любовь, оказывается, всегда были в ней, просто однажды она спрятала их, похоронила глубоко внутри, чтобы навсегда забыть о том, какая она на самом деле. И вот свет и любовь прорвались наружу и расцвели в душе Захарии яркими, благоухающими цветами.

Когда Июлия ушла, Захария вернулась в дом и, склонившись над крошечным, спящим мальчиком, прошептала ему на ухо:

– Как же я рада, что ты у меня появился, сынок…

Закатное солнце бросило свои оранжевые лучи в окно избушки и ласково погладило мягким светом пшеничные косы Захарии, а потом коснулось нежным поцелуем крошечного личика мальчика.

Эпилог

Спустя пятьдесят лет люди позабыли о том, что далеко, в дремучем лесу, в тёмной чаще леса когда-то жила страшная, горбатая Баба Яга, которая воровала новорождённых, жарила их в печи и ела. Все эти истории превратились в обычные сказки, которые старики рассказывали своим внукам, чтобы отвадить их бегать без спросу в лес.

Зато люди хорошо помнили о том, что жила когда-то в том лесу знахарка Захария, которая выхаживала слабых и недоношенных детей в печи. И было у знахарки Захарии девять детей. Все её дети были неродными: подброшенные нерадивыми матерями, покинутые злыми родителями, больные и несчастные. Всех их выходила, выкормила и вырастила Захария.

Живут дети Захарии теперь по разным деревням и посёлкам, работают, содержат семьи – у каждого своя жизнь и свой особый путь. Но раз в году они откладывают все дела и приходят в лес, в тёмную чащу, на то место, где раньше стояла избушка Захарии.

Теперь уж от этой избушки остались одни гнилые бревна, вся она развалилась, сгнила. Но это место по-прежнему дорого и памятно тем девяти людям, которые росли и взрослели здесь. Каждый год они собираются вместе, обнимают друг друга, как самые родные братья и сестры, рассказывают друг другу новости, льют светлые слёзы по матери, вспоминают общее детство и благодарят Захарию за то, что она подарила им жизнь.

Но Захария подарила им, своим девятерым детям, гораздо больше – она подарила им всю свою любовь и весь свой свет. И этот свет больше не погаснет, он всегда будет согревать их сердца…

Веста, дочь медведя

Глава 1

Любаша

Любаша думала, что умирает. Она даже надеялась на это. Лёжа на земле, она чувствовала, что не может пошевелиться. Тело пронизывала боль. Казалось, у боли не было начала и не будет конца. То, что с ней случилось, походило на страшный сон.

Она лежала, уткнувшись лбом в острые камни, и прокручивала в голове снова и снова: вот она выходит из избы с ивовым коробом за плечами. В коробе молоко и хлеб для братьев-пастухов. Вот она идёт знакомой тропой через перелесок к полю, где овец расположили на ночное. Вот за спиной слышит треск ломаемых сучьев, оглядывается и видит, что на неё надвигается что-то тёмное. Любаша кричит, но крик её быстро обрывается, и она падает на землю под чьим-то натиском. А дальше – темнота. Словно большими железными ножницами вырезали этот кусок памяти из Любашиной головы. Будто она сама и вырезала.

Любаша не хотела вспоминать о том, что произошло с ней. Но помнила, что должна принести братьям, ночующим в поле, ужин. Поднявшись с земли, она почувствовала, как по голым ногам течёт что-то тёплое. Опустив платье, Любаша нагнулась, чтобы поднять с земли короб. Глиняный кувшин опрокинулся, молоко залило весь хлеб. Содержимое короба теперь было похоже на кашу. Братья будут ругаться. Любаша вздохнула и поплелась обратно домой.

Ещё несколько минут назад Любаша думала, что умирает, но она ошиблась. Может, лучше было бы, если бы она и вправду умерла?..

* * *

– Любаша, ты нас голодом зауморить хочешь? – закричал Александр, издалека увидевший красное платье сестры.

Любаша подошла к костру, сняла короб, отдала братьям кувшин с молоком и два каравая. Присела у костра ждать, пока те поужинают.

– Где бродишь? – буркнул Пётр.

– В перелеске упала, всё молоко разлила на хлеб. Пришлось возвращаться, другое лить.

– Растяпа. Под ноги смотреть не учили тебя? – Пётр покосился на сестру, и только сейчас заметил ссадину у неё на руке. – А это у тебя откуда?

– Упала, говорю же… – Любаша побледнев, отвела взгляд. – О камень ударилась.

Пётр ещё что-то хотел спросить у сестры, но тут вмешался Александр со своими шутками. Затараторил о том, что много кваса Любаша вечером выпила, вот ноги и заплетаются.

* * *

Вернувшись домой, Любаша прошмыгнула в комнату, где спала вместе с бабушкой, их кровати стояли друг против друга. Любаша поправила на старушке одеяло, и та причмокнула беззубой челюстью во сне. Сняв сарафан, Любаша в одной рубахе легла на кровать, подтянула к груди длинные ноги и зажмурилась.

«Рассказать всё отцу с матерью? Выпорют. Да и как такое скажешь – стыдно!» – думала она.

Отец ей уже женихов подыскивал, а теперь – какие женихи, когда такое случилось…

* * *

На следующий день на покосе Любаша работала, как обычно, косила наравне с мужчинами. Вот только была очень бледна, это все заметили. Когда на обеде к ней подошла Анька, её лучшая подруга, Любаша с ней почти не говорила, отворачивалась в сторону.

– Да что с тобой, Любашка? – обиженно спросила Анька. – Заболела ты, что ли?

Любаша покачала головой и закусила губу, чтобы не разреветься. Знала бы Анька, какой позор с ней вчера случился, может, и разговаривать бы с ней вовсе не стала. Любаша чувствовала, что от подруг её сейчас отделяет огромная стена. Они-то все такие, как прежде, а она – нет. Не сможет она больше беззаботно хохотать с ними, играть на пригорке за деревней, не сможет до изнеможения плясать на сельских сходках и гадать на суженого тоже не сможет. Безудержная тоска заполнила девичью душу. Скоро эта тоска вытеснит оттуда все остальные чувства…

Аньке надоело тормошить подругу, и она ушла, подсела в кружок к смеющимся девушкам. Любаша грустно вздохнула. Посмотрев по сторонам, она вдруг заметила пристальный взгляд. Мужчина сидел в тени дерева и смотрел на неё в упор. Несмотря на жару, он был одет во всё чёрное. Когда он взмахнул рукой, отгоняя от лица назойливую муху, на его пальце холодным блеском сверкнуло широкое кольцо.

Любаша знала, кто это. Она почувствовала, как щеки её заливает горячая краска, а к горлу подкатывает тошнота. Она отвернулась, собрала нетронутые лепёшки обратно в узелок, встала и побежала к ручью. Умывшись ледяной водой, Любаша села на землю, закрыла лицо руками и горько заплакала…

* * *

Шли дни. Никто не мог понять, что случилось с Любашей. В чём крылась причина того, что некогда весёлая и жизнерадостная девушка теперь ходила бледная, словно луна, тихая, словно тень? Этого не знали ни родители, ни подруги Любаши.

Физически она по-прежнему была крепка и здорова. Правда, ела мало и с неохотой, ссылаясь на отсутствие аппетита, но всю работу выполняла без единой придирки со стороны матери. Даже, наоборот, стала больше помогать по дому – мать, бывало, попросит её вычистить хлев, а окажется, что Любаша ещё вчера всё вычистила: и хлев, и курятник.

– Отдохнула бы ты денёк, доченька, зауморишь себя работой раньше времени, – причитала мать.

Но Любаше словно не сиделось на месте в последнее время. Сделав одно дело, она тут же бралась за другое – и так до самой ночи. Перемены в девушке были заметны. Она перестала выходить из дома, перестала гулять и болтать под окнами с подругами, даже с родными почти не говорила. Большие глаза её постоянно были наполнены тёмной грустью. А когда Любаша думала, что её никто не видит, эта грусть перерастала в самую настоящую тоску. Тогда на девушку было горько смотреть.

Мать, бывало, подойдёт к Любаше и долго, ласково гладит её по голове, как маленькую.

– Может на вечорку сегодня сходишь, Любаша? Анька на прошлой неделе снова подходила, про тебя спрашивала.

– Нет, маменька, не хочу, – отвечала Любаша и отворачивалась от матери.

Мать горестно вздыхала и уходила на кухню хлопотать по хозяйству. А вечером шептала мужу, когда тот ложился рядом с ней в постель:

– Поди влюбилася она? Вон, в Алёшку-соседа. В детстве-то они не разлей вода были! Тот в октябре женится, вот она и сохнет по нему, печалится…

– Вас, баб, не понять! Отстань, Матрёна, спать охота. Печалится-перепечалится!

Женщина грустно вздыхала, шептала в ночную темноту молитвы и искренне надеялась, что после того как Алёшка женится, дочкины слёзы наконец высохнут…

* * *

Осень пролетела быстро. Пришла зима. Любаша смотрела в маленькое оконце на хлопья снега, плавно кружащиеся в воздухе, и думала о том, что ещё вчера на землю упал первый жёлтый лист, а сейчас уже всё кругом покрыл снег.

Застелив постель, Любаша села и посмотрела на свой округлившийся живот. Совсем недавно она с ужасом поняла, что в её чреве растёт ребёнок. Ребёнок, зачатый в ночь, которую она хотела вырвать из памяти, в ночь, которая сломала её жизнь – переломила пополам, словно тонкую сухую веточку. Любаша часто задавалась вопросом: чем она провинилась, за что ей посланы такие страдания? Но ответов не находила.

Любаша так никому и не рассказала о том, что с ней случилось в лесу. Сначала она остро переживала свою боль, потом ей было нестерпимо стыдно, а позже, когда чувства притупились, она уже не могла выдавить из себя то, что крепко-накрепко заперла внутри себя…

Встав с постели, Любаша подошла к большому сундуку, в который маменька собирала её приданое, открыла тяжёлую крышку, достала оттуда кусок ситца, отрезала от него длинную, широкую полосу и, обмотав выпирающий живот, туго затянула ткань, завязала концы узлом.

– Любашка, поднеси горшок, раз уж ты тут, – прошепелявила бабушка, приподнимаясь на подушках.

Любаша вздрогнула, быстро натянула на себя исподнюю рубаху и испуганно оглянулась на старуху. Но та смотрела поверх Любашиной головы полуслепыми глазами и протягивала дрожащую руку в ожидании ночного горшка.

Любаша прижала ладонь к груди, в которой отчаянно громко билось сердце, достала из-под лавки горшок и подала его бабушке.

* * *

В один из морозных зимних дней к Любаше пришли сваты. Вот так просто – свалились как снег на голову, даже маменька ахнула от удивления. Потом выяснилось, что это отец заранее похлопотал, а дома предупредить забыл. Несколько дней назад он встретил в соседнем селе старого товарища и за очередной стопкой самогона выяснилось, что у обоих дети – на выданье.

Мужчина, уже сильно захмелевший к тому времени, решил, что хватит дочери сидеть на его шее – надо отдать её замуж, и всё тут. Да и с товарищем породниться семьями – святое дело.

Любаша за столом сидела бледная, молчаливая, на вопросы лишь кивала головой или растерянно пожимала плечами. Изредка она искоса поглядывала на парня, который даже не догадывался о том, что под просторным сарафаном Любаша прячет живот, который увеличивался в размерах день ото дня. Ей было жаль и себя, и парня, который тоже время от времени поглядывал на неё с любопытством.

– Немая у вас невеста, что ли? – не выдержав, спросил отец жениха. – Ни слова за весь обед не проронила!

– Скромная, – гордо сказал отец, подошёл к Любаше и положил широкую ладонь на её плечо, – это и хорошо. Слова поперёк мужу не скажет, всё стерпит. Такой и должна быть жена.

Любаша сглотнула комок, подступивший к горлу, встала и, извинившись, выбежала из кухни на улицу в одном платье. Забежав за хлев, она упала на колени, и её стошнило. Обтерев снегом лицо, Любаша посидела немного, вдыхая холодный воздух, а потом поднялась и медленно побрела к дому.

В голове была пустота – густой туман, в котором не было ни одной мысли. Ей бы уже всерьёз задуматься о том, что делать дальше, как выпутаться из клубка, в который спуталась вся её жизнь, но она всё время откладывала это на потом.

И вот, это «потом» наступило: свадьбу назначили на конец апреля.

* * *

Любаша собралась с духом, закусила губу и постучала Аньке в окно. Под конец зимы вдруг наступил лютый холод – маленькие окна Анькиного дома были сплошь разрисованы причудливыми морозными узорами. Между кудрявыми завитками на стекле Любаша увидела глаза подруги, высматривающей, кто к ней пожаловал. Увидев Любашу, улыбка на лице девушки сменилась разочарованной гримасой.

– Я думала, что это Петька, – сказала Анька, запуская в дом Любашу и облачко морозного пара вместе с ней, – батя нам разрешил вместе на вечорки ходить. Любашка! Ты же не знаешь! У нас с Петькой свадьба будет летом!

Любаша улыбнулась подруге, она уже позабыла, как весело и хорошо им дружилось, и сейчас воспоминания о прошлой жизни накатили на неё, заставив глаза наполниться слезами.

– Любаш, а ты чего плачешь? – изменившись в лице, спросила Анька.

Любаша покачала головой, вытерла слёзы.

– От счастья за тебя. Ну и ещё от того, что соскучилась сильно.

Анька обняла Любашу – так крепко, что обеим стало трудно дышать. Так они стояли несколько минут, пока с улицы в дом не зашёл отец Аньки и не гаркнул на них:

– Чего тут столпились? Места в избе больше нету, что ли?

Анька схватила Любашу за руку и потянула в свою комнату. Там, при свете тусклой лампадки подруги перешёптывались – Аньке много чего хотелось рассказать подруге. А когда пришёл черед Любаши рассказывать о себе, она повернулась к Аньке и сказала:

– После того что я тебе сейчас расскажу, ты, наверное, и знаться со мной не захочешь. Но я больше не могу так, Анька. Не могу в себе держать, тяжко мне. Хочу поделиться своей бедой.

– Бедой? – удивлённо выдохнула девушка и придвинулась ближе к Любаше. – Неужели ты из-за свадьбы так печалишься? Мне это… Мама сказывала, что тебя скоро замуж выдают.

Любаша скинула шаль и, уставившись в пол, подняла сарафан. Анька смотрела изумлённым взглядом на её перетянутый лоскутом ситца, уже сильно выпирающий живот.

– Это… чего это с тобой? Это… как? – казалось, Анька потеряла дар речи от увиденного.

Любаша опустила сарафан – тяжёлые складки алой ткани упали вниз. Она подняла с пола свою шаль, прижала ладони к пылающим щекам и заговорила сквозь слёзы:

– Я летом братьям ужин поздно относила, через перелесок шла…

– Ну, знаю, там все ходят, – подтвердила Анька, кивая головой.

– Он выскочил из кустов и на меня как накинется! Ну и… всё.

Любаша зарыдала, и Анька зарыдала вместе с ней. Услышав шум, в комнату заглянул отец Аньки и махнул рукой, увидев заплаканных подруг:

– Тьфу на вас, девки. То обнимаетесь счастливые, то ревёте. Кто вас разберёт, что у вас на уме!

Когда отец ушёл, Анька обняла Любашу за плечи.

– Кто это был, ты знаешь?

– Знаю, – глухо ответила Любаша.

– Кто же? – губы Аньки дрожали от страха, она боялась представить, что подобный ужас мог бы произойти с ней.

– Ярополк.

– Кто-кто? – глаза девушки округлились от удивления, – Ярополк, сын колдуна?

Любаша кивнула в ответ. Анька поднялась с лавки и стала мерить шагами комнатушку.

– Любаша, а ты не обозналась случаем? Ну, темно же было в лесу, да и испугалась ты сильно…

– Да разве можно не узнать Ярополка? Он же страшный как чудище, – в голосе Любаши звучала горечь.

Анька кивнула в ответ, покачала головой, потом поднесла ладонь к губам, видимо, ужаснувшись картине, которая предстала перед её глазами.

– Ты мне не веришь, – безнадежно прошептала Любаша, – вот видишь, Анька, даже ты мне не веришь… Что уж ждать от других? Никто бы мне не поверил. И сейчас никто не поверит, если расскажу.

Любаша резко поднялась с лавки и тут же почувствовала резкую боль. Она схватилась за живот и согнулась пополам.

– Любаша, милая, да что с тобой? – испуганно затараторила Анька. – Верю я тебе, верю! Тебя в детстве столько раз за мою вину пороли. Как я могу тебе не верить? Мы же подруги!

Любаша, почувствовав облегчение, выпрямилась и вытерла со лба испарину.

– Ладно, Анька, забудь. Всё равно мне теперь одна дорога – на Кузькин обрыв, – сказала она, и в голосе её не было ни одной эмоции, – живот уже, вон, совсем не утягивается…

Анька вздрогнула от слов Любаши. Кузькин обрыв давным-давно оброс дурной славой. Кто-нибудь всё время сводил там счёты с жизнью, бросаясь с высокого берега в реку.

Анька подошла к Любаше и снова крепко обняла её. Та положила голову на плечо подруге, закрыла глаза и попыталась представить, что всё как раньше и ничего плохого не случалось с ней. Но не смогла. Это плохое уже отравило всю её жизнь, всю её насквозь пропитало едкой горечью.

В коридоре вновь раздались грузные шаги, и в комнату Аньки вновь заглянул отец.

– Ну вот, наревелися, а теперича снова обнимаются, – мужчина захохотал, но никто из девушек не разделил его веселья, тогда он продолжил: – Анька, к тебе Пётр пришёл, топчется у ворот на морозе.

– Бегу! – быстро ответила Анька, соскочила с лавки и выглянула в окно. – И вправду стоит.

Лицо Аньки расплылось в счастливой улыбке, но она, устыдившись своего счастья, тут же снова нахмурила брови. Подойдя к Любаше, она зашептала ей на ухо:

– Ты про Ярополка-то лучше не говори никому, только опозоришься. Говорят, у колдуна Захара столько богатства в амбаре, что он всё равно сумеет сынка своего откупить. Да и боятся его, колдун как-никак, – Анька озабоченно нахмурилась.

Любаша кивала головой, внимательно слушая подругу. Она чувствовала, что тяжёлый камень упал с души, когда она поделилась своим горем, беда её даже будто немного уменьшилась. И ей хотелось верить, что Анька обязательно придумает, что ей теперь делать.

Анька и вправду думала, нетерпеливо кусая кончик указательного пальца. Потом остановилась перед Любашей.

– Про Кузькин обрыв ты забудь, Любаша. Вот что я тебе скажу… Я как-то подслушала разговор маменьки с тётей Дусей, её родной сестрицей. Так вот, та сказывала, что за деревней Торжки в северной стороне есть лес. В том лесу живёт ведьма, зовётся Марфа. Она, говорят, умеет всё. Может такое сотворить, что нам с тобой и не снилось! – Анька покраснела и, оглянувшись, зашептала ещё тише: – Тётя Дуся сказывала маменьке, что Оксанка, соседка её, ходила к Марфе от бремени нежеланного избавляться. Ты, Любашка, сходила бы к ней тоже…

– Хорошо, – покорно ответила Любаша и повязала шаль на голову.

На пороге она ещё раз крепко обняла Аньку, и та сказала ей на прощание:

– Если хочешь, я к Марфе с тобой схожу, вот только надо дождаться, пока снег сойдёт… Ты только не пропадай, Любаша, не пропадай, милая.

Любаша кивнула и долго смотрела вслед двум счастливым влюблённым, Аньке и Пете, идущим по сугробам, держась за руки, смотрела до тех пор, пока они не свернули на узкую тропку между домами.

Слова Аньки звучали в голове. Может и вправду ведьма Марфа сможет ей помочь? Ребёнок в животе словно услышал её мысли и сильно пнул ножкой. Любаша прижала руку в меховой варежке к животу. А вдруг он там такой же страшный, как Ярополк, – хромоногий и кривой? От этой мысли Любашу передёрнуло.

Слёзы катились из глаз девушки и многочисленными круглыми льдинками замерзали на ресницах, пока она шла по морозу домой. У ворот она слегка замешкалась, ей вдруг показалось, что кто-то смотрит ей в спину. Обернувшись, она увидела на конце тропинки тёмную фигуру. Колдун?..

Человек стоял неподвижно, Любаше вдруг стало так страшно, что она быстро прошмыгнула в ворота и крепко закрыла их за собой, с грохотом опустив щеколду на железные петли.

* * *

Весна разлилась по деревне мутными талыми водами, наполнила воздух ароматами влажной земли, обнажила грязные проталины, по которым с присущей им важностью прохаживались грачи.

Вскоре пасмурный март сменился солнечным апрелем, и в Любашином доме заторопились с последними приготовлениями к предстоящей свадьбе.

– Молодец, Любашка, поправилась к свадьбе, раздобрела за зиму – вон и живот, и бедра появилися, – как-то за обедом сказала мать.

Любаша так и замерла с ложкой в руке, на её щеках выступил пунцовый румянец.

– Ну-ну, чаво девку-то смущаешь! Вон зарделась вся! – отец погладил дочь по голове, желая приободрить её. – Но мать дело говорит, Любаша. Жена должна быть надёжной опорой мужу. Чем крупнее она будет, тем лучше. Так что вовремя ты в тело вошла, дочь. Ещё бы щеки пополнее да поалее, а то вся побледнела да осунулась без солнышка.

Любаша сидела, опустив голову, чувствуя, как ребёнок яростно пинает ножками под рёбра. Как ни старалась она туже затягивать живот, в последнее время он всё равно выпирал из-под платья. Вон и родители заметили, как её разнесло.

Кроме меняющейся фигуры, были и другие перемены. Любаша чувствовала, как с каждым днём ей всё тяжелее выполнять работу по дому. Она то и дело присаживалась, чтобы отдохнуть, а иногда живот начинал так сильно болеть, что Любаша сгибалась пополам и сжимала в кулаки складки длинного платья, чтобы не закричать от боли…

Когда земля просохла и покрылась свежей, сочной травой, а до свадьбы оставались считанные дни, Любаша собрала в узелок немного сухарей и ушла из дома задолго до рассвета. Когда мать заглянула в её комнатушку, чтобы разбудить заспавшуюся девушку, Любаша уже была на полпути к деревне Торжки…

* * *

Любаша шла по лесу очень медленно, часто останавливалась, иногда падала на колени, чтобы отдышаться, а потом снова поднималась. Идти было тяжело, живот стал словно каменный и тянул её вниз.

Она поняла, что рожает, когда боль скрутила тело с такой силой, что она не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться, только сжимала зубы и закусывала губы до крови. Боль была коварна – она зарождалась внизу живота, разрасталась вверх, опутывала прочными нитями всё внутри, а потом затягивала эти нити в единый тугой узел.

Ещё какое-то время Любаша ползла на коленях, на каждой схватке впиваясь ногтями в землю. А потом она поняла, что даже ползти уже не может – мощные потуги пригвоздили её к земле и тело пыталось изгнать из себя плод.

Пошёл дождь, и крупные холодные капли падали на разгорячённое Любашино лицо, охлаждая его, смывая солёный пот со лба. Любаша кричала, и крик её заглушал первый майский гром. Когда младенец появился на свет, она взяла его маленькое тельце, прижала к груди и без сил опустила голову на мокрую от дождя траву.

Это была девочка. Она не была похожа на Ярополка, наоборот, она была очень красивая. Любашино сердце замерло от страха: поначалу девочка лежала у неё на руках, словно мёртвая: тельце её было синим и обмякшим. Но потом она открыла маленький ротик и закричала – звонко, требовательно, как кричат новорождённые.

Любаша затаила дыхание, рассматривая маленькое круглое личико: вздёрнутый носик, кукольные губки, светлые брови и реснички. А потом она не выдержала и широко улыбнулась. Это её ребёнок, её доченька.

Всю беременность она была уверена в том, что никогда не сможет полюбить этого ребёнка, она ненавидела и себя, и его, хотела умереть вместе с ним, проклинала свою жизнь. Теперь же, держа на руках хрупкое, беззащитное, маленькое существо, Любаша поняла, что любит девочку всем сердцем. Нежность наполнила её пустую, почти высохшую от страданий душу, напитала её нежностью и благодатью. Любаша вздохнула глубоко и свободно, впервые за долгое время.

– Моя доченька… – прошептала она, и слёзы капнули на голое тельце ребёнка.

Сняв с себя рубаху, Любаша завернула в неё девочку и приложила её к груди. Ощущения эти были новы и удивительны, и сердце Любаши то и дело замирало в груди от переизбытка новых сильных материнских чувств.

Только когда дочка уснула, Любаша заметила, что всё вокруг в крови. Кровь не останавливалась, текла по ногам, и вместе с ней из Любаши вытекали последние силы, оставшиеся в её измученном теле.

Любаша чувствовала, как руки и ноги немеют, наливаются неподъёмной тяжестью, перед глазами стояла тьма, она догадывалась, что ещё немного, и эта тьма поглотит её, затянет в себя без остатка. Она сопротивлялась как могла, а потом в полнейшем изнеможении опустила голову на землю и залилась слезами.

– Прости меня, доченька! Я… Я не смогу сберечь тебя.

Вскоре слёзы на её щеках высохли, дыхание стало еле слышным, а потом и вовсе замерло. Веки потяжелели и опустились навсегда.

Любаша умерла.

Маленькая новорождённая девочка лежала рядом с мёртвой матерью и громко кричала. Когда её голосок совсем охрип, над ней вдруг склонился седовласый мужчина в тёмной одежде. Он поднёс руку к личику ребёнка, и на его мизинце блеснуло кольцо. Мужчина быстрым движением распеленал младенца, взял на руки и произнёс разочарованно:

– Девочка…

Разочарованно вздохнув, мужчина на несколько мгновений прижал младенца к своей груди. Ребёнок, почувствовав тепло, перестал кричать и лишь жалобно всхлипывал время от времени.

Мужчина посмотрел на Любашу, и на его лице появилась брезгливая гримаса. Он небрежно положил ребёнка рядом с мёртвой матерью и, резко развернувшись, уже собирался уйти прочь, но внезапно тишину леса нарушил страшный рёв. Мужчина вздрогнул и обернулся: прямо на него из чащи, ломая кусты и деревья на своём пути, шёл зверь – огромный, как гора. Это был бурый медведь.

Он поднялся перед мужчиной на задние лапы, и очередной громоподобный рык вырвался из его пасти. Мужчина снова поднял с земли плачущее дитя и протянул его зверю. Во взгляде его не было ни капли страха, а на лице застыло суровое выражение.

– На вот. Отменный ужин тебе будет, косолапый. Или хочешь всю ночь хрустеть моими старыми костями?

Медведь обнюхал младенца, шумно втягивая круглыми ноздрями воздух, посмотрел на мужчину, а потом взял в зубы маленькое, тщедушное тельце и пошёл прочь со своей добычей…

Глава 2

Ярополк

Ярополк смотрел, как над тёмным лесом, что виднелся на горизонте, занималась заря. Сначала над вершинами елей, стоявших плотной стеной, появилась тонкая оранжевая полоска. Полупрозрачная и дрожащая, она с каждой минутой набирала силу и цвет, становилась полнее, ярче. Оранжевый цвет сменялся розовым, а розовый постепенно переходил в алый – природа так умело смешивала краски, словно это было не небо вовсе, а гигантская палитра.

Ярополк не любил зарю. Было в этих коротких минутах солнечного восхода какое-то завораживающее колдовство, гораздо более сильное, чем то, которым владел его отец. Колдовство, обнажающее правду.

Ярополк мог представлять себя обычным человеком, пока миром правила ночная тьма. Тьма скрывала его уродство: кривое, непропорциональное тело, несоразмерно короткую и из-за того сильно хромающую правую ногу, перекошенное застывшей судорогой лицо. Когда же солнце показывалось из-за леса, разгоняя остатки ночного мрака, Ярополк чувствовал нечто вроде разочарования. Он вновь становился самим собой – жалким и уродливым калекой.

Ярополк отвернулся от окна и вернулся к своим мрачным мыслям.

– У неё родилась дочь! – кричал накануне на Ярополка отец, вернувшись из леса.

Ярополк весь сжался тогда, чувствуя, что отец, несмотря на усталость, может поколотить его.

– Мне нужен был внук! Внук! Я просил тебя о сыне, но ты даже эту просьбу не можешь выполнить! Слабак! – в голосе колдуна прозвучала ненависть, так хорошо знакомая Ярополку, а на его лице отразилась вековая усталость.

Ярополк напрягся всем телом, сжал кулаки. Как же он мечтал в такие минуты плюнуть отцу в лицо, сжать кривыми пальцами его шею и сдавить её до хруста позвонков. Ярополк ненавидел отца. Сколько он себя помнил, отец всё время бил и унижал его. Самое подлое – бить и унижать того, кто никогда не сможет дать отпор. Разве мог горбатый, хромоногий мальчик-калека защитить себя от взрослого, крепкого мужчины?..

Мать Ярополка умерла очень давно, когда Ярополку не было и года. Он не мог помнить её, но в его голове жил образ, который он сам себе придумал: волнистые светлые локоны, щекочущие лицо, нежные тёплые руки, обнимающие его, лечащие любую боль, добрая, открытая улыбка и взгляд, наполненный любовью.

Почему она умерла? Ярополк не ведал этого. Но он был уверен, что, если бы она была рядом, ему бы легче жилось. Отец почти не обращал на мальчика внимания и бил за любой проступок. Наверняка, мать жалела бы его, говорила с ним, целовала бы его заплаканные щёки…

Ярополк вырос и, несмотря на физические недостатки, сила его тоже выросла. Он с лёгкостью рубил деревья, в одиночку носил тяжёлые бревна, ставил срубы и считался в деревне хорошим мастером. Не вырос лишь характер Ярополка. Отец по-прежнему называл его слабаком, а Ярополк тайно плакал от обиды.

К людям Ярополк был добр, в работе бескорыстно помогал всем, кто попросит, никому не отказывал. И люди его любили: мужики звали Ярополка на все свои сходки, которые начинались общим делом, а заканчивались общей попойкой. Ярополк пить не пил, но пьяных мужчин не оставлял – всех разносил поочерёдно по домам. За это жены мужиков Ярополка жалели и всегда угощали парня свежими булками и пирогами.

Не было добрее человека в деревне, чем кривой и хромоногий Ярополк. Всё изменилось тогда, когда в один из зимних дней отец приказал Ярополку найти невесту.

– Я уже стар, я не смогу жить вечно. Поэтому мне нужен внук, которому я смог бы передать свой дар и свою силу, – строго сказал колдун, рассматривая массивное кольцо на руке и отпивая из кубка горькую полынную настойку. – Деревня у нас большая, девушек полно, выбирай.

– Да кто же из них посмотрит на меня, отец?

– На тебя-то никто, – зло усмехнулся отец, – а вот на богатства мои многие могут позариться.

Ярополк кивнул в ответ и отвернулся от отца, чувствуя, как жгучая краска стыда заливает его лицо. Ночью он попытался представить то, что никогда раньше не смел представлять – себя рядом с девушкой.

Каково это – касаться нежного лица, целовать алые губы, обнимать за широкую талию? От этих мыслей голова у Ярополка пошла кругом, ладони вспотели, а тело наполнилось приятным томлением.

А если и вправду отец найдёт ему невесту? Это значит, что Ярополк наконец-то заживёт собственной жизнью, избавится от ненавистного гнёта, который огромным камнем тянул его на дно. От этих мыслей сладкое предчувствие затрепетало в груди калеки. Это была надежда на призрачное счастье.

* * *

По весне Захар с Ярополком стали ходить свататься то к одной девушке, то к другой, но никто из родителей не давал согласия на брак с калекой. Одни боялись отдавать дочерей за уродца – какие дети могли родиться у такого отца? Страшно представить! Других пугало само родство с колдуном – это же на всю оставшуюся жизнь можно позабыть о покое. Чуть что не по нему, вмиг порчу наведёт!

Захар получал отказы и злился, часто пил полынную настойку. Всё яростнее он выплёскивал свой гнев на сына, всё беспощаднее издевался над ним. Ярополк терпел, он не терял надежды на то, что удача всё же улыбнётся ему и что отец какой-нибудь девушки, пусть самой неприметной, однажды согласится на свадьбу.

В безуспешных попытках найти Ярополку невесту прошла весна. Наступил июнь, но летнее тепло не смягчило безжалостное сердце колдуна, скорее наоборот, постоянно подогревало его злобу, обращённую к сыну.

В один из летних вечеров Захар разошёлся и поколотил сына так сильно, что тот едва выполз из дома. Поднявшись на улице на ноги, Ярополк кое-как добрался до сарая и спрятался за ним, прислонившись спиной к шершавым доскам. Всматриваясь в густую вечернюю темноту, Ярополк сплюнул кровавое месиво, наполнившее рот, потрогал дрожащими пальцами распухшее от ударов лицо.

Не разбирая дороги, Ярополк побежал прочь от дома. Он бежал до тех пор, пока не упал лицом вниз, уткнувшись носом во влажный, мягкий мох. Сколько он так пролежал, всхлипывая от обиды и боли? Час? Два? Его закусывали комары, но он не чувствовал ничего, его тело, напитанное болью, не реагировало больше ни на что.

И тут внезапно он услышал шелест быстрых шагов: мимо него по тропке через перелесок кто-то шёл. Ярополк поднял мокрое от слёз лицо с налипшим на него мусором, сухими листьями и кусочками мха, и увидел, как в темноте между деревьями мелькнул силуэт девушки – красный сарафан, белая рубашка и длинная коса за спиной.

Несколько мгновений Ярополк смотрел на тонкую фигурку, а потом злобно прошептал в темноту:

– Невесту, говоришь, нужно найти? Внука, говоришь, нужно родить? Получай же своего внука, отец!

Он поднялся с земли и хромая побежал за девушкой. Догнав её в несколько больших прыжков, он повалил её на землю. Что произошло потом – этого Ярополк и сам не мог понять, будто обжигающий, яркий огонь загорелся у него в груди и быстро распространил своё пламя на всё тело, обжёг нутро.

Ярополк действовал инстинктивно, а потом отпрянул от девушки, устыдившись самого себя. Взглянув в красивое, мертвенно-бледное лицо своей жертвы, он вдруг подумал, что она мертва.

«А вдруг и вправду умерла от страха?» – подумал Ярополк, и по телу его пробежала холодная волна ужаса.

Он отполз в сторону, поднялся на ноги и хромая быстро скрылся между деревьями. Поначалу он решил убежать и какое-то время нёсся вперёд, не разбирая дороги. Но бледное лицо девушки стояло перед глазами, как навязчивое видение, и он повернул назад. Вернувшись к месту своего преступления, он неподвижно замер за кустами, увидев, что девушка уже поднялась с земли.

Накинув короб на плечи, она пошла туда, откуда пришла. А Ярополк вздохнул облегчённо. Он узнал её – это была Любаша, молоденькая, смешливая девчонка, дочка плотника. Тёплое ощущение наполнило грудь Ярополка, нежность мелькнула в его глазах. Теперь Любаша стала ему родной, ведь теперь она будет носить его ребёнка… Ярополк любовался девушкой до тех пор, пока она не ушла, а потом и сам со спокойным сердцем отправился домой.

– Будет тебе внук, – сказал он отцу, вернувшись домой, и лицо его при этом наполнилось гордостью.

Захар выслушал сына, а потом положил холодную ладонь на его острое, перекошенное, торчащее кверху плечо, и воскликнул:

– Наконец-то! Не зря я так часто бил тебя! Порой думал, что прибью до смерти. Но вот доказательство – мужской характер только силой воспитывается.

Лицо колдуна выражало одобрение. Впервые в жизни Ярополк сумел вызвать такую реакцию с его стороны. Довольный собой, он ушёл в свою комнату и несколько часов к ряду, с лица его не сходила счастливая улыбка. Но под вечер следующего дня он вдруг вспомнил бледное девичье лицо, искажённое гримасой боли и отчаяния, и ему вдруг стало нехорошо: воздуха не хватало; задыхаясь в душной комнате, он раскрыл нараспашку створки окна и по пояс высунулся в прохладу летнего вечера. Но облегчения это не принесло: руки его подрагивали, на глаза выступили слёзы. Истинные чувства, которые он гнал от себя, сейчас нахлынули на него, и никуда от них было не деться.

Впервые в жизни он намеренно причинил другому человеку боль. Первоначальная эйфория прошла, и сейчас на душе остались лишь стыд и горечь. Ярополк был виноват, он совершил то, чего сам от себя не ожидал. Чувство вины росло и с каждой минутой отравляло его душу всё сильнее, а потом и вовсе переросло в страдание…

Вскоре Ярополк понял, что любит Любашу всем сердцем. Он стал следить за ней, но девушка смотрела на него глазами, полными ужаса, поэтому он не решался подойти к ней. Он ждал, что со дня на день к ним в дом придётт отец Любаши и будет требовать объяснений. Вот тогда всё и решится. Пусть он даже побьёт Ярополка, но зато Любаша уже никуда от него не денется.

Он всё ещё твёрдо верил, что Любаша станет его женой и тогда вся его жизнь изменится. Пусть он некрасив, но он сделает всё, чтобы его жена и сын были счастливы. Жена и сын… Эти слова по-прежнему приятно тревожили душу Ярополка.

* * *

Шли дни, осень сначала окутывала деревню влажной моросью, кружила по улицам туманы и терпкие запахи опавшей листвы. А потом запорошил снег, прикрывая мягким, белым покрывалом голую, взмокшую от дождей землю.

Никто так и не пришёл в дом колдуна Захара: ни отец Любаши, ни её братья, ни она сама. Ярополк томился, сомнения и тяжёлые думы одолевали его. Лицо его темнело день ото дня. Может быть, Любаша не понесла от него вовсе? А поступок его постыдный скрыла от всех и забыла? Что ж, тогда делать нечего, повторять злодеяние он не хотел.

Когда Ярополк смирился со своим одиночеством, отец вдруг объявил ему за обедом торжественным тоном:

– По весне родится мой наследник. Живот уже огромный у девчонки, прячет она его умело под сарафаном. Даже от родителей своё положение скрывает. Как снег сойдёт, она в лес к ведьме Марфе собирается.

– Откуда ты всё это узнал? – спросил Ярополк, испуганно взглянув на Захара.

– Подружку её припугнул, – Захар засмеялся противным высоким смехом, – пригрозил, что жениха изведу, если не расскажет мне правду про Любашу. Видал я накануне, как та со двора её шла.

Ярополк неуверенно кивнул головой, посмотрел в заиндевелое окно, стараясь скрыть волнение.

– Почему же она не сказала никому, что я с ней сотворил? – спросил он едва слышно.

– Знавал я таких дурочек. Видать, застыдилась. Она ведь и в лес-то собралась, чтобы там родить и позора избежать. Вот в лесу-то мы с ней и встретимся.

Захар встал и вышел из-за стола. Открыв резную дверцу старинного шкафа, он достал оттуда большую бутыль полынной настойки. Налив в кубок, колдун поднял его вверх, долго смотрел на янтарную жидкость, а потом произнёс:

– Отныне я сам буду следить за девчонкой, глаз с неё не спущу, вороном буду кружить над её домом. А когда придёт время, я заберу у неё дитя.

Сказав это, он укоризненно взглянул на бледного, осунувшегося Ярополка, выпил залпом настойку, сморщился, а потом накинул на себя тулуп и вышел из дома на мороз. Ярополк выглянул в окно на двор, но отца там уже не было…

И вот вчера отец наконец вернулся. Вошёл в дом, обросший, похудевший и очень злой. Первые полчаса он швырял о стены дома всё, что попадалось ему под руку, и выкрикивал проклятия. Ярополк, спрятавшийся в кладовке, дрожал от страха и не мог понять, что могло вызвать у отца такую вспышку ярости.

Когда в доме всё стихло, Ярополк вылез из своего укрытия и увидел, что отец сидит на полу посреди устроенного им погрома. Взгляд его был по-прежнему безумным, но было видно, что у него больше нет сил крушить всё на своём пути. Ярополк опустился на пол рядом с колдуном, и тот закричал сыну в лицо охрипшим голосом:

– У неё родилась дочь!

После этого колдун повалился на пол и тут же уснул крепким сном.

* * *

Дочь…

Накануне Ярополк испугался услышанной новости, а сегодня он не мог думать ни о чём, кроме этого.

Дочь! Любаша родила ему ребёнка, и этот ребёнок – девочка. Огромная волна сумбурных, незнакомых, а оттого непонятных ему чувств поднялась откуда-то из глубин живота и затопила лёгкие, выплеснулась в голову – мысли замерли, а потом закрутились по кругу так, что к горлу подступила тошнота.

«Ну и что, что это дочь. Это всё равно мой ребёнок. Сейчас она вместе с Любашей в лесу, наверняка им угрожает опасность. Я их спасу. Я прямо сейчас пойду к ним!»

Так подумал Ярополк, сжал кулаки и вошёл в комнату отца без стука, впервые в жизни.

– Скажи мне, где прячется Любаша с ребёнком. Я пойду к ним.

Захар протёр заплывшие глаза, зевнул и посмотрел на сына странным взглядом.

– Не к кому там больше идти, – огрызнулся он и недовольно отвернулся к стене.

И без того некрасивое лицо Ярополка вытянулось и скривилось так, что он стал похож на неведомое чудище с длинными руками и ногами.

– Ты убил их? – держась за стену, чтобы не упасть, спросил он.

Захар рассмеялся. Смех обжёг Ярополка, словно крутой кипяток.

– Ты наказание моё, Ярополк. За все грехи наказание, – сквозь смех проговорил отец сыну, – ты так же глуп, как и страшен.

Захар откинул одеяло, вылез из постели, подошёл к Ярополку и встряхнул его, схватив за плечи.

– Соберись! Хватит сопли распускать! Умерла Любаша. А дитя её, девчонку эту полудохлую, я медведю скормил! – голос колдуна громом прогремел на весь дом, и колени Ярополка затряслись.

– Я не верю тебе, отец! – прошептал Ярополк. – Ты нарочно говоришь так!

Захар изо всех сил оттолкнул сына от себя.

– А ты иди, иди! Своими глазами посмотри на неё! Может, сожрёт и тебя тот самый медведь, избавит меня от обузы, которую я тащу на своей шее, точно камень, уже много лет.

Ярополк попятился к двери, потом резко развернулся, распахнул её и уже на улице услышал слова отца, брошенные ему в спину:

– Через Овечий луг иди по направлению к болотам, к северу…

И Ярополк пошёл. Не пошёл, а побежал – хромая на короткую ногу, запинаясь о кусты и кочки, падая и сдирая в кровь колени и локти. Бежал он до тех пор, пока не увидел между деревьями в лесу лежащую на земле Любашу. Каким-то чудом лес сам его к ней привёл.

Вначале Ярополк не решался подойти ближе и только смотрел неотрывно на белое лицо, спутанные волосы, лежащие на мокрой от росы траве. А потом, продвигаясь ближе шаг за шагом, он всё же подошёл к ней, опустился на колени рядом с окоченевшим телом, прикоснулся влажной от волнения ладонью к восковой щеке девушки. Минута, две, три… Тишина отбивала в голове Ярополка такт, а потом его громкий вопль разнёсся с ветром по лесу.

Это он виноват в том, что Любаша умерла. Это он виноват в том, что погиб его ребёнок. Он кругом виноват. Ярополк склонил голову к самой земле, прижался к ней щекой и стал колотить руками, царапать ногтями влажный мох. Сердце его разрывалось от душевных мук и чувства вины, а сам он рычал от боли, как раненый зверь.

Голыми руками Ярополк стал рыть землю под собой, чтобы похоронить Любашу. Спустя несколько часов, он положил на свежий холм цветы и еловые ветви и упал рядом с могилой на колени.

– Что же я за чудовище такое? – кричал Ярополк, захлёбываясь слезами.

Никто не ответил сыну колдуна. Возможно, потому что лишь он сам мог дать ответ на этот вопрос. Лес был тих и спокоен, только высоко, в пышных кронах елей и сосен гулял ветер. Где-то вдалеке кукушка тревожно отсчитывала годы, что осталось прожить Ярополку. Годов было много, но он знал, что все они будут горькими, как та полынная настойка, что стоит в шкафу колдуна…

Глава 3

Марфа

Девушка коснулась пальцами мёртвого птенца, замерла на несколько мгновений, закрыв глаза, а потом лицо её озарилось мягким светом и губы дрогнули в лёгкой улыбке. Её бледное лицо было таким нежным и прекрасным в этот момент, что его можно было сравнить с едва распустившейся белой кувшинкой, что цветёт на лесном озере только при свете луны.

Птенец под её руками лежал неподвижно, а потом вдруг встрепенулся, чирикнул беспокойно, вскочил на тонкие лапки и запрыгал по земле. Девушка улыбнулась и прошептала:

– Живи, малыш! Жизнь прекрасна!

Она поднялась на ноги, поправила платье, откинула за спину длинные светлые косы и обернулась. Казалось, сам лес был влюблён в её неземную красоту: ветви вековых елей расступались перед ней, уступая дорогу, трава стелилась мягким ковром, чтобы не поцарапать голые ступни, а птицы весело щебетали и садились ей на плечи, чтобы было веселее идти. Движения девушки были легки, а взгляд полон счастья. Её смех звоном хрустального колокольчика разносился между деревьями.

– Оро, у меня получилось! – воскликнула девушка, обращаясь к зарослям малины. – Не знаю, как рассказать… Я просто отпустила из головы все мысли, думала лишь об этом несчастном птенце, а когда закрыла глаза, то увидела свет. Этот свет был как будто живой, он существовал во мне сам по себе. А ещё этот свет обладал чудесной жизненной силой.

Девушка подходила к малиннику всё ближе, разговаривая то ли с кустами, то ли сама с собой.

– Когда я почувствовала, как маленькое сердечко птенца бьётся под моей ладонью, я испытала такое счастье, что готова была взлететь! – девушка остановилась и снова оглянулась. – Оро, да где же ты?

Она остановилась, прислушиваясь.

– Оро! – голос прозвучал нетерпеливо. – Выходи!

И тут неподалёку раздался треск ломаемых веток, кусты зашевелились, и из малинника навстречу девушке вышел огромный бурый медведь. Зверь был так толст и массивен, что, казалось, может смять её одной передней лапой, но девушка без страха подбежала к нему, присела рядом на колени и обняла его толстую шею обеими руками.

– У меня опять получилось! Слышишь, отец? Птенец ожил! – шепнула она медведю на ухо.

И зверь закивал, заревел громко в ответ, словно прекрасно понимал человеческую речь. Девушка вдруг отпрянула от него, и взгляд её стал задумчивым.

– Знаешь, Оро, моя самая большая мечта, чтобы матушка Марфа наконец-то разрешила мне помогать людям.

Девушка снова улыбнулась медведю, а потом они вместе не спеша пошли по лесу. Проходя мимо прозрачного ручья, девушка выпила воды и умылась, зачерпывая воду пригоршнями. День был жарким, и ополоснуть лицо ледяной водой было большим удовольствием. Обернувшись, она брызнула водой в сторону медведя и захохотала. Медведь фыркнул, отошёл в сторону.

– Лакомиться малиной ты любишь больше, чем умываться, да, Оро? – звонкий голос девушки звучал между деревьями и наполнял тихий, молчаливый лес звуками жизни и беззаботной юности.

Жёлтое льняное платье красавицы мелькало между деревьями, словно солнечный луч, светлые волосы развевались по ветру, словно шёлковые ленты, а руки ласково касались деревьев и трав вокруг. Девушка сплела на ходу венок из тонких веток и надела его на голову. Повернувшись к медведю, она улыбнулась и спросила:

– Как думаешь, Оро, матушка Марфа скоро разрешит мне попробовать вылечить человека? Из тех, что приходят к ней?

Медведь зарычал глухо, оскалился в ответ, но девушка совсем не испугалась, она погладила жёсткую шерсть зверя и сказала:

– Не ворчи, отец, ничего страшного со мной не случится. Я чувствую, что уже готова помогать людям. Даже руки зудят от нетерпения! Надеюсь, и матушка это поймёт и вскоре даст мне шанс испробовать свои силы.

Вскоре девушка и медведь вышли из леса и подошли к маленькой избушке. Она была такой старой и покосившейся, что, казалось, вот-вот рухнет. Но девушка улыбнулась, увидев избушку. Она всегда улыбалась, едва завидев её. Здесь она выросла, это был её дом, она любила это место всей душой.

Медведь привычно улёгся на лежанку у избушки, а девушка взяла несколько поленьев, аккуратно сложила их в кострище и развела огонь. Повесив к огню котелок, она присела неподалёку и задумалась.

– Веста! – внезапно раздавшийся голос заставил девушку вздрогнуть.

Голос был старческим: хриплым и скрипучим. Обернувшись, девушка увидела старушку, выходящую из леса с другой стороны, и расплылась в улыбке:

– Матушка Марфа, а я как раз собралась заварить чай. Посидите со мной?

Старушка подошла к костру и подставила к огню руки с длинными крючковатыми пальцами, будто, несмотря на летний вечер, сильно замёрзла. Потом она растёрла ладони и присела рядом с девушкой.

– Где гуляла сегодня, милая? – спросила Марфа, заботливо поправляя растрёпанные косы девушки.

– Ходили с отцом до большого малинника.

– Много ли малины набрали? – старушка оглянулась, но лукошка с малиной нигде не было.

– Нисколько не набрала, матушка, – ответила Веста и покраснела смущённо, – вместо малины я помогала птенцу, он выпал из гнезда и… погиб.

Старушка строго посмотрела на Весту. На её лице, покрытом паутинкой мелких и крупных морщин, промелькнула тень беспокойства.

– И что же? Помогла? – спросила она.

Веста снова широко улыбнулась, на щеках её появились милые ямочки.

– Помогла! Сердечко его снова забилось, – Веста восторженно взмахнула руками. – Знаешь, матушка, этот малыш даже не понял, что какое-то время был мёртв. Как только сердечко его снова забилось, он вскочил и продолжил весело чирикать!

– Ох, Веста… – вздохнула Марфа. – Ты никогда меня не слушаешь. Я же говорила тебе, чтобы ты пока не пользовалась своими силами, поберегла их!

– Сил у меня много, матушка. На всё хватит.

Марфа покачала головой, посмотрела на свои трясущиеся кисти, а потом перевела взгляд на девушку.

– Я долго откладывала этот момент, но дальше тянуть некуда. С каждым днём мне всё хуже, одной ногой я уже стою в могиле… – из старческой груди послышались хрипы.

Веста вскочила, побежала в избушку, взяла из кухни кружку, положила в неё несколько листьев мать-и-мачехи, чабреца и багульника и залила травы кипятком. Вернувшись, она вновь присела рядом с матушкой.

– Веста, дитя моё. Ты и сама видишь, что ноги мои уже плохо ходят, а руки совсем не слушаются, – тяжело вздохнув проговорила старушка, – пора и вправду в твои молодые руки лес передавать, а также людей, что ко мне идут за помощью.

Щёки у девушки зарделись. Она протянула старушке чашку с травяным настоем, поцеловала её в щёку и ответила с воодушевлением:

– Я не подведу вас, матушка Марфа, я готова, я справлюсь.

Девушка поднялась, проходя мимо медведя, она наклонилась и поцеловала его в чёрный нос. Огромный зверь закряхтел и перевернулся на другой бок, а девушка, обернувшись у двери, сказала:

– Сейчас я приготовлю ужин, матушка, и накормлю вас! Обождите немного.

Марфа посмотрела ей вслед долгим, задумчивым взглядом.

– Скоро ты останешься здесь одна, дитя моё… И я знаю, ты справишься, Веста. Я в тебе не сомневаюсь, – Марфа вздохнула и посмотрела на туман, ползущий по земле от деревьев к избушке. – Это только поначалу я сомневалась… Что было, то было. Зато теперь ни капли.

Взгляд Марфы рассеялся, затуманился от воспоминаний, которые перенесли её на восемнадцать лет назад…

* * *

…Марфа с беспокойством смотрела на лес, простирающийся от Великаньей горы вдаль, пока хватает взгляда. Она приходила сюда каждый раз, когда сердце её начинало тревожно биться. Сегодня Марфа вновь проснулась с этим чувством – она чуяла в лесу чужаков.

Марфа нахмурилась, между её тёмными бровями пролегла глубокая складка, а под глазами стали заметнее морщинки, похожие на лучики солнца, расходящиеся в разные стороны. Марфа была немолода, она уже много лет прожила в этом лесу и всегда безошибочно чуяла людей, пришедших сюда с недобрыми намерениями. Ещё раз окинув взглядом свои владения, Марфа стала спускаться по узкой тропе с Великаньей горы.

Вернувшись к избушке, Марфа остановилась, огляделась по сторонам и понюхала носом воздух. Чужой, недобрый запах был совсем рядом. Марфа взволнованно закричала:

– Выходи! Кем бы ты ни был, это мой лес, и я не боюсь тебя!

Марфа сжала кулаки и напряглась всем телом, готовая к схватке с неведомым злом. Внезапно из лесной чащи раздался глухой рык и звук ломаемых веток. К Марфе приближалось что-то тёмное. Ей стало страшно, но она по-прежнему стояла на своём месте около избушки, готовая защищать себя и лес до последнего.

Рычание снова повторилось, Марфа вздрогнула – в следующую секунду ветви деревьев согнулись под натиском чего-то огромного, и к избушке вышел огромный бурый медведь.

Медведь. Это был всего лишь медведь! Их полно в лесу, для лесной ведьмы они не опасны, так как чуют в ней защитницу. Почему же сердце её так неистово бьётся, будто медведь принёс ей зло? Неужели чутье подвело её?

Медведь подошёл к Марфе так близко, что она могла дотронуться до его морды. И только тогда она увидела, что из его мощной пасти что-то торчит. Ручка ребёнка? Марфу словно окатило ледяной водой. Откуда здесь мог появиться ребёнок?

Медведь опустил огромную морду и аккуратно положил ребёнка на землю. Младенец был совсем крошечный, кожа его была синюшного оттенка, глаза закрыты. Ребёнок неподвижно, точно мёртвый, лежал на земле, но когда Марфа склонилась и осторожно коснулась пальцем маленькой головки, его ручки вздрогнули, затрепетали в воздухе, точно крылышки. Нетерпеливый, громкий крик вдруг разнёсся по округе, пугая птиц, спящих в кронах деревьев. Это была девочка, и она была голодна.

Марфа стояла над ней, дрожа всем телом. Она понимала, что это всего лишь младенец – беспомощный, крошечный, едва живой. Она понимала, что он не может нести зло, потому что любой ребёнок рождается с чистой душой, но её чутье подсказывало обратное. Оно подсказывало, что это вовсе не обычный ребёнок.

Марфа смотрела на девочку, и ясно видела зло, заточенное в маленьком тельце. Ребёнок кричал, отгоняя от себя смерть, которая подступала к нему всё ближе и ближе. А Марфа думала о том, что самое верное решение – дать этой новорождённой девочке умереть, отдать её назад медведю; пусть несёт туда, откуда принёс. Вот только как же её обречь на верную гибель? Как решиться на такое? Не камень же у неё вместо сердца!

Марфа укоризненно посмотрела на зверя.

– Зачем ты принёс мне это дитя? Отнеси его назад, откуда взял. А ещё лучше – в деревню.

Медведь зарычал на Марфу, оскалился, а потом подошёл ещё ближе и ткнулся мордой в её ладонь.

– Нет, не проси, я не стану помогать ей. Я не оставлю её здесь даже на ночь. От неё исходит нечто недоброе, разве ты не чуешь?

Марфа отошла от кричащей девочки в сторону, сцепила руки в замок и принялась ходить туда-сюда. Чутье не могло подвести её, девочка была исчадием зла, её нельзя было оставлять в лесу. Но этот медведь! Он прицепился к ней: хватал её за одежду, за руки, не давал ей зайти в избушку, будто это было его собственное дитя.

Да и сердце женщины, несмотря на то что она никогда не была матерью, обливалось кровью от душераздирающего детского плача. В конце концов Марфа не выдержала и сделала то, что навсегда изменило её жизнь: она сняла с себя тёплую шаль, подняла девочку с земли и закутала её, крепко прижав к груди. Потом она вошла в избушку, плеснула в блюдце парного козьего молока и, обмакивая в него палец, кормила девочку молоком до тех пор, пока та не уснула у неё на руках, вдоволь наевшись.

Марфа несколько минут смотрела в маленькое, сморщенное личико, а потом почувствовала, как нежность заполняет её давно отвыкшее от подобных чувств сердце. Нежность эта была такой обжигающей, что глаза Марфы невольно наполнились слезами. Она вынесла спящую девочку на улицу и положила её на крыльцо. Медведь, всё это время стоявший неподалёку, поднял голову и взглянул Марфе в лицо.

– Так и быть. Выкормить помогу, молока не жалко. Но всё остальное – твоя забота, – сказала она, обращаясь к медведю, потом резко развернулась и, прежде чем скрыться в избушке, бросила зверю через плечо, – буду звать тебя Оро. На языке ведьм это означает «отец». Отныне ты отец для этой несчастной сиротки.

Медведь обнюхал личико девочки, взял в зубы маленький свёрток и пошёл прочь от избушки Марфы.

С тех пор так и повелось: Оро приходил к избушке ведьмы несколько раз в день, Марфа кормила девочку козьим молоком, пеленала её в сухой платок, после чего вновь отдавала её медведю. Оро носил малышку по лесу, когда та плакала, грел её в своей густой шерсти, когда она спала. Оро стал первым, кому девочка подарила свою очаровательную улыбку.

Однажды Марфа сказала, глядя на личико спящей девочки, которое к тому времени округлилось и стало миловидным:

– Надо бы дать тебе имя, дитя. Судя по всему, ты здесь надолго.

Медведь сидел рядом с Марфой и поводил ушами, прислушиваясь к её голосу. Марфа задумалась, а потом проговорила, поглаживая девочку по пухлой щёчке:

– Я назову тебя Вестой. Ты стала главной весенней вестью в моем лесу. Тебя будто принесла ко мне сама весна, – Марфа подняла спящего ребёнка над головой, и медведь беспокойно поднял голову, следя глазами за девочкой. – Отныне имя твоё – Веста, дитя.

Прижав ребёнка к своей груди, Марфа произнесла чуть тише:

– Не знаю, какое зло растёт вместе с тобой, но я надеюсь, что когда-нибудь ты сумеешь от него избавиться…

Марфа поднесла девочку к своему лицу и поцеловала в лоб. После этого своеобразного благословения она положила свёрток на спину медведю, который ревниво наблюдал за этой сценой. Медведь медленно пошёл в лес, а Марфа с грустной улыбкой смотрела ему вслед.

– Веста – дочь медведя, – сказала она и, сбросив с головы светлый платок, вошла в свою избушку.

* * *

Дни сменялись ночами, недели сплетались в месяцы. На смену лету пришла осень, которую незаметно сменила зима. А когда по лесу вновь зажурчали звонкие весенние ручьи и птицы запели песни, славящие жизнь, Веста пошла. С этого момента жизнь медведя Оро стала очень суетливой. С раннего утра он едва успевал за маленькой беглянкой, ловил её за шиворот и относил назад, в безопасное место. Ещё поздней осенью в пещере, медведь соорудил для Весты тёплое «гнездо» из сухой травы и мха, но малышке уже не сиделось на месте.

Весте всё вокруг было интересно – ей хотелось потрогать руками и попробовать на вкус всё, что она видела. Марфа наблюдала за тем, как маленькая светловолосая девчушка управляет огромным медведем и смеялась над Оро.

– Ты слишком добр к этой непоседе, – говорила она медведю, уши которого Веста трепала и выкручивала, ничуть не жалея зверя.

Со временем Марфа всё больше убеждалась в том, что Веста – обычный ребёнок: забавный, любопытный и очень сообразительный. Марфа перестала опасаться её и всё крепче привязывалась к девочке. Вскоре она стала брать девочку к себе на день, а то и больше – учила её есть ложкой, говорить, играть самодельными куклами. Веста схватывала всё на лету и не проказничала, чувствуя, что Марфа гораздо более строгий воспитатель, чем медведь Оро, который прощал Весте любые шалости.

Марфа с удивлением поняла, что страшно скучает, если Веста несколько дней не заходит к ней. В качестве приманки она стала делать девочке маленькие подарки: медовые леденцы, тряпичные куклы, искусно сплетённые венки.

Марфа до последнего не признавалась самой себе, что полюбила Весту всей душой, но Веста это знала и без признаний, ведь дети легко распознают искренние чувства, обращённые к ним. Поэтому, когда Веста впервые назвала Марфу «матушкой», та не стала спорить и украдкой вытерла слёзы умиления, выкатившиеся из глаз.

Так, незаметно её жизнь наполнилась важным смыслом – она стала матерью маленькой светловолосой сиротке, и теперь ей хотелось сделать всё возможное для того, чтобы Веста выросла довольной и счастливой…

* * *

Когда Весте исполнилось восемь лет, Марфа рассказала ей, как она появилась в лесу.

– Медведь Оро принёс тебя к моей избушке, и мы стали растить тебя как родную дочь, – сказала Марфа.

– А где же тогда моя настоящая мама? – спросила Веста, вытирая слёзы, катившиеся по щекам. – Почему она бросила меня в лесу?

– Я не знаю, Веста, – ответила Марфа, обнимая худенькие, подрагивающие от рыданий, плечики девочки.

«К чему скрывать от неё правду? Она имеет право всё знать», – так думала Марфа.

С тех пор Веста всё время думала о том, кем были её настоящие отец и мать. Её детское воображение рисовало в голове разные картинки того, почему и как она могла оказаться брошенной в лесу. Но в глубине души она понимала, что всё это – всего лишь догадки. Мысли о настоящих родителях никак не давали Весте покоя.

* * *

– Скажи, Оро, а кто мой настоящий отец? – спросила Веста, подняв голову с земли и взглянув на медведя.

Только что они бегали по большой поляне, и оба запыхались. Веста хотела поймать новую бабочку для своей коллекции, но у неё так ничего и не получилось. Упав на землю, она раскинула руки и вдруг подумала о том, что, возможно, её отцу тоже нравилось ловить бабочек в детстве.

– А, может, мой отец лекарь? Или учёный? – девочка мечтательно улыбнулась.

Оро внимательно смотрел на неё, как будто понимал каждое слово, а потом затряс головой, заревел громко.

– Знаешь, Оро, – прервала его Веста, – когда я вырасту, я всё равно найду своих настоящих родителей, пусть даже вам с матушкой Марфой это не по душе. Найду и спрошу, почему они бросили меня в лесу…

Глаза девочки наполнились слезами. Оро уткнулся ей в плечо большим чёрным носом, засопел громко. Веста отвернулась, вытерла глаза кончиком рукава, поднялась с земли и поправила помявшееся платье, на котором остались следы от травы. Матушка расстроится – она совсем недавно сшила Весте это красивое платье, надо было бережнее относиться к нему.

Девочка забралась на Оро, схватилась руками за его жёсткую шерсть, прижалась лицом к его широкой спине и прошептала:

– Неважно, кем он был. Мой отец – это ты, Оро. Ты всегда рядом со мной.

Медведь повёл ушами, а потом пошёл в чащу – к избушке Марфы, которая уже наверняка заждалась их к ужину.

* * *

Марфа знала, что Весте интересны люди, она замечала, с каким интересом дочь смотрит на тех, кто приходил к Марфе за помощью. Но она была категорически против того, чтобы Веста общалась с людьми. Она боялась, что Веста, повзрослев, решит уйти из леса.

– Лес – твой дом, дитя моё. Здесь ты в безопасности. В случае чего все звери, птицы и даже бездушные деревья встанут на твою защиту. Люди же коварны и жестоки. Никто не поможет тебе там, где живут люди, – так раз за разом повторяла ведьма в надежде, что Веста послушается её.

– Но тогда почему же ты помогаешь людям, матушка? – спросила девушка.

– Это другое, Веста. Это мой дар и моя участь – помогать. Сами же люди редко помогают друг другу. Поверь мне, я много историй слыхала на своём веку.

– Я хочу узнать у людей лишь одно: кто я на самом деле и почему я оказалась брошенной в этом лесу.

– А зачем тебе знать это Веста? Разве мы с Оро были плохими родителями? – строго спросила Марфа.

– Вы хорошие родители, были и остаётесь ими. Но я не смогу жить спокойно, пока не узнаю правду. Я ищу не родителей, я ищу правду! – твёрдо и уверенно ответила девушка, взглянув Марфе в глаза.

Ведьма вздохнула. Она боялась, что чёрная злоба, которую Веста хранила на дне своей души и которую Марфа по-прежнему чувствовала, может однажды подняться и заполнить собой наивную, чистую и светлую душу…

* * *

Когда Марфа заметила у Весты её дар, она ещё больше убедилась в том, что место девушки в лесу. Она не знала, кем были родители Весты, но они точно были необычными людьми, потому что дар Весты был гораздо сильнее, чем дар самой Марфы. Веста могла не только лечить и исцелять, в её руках было столько жизненной силы, что она одним прикосновением оживляла погибших птиц и животных. Веста показывала Марфе свои умения, но Марфа каждый раз просила девушку подождать.

– Не трать свои силы раньше времени, магию не нужно расходовать, она должна расти вместе с тобой. Когда ты вырастешь и окрепнешь, тогда и сила твоя будет готова к использованию на благо, – так говорила она нетерпеливой Весте, но та всё равно тайно оживляла животных в лесу, даже сердитые рычания Оро на неё не действовали.

– Ох и упрямая эта девчонка! – вздыхала Марфа, и лицо её при этом светилось гордой улыбкой.

* * *

Солнце вставало и садилось за горизонт множество раз, время шло. Веста росла и расцветала, она была полна сил и энергии. Марфа же, наоборот, с каждым годом слабела и чувствовала себя всё хуже. Когда она поняла, что пора передавать свои обязанности Весте, она подозвала её к себе и сказала:

– Веста, дитя моё! О нашем лесе ты знаешь всё, мне не страшно оставить его на тебя… Сейчас я хочу, чтобы ты попробовала помочь человеку. Если ты справишься, значит, мне можно спокойно умирать. Силы мои вот-вот закончатся.

– Что же ты, матушка, – ответила Веста взволнованно, – не говори так, я не хочу, чтобы ты оставляла меня одну.

Веста подошла к Марфе, накинула на её плечи шерстяную шаль, завязала уголки на груди, звонко поцеловала старушку в щёку.

– Скоро сюда придёт за помощью человек, я уже слышу его медленные шаги, – вновь заговорила Марфа, – попробуй помочь ему сама.

Веста кивнула, подала Марфе в руки чашку с тёплым молоком и ответила:

– Можешь не волноваться, матушка. Я всё сделаю так, как ты меня учила.

Марфа посмотрела в ясные глаза девушки, погладила её по шелковистым волосам и тихо вздохнула.

В такие моменты Марфе казалось, что само провидение послало Весту в её лес. Даже просто для того, чтобы научить Марфу любить. А ещё для того, чтобы осознать, что ребёнок, в котором живёт зло, способен вырасти добрым под влиянием любви.

Ведьма смотрела, как её взрослая дочь суетится у печи и слушала. Она слушала шаги чужака, уже вошедшего в её лес, и сердце её замирало от волнения…

Глава 4

Елисей

– Сыночек, милый мой, потерпи ещё немного. Отсюда до избушки ведьмы – всего ничего, – взволнованно шептала на ухо сыну раскрасневшаяся женщина.

Она знала, что эта часть пути станет для них самой сложной: ей придётся на себе тащить юношу по лесу, ведь на больную, распухшую, почерневшую ногу, он уже совсем не мог ступать.

– Хорошо, мама, попробуем, – ответил он, вытер пот со лба и слабо улыбнулся, – всё равно терять уже нечего. Какая разница, где умирать: дома или в лесу?

Женщина приложила палец к губам сына и сказала строго:

– Типун тебе на язык, Елисей! Ведьма Марфа тебя вылечит. Я верю.

Кое-как поднявшись с земли, Елисей опёрся рукой на плечо матери и вприпрыжку стал продвигаться вперёд. Так они шли какое-то время с частыми перерывами на отдых.

Женщина чувствовала, что сын идёт из последних сил, а его больная нога волочится по земле, доставляя ему сильнейшие страдания. Но он не жаловался, несмотря на то, что в лице его не было ни кровинки, а по лбу текли крупные капли пота. Елисей с детства был таким – выносливым и терпеливым.

Лес встречал чужаков, тревожно шумел, но путники не обращали внимания на перешёптывания осиновых листьев, не смотрели по сторонам на колючую стену из еловых ветвей, не прислушивались к беспокойным крикам лесных птиц над головами.

– Остановись, мама, – хриплым голосом попросил юноша, когда почувствовал, что дальше идти не может.

Женщина обернулась, приложила ладонь ко лбу сына, и с лица её вмиг схлынула краска, губы задрожали от волнения.

– Жар у тебя сильный, ты весь горишь, Елисеюшка, – сказала женщина и тут же почувствовала, как юноша затрясся в страшных судорогах, а потом его тело резко обмякло.

Не в силах удержать его, она положила парня на землю и, присев рядом с ним, горько заплакала.

– Елисей, сыночек, что же мне теперь делать, горемычной? За помощью бежать – боюсь не успею. А смотреть, как ты умираешь, сил моих нет. Зачем я потащила тебя в этот проклятый лес? Знала же, что ты не дойдёшь до избушки ведьмы… Где вообще мне искать эту избушку?

Протяжный вопль разнёсся далеко-далеко по лесу, когда женщина поняла, что сын её не дышит, что сердце его навсегда замерло в груди. Женский крик подхватил ветер, рассеял по всем сторонам света. Сам воздух наполнился тоской и отчаянием, стал густым и тягучим от материнского горя…

* * *

Веста, сидевшая возле избушки с шитьём в руках, вздрогнула, поднялась с земли, понюхала воздух и прислушалась. Чужаки! Веста услышала шаги, почувствовала незнакомый запах, витающий вокруг. Она быстро сложила своё шитье в берестяную шкатулку, вошла в избушку, поставила шкатулку и внимательно посмотрела на Марфу.

– Услышала? – спросила Марфа.

Веста кивнула, руки её дрожали от волнения. Впервые ей предстояло заменить Марфу и самостоятельно помочь человеку.

– Иди же, встречай чужаков! Сегодня ты здесь хозяйка, – голос Марфы прозвучал тихо, но торжественно.

– Я не подведу вас, матушка!

– Я знаю, дитя моё… – на глазах старушки блеснули слёзы.

Веста накинула на плечи длинный тёмный плащ, в котором Марфа всегда встречала чужаков. В нос ей ударил запах трав и кореньев. У избушки Веста кликнула Оро. Сев на медведя верхом, она указала ему рукой, в каком направлении идти и ухватилась за толстую шею зверя.

– Ты ведь поможешь мне, Оро? – спросила она взволнованным голосом.

Медведь зарычал в ответ, и Веста крепче прижалась к его спине. Оро никогда её не оставит, он же её отец!

– Спасибо тебе. Я очень волнуюсь. Очень…

* * *

Деревья раскачивались на ветру, скрипели. И скрип этот был похож на стоны. Эти стоны разносились над головой молодого юноши Елисея, словно сам лес оплакивал его гибель.

Женщина плакала над сыном. Казалось, слезам её нет конца и края. Так горько плачут лишь матери. Сын умер на её глазах, а она ничего не смогла сделать, не спасла, не уберегла. До конца жизни она будет винить себя в его смерти.

Женщина опустила свою голову юноше на грудь и горестно всхлипывала. Внезапно за её спиной послышался хруст ломаемых веток, как будто кто-то большой подходил всё ближе и ближе. Она подняла голову, глаза её округлились от страха, и она громко закричала: между деревьями, в нескольких шагах от неё стоял огромный медведь, а на его спине сидела девушка, укутанная в чёрный плащ. Лицо её было бледным, взгляд – строгим. Она была безоружна, но при этом было что-то пугающее в её в облике.

– М… Марфа? – заикаясь спросила женщина, заранее зная, что ошиблась, ведьма не могла быть такой молодой.

Медведь зарычал в ответ и подошёл ещё ближе, заставив женщину зажмуриться от ужаса.

– Пощадите! Не трогайте меня! Я только что потеряла своего единственного сына… – всхлипывая проговорила женщина. – Я и так практически мертва…

– Не бойтесь, – тихо сказала ей Веста, – я пришла с добром.

Девушка спрыгнула с медведя и лёгким шагом подошла к Елисею. Сняв с головы капюшон, она склонилась над мёртвым, посмотрела в его лицо и внезапно почувствовала, как что-то ёкнуло у неё в груди. Этот молодой, красивый парень должен стать первым человеком, которого она спасёт. Получится ли у неё?

Он не дышал, его белое, безжизненное лицо было спокойным и умиротворённым. Он был мёртв, но его дух был ещё здесь, рядом, Веста чувствовала его. Она закрыла глаза и протянула раскрытые ладони к сгустку света, повисшему над головой парня.

– Елисей, сыночек! – не выдержав, снова всхлипнула женщина, но сразу же спохватилась, зажала рот ладонями, замолкла.

Отодвинувшись в сторону, женщина села на землю с горестным видом. Убитая горем мать поверит в любое чудо. Поэтому, когда Веста с сосредоточенным видом водила руками над телом её мёртвого сына, женщина молилась о том, чтобы он ожил и открыл глаза. Ослеплённая горем, она даже не обращала внимания на огромного медведя, стоящего рядом с ней.

Веста, в свою очередь, тоже не замечала ничего вокруг, кроме подвижного сгустка света, спустившегося к ней на ладони. Он был горячим, но не обжигал руки. Это был дух юноши, отделившийся от тела, и Веста хотела запустить его обратно. Это было самое сложное, так как не всегда дух стремится вновь воссоединиться с телом. Тут нужно суметь «зашептать» его, чтобы он не улетел.

Веста бережно держала в ладонях светящееся пятно и еле слышно шептала ему особые уговоры. Никто не учил её этим уговорам, она придумывала их сама, но они всегда помогали.

Веста приподняла одной рукой голову юноши и, приоткрыв кончиками пальцев его сухие, потрескавшиеся губы, начала осторожно вливать в него сгусток света, ни на секунду не переставая шептать и уговаривать. После этого она прижала ладонь к губам юноши и замерла так с закрытыми глазами, чувствуя, как дух беспокойно мечется внутри тела, ища выход, а потом всё-таки успокаивается, встаёт на место.

Веста знала, что духи, отделившиеся от тела, бывают капризны, словно солнечные зайчики, и, если отнять ладонь раньше времени, он легко может выскользнуть снова и тогда поймать и уговорить его уже вряд ли получится. Главное в целительстве – не торопиться, слушать свои руки.

Когда Веста убедилась, что дух крепко занял своё место внутри юноши, она замолчала, убрала ладони с его лица и приложила к груди. Ей не терпелось почувствовать, как бьётся его сердце, как теплеет тело, которое вновь согревается изнутри духом. Улыбнувшись, Веста склонилась над ухом юноши и произнесла едва слышно:

– Живи, Елисей! Жизнь прекрасна!

Обернувшись к женщине, которая по-прежнему сидела на земле, прижав ладони к глазам, Веста сказала ей:

– Не плачьте, ваш сын жив.

Женщина продолжала сидеть, боясь пошевелиться, боясь нарушить этот поистине волшебный момент. Она прижала руки к груди и неотрывно смотрела на сына, не веря в то, что всё происходящее – явь. Веки Елисея задрожали, он открыл глаза и прошептал едва слышно:

– Мама?

И тут женщина подскочила к нему, стала жарко целовать его щёки, лоб, веки.

– Я здесь, сыночек, я здесь, мой милый… Не могу поверить! Ты жив… Елисеюшка, ты живой!

Крупные слёзы катились из её глаз, капали на рубаху сына и на его лицо. Веста в это время внимательно осматривала распухшую, почерневшую ногу парня. Только теперь она поняла, насколько он слаб, даже удивительно, что он дошёл до леса! Чёрные толстые нити болезни распространялись вверх, опутывали некогда здоровое тело и стягивали его всё сильнее своими гнилыми узлами.

– Давно он болеет? – обеспокоенно спросила Веста, поднимаясь с земли.

– Дак с полгода уж. Ни доктора, ни знахари помочь не смогли. Мы к ведьме Марфе шли. На неё последняя надежда была, – горестно ответила женщина.

– Марфа уже не лечит, – голос Весты прозвучал спокойно, но она тут же увидела, как лицо женщины потемнело, ещё вот-вот и новый поток слёз польётся из опухших, покрасневших глаз.

– А ты? Ты тогда кто? Дочка её, что ли? – женщина крепко схватила Весту за руку, как будто боялась, что та сбежит, и заговорила торопливо и взволнованно: – Ты же вернула его с того света. Я видела своими глазами: он мёртвый лежал, а ты пришла, подула на него, руками поводила, и ожил сыночек мой… Так может быть, ты ему поможешь?

– Помогу, – ответила Веста, чувствуя, как былая уверенность в своих силах возвращается к ней.

– Ох, девушка, умоляю, помоги, – взмолилась женщина. – Он единственный, кто у меня остался. Двое деток умерли в младенчестве, муж давным-давно на работах погиб. Елисея я одна растила, бывало, голодала, последний кусок хлеба ему отдавала. Помоги! Хочешь, я тебя на коленях молить буду?

Она внезапно вскочила с земли и повалилась на колени прямо перед Вестой. Не зная, как поднять и успокоить сошедшую с ума от горя мать, Веста наклонилась и дунула ей в лицо. Женщина резко замолчала, и рыдания её сразу же стихли, взгляд наполнился спокойствием. Она терпеливо смотрела на Весту и ждала, что ответит ей молодая ведьма.

– Как вас зовут? – спросила Веста.

– Анна, – тихо произнесла женщина.

– Ступайте домой, Анна, – твёрдым голосом сказала ей Веста, – и возвращайтесь в лес тогда, когда с деревьев на землю упадёт листва. Обещаю, к тому времени я сделаю для вашего сына всё, что смогу.

Женщина послушно кивнула, помогла Весте затащить Елисея на спину медведя, поцеловала его на прощание и долго смотрела им вслед – до тех пор, пока силуэты девушки и медведя не скрылись в густой чаще. Ей вдруг показалось, что лицо молодой ведьмы ей смутно знакомо. Она подумала, что уже видела девушку раньше, вот только где?

* * *

Шли дни. Елисей то спал, то просыпался. Просыпался он ненадолго, всего лишь на несколько минут, а потом его веки вновь становились тяжёлыми и он, не в силах бороться со сном, вновь погружался в его тёмный вязкий омут.

Когда он открывал глаза, то видел перед собой полумрак избушки, низкий, потемневший от времени потолок, бревенчатые стены. А потом перед ним появлялось прекрасное лицо. Девушка возникала ниоткуда, словно сам воздух рисовал перед глазами Елисея черты, прекраснее которых он никогда прежде не видел.

У девушки были выразительные светло-карие глаза, аккуратный, маленький носик, пухлые алые губы и мелкая россыпь веснушек по всему лицу. Тёмные брови её иногда бывали нахмурены, но чаще взмывали вверх не то от искреннего удивления, не то от радости. Глядя на него, девушка всегда улыбалась, и улыбка её была красивой, точно летняя заря. Светлые локоны девушки свисали вниз и щекотали щёки и лоб Елисея. Это было похоже на блаженство. Это было так, как если бы он умер и попал в рай. Хотя Елисей пока толком и не понял, жив он или и вправду умер…

* * *

Потом он стал слышать её. Ещё до того как сон окончательно покидал его разум, он слышал нежный голос. Он слушал её с наслаждением, поначалу не вникая в суть того, что она говорила. Звук её голоса звучал для Елисея самой сладкой музыкой.

– Морошка с Нижнего болота помогла ему, матушка! Я её дождевой водой омыла, заговорила, и вот – сильнее ягоды не сыскать! Я её истолкла с травами и компресс сделала. Всё заживает на глазах!

– Так это не морошка, это всё ты, Веста. Ты ягоде эти силы целебные передаёшь. Только в твоих руках она исцеляет, – отвечал девушке хриплый старческий голос.

Елисей повернул голову на голос, ресницы его затрепетали.

– Смотри, матушка, он просыпается, – внезапно голос девушки прозвучал совсем рядом, Елисей вздрогнул, и девушка нежно погладила его по щеке, приложила ладонь ко лбу. – К счастью, жара больше нет.

– Очень уж сильно ты над ним трясёшься, Веста. Не переживай так. Если о каждом больном так переживать будешь, то себя потом лечить придётся.

Елисей открыл глаза и вновь увидел над собой прекрасное лицо. Девушка смотрела на него с доброй улыбкой. Он пока не знал, кто она такая, но зато знал другое: ему нравилось просыпаться рядом с ней, а ещё хотелось, чтобы эти приятные пробуждения никогда не заканчивались…

* * *

– Елисеюшка, сыночек мой, – женщина рыдала на плече у сына, а он смущённо гладил её по спине. – Я шла и не знала, жив ли ты. Я сейчас должна век у этой девушки в ногах валяться!

Женщина поднялась и уже хотела было снова повалиться Весте в ноги, но та вовремя остановила её и дала в руки чашку с горячим травяным отваром.

– Вот, Анна, выпейте – эти травы успокоят вас.

Женщина присела на крыльцо и отпила из чашки, покосившись на лежащего рядом с избушкой огромного медведя.

«Видать, сильна молодая ведьма, если даже медведь, царь леса, её слушается», – подумала женщина.

Снова взглянув на ногу сына, она радостно заохала и покачала головой. От воспаления и чёрной зловонной гнили не осталось и следа. Нога была здорова, рана уже затянулась тонкой кожей, на которую Веста наложила травяную повязку.

Анна вернулась в лес спустя несколько месяцев и, когда радость от чудесного выздоровления сына утихла, она сразу же заметила, что между Елисеем и молодой ведьмой завязалась крепкая дружба. Сын смотрел на девушку влюблённым взглядом, в котором читалась тоска, а она улыбалась ему доброй улыбкой.

«Ох, только бы не любовь! Только бы не любовь! Только ведьмы в семье не хватало!» – подумала она и снова вздохнула…

* * *

Елисей смотрел на Весту печальным взглядом. За те дни, что он провёл в избушке Марфы, он действительно полюбил девушку, да так крепко, что отныне жизни себе не мог представить без неё. И Веста отвечала ему взаимностью.

Они провели много времени вместе и успели хорошенько узнать друг друга: сначала Веста лечила Елисея, не отходя от него ни на шаг. А когда его недуг был побеждён, она ухаживала за ним, как за малым ребёнком. Ведь от слабости Елисей поначалу даже ложку не держал в руках.

Когда юноша окреп и поднялся с постели, Веста стала выводить его из избушки. Со временем они стали ходить в лес всё дальше и дальше: больную ногу нужно было тренировать, чтобы в неё вернулась былая сила. Сначала Елисей опирался на Весту или на Оро, идущего рядом, но со временем научился ходить без их помощи. Во время этих прогулок, Веста показывала Елисею лес, рассказывала о зверях и птицах, о деревьях и травах. Им было легко и хорошо вдвоём. У обоих было такое чувство, будто они знают друг друга много лет.

В одну из прогулок по лесу Елисей признался Весте в том, что любит её уже давно, что полюбил её в тот самый миг, как увидел перед собой, открыв глаза в лесу. А Веста словно ждала этого признания, она тоже сильно привязалась к юноше, и её чувства к нему были сильны и искренни.

Первая любовь жгла сердца молодых людей, им не хотелось разлучаться ни на минуту, но разлука была неизбежна…

* * *

Прощание было скорым, Анна ждала сына и то и дело кидала в его сторону нетерпеливые взгляды.

– Не знаю, как вынесу разлуку с тобой, Веста. Сердце моё, наверное, разорвётся на части, когда я уйду из леса. Знай, что половина его останется здесь, с тобой.

Девушка смотрела на Елисея с нежностью – так, как смотрела на него долгими днями и бессонными ночами, пока он метался в бреду и кусал губы от боли.

– Пойдём со мной, Веста? Прямо сейчас! Я не хочу ждать. Я не могу ждать. Станешь моей женой, заживём в любви и согласии! – вдруг жарко заговорил Елисей, взяв руки девушки в свои.

– Я не могу сейчас уйти из леса, мы уже много раз говорили с тобой об этом, – ответила Веста, и глаза её снова наполнились грустью, – матушка совсем ослабла. Я останусь с ней.

Елисей поднёс к губам тёплые ладони Весты и поцеловал их. У Весты задрожали ресницы, и с них капнули прозрачные слёзы. Обернувшись, она поймала на себе пристальный взгляд матери Елисея и, устыдившись своей слабости, быстро вытерла щёки платком.

– Елисей, сыночек, нам пора отправляться в путь, нужно успеть выйти из леса засветло, – взволнованно сказала женщина, – да и задерживать Весту нехорошо. Наверняка у неё много дел.

Юноша не отвечал матери. Сейчас для него существовала лишь Веста – девушка, которая вытащила его с того света, девушка, которая исцелила его и подарила ему самое драгоценное – свою любовь.

– Иди, – сказала Елисею Веста и подтолкнула его к матери, – я приготовлю свежую мазь для ноги и принесу её тебе сама, как обещала. Тогда и свидимся. Любовь, если она настоящая, никуда от нас не денется.

Они обменялись быстрым поцелуем, от которого к лицу Елисея прилила кровь, а тело наполнилось приятным теплом. Огромным усилием воли юноша заставил себя отвернуться от Весты. Напоследок он зашёл в избушку попрощаться с матушкой Марфой, которая уже не вставала с постели. Приоткрыв глаза, она сказала ему:

– Коли и вправду любишь Весту, не заставляй её покидать лес. Иначе может случиться беда. Нельзя ей идти в деревню. Я так чую.

Елисей кивнул, но про себя подумал: «Как же тогда нам быть вместе, если мы полюбили друг друга? Не в лесу же жить!»

Марфа будто услышала эти слова, не произнесённые вслух. Она строго взглянула на парня и повторила:

– Нельзя ей в деревню.

Елисей кивнул и в полной растерянности вышел из избушки лесной ведьмы.

* * *

Пока Елисей был у Марфы, Веста показала Анне травяные компрессы, которые нужно прикладывать к его ноге для скорейшего заживления. Анна аккуратно сложила компрессы в свою корзинку и ещё раз поблагодарила Весту, расцеловав её в обе щеки. А потом женщина, заметно смущаясь, заговорила чуть тише:

– Веста, миленькая, извини за любопытство. Но, если не спрошу, наверное, спокойно спать не смогу. Неужели Марфа – твоя мать?

Девушка помолчала некоторое время, задумавшись, а потом ответила:

– И да, и нет… Матушка Марфа нашла меня, новорождённую, в лесу и воспитала как родную. Поэтому я считаю её своей матерью.

Женщина прижала ладонь к губам, будто эта новость её поразила до глубины души, а потом снова спросила:

– И ты не знаешь, кто твои настоящие родители?

Веста грустно улыбнулась.

– А зачем мне их знать? Если они оставили меня, едва родившуюся, умирать в лесу, значит, я была им не нужна… Матушка заменила мне мать, а мой отец – медведь Оро, он меня вырастил, – Веста потрепала зверя за ухом, и женщина снова содрогнулась от близости огромного хищника.

Увидев, что Анна заметно побледнела, Веста взяла её за руку, спросила:

– Вам нехорошо? Что-то болит?

Женщина натянуто улыбнулась и покачала головой.

– Всё в порядке, милая. Голова только слегка закружилась. Перенервничала, видать.

Веста отошла, а Анна смотрела на неё, прижав руки к груди.

– Неужели это она? Как такое возможно? – шептала женщина себе под нос, пытаясь успокоить сердце, выпрыгивающее из груди.

* * *

– Оро проводит вас самым коротким путем, – сказала Веста, и медведь медленно пошёл вперёд.

Анна крепко обняла Весту и пошла по тропинке за медведем. Елисей поцеловал любимую и шепнул на ухо:

– Я уже скучаю. Буду ждать тебя. Вот увидишь, тебе понравится в нашей деревне.

Веста кивнула в ответ, а потом долго смотрела вслед Елисею, уходящему из леса. На душе у неё было одновременно светло и грустно. Светло – оттого что она справилась, вернула Елисея к жизни, вылечила его страшный недуг. А грустно – оттого что расставаться с ним было тяжело.

Первая любовь вскружила девушке голову, заставила поверить, что у них с Елисеем всё сложится, но в действительности всё оказалось гораздо сложнее. Он не мог оставить мать, которая нуждалась в его помощи, а Веста, в свою очередь, не могла оставить лес, матушку Марфу и Оро…

* * *

Веста тосковала. И лес тосковал вместе с ней: птицы не пели, деревья не шумели. Погода вторила настроению молодой ведьмы – много дней над лесом моросили холодные осенние дожди. Они наполнили всё вокруг терпким и насыщенным запахом сырого мха и гниющей листвы. Веста вдыхала его, смотрела сквозь деревья на низкое серое небо, покрытое тучами, и её грусть только усиливалась…

Елисей тоже тосковал. С тех пор как он вернулся из леса, он не находил себе места. Он словно потерял смысл жизни: не общался со старыми друзьями, не ходил на вечорки, мало ел и старался больше работать, чтобы занять каждую свободную минуту.

Как только Елисей закрывал глаза, он видел перед собой Весту. Веста… От одного её имени сердце Елисея билось чаще, а в груди разгорался огонь. Он не мог смотреть на деревенских девушек, потому что ни одна из них не могла сравниться с Вестой. Девушка снилась ему, мерещилась кругом, занимала все его мысли.

Мать не один раз пыталась вразумить сына, который сох от сердечной тоски и худел на глазах. Она говорила ему, что ни к чему хорошему связь с ведьмой не приведёт.

– Присмотри в деревне хорошую девушку, посватаемся к ней! – уговаривала Анна.

– Мне не нужна другая девушка, мама! Пусть Веста ведьма, но она полна доброты и любви ко всему живому, – отвечал Елисей.

На какое-то время мать умолкала, а потом снова принималась за своё:

– Она не такая, как мы, Елисей. Привести её в деревню – плохая идея. Она выросла в лесу, она дикая. Этот медведь, что ходит с ней… Вдруг он придёт в деревню? Ты знаешь, что она зовёт его отцом?

– Я не хочу вступать с тобой в споры, мама. Я люблю Весту, и она любит меня. Остальное неважно. Придёт время, и мы с ней поженимся. И ты не сможешь противиться нашему союзу, ведь в конце концов я обязан жизнью этой девушке.

Все усилия Анны были зря – Елисей не слушал её. Женщина уже подумывала опоить его – попросить знахарку из соседнего села приготовить отворотное зелье. Но потом она поняла, что это не поможет. Веста не обычная девушка, а сильная ведьма, она сразу поймёт, в чём тут дело.

Глядя по ночам на спящего сына, Анна горестно вздыхала над его кроватью:

– Ох, Елисеюшка, сыночек мой… От одной беды я тебя сберегла, а от другой, наверное, не смогу! Знал бы ты, чья дочь эта твоя Веста, ты бы сто раз подумал, прежде чем жениться на ней. Пожалеешь ты об этом, сыночек, ой как пожалеешь…

Глава 5

Веста

Слух о том, что красавца Елисея, сына вдовы Анны, вылечила лесная ведьма, быстро разнёсся по всей деревне. А вслед за этим на всю деревню прогремела и другая весть – Елисей берет лесную ведьму в жёны.

– Как же Елисей жить-то с ней будет, ведь она старая?

– Дак говорят, что она умеет в молодую обращаться.

– Нет, она и есть молодая – то ли дочка, то ли внучка старой ведьмы Марфы.

– Ну уж нет, в такое верить – значит быть полной дурёхой. Молодых ведьм не бывает. Старая она, и всё тут.

– Эх, жалко Елисея. Как он со старухой будет жить?

– Ты подожди. Мало того, что она старуха! Она ещё в медведицу умеет обращаться… И медведи в лесу ей служат.

– Врёшь!

– Не вру, вот те крест! Своими ушами слыхала, как бабы на улице об том судачили!

Подобные разговоры разносились по деревне вместе с весенним ветром, обрастая всё новыми домыслами. В конце концов неугомонные и любопытные женщины и девки не без помощи Анны напридумывали такого, что получалось, что приворожённый парень берет в жёны дикую медведицу-оборотня, которая умеет обращаться то в дряхлую старуху, то в молодую коварную девицу, соблазняющую всех мужчин без разбора. Анна, распуская слухи, надеялась, что деревенские испугаются и не пустят Весту в деревню, прогонят её обратно в лес, как бродячую собаку.

Но план женщины не сработал. Веста пришла к Елисею вскоре после смерти матушки Марфы. Тихая, скромная, улыбчивая девушка с открытым, добрым взглядом – поначалу она вызвала у людей недоумение: не такой они себе её представляли. Люди удивлялись, шушукались за её спиной, а потом успокоились. Никто и не думал прогонять милую девушку из деревни.

Веста поселилась у одинокой старушки, в первый же день избавив ту от страшных желудочных болей. Старушка выделила Весте маленькую комнатку, в которой едва помещалась узкая койка и трёхногий табурет у её изголовья. Вечерами Веста сидела у окна на табурете, водила пальцем по трещинкам на деревянном подоконнике и с тоской смотрела на чернеющий вдалеке лес. Её лес…

В деревне девушке не понравилось, но люди её приняли хорошо, и она ничего не говорила об этом Елисею. Первое время Веста почти каждый день ходила в лес пешком, сильно скучая по Оро, своему отцу-медведю. Но день свадьбы приближался, и вскоре Весте стало некогда надолго отлучаться из дома.

Лес опустел без ведьмы-хранительницы, стал тёмным, мрачным, неприветливым. Сильна бывает девичья любовь к родному дому, но любовь женщины к мужчине – ещё сильнее. Веста оставила лес, оставила Оро ради своего возлюбленного. Сердце её томилось и болело без родных мест, но Елисей, замечая грусть в глазах невесты, утешал её и шептал на ухо, что пройдёт ещё немного времени и она ко всему привыкнет.

– Я дом нам выстрою – большой, просторный, тогда ты и вовсе забудешь о том, что когда-то жила в лесу! – радостно говорил он, и Веста изо всех сил старалась поверить, что всё так и будет.

* * *

Вскоре молодую ведьму перестали бояться, её полюбили все: от мала до велика. Все, кроме будущей свекрови.

Анна же ходила по деревне чернее тучи. Она не могла смотреть в счастливое лицо сына. Её злило, когда Елисей заговаривал о Весте, а делал он это постоянно. Она уже не пыталась отговорить сына от свадьбы, поняв, что это бесполезно. Но и сидеть сложа руки Анна тоже не могла. Ничего хорошего не принесёт сыну лесная ведьма – так считала Анна и никто не смог бы переубедить её в обратном.

И вот обезумевшая от переживаний и собственных домыслов женщина за день до свадьбы пошла туда, куда никто из деревенских не пошёл бы по своей воле, – в дом старого колдуна. Она боялась его до смерти ещё со времён юности, но хотела попросить у него помощи для сына.

Дойдя до дома колдуна, Анна остановилась и, перед тем как постучать в ворота, на несколько мгновений замешкалась. Ей вдруг вспомнилось несчастное лицо её подруги Любаши в тот день, когда она видела её в последний раз. Столько воды утекло с тех пор…

«Ну и что, что Веста дочь моей лучшей подруги. Это ведь именно она своим рождением убила бедную Любашу. Жаль, что Любаша не избавилась от ребёнка раньше, как я ей советовала… И сейчас я не делаю ничего плохого. Я лишь защищаю своего сына. Я не хочу, чтобы он мучился, живя с ведьмой. Если до свадьбы выяснится, что Веста – внучка колдуна, то суматоха начнётся такая, что и про свадьбу забудут», – подумав так, Анна громко постучала в ворота…

* * *

Свадьба, как и положено, гремела на всю деревню. Жених и невеста, взволнованные и счастливые, сидели во главе длинного стола, за которым собралась вся деревня. На Весте было простое белое платье с вышитым воротничком, а Елисей по такому случаю попросил у старого товарища нарядную рубаху.

Анна весь день была сама не своя. Веста пыталась поговорить со свекровью и спросить, что случилось, но та весь день её избегала. Лицо её пылало нездоровым румянцем, она натянуто улыбалась гостям и всё время смотрела куда-то вдаль, за ворота.

– Обманул меня, старый баран! Обещал прийти – не пришёл, – бубнила себе под нос женщина, яростно сжимая кулаки.

* * *

Когда молодожёны уже ушли к себе, а гости ещё даже не думали расходиться, ведь веселье было в самом разгаре, на свадьбе вдруг появился сгорбленный старик в чёрном одеянии. Увидев колдуна, гости притихли, песни оборвались на полуслове, гармони смолкли. Его приход не предвещал ничего хорошего. У Захара всегда был скверный характер, а в последние годы он совсем испортился.

– Говорят, вы здесь ведьму замуж выдаёте? Видать, смелая ваша ведьма, если осмелилась прийти в деревню, не поклонившись мне, – рявкнул Захар, выискивая в толпе невесту. – Покажите-ка мне её!

Гости молчали, никто не решался сказать, где именно сейчас находится Веста. Захар ходил взад и вперёд, кидая злые взгляды по сторонам, но вскоре понял, что той, которую он ищет, здесь нет. Тогда он встал в центре двора, подбоченившись.

– Порчу, что ли, на всех вас навести…

Люди засуетились, испугавших угрозы колдуна. Женщины заохали, запричитали, мужчины повскакивали со своих мест с озабоченными лицами. Дети завизжали, забились под лавки.

Взмахнув рукой с блеснувшим на мизинце массивным кольцом, колдун вдруг рассмеялся резким, неприятным смехом.

– Ладно, живите пока, жалкие людишки… Ваша ведьма сама ко мне придёт.

После этих слов колдун развернулся и пошёл прочь от праздничных столов и людей, застывших на своих местах, бледных и напуганных.

Елисей видел всю эту сцену в окно, но ничего не сказал об этом молодой жене, которая в соседней комнатке готовилась ко сну.

«Подлый пёс! Что ему нужно от Весты? Боится, что она превзойдёт его в колдовстве? – Елисей сжал кулаки, лицо его стало суровым. – Вот схожу к нему и сам с ним разберусь. Никому не позволю косо смотреть на Весту!»

– Елисей, – тихо позвала Веста.

– Иду, любимая! – сразу же откликнулся мужчина.

Снова посмотрев в окно, он увидел, что колдуна во дворе уже нет, а веселье постепенно возобновляется – мужики разливают по стаканам рябиновую настойку, а женщины поют песню.

Тяжёлый камень повис на душе Елисея. Он поцеловал молодую жену, и она опустила голову ему на грудь. Тогда он постарался забыть обо всём, кроме того, что сегодня был день, которого он так долго ждал. Наконец-то Веста его жена, отныне и навсегда они с ней одно целое…

* * *

Елисей не знал, что Анна бросилась вслед за колдуном и, догнав его в тени деревьев, в сердцах спросила, почему он не пришёл за Вестой раньше.

– Веста в доме, иди, забери её, – взволнованно сказала женщина.

Захар измерил женщину долгим презрительным взглядом, а потом ответил:

– Как же ты глупа, Анна. Ты думаешь я, колдун Захар, стану делать то, что ты захочешь? Запомни раз и навсегда, я делаю лишь то, что хочу я.

Старик пошёл дальше, а Анна осталась стоять на месте, скрытая тенью высоких деревьев. В темноте было не видно, но щеки её горели огнём.

– Девчонка скоро сама от тебя уйдёт. Жди, – обернувшись, сказал колдун.

Анна проглотила обиду и медленно побрела обратно к дому.

* * *

Неделю спустя, в солнечное воскресное утро Елисей отправился к колдуну Захару. Весте он сказал, что мужикам срочно понадобилась его помощь.

– Я скоро вернусь, соскучиться не успеешь! – сказал на прощание Елисей и вышел из дома.

Веста, хоть и почувствовала обман в его словах, но виду не подала, осталась дома готовить обед. Хлопотать по хозяйству ей было в диковинку: относилась к дому только как к месту, где можно было поспать, укрыться от дождя или холода, всё остальное время она проводила в лесу. Здесь же, в своём жилище, Анна всё время наводила порядок, готовила, поэтому Веста смотрела на женщину и делала так же.

Елисей шёл по деревне и улыбался яркому весеннему солнцу. Дойдя до дома колдуна, он без капли страха и без раздумий постучал в высокие глухие ворота. Спустя пару минут двери распахнулись, словно сами по себе, пропуская его во двор. Елисей прошёл по деревянным мосткам и остановился.

Захар стоял на крыльце: его домашняя рубаха была помята, седые волосы нечёсаными прядями висели вдоль лица, под глазами залегли глубокие тени, будто он не спал всю ночь, а губы при виде незваного гостя искривились в подобии улыбки, которая вовсе не была похожа на гостеприимную.

Елисей был не из пугливых, но рядом с колдуном, который поднёс к лицу крепко сжатый кулак, внутренности его словно защемило тисками – дышать стало трудно.

– Где же твоя ведьма? Испугалась, что ли? – спросил он, пристально глядя на Елисея.

– А что тебе надо от Весты, Захар? Она жена моя, – ответил Елисей, и лицо его побагровело от напряжения.

Колдун разжал кулак, и Елисея отпустило, он облегчённо выдохнул, расправил плечи.

– Поклониться она мне должна. Любая ведьма должна служить тому, кто сильнее её.

– Не будет моя жена служить тебе, Захар, – ответил Елисей, чувствуя, как внутри него растёт и поднимается гнев.

– Это ещё почему? – рявкнул колдун.

– Потому что не может добро служить злу!

Колдун несколько мгновений продолжал смотреть на Елисея, а потом громко рассмеялся, запрокинув голову.

– Плохо же ты знаешь свою жену, парень! – Захар подошёл к Елисею вплотную и положил свою холодную руку ему на плечо. – Иди домой и скажи, чтобы шла ко мне на поклон да как можно скорее.

– Я повторяю тебе, Захар, моя жена тебе кланяться и служить не будет, – выдавил сквозь зубы Елисей.

Ему хотелось взять Захара за шиворот и хорошенько уделать его кулаками, но колдун был стар, а бить старика было подло. Захар тем временем снова поднял руку к лицу, поправил своё кольцо и с силой сжал кулак. Елисей снова задохнулся от боли, снова внутренности его сжались в один тугой узел. Схватившись за живот, Елисей согнулся, стараясь не застонать от боли. Лоб его покрылся испариной.

– Что же ты творишь, нелюдь? – прохрипел он, глядя на колдуна.

– Пусть это будет напоминанием тебе. Глядишь, так быстрее добежишь до дома.

Сказав так, старик подтолкнул Елисея к воротам, после чего они громко захлопнулись за юношей.

* * *

– Всё хорошо, милая, не волнуйся, – успокаивал Весту Елисей, пока она заваривала ему целебные травы, – всё уже почти прошло. Надорвался, наверное.

– Не могу я не волноваться, – ответила Веста, обернувшись к мужу, – ты мне правду не говоришь, а я её чувствую.

– Да нечего тут чувствовать. Сейчас чай твой выпью и полегчает сразу.

– Не полегчает. Порча на тебе, Елисей. Да такая, что я и подступиться к ней не могу. Непростая порча, а такая, будто тебя изнутри кто-то держит. Рассказывай, где ты был сегодня утром?

Веста присела рядом с мужем, подала ему травяной отвар, вытерла пот со лба. Елисей избегал смотреть в глаза жене, но скрывать боль ему становилось всё сложнее.

В это время в комнату к молодым вошла Анна. Услышав обрывок последней фразы, сказанной Вестой, увидев, что сын лежит в постели больной и бледный, как снег, она закричала, вскинув кверху обе руки:

– Так я и знала! Так и знала, что женитьба твоя до добра не доведёт! Мало в деревне обычных девушек, дак нет, ему ведь только ведьму лесную подавай! А она, глянь-ка, вытащила парня с того света, чтобы снова загубить!

Веста с растерянным лицом обернулась и посмотрела на Анну, а та закричала ещё громче.

– Чего сидишь? Не видишь, помирает Елисей! Беги к колдуну, кланяйся, в колени падай, только сделай так, чтобы сын мой жив остался!

– Никуда она не пойдёт! Ты зачем в жизнь нашу лезешь, мама? – закричал Елисей матери в лицо, шея его покраснела от ярости.

А потом он откинулся на подушку и застонал от боли.

– Елисей! – закричала напуганная до смерти Веста. – Да что же тут происходит?

– А то происходит, что сегодня Елисей к деду твоему ходил вместо тебя. И тот вон что с ним сотворил! – женщина рыдала, глядя на Елисея. – Изведет сына мне, проклятый колдун!

– К какому ещё деду? – едва слышно спросила Веста.

Женщина не ответила, она налила в ковшик воды и побрызгала на лицо сына. Елисей, отдышавшись, посмотрел на женщин, склонившихся над ним: одна была слишком бледная, другая, наоборот, чересчур раскраснелась.

– Веста не пойдёт к колдуну, мама, он замышляет против неё что-то плохое, – твёрдо сказал Елисей. – Мне уже получше, вроде бы отпустило.

– Пойдёт, как миленькая пойдёт! А не захочет, дак я заставлю! – голос Анны гремел на весь дом и слышался на улице сквозь открытое окно, – ничего колдун ей не сделает. Потому как… Потому как внучка она его…

Веста и Елисей одновременно взглянули на Анну, а она уже не смотрела в их сторону, косилась куда-то на стену. На какое-то время в комнате повисла тишина.

– Да-да. Не ослышались. Веста – дочь Ярополка. А колдуну Захару она приходится родной внучкой.

– Что? – только и могла вымолвить Веста.

– Колдун, говорю, дед твой. Родственнички у тебя есть в нашей деревне.

Елисей сцепил руки в замок, напрягся всем телом, на его измученном лице застыл вопрос.

– Да с чего ты взяла это, мама? – спросил он угрюмо, заглядывая матери в лицо и пытаясь понять, врёт она или говорит правду.

Женщина глубоко вздохнула, потом тяжело опустилась на лавку и прижала ладони к пылающим щекам.

– Я с самого начала это поняла, как в лесу тебя увидела, – сказала женщина, глядя на Весту, – да поначалу не хотела в это верить…

Веста налила стакан воды и дрожащей рукой подала его взволнованной женщине. Та отпила немного и стала рассказывать:

– Давно, двадцать лет назад, у меня была подруга. Звали Любаша. Славная была девушка – весёлая и красивая. И вышло так, что её снасильничал Ярополк, сын колдуна Захара. Любаша постыдилась рассказывать о своём позоре, живот от всех прятала, а перед родами ушла в лес, ничего никому не сказав. С тех пор её никто не видел. Все думали, что она погибла… Но я сразу поняла, что ты её дочка, так ты на неё похожа.

Веста дослушала рассказ Анны, потом встала с лавки, схватила платок и выбежала в сени. Елисей соскочил с кровати, бросился следом, схватил её, плачущую, в охапку, зарылся лицом в волосы, пахнущие душицей и горькой полынью.

– Веста, постой, куда же ты бежишь?

– Отпусти меня, Елисей, я хочу домой, в лес, – слёзы брызнули из глаз девушки, лицо скривилось от горечи, которая наполнила её душу.

– Успокойся, родная. Твой дом здесь, – Елисей пытался затащить Весту в дом, но она яростно сопротивлялась.

– Отпусти меня, Елисей, прошу тебя, – не выдержав, взмолилась она, – я вернусь… Немного побуду одна в лесу и вернусь. Не держи меня сейчас.

Елисей медленно разжал объятия, лицо его было бледным и взволнованным. Он крикнул ей вслед:

– Я люблю тебя, несмотря ни на что!

Веста, услышав эти слова, быстрее побежала по размокшей от дождя земле через двор – туда, где на горизонте чернела мрачная стена леса…

– Ну и пусть уходит, – тихо шепнула мать сыну на ухо.

Елисей вздрогнул, строго взглянул на мать и скрылся в доме.

* * *

– Ты знал? Ты знал, что я внучка колдуна? Знал, что моя мама умерла из-за меня?

Оро, опустив свою большую голову к земле, кивал в ответ. Когда он услышал тревожный зов Весты, разносящийся сотнями голосов эха по лесу, когда увидел её заплаканное лицо, он поднялся на задние лапы, заревел, а потом побежал ей навстречу, ткнулся носом в её насквозь промокшее от дождя платье.

Веста кричала на него, захлёбывалась слезами, которые, смешиваясь с холодным дождём, текли по щекам непрерывными потоками.

– Теперь этот колдун со своим мерзким сыном ждут меня…

Веста осела на землю и впилась пальцами в землю. Она чувствовала, как нечто большое, горячее, тёмное поднимается из самой глубины её души, рвётся наружу.

Злоба. Это была она – огромная чёрная злоба.

Она носила в себе эту злобу с рождения – именно её почувствовала Марфа, впервые взяв новорождённую Весту на руки. Сейчас эта злоба овладевала Вестой, наполняла каждую клеточку её тела, заставляла её трястись в конвульсиях, сжимать кулаки, стучать по земле, кричать не своим голосом. Сейчас она становилась той, какой была зачата и рождена – полной ненависти, злобы, страха и отчаяния. Когда Веста поняла это, она обмякла и в изнеможении опустилась на землю. Глаза её закрылись от усталости, и она уснула.

Оро, в страшном волнении крутившийся возле неё всё это время, опустился рядом, чтобы согреть Весту и боялся пошевелиться, чтобы ненароком не потревожить беспокойный сон девушки. Ветер гудел над тёмным лесом, убаюкивая лежащих на земле девушку и медведя своей тоскливой, заунывной колыбельной песней…

* * *

Веста выходила из леса, ощущая себя другим человеком. Где-то там, в чаще, на сырой земле, осталась лежать её невидимая прежняя оболочка, размокшая от дождя. Сейчас она знала о себе всё, знала тайну своего рождения, знала о страданиях своей матери. И ей хотелось лишь одного – мстить, выплёскивать свою злобу. Но сначала нужно было разобраться с порчей, которую колдун наслал на Елисея. Елисей тут ни при чём, он не должен страдать из-за неё.

Оро шёл за Вестой до тех пор, пока деревья не стали редеть. Тогда она обернулась к медведю и закричала зло:

– Не ходи за мной, Оро! Всё кончено, я уже не та Веста, которую ты знал, я другая! Сейчас я дочь своего отца! Уходи, я не вернусь больше в этот лес! Прощай!

Медведь остановился, но не ушёл. Тогда Веста стала махать на него руками, а потом подняла с земли еловую шишку и запустила в него. Оро стоял неподвижно, опустив голову к самой земле. Бурая шерсть его, некогда гладкая и блестящая, сейчас свалялась и висела по бокам колтунами, упитанные бока обвисли, тёмные умные глаза были полны тоски. Когда шишка, брошенная Вестой, с глухим стуком приземлилась у его лап, медведь развернулся и пошёл прочь. Веста вытерла кулаком глаза и пошла вперёд быстрым шагом, не оглядываясь…

* * *

Елисей встретил жену на пороге и ужаснулся: одежда её была грязной, волосы спутались, и в них застряли мох и хвоя. За прошедшую ночь она будто изменилась до неузнаваемости: на нежном лице застыла суровая маска, в глазах горел незнакомый прежде огонь, некогда плавные линии губ стали жёстче.

Налив Весте горячего чая, Елисей как мог старался сохранять хорошее настроение, несмотря на то что сильная боль временами по-прежнему мучила его.

– Как Оро поживает? Видела его? – спросил Елисей, чтобы хоть как-то разрядить напряжённую обстановку на кухне.

– Никак, – отрезала Веста и уставилась в чашку.

– Раз уж ты вернулась, Веста, ты к колдуну-то сходи, надо снять с Елисея порчу, – Анна подвинула Весте блюдо с пирожками, в надежде задобрить её.

– И без вас знаю, что мне делать! – огрызнулась Веста, даже не взглянув на ароматную выпечку.

В спальне она зажгла свечу и окурила комнату сильными ведьминскими травами. Закрыв глаза, она села на кровать, ощущая, как внутри неё всё бурлит. Вот-вот и её злоба выплеснется наружу.

– Приляг, любимая, тебе нужно отдохнуть, – Елисей уложил девушку на кровать, прикрыл одеялом и вышел из комнаты, задёрнув за собой занавеску.

Веста резким движением сбросила с себя одеяло, встала, распахнула деревянные ставни и вылезла окно. Быстрым шагом она шла по улицам к дому колдуна Захара. Она не знала дороги, но ноги сами вели её правильным путём.

Колдун ждёт её? Пусть ждёт, она уже близко…

Глава 6

Захар

Колдун сидел за столом и наливал себе третий по счету кубок полынной настойки. Он будто не замечал, что из дальней комнаты его мрачного, неухоженного дома доносятся вымученные стоны и тяжёлые вздохи. Он не пошевелился даже тогда, когда увидел в окно, как через двор по направлению к дому быстрым шагом идёт девушка. Он не удивился, но губы его едва заметно дрогнули – он ждал её.

Длинное платье гостьи путалось в ногах, светлые неприбранные волосы развевались по ветру. Её красивое бледное лицо было мрачным и напряжённым.

Что-то кольнуло в груди колдуна. Что это? Может быть, вина? Стыд? Волнение? Он усмехнулся своим мыслям. Ему чужды все эти чувства. Всегда были чужды, а теперь и подавно. Боль в груди – это старость, напоминание о том, что человек всего лишь мешок, наполненный костями и мясом, и этот мешок рано или поздно приходит в негодность даже у колдунов. Он вылил полынную настойку в рот, сморщился и отставил пустой кубок в сторону.

Услышав громкий и настойчивый стук в дверь, старик неторопливо поднялся и кряхтя пошёл к двери. Стоны из дальней комнаты усилились, и он на ходу гаркнул в сторону открытой двери:

– Умолкни! А не то я заставлю тебя замолчать твоим излюбленным способом!

Стоны стихли, и Захар открыл дверь. Девушка вошла в дом, осмотрелась, и только потом её взгляд остановился на высохшем, сером лице старика. Лицо её выражало негодование.

– На поклон явилась? – спросил колдун, и в голосе его прозвучало торжество.

– Нет, – твёрдо ответила девушка, убирая от лица растрепавшиеся волосы.

– Значит, муж твой решил терпеливо сносить боль? – усмехнулся колдун. – Ну и правильно. Захотел жениться на ведьме, вот пусть теперь терпит дурак!

Захар громко рассмеялся скрипучим смехом, и сердце Весты затрепетало от тревоги за любимого. Елисею и так в жизни досталось много боли, ещё и из-за неё страдать.

– Ты Елисея не трогай, он тут ни при чём! – зло бросила Веста, и смех колдуна тут же стих. – Сними с него порчу! Не впутывай его в наши с тобой дела.

Колдун наклонил голову, на лице его мелькнула злая усмешка.

– А ты не приказывай, а лучше поклонись мне, как всякая ведьма, – прошипел он. – Признай мою силу. Тогда и освобожу твоего мужа.

Веста изо всех сил сжала кулаки – так, что ногти впились в мягкую плоть ладоней. Но она не почувствовала боли, все её чувства притупились, все, кроме одного, – огромной, пожирающей её изнутри злобы.

– Я внучка твоя, Захар. Ты ведь это знаешь. Зачем мне тебе кланяться?

Лицо колдуна вытянулось, побагровело и налилось яростью. Он подошёл к Весте так близко, что она почувствовала запах старости, исходящий от его худого сгорбленного тела. Ей показалось, что, толкни она его прямо сейчас, он упадёт и тут же развалится на части.

– Внучка, говоришь? – прошипел колдун в лицо Весте. – А кто тебе сказал, что мне нужна внучка? – колдун нахмурил седые брови. – Я же тебя, новорождённую, сам отдал не съедение медведю. Смотри-ка! Даже медведь побрезговал есть такое никчёмное человечье отродье. Ты думаешь, что за двадцать лет что-то изменилось и сейчас я вдруг раскаюсь? Не дождёшься!

Старик запрокинул голову и вновь засмеялся. У Весты внутри всё похолодело от его жуткого смеха.

– Ты считаешь себя ведьмой, но в тебе нет и половины тех сил, которые есть во мне. Эти силы я хотел передать своему внуку – мужчине, наследнику. Но твоя никудышная мать родила вместо него тебя.

Веста задыхалась от боли, сердце её рвалось на части от жестоких слов колдуна. Она не ожидала встретить здесь радушный приём, она вообще не за этим сюда шла. Но злые слова кровного деда больно ранили её, стрелами царапали сердце. В нём не было ничего человеческого, её дед был хуже самого кровожадного лесного зверя.

Не в силах сдерживать себя, Веста закричала и бросилась на колдуна, стала колотить его тщедушное тело кулаками.

– Это тебе за маму! Это тебе за мою маму!

Злоба, кипевшая внутри неё, вдруг прорвала все преграды и стала изливаться наружу мощными потоками. Старик закашлялся, согнулся пополам от ударов, а потом что-то вспыхнуло в его руке, и Весту мощным ударом отбросило в сторону.

Поднявшись на ноги, девушка снова бросилась на колдуна, но её тело вновь было отброшено неизвестной силой. Больно ударившись о стену, Веста села на пол, потёрла ушибленное место и уставилась на старика злыми глазами. Кольцо колдуна ярко светилось, этот холодный свет создавал невидимую защиту, через которую она никак не могла проникнуть.

– Медведь тогда не побрезговал… Наоборот. Он пожалел меня, спас от такого бездушного человека, как ты, – в сердцах прошептала девушка, – и я рада, что меня вырастил не ты, а лесная ведьма Марфа. Благодаря ей я выросла другой!

Колдун снова усмехнулся, и Веста поморщилась от отвращения к этому злобному старику.

– Как ты можешь быть другой, если в тебе течёт моя кровь? Ненависти и злобы в тебе не меньше, я это за версту почуял.

Колдун подошёл к Весте и положил руку ей на плечо. Кольцо на его мизинце сверкнуло бледным светом. Веста вздрогнула от прикосновения, желая тут же сбросить с себя холодную кисть, но тело её будто онемело и всё внутри сжалось от ощущения безысходности. Её сил не хватит. Ей не побороть его.

– Забери назад свою порчу с Елисея, – сказала Веста с ненавистью, – и я сделаю то, что ты просишь – поклонюсь тебе.

Старый колдун и его внучка замерли друг против друга, неуловимая родственная схожесть застыла на их лицах.

– Как же много в тебе злобы! – произнёс колдун и отдёрнул руку от плеча Весты, словно оно обожгло его. – Пусть её будет ещё больше.

Колдун махнул рукой в сторону узкого тёмного коридора.

– Иди, посмотри!

Веста вопросительно взглянула на старика, чувствуя, как слабость уходит из её тела. Ей было душно и неприятно находиться в его доме, где всё пропахло сыростью и тленом. Хотелось поскорее уйти отсюда и никогда больше не возвращаться.

– Иди же! – снова повторил колдун, – Ты познакомилась ещё не со всей родней. Там твой отец.

Веста побледнела, губы её задрожали от волнения. Отец! Никогда в жизни она не назовёт этого мерзавца своим отцом. После того что он сделал с её матерью, он заслуживает лишь одного – смерти. Веста сжала кулаки. Уж с ним-то она справится, отомстит за маму здесь и сейчас…

– Он был жалким слабаком, не оправдавшим ни одной моей надежды. Иди же, посмотри на него. Можешь плюнуть ему в лицо, можешь ударить, а можешь и вовсе убить! Ты же этого хочешь? – колдун посмотрел на Весту странным, немигающим взглядом. – Ему уже всё равно. И мне, признаться, тоже всё равно. После того как он не смог породить мне внука, я его и за сына-то не считаю.

Лицо колдуна не выражало ни единой эмоции, в глазах застыло безразличие. С тяжёлым сердцем Веста прошла по тёмному коридору к комнате отца и остановилась в дверном проёме, опустив голову. Она нервно теребила подол своего платья, закусывала губы. Ей не хотелось заходить, не хотелось видеть его. Но колдун был прав – она должна была выплеснуть на него ту злобу, которая жила в ней с самого рождения.

Веста подняла голову, и глаза её округлились от увиденного…

* * *

Он лежал на кровати – худой, жуткий на вид. Это был не человек, это был скелет, обтянутый кожей. Сложно было поверить, что в этом высохшем теле ещё теплилась жизнь. Но он был жив – Веста слышала его шумное, хрипящее дыхание.

Вместо одеяла на умирающем лежало рваное, грязное, дурно пахнущее тряпьё. Веста зажала нос от невыносимого зловония, которым насквозь пропиталась комната. Она медленно подходила к смертному одру человека, который являлся её родителем, и с каждым шагом её бурлящая злоба уменьшалась, опускалась на дно души чёрным осадком.

Остановившись возле мужчины, она замерла на месте, боясь пошевелиться. Было видно, что он мучается от сильной боли, грызущей его изнутри: лицо его застыло напряжённой маской, губы скривились, лоб покрылся испариной.

Веста вынула из кармана вышитый носовой платок и вытерла пот со лба несчастного. Он слабо застонал и прижал тощую руку к груди. Веста приподняла конец одеяла и увидела, что вся грудь мужчины расцарапана, глубокие раны воспалились, покрылись гноем, а чуть ниже из-под рёбер безобразным бугром выступала фиолетово-чёрная опухоль. Это она болела, заставляла его мучиться.

Лоб мужчины снова покрылся каплями, он застонал, впился пальцами в грязную простынь под собой. А когда спазм прошёл, он открыл глаза и долго смотрел на Весту. Спустя минуту лицо его просияло, и он прошептал сухими, потрескавшимися губами:

– Я знал, что когда-нибудь ты узнаешь, как я страдаю, и придёшь ко мне.

Веста молчала. Когда она на рассвете шла из леса в деревню, она с едкой, как кислота, злобой повторяла про себя все те злые слова, которые хотела высказать в лицо этому отвратительному подлецу, который обидел и погубил её маму. Она мечтала наложить на него самое страшное проклятие, чтобы он корчился в муках на её глазах. Она желала ему страшной смерти, ненавидела его всей душой, проклинала.

И вот теперь, казалось бы, её душа должна была возликовать от того, что отец и без её проклятий мучается и медленно умирает от страшного недуга. Но вместо этого Веста почувствовала лишь скорбь и жалость.

– Прости меня. Я страшно виноват перед тобой. Моя вина всегда со мной, – он снова приложил худую, высохшую кисть к опухоли, и лицо его скривилось от невыносимой боли. – Я рад, что перед смертью ты всё же пришла ко мне. Прости меня, Любаша. Если можешь, прости…

У Весты на глазах выступили слёзы, губы её задрожали. Она вытерла мужчине лоб и отдёрнула руку, словно боялась замараться.

– Никогда я тебя не прощу! И она не простила бы, – прошептала девушка, чувствуя, что ещё чуть-чуть и разрыдается. – Я пришла, чтобы наказать тебя, но… Ты сам уже себя наказал.

Веста выбежала из комнаты, а в темноте коридора дала волю слезам. Зажав ладонями рот, она беззвучно рыдала, сидя на грязном полу. Она по-прежнему чувствовала внутри себя бесконечную чёрную злобу – тяжёлую, как камень. Вот только теперь она злилась не на отца, а на саму себя…

* * *

Входная дверь оказалась запертой. Веста изо всех сил дёргала замусоленную деревянную ручку, но все её усилия оказывались тщетными. Стоны, доносящиеся из комнаты умирающего мужчины, отзывались в душе тупой болью. Ей хотелось поскорее покинуть этот дом и больше никогда сюда не возвращаться.

– Куда же ты собралась? – скрипучий голос раздался прямо за её спиной. – А как же обещанный поклон?

Обернувшись, Веста наткнулась на холодный взгляд колдуна. Увидев растерянный взгляд девушки, старик захохотал так громко, что оконные стекла в доме задрожали.

– Как же я узнаю, что ты выполнил своё обещание и что Елисей здоров? – спросила она.

Колдун подошёл к окну и посмотрел внимательно куда-то вдаль.

– Узнаешь. Скоро ему полегчает и он сам придёт сюда за тобой.

– Поклонюсь, когда увижу его своими глазами, – строго ответила Веста.

– Эх, надо было прикончить тебя в лесу тогда, двадцать лет назад. Меньше было бы хлопот! Знал ли я, что дикий зверь пожалеет тебя?

– Ты не человек, Захар, – произнесла Веста, – даже дикий зверь способен испытывать доброту и сострадание, в отличие от тебя. Это не Ярополк погубил мою мать. Это сделал ты его руками. И он страдает сейчас по твоей вине. Ты…

Веста не договорила. Колдун щёлкнул пальцами, и на её голову посыпалась белая, невесомая пыль. Веста почувствовала, как её язык прилип к нёбу, а руки и ноги стали тяжёлыми, неподъёмными. Она не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни слова, только стояла и смотрела на тёмную фигуру седовласого старика, который уселся перед ней на лавку с усталым лицом.

– Мы ведь с тобой похожи, – произнес Захар, – когда-то и я был наивным и полным надежд на обычное человеческое счастье. Только это было так давно, что уже не похоже на правду.

Голос колдуна звучал низко и тихо. Веста не знала, кому он рассказывает свою историю – то ли ей, то ли себе самому. Но она не могла пошевелиться, и ей ничего не оставалось, как стоять и слушать.

– Я рос с матерью, которая ненавидела меня. Вместо еды она «кормила» меня подзатыльниками и оплеухами, заставляла спать на голом полу и всячески издевалась надо мной. Немощная бабушка, наблюдая за моими бесконечными страданиями, призывала меня молиться. И я молился.

Дети добры к своим родителям, но рано или поздно эта слепая доброта заканчивается. Закончилась и моя. Однажды, страдая от боли после очередных побоев, я вместо слов молитвы произнёс страшные слова: я пожелал своей матери зла и сказал, что отдал бы всё, чтобы увидеть, как она умирает в муках. И тут же мне явился бес, который обещал исполнить моё желание и наградить колдовской силой, если я взамен соглашусь служить злу – совершать зло и плодить зло…

Никто так быстро не соглашается покориться бесу, как человек, чья душа переполнена болью и страданиями. Я согласился, не раздумывая. И надо сказать, я не пожалел об этом. Бес надел мне на палец кольцо, которое даровало мне огромную силу. Теперь я сам нёс зло в мир и больше ни один человек не мог обидеть меня. По нашему уговору, перед смертью я должен был передать это кольцо своему сыну или внуку. Чтобы плодить зло, я стал искать себе жену.

И вот тогда один единственный раз я всё же задумался о правильности своего выбора: я полюбил всей душой красивую девушку, а она полюбила меня, такого злого, ненавидящего весь мир. Но этой любви не суждено было продолжиться. После свадьбы моя возлюбленная родила мне немощного уродца, а сама вскоре умерла – сгорела за несколько месяцев, как свеча, оставив меня с ребёнком на руках. Эту бесполезную ношу, этого урода, я тащу на себе всю жизнь. Моим мечтам о внуке, как видишь, тоже не суждено было сбыться.

И раз уж ты пришла сюда сама, не нужны мне твои поклоны. Я надену на тебя своё кольцо. Оно укрепит твою чёрную злобу, не даст ей выйти из тебя. Кто знает, может, и получится из тебя наследница. Теперь ты станешь служить злу вместо меня.

Последнее предложение колдун произнёс торжественно, деля слова по слогам. Веста слушала его, и всё её существо яростно сопротивлялось тому, о чем он говорит. Даже если бы она была обижена на весь мир, она бы никогда не надела на палец это кольцо, представляющее собой олицетворение зла. Она выросла в доброте, Оро всегда заботился о ней, а Марфа учила её быть доброй ко всему, что её окружает: к людям, к зверям, к деревьям… Ей сложно было представить, что она может стать такой, как Захар.

Веста отчаянно пыталась пошевелить рукой, но паралич, которым её сковал колдун, крепко удерживал её тело. Веста оказалась в тюрьме, только тюрьма была не темницей, а её собственным телом. Она даже закричать не могла, только беспомощно хлопала глазами.

Колдун между тем медленно подошёл к ней, с задумчивым видом прикоснулся холодной рукой к её щеке, погладил по спутанным волосам. Сняв с себя кольцо, сверкнувшее во мраке дома холодным сиянием, колдун взял девушку за руку и уже хотел надеть кольцо на её палец, как вдруг раздался громкий стук: кто-то стучал в дверь с такой силой, что, казалось, тряслись стены основательно выстроенного дома.

Веста облегчённо вздохнула, а Захар нахмурился, его правый глаз нервно задёргался, он зажал кольцо в кулаке и направился к двери. Приоткрыв дверь, Захар высунул голову наружу. У Весты задрожали ресницы, когда она услышала голос Елисея.

– Где моя жена? – закричал Елисей.

– Здесь она, не ори! Разорался, как мартовский кот! – огрызнулся на него Захар.

– Где Веста? Я пришёл за ней!

Захар пропустил Елисея в дом, тот вошёл и увидел неподвижно стоящую посреди комнаты Весту.

– Веста, любимая, зачем ты пришла сюда одна? Пойдём домой.

Веста не шевелилась. Она стояла, молчала и спокойно смотрела на Елисея, но, когда он протянул к ней руку, она не сделала даже шага в его сторону.

– Веста? – Елисей ещё сильнее сдвинул брови, хотел подойти к жене, но Захар схватил его за рукав.

– Веста хочет сегодня остаться здесь, в доме, который был бы для неё родным, если бы в младенчестве её не выкрала лесная ведьма. Правду я говорю, внученька? – Захар обернулся к Весте, незаметно поднёс кулак с кольцом к своему лицу и шепнул несколько слов.

Веста почувствовала, как её голова закивала сама собой.

– Да, дедушка, – ответила она странным, не своим голосом. – Иди, Елисей, возвращайся домой.

Веста пыталась вырваться из собственной оболочки, её тело как будто не принадлежало ей, оно отказывалось слушаться. Елисей, услышав её странный ответ, изменился в лице, а Захар воспользовался его растерянностью и подтолкнул к выходу.

– Завтра! Приходи за ней завтра! Дай нам с внучкой вдоволь наговориться! – недовольно проворчал колдун и захлопнул дверь перед носом Елисея.

Убедившись, что Елисей покинул двор, колдун обернулся к Весте и тяжело вздохнул.

– Ох и вымотала ты старика. Пойду, отдохну немного, а потом продолжим с тобой.

Захар отвёл Весту в кладовку и запер там. Перед глазами девушки сейчас была лишь кромешная темнота. Она судорожно думала, как ей выпутаться из этой липкой паутины, в которой она запуталась по собственному желанию.

Веста закрыла глаза, прислушиваясь к тому, что происходит в доме. Комар звенел над её головой, под ногами скреблась, тонко попискивая мышь, из дальней комнаты доносились глухие стоны, а откуда-то сверху вскоре послышался громкий храп…

Елисей ушёл. Больше никто не поможет ей. Колдун проснётся и наденет на неё своё кольцо. И тогда она навсегда станет заложницей собственной злобы.

* * *

Лес был тревожен. Высокие ели и сосны раскачивались, шумели вершинами, спутывали ветви между собой, цеплялись за длинное платье, не давая Весте идти вперёд. Ветер завывал где-то в вышине, гудел, плакал. Веста то и дело останавливалась и смотрела в небо, которое нависало над лесом непроглядно-чёрными тучами. Внезапно между деревьями она увидела матушку Марфу, которая шла к ней из тёмной чащи. Лесная ведьма посмотрела на Весту строго, а потом её лицо озарила привычная нежность. Матушка покачала головой.

– Я же говорила тебе, чтобы ты не уходила из леса, дочка…

Марфа прикоснулась ко лбу Весты своей рукой, и та сразу же почувствовала лёгкость во всем теле. Когда Веста была маленькой, матушка так лечила все её болезни. Весте показалось, что если сейчас она оттолкнётся ногами от земли, то непременно взлетит.

– Беги, Веста, – сказала Марфа, подтолкнула Весту, и та полетела куда-то вниз…

…Веста очнулась от того, что её голова резко упала на грудь. Стоя на ногах в душной кладовке, она каким-то образом умудрилась уснуть. Зато теперь, проснувшись, она почувствовала, что вновь может управлять своим телом. Веста размяла затёкшие руки и ноги.

– Спасибо тебе, матушка Марфа, даже сейчас ты меня бережёшь, – прошептала она, улыбнувшись в темноту.

Выглянув из душной кладовки, Веста убедилась в том, что колдун по-прежнему спит: по дому разносился его громкий храп. Она пробралась к выходу, открыла тяжёлый засов на двери и уже собиралась выскользнуть из дома, как вдруг до неё снова донёсся протяжный стон. Отец…

Веста замешкалась у двери. Стон становился всё сильнее, боль мучила мужчину, изводила его. Веста почувствовала, как в сердце что-то ёкнуло, а руки её налились теплом. Находясь в одном шаге от собственного спасения, Веста вдруг развернулась и пошла обратно – в дальнюю комнату, где умирал от мук её отец.

Стараясь не обращать внимания на смрад, наполняющий комнату, девушка подошла к мужчине и, наклонившись, стала водить над ним руками, а потом замерла, слушая его боль. Веста понимала, что без своих трав и снадобий вылечить его не получится, но она могла сделать кое-что прямо сейчас. Она могла избавить его от этой адской боли.

Веста поднесла руки к чёрной опухоли, закрыла глаза и стала шептать молитвы. Она чувствовала, как тепло, идущее от её рук, проникает в измученное болью тело мужчины. Его стоны становились реже, а потом и вовсе стихли. Веста держала над ним руки до тех пор, пока он не открыл глаза.

Ярополк окликнул её по имени. Но это было не её имя, а имя её матери. Веста открыла глаза и увидела, что мужчина внимательно смотрит на неё. Взгляд его был ясным, выразительным, наполненным любовью. И, к своему удивлению, Веста улыбнулась ему в ответ.

– Я прошу лишь одного, Любаша, – прошептал Ярополк, – чтобы ты простила меня.

– Я думаю, она простила бы… – тихо ответила Веста. – Но мне этого знать не дано так же, как и тебе. Я не Любаша. Я Веста, её дочь… Твоя дочь.

Веста взяла мужчину за костлявую, обтянутую кожей, кисть и поняла, что злобы внутри больше нет, она испарилась, уступила место милосердию и доброте. От этого на сердце стало легко.

– Моя дочь… Моя дочь! – восторженно выдохнул мужчина, и его лицо сморщилось, из глаз потекли крупные слёзы. – Я так виноват перед твоей матерью! Я так виноват перед тобой! Прости меня, прости!

– Уже простила, – ответила Веста и присела на край его узкого ложа.

Она гладила отца по голове до тех пор, пока он не успокоился и не уснул. Но сбежать от колдуна после этого Весте снова не удалось: Захар уже ждал её, сидя у стола с очередным бокалом полынной настойки.

* * *

Веста вновь стояла обездвиженная, а напротив неё стоял колдун. Взяв руку девушки, он прочитал заклинание и надел на её палец своё кольцо. Металл был холодным, но он обжигал палец Весты, словно раскалённое железо.

От сильнейшей боли на глазах Весты выступили слёзы. И тут внезапно от кольца в разные стороны посыпались яркие искры, а затем раздался глухой треск. Сразу же после этого Веста почувствовала лёгкость во всём теле и поняла, что колдовские чары рассеялись, заклинание растаяло. Взглянув на палец, она увидела, что кольцо колдуна треснуло, раскололось на две неравные части. Она стряхнула кольцо с пальца, оно упало на пол и рассыпалось на тысячи мелких частиц, которые превратились в песок.

– Твоё зло не выдержало моей доброты, – девушка улыбнулась, и в глазах её мелькнула дерзость.

Лицо Захара налилось дикой яростью, он стал сыпать проклятиями, а потом подошёл к Весте вплотную и прошипел в лицо, обдав её смрадным дыханием:

– Я не убил тебя при рождении, так сделаю это сейчас! Ты такая же вредная, как твоя мать, и такая же никудышная, как твой отец!

Колдун поморщился, будто один вид Весты вызывал у него отвращение, а потом он схватил девушку за шею и принялся душить её. Веста вырвалась, схватила табурет и принялась размахивать им во все стороны, чтобы отбиться от сумасшедшего старика. Колдун внезапно остановился, словно передумал нападать, поднял лицо вверх и стал шептать заклинания.

Тело его начало расти, раздуваться, руки вытянулись и стали похожи на толстые чёрные плети. Распухшее бордовое лицо страшно искривилось, а глаза загорелись красным огнём. Веста почувствовала, как её тело немеет от ужаса. Она отступала назад до тех пор, пока её спина не соприкоснулась с дрожащей стеной дома.

Марфа учила Весту многому, но она никогда не учила её, как защитить себя от гнева старого колдуна, заключившего сделку с самим бесом. Сильные руки-плети потянулись к Весте, опутали её крепко-накрепко. Краем глаза она заметила, что по коридору к ним кто-то ползёт. Это был Ярополк: худой и обессиленный, он подтягивался на костлявых руках, волоча по полу своё высохшее тело. В одной руке он сжимал кинжал.

– Захар! – закричал Ярополк. – Отпусти мою дочь, иначе я убью тебя!

Колдун отпустил Весту, которая тут же стала судорожно хватать воздух ртом. Взглянув на сына, лежащего на полу, больше похожего на ожившего мертвеца, чем на живого человека, Захар громко рассмеялся.

– Ты? Ты убьёшь меня? – колдун одним рывком поднял сына за грудки и встряхнул его, отчего голова Ярополка безвольно повисла на слабой шее. – Даже если бы ты был равен мне по силе, ты всё равно не смог бы убить меня, Ярополк. Потому что ты слабак. Моя вечная обуза.

Кинжал выпал из слабой руки Ярополка, Веста схватила его и, не мешкая, с размаху вонзила в спину Захара. Прижав ладони ко рту, она полными ужаса глазами смотрела, как Захар, выпустив Ярополка из своих рук, медленно разворачивается к ней.

– Даже какая-то сопливая девчонка смелее тебя, Ярополк, – прохрипел колдун.

Правой рукой он нащупал на спине рукоятку и резко вынул кинжал из своей плоти. Из открытой раны тонкими ручьями потекла кровь, она заливала одежду колдуна и стекала на пол, образуя на полу неровное чёрное пятно.

Подняв руку, Захар прицелился и метнул кинжал в сторону Весты, и через секунду девушка лежала на грязном полу, а дом колдуна сначала стал очень тихим, а потом наполнился скорбными воплями Ярополка…

Глава 7

Оро

Медведь лежал недалеко от лесной тропы, по которой Веста ушла из леса. Промозглый ветер трепал его спутанную шерсть, пронизывал до самого нутра, холодный дождь заставлял дрожать крупной дрожью. Медведь то сворачивался клубком, пряча чёрный нос под лапы, то снова поднимался, прислушивался, втягивал круглыми ноздрями влажный воздух, пропитанный ароматом трав и листьев.

Веста ушла, и с тех пор Оро всё время тосковал по ней. Ему то и дело мерещилось между деревьями её яркое платье – то самое, что сшила лесная ведьма перед тем, как окончательно слечь. Ведьма часто баловала девушку: шила ей платья, вязала свитера из толстой шерсти. Она любила Весту всей душой, как родную дочь. Для Оро Веста тоже была дочерью с того самого момента, как она появилась здесь. Поэтому ему было так больно, когда она сказала, что больше никогда не вернётся в лес. Почему она так решила? Потому что зло, спавшее внутри неё, проснулось…

Давным-давно Оро принёс младенца к избушке Марфы, и ведьма испугалась того, что увидела в едва живой девочке. Это было зло. Но Оро был мудр, он знал, что любое зло можно победить. Поэтому он с младенчества носил крошечную девочку на своей спине, оберегал от опасностей, защищал от холода, он любил её отцовской любовью. И наконец сердце лесной ведьмы растаяло, она приняла ребёнка и стала относиться к девочке как к дочери. Лес стал для Весты родным домом, а в дом невозможно принести зло, даже если оно и вправду в тебе есть.

И вот сейчас Веста сказала Оро, что не вернётся больше в лес, но он всё равно ждал её – каждый день и каждую минуту. Ведь не бывает так, что сначала любишь, а потом нет. Если любишь, то любишь всегда, что бы ни случилось – так думал Оро.

Он бы никогда не смог разлюбить Весту, она была его детёнышем, он растил и оберегал её с тех самых пор, как злой человек отдал ему её. Злой человек подумал, что Оро съест новорождённого младенца, но Оро не ест детёнышей. Оказывается, дикие звери бывают добрее некоторых людей…

Медведю вдруг снова показалось, что в лесу кто-то есть – он вновь поднял голову, беспокойно поводил ушами, принюхался. Родного запаха Весты он не почуял, но зато уловил запах чужака. Поднявшись с земли, медведь, глухо рыча, пошёл навстречу незваному гостю. Оро не нападал на людей, но, защищая свой дом, был способен на всё.

Когда между деревьями показался парень, с которым Веста ушла из леса, медведь замер, а потом медленно и величаво вышел из своего укрытия, поднялся на задние лапы, оглашая всё вокруг воинственным рыком. Это была его территория, без Весты парню здесь делать нечего. Пусть убирается восвояси!

Медведь наступал на парня, грозно рыча, но тут услышал имя Весты, сорвавшееся с его губ. Он остановился, понюхал воздух – от парня пахло страхом. Тогда медведь понял, что его дочь в опасности. Заволновавшись, он пригнулся к земле и заревел. Парень сразу понял, что Оро от него хочет – подошёл сбоку и ловко вскочил медведю на спину.

* * *

Елисей верхом на медведе ехал по деревенским улицам. При виде огромного дикого зверя люди кричали от страха и разбегались кто куда, провожали их из укрытий испуганными взглядами.

– Анна, глянь, сын-то твой на медведе по улице едет, – крикнула через забор женщине напуганная соседка.

Анна выпрямилась, подошла к калитке и побледнела от увиденного: её Елисей и вправду сидел верхом на огромном буром медведе, как на коне. Анна сразу узнала его – это был тот самый зверь, что жил возле избушки ведьмы Марфы, медведь, которого Веста звала «отцом». Женщина выбежала со двора и закричала:

– Елисей! Куда же ты, сыночек?

– Иду забирать из дома колдуна свою жену, – голос Елисея звучал твёрдо и уверенно.

Анна вытерла грязные руки о подол своего платья и побежала следом за сыном. Увидев кинжал на его ремне, она заголосила, будто её режут:

– Зачем тебе отцовский кинжал? Ты на кого мать оставишь, если колдун вдруг убьёт тебя?

– Будь твоя воля, мама, так ты бы навсегда меня под свою юбку спрятала, – Елисей сурово глянул на мать, та сморщилась от его слов, прижала ладони к губам, пытаясь разжалобить сына.

– Елисеюшка, опомнись! С колдуном лучше не ссориться. Зачем ты привёл в деревню этого дикого зверя? А если он разорвёт кого-нибудь? – запричитала женщина.

– Это не просто зверь, ты же знаешь! Оро – отец Весты. Никого он здесь не тронет.

Анна осталась стоять посреди дороги, руки её безвольно повисли вдоль тела. Зачем ей руки, если она не может ими удержать своего сына, идущего на погибель? Из груди женщины вырвались сдавленные рыдания.

Проглотив ком, застрявший в горле, Анна вытерла ладонями мокрое от слёз лицо, схватила руками длинный подол платья и со всех ног побежала вслед за Елисеем. Если надо будет, она голыми руками задушит Захара, но сына в обиду не даст!

* * *

Оро чуял запах смерти, идущий от большого, мрачного человеческого жилища. А ещё он чуял Весту, она была здесь, внутри! Оро заревел и стал прыгать на запертые ворота.

– Давай поднажмём, Оро, – крикнул Елисей и начал изо всех сил толкать ворота.

Оро заревел, навалился на ворота всем своим весом, уронил их с петель на землю. Ступив во двор, Елисей осмотрелся, вынул из ножен свой кинжал. Медведь же побежал к дому, чувствуя, что внутри творится что-то нехорошее. Он стал скрести дверь, а когда она открылась, Оро сразу же увидел Весту, лежащую на полу.

Елисей подбежал к девушке, склонился над ней, а Оро заревел так громко, что весь дом содрогнулся от звука. Он набросился на злого человека, впился зубами в его тощую шею. Оро сразу узнал его – это из его рук он когда-то забрал в лесу новорождённую Весту. Это он вложил в младенца своё зло. Человек этот был достоин смерти по всем законам – и по человеческим, и по звериным.

Схватка была долгой – Оро был силен, но разъярённый колдун ничуть не уступал ему в силе. Медведь дрался не на жизнь, а на смерть – за своё дитя, за свою Весту. Когда Оро пригвоздил старика к полу, удерживая его мощной лапой, и навис над ним с победным рыком, в дом вдруг ворвалась растрёпанная Анна.

Глаза женщины сверкали диким огнём, а в руке она сжимала тяжёлый кол. Закричав страшным голосом, она замахнулась и всадила кол в спину медведя. Оро захрипел, его массивное тело обмякло, рухнуло на пол, длинная шерсть пропиталась густой тёмно-алой кровью.

– Мама! Что же ты наделала? – закричал Елисей.

Анна смотрела по сторонам безумными глазами. Убедившись, что с сыном всё в порядке, она взглянула на колдуна, который уже поднялся с пола и, тяжело дыша, возвысился над Елисеем и Вестой. Лицо старика распухло, почернело, глаза загорелись огнями. Он не был похож на человека, он был похож на самого… дьявола.

– Захар! Ты уж прости сынка моего… Не губи! Отпусти нас, мы тебе ещё пригодимся, – взмолилась Анна, упав на колени перед колдуном.

– Да что ты, мама, с ума, что ли, сошла? Чтобы я кланялся перед этим чудовищем? Да я лучше убью его!

Елисей подбежал к колдуну, взмахнул кинжалом, но на его голову вдруг просыпалась белая пыль, и рука замерла, опустилась бессильно, пальцы разжались, и кинжал упал на пол. Елисей почувствовал, что не может пошевелиться, он словно окаменел – каждая мышца его тела налилась тяжестью.

Он видел, как колдун, оттолкнув Анну в сторону, подошёл к Весте и стал читать над ней заклинания. От его тела в разные стороны повалил чёрный дым, он обволакивал Весту, ложился на неё чёрным покрывалом. Елисей метался внутри собственного тела, но не мог пошевелить даже пальцем.

И тут он увидел под клубами дыма какое-то движение – что-то ползло по полу. Елисей напряг зрение и различил очертания человека: тощие, длинные руки, худое, перекошенное тело. Ярополк? Елисей ужаснулся. Он ведь, как многие другие, думал, что сын колдуна давно умер…

Мужчина дополз до Захара и замер на несколько мгновений. А потом Елисей увидел яркую вспышку – Ярополк зажёг лучину и поднёс её к колдуну. Клубы дыма, окутавшие Весту, зашипели и рассеялись от огня, но Захар, увлечённый заклинаниями, слишком поздно заметил опасность – его одежда уже вспыхнула.

Повалившись на пол, он стал кататься по полу, в надежде потушить пламя, но тут его обхватили длинные, костлявые руки и сжали с такой силой, что он не смог пошевелиться. Откуда в Ярополке взялась такая сила, он и сам не знал. Но в тот момент он не думал ни о себе, ни о своём ненавистном отце. Он думал лишь о Весте и о том, как сильна его любовь к дочери, которую ему всё-таки довелось увидеть перед смертью.

Елисей видел, как ненасытное пламя пожирает сплетённые тела Захара и Ярополка, отца и сына. А когда пламя погасло, Елисей вдруг почувствовал, как сила и лёгкость снова вернулись в его тело. Оцепенение прошло, он подбежал к Весте, которая по-прежнему лежала в углу у стены.

Елисей склонился над своей молодой женой, и из его глаз покатились слёзы. Он не сумел сберечь её. И как же ему теперь жить?..

* * *

А потом Веста открыла глаза. Вот так просто – будто всего лишь спала и внезапно проснулась. Елисей крепко обнял жену, стал целовать её лицо и руки. Оро, истекающий кровью, заревел из последних сил, услышав, что его дочь жива. А после голова его с глухим стуком упала на пол.

– Веста… – голос Елисея дрожал от радости и волнения. – Весточка! Я уж думал, что опоздал!

– Колдун бросил в меня кинжал, но не попал, – прошептала Веста, поднимая голову и прижимая руку к виску. – Кинжал отскочил от каменной стены и рукоятка ударила по голове. Видимо, от этого я потеряла сознание. Что тут случилось? Как ты сюда попал?

Увидев за спиной мужа обугленные тела Захара и Ярополка, Веста вскрикнула, прижала руки к груди, а потом её взгляд упал на раненого медведя. Она подбежала к Оро и закричала:

– Помоги мне, Елисей!

Вместе они достали из спины медведя кол, Елисей зажал открытую рану руками, а Веста склонилась над зверем. Закрыв глаза, она поднесла к медведю руки, но в них не было привычного целительного тепла, и духа Оро Веста тоже нигде не видела.

Оро умер, ей не вернуть его к жизни. Слёзы катились, застилали глаза, Веста смотрела на медведя-отца, и сердце её разрывалось от боли. Она то обнимала зверя за шею, то звала по имени, громко всхлипывая.

– Он мёртв, Елисей! Оро погиб! Погиб из-за меня! – закричала она и уткнулась мокрым от слёз лицом в жёсткую шерсть медведя.

– Веста! – громко окликнул её Елисей. – Успокойся, любимая. Взгляни на меня.

Веста затихла, подняла голову и с мольбой в глазах посмотрела на Елисея.

– Помнишь, как ты вернула меня к жизни в лесу? Взяла и оживила! Помнишь?

Веста кивнула, но потом слёзы снова брызнули из её глаз.

– Я не вижу его духа, Елисей. Я не вижу его, я опоздала. Оро уже не спасти.

Елисей протянул Весте одну руку и крепко сжал её плечо.

– Успокойся. Глубоко вдохни, выдохни и попробуй снова. Ты ведьма, Веста! Так давай же, колдуй!

Веста сделала глубокий вдох. Потом она подняла дрожащие руки и вновь поднесла их к медведю. Она водила руками над Оро, потом начала шептать молитвы. Слова этих молитв рождались в сердце и лились из Весты непрерывным потоком. Молитвы были о жизни, любви и доброте – о том, на чём держится весь наш мир.

И вот Веста увидела его: маленький светящийся сгусток, повисший над медведем, его дух, который доверчиво спустился к ней в ладони. Веста осторожно поднесла его к своему лицу, подула на него ласково, а потом осторожно положила его в пасть зверя. Сгусток света проник внутрь, пометался какое-то время, а потом затих. А спустя мгновение грудь медведя встрепенулась, и он сделал глубокий вдох.

– Оро, отец! Прости меня! Прости! Я так сильно тебя обидела… – Веста крепко обняла медведя, и он поднял голову, заревел в ответ.

Елисей затянул рану на спине медведя простынями, которые нашёл в спальне колдуна. А потом они с Вестой отвели его в лес. Они даже не видели, что позже всех из дома колдуна вышла Анна. Чиркнув спичками, женщина бросила горящие лучинки в сенях на разбросанное по полу сухое сено. Дом колдуна сгорел дотла, похоронив под чёрным пеплом и самого колдуна, и его сына, и всё то зло, которое так долго жило здесь…

* * *

Пожар переполошил всю деревню. Люди передавали из уст в уста, что «Елисей и Веста, дочь медведя, вместе одолели старого колдуна». Люди вздохнули с облегчением, наконец-то им не нужно было больше бояться вредного старика.

Веста, залечив рану Оро, вернулась в деревню, но спустя несколько дней сказала Елисею:

– Я хочу жить в лесу, там мой дом, там Оро.

После этого Веста ушла в лес, а за ней ушёл и Елисей. В этот раз он не раздумывал, слёзы матери больше не действовали на него. Он лишь крепко обнял её на прощание и сказал:

– Если я всё время буду рядом с тобой, мама, я никогда не смогу устроить собственную жизнь. Мы не навсегда расстаёмся, я буду часто навещать тебя.

Анна сквозь слёзы смотрела на сына, уходящего из двора, и понимала, что её жизнь навсегда изменилась…

Веста встретила мужа у избушки. На ней было нарядное платье, и Елисей любовался красотой жены. Оро поднялся навстречу Елисею, и тот ласково потрепал медведя за ухо.

– Как ты узнала, любимая, что я именно сегодня приду? – спросил Елисей, подняв жену на руки и закружив её по поляне.

– Я всегда чую, когда в мой лес кто-то приходит. А тебя и подавно за тысячи вёрст узнаю… – Веста замолчала, а потом расплылась в улыбке. – Точнее не я, а мы тебя узнаем.

Она приложила ладони к животу, и Елисей сначала посмотрел на неё непонимающим взглядом, а потом задохнулся от радости, которая накрыла его с головой, опьянила похлеще вина. Лес шумел над их головами, вековые ели раскачивались, сплетали между собой густые ветви, укрывая тихое счастье Весты и Елисея, храня и оберегая его от целого мира…

Эпилог

Люди думают, что звери не умеют говорить. Это не так. Мы говорим, но только на своём языке, и люди просто не понимают нас. Зато нас отлично понимают их детёныши. Поверьте, уж я-то знаю в этом толк, я вырастил дочь!

Веста… Моя дочь, лесная ведьма. Те, кто приходит к ней за помощью, любят её за бесконечную доброту.

Сейчас я забочусь о новых детёнышах: о Мстиславе Елисеевиче и Любаве Елисеевне. Мои внуки… Ох и проказники! Ох и шалуны! Глаз да глаз за ними! Они зовут меня «дедушка Оро».

С тех пор как Веста и Елисей поселились здесь, лес вновь наполнился жизнью. А сейчас он к тому же звучит детскими голосами. Там, где звучат детские голоса, – там хочется жить. Поверьте, уж я-то знаю в этом толк.

Мы живём большой и дружной семьёй. Помогаем людям, охраняем лес. Надеюсь, так будет всегда. А если даже что-то пойдёт не так, то…

Добро всё равно победит. Поверьте, уж я-то знаю в этом толк.

Мертвое озеро

Глава 1

Встреча

Когда я увидела его в инвалидной коляске, худого и измождённого, моё сердце сжалось от тоски. Я поправила шаль на плечах, спрыгнула с телеги и пошла навстречу. Подойдя вплотную, я присела на корточки, взяла его холодные руки и поднесла их к губам.

Мой взгляд был спокоен, а его растерян и тревожен. Неужели он боится? Я никогда раньше не видела, чтобы он боялся. Наоборот, он всегда был сильным, смелым, а теперь казался совершенно беспомощным и поэтому вызывал жалость. У меня перехватило дыхание от подкатившего к горлу кома.

– Вот только не надо меня жалеть! – сказал он вместо приветствия, как будто прочитав мои мысли.

– Я рада видеть тебя, Кирилл! – ответила я. – А вот меня, наоборот, можно пожалеть.

Я указала выразительным взглядом на себя: на мне были надеты высокие резиновые сапоги, доверху заляпанные грязью. Ночью был дождь, и с утра грязь на тропе ещё не просохла. Он улыбнулся мне. Удивительно, но улыбка у него осталась прежней – дерзкой и задорной, совсем как год назад. У меня слегка закружилась голова от чувств, которые внезапно нахлынули, и защипало в носу. Не хватало ещё разреветься прямо сейчас!

– А ты похорошела, Анфиса! – приятный женский голос с хрипотцой прозвучал рядом со мной.

Я поправила своё простенькое платье в крупный горох и взглянула на модно одетую девушку, стоящую рядом с Кириллом:

– Спасибо, Марина. Ты тоже отлично выглядишь.

Девушка подошла ко мне и обняла за плечи. Объятия были холодными и неискренними – просто для вида. Я прекрасно знаю, как обнимают люди, которым мы действительно дороги – так, будто через это короткое прикосновение хотят поделиться частичкой своего тепла. Марина же отстранилась от меня, не успев прикоснуться.

От неё пахло дорогими духами. Этот тяжёлый, душный аромат за одну секунду перенёс меня в прошлое. Удивительно, как много хранят запахи. Я же обещала себе перед встречей, что прошлое – в прошлом и что я не буду вспоминать ни о чём. Но стоило мне почувствовать этот аромат, как перед глазами сразу же стали мелькать картинки, которые я так старалась забыть весь этот год…

– Когда я получила твоё письмо, я не поверила своим глазам, – заговорила Марина, смотря на меня внимательным взглядом из-под густых наращённых ресниц, – а когда прочитала его, то подумала, что ты тут, в своей деревне, совсем сошла с ума. Наверное, я так и не ответила бы, если бы Кирилл сам не нашёл это письмо в куче старых бумаг.

– Ты тоже подумал, что я сошла с ума? – спросила я, обращаясь к Кириллу.

– Нет, что ты, – ответил он, помолчал, а потом добавил с хитрым видом: – Помнится, ты всегда была с лёгкой придурью!

На пару секунд над нами повисла тишина, а потом мы, не сговариваясь, засмеялись все вместе. Кирилл отвел глаза в сторону и сказал:

– На самом деле люди в моем положении готовы поверить во всё, даже в Деда Мороза. Лишь бы продлить хоть ненадолго эту чёртову жизнь.

Марина отвернулась, я смотрела на Кирилла и не знала, что ответить.

Пора было отправляться в путь. Нас ждала Улита. Накануне я приходила к ней в хижину, чтобы напомнить о своей просьбе. Улита была местной ведьмой, да такой древней, что даже старики не могли вспомнить, сколько ей лет на самом деле.

Улита жила в лесу отшельницей. Вместо одежды носила старое, заношенное до дыр тряпьё, покрывала голову посеревшим от времени платком, из-под которого в разные стороны торчали пряди седых волос. Её кожа была покрыта глубокими морщинами и бородавками; кустистые, постоянно нахмуренные брови придавали лицу суровое выражение, а под тонкими, крепко сжатыми губами скрывалась беззубая челюсть. Из-за отсутствия зубов речь Улиты была своеобразная – с обилием шипящих и свистящих звуков, а когда она ругалась, то во все стороны летели брызги слюны.

Дети боялись Улиту как огня, ведь родители с пелёнок пугали непослушных малышей злой старухой, живущей в лесу. Да и взрослые люди её опасались: слишком вредной ведьмой она была. Чуть что не по ней – губила урожай одним своим проклятьем, сжигала сено искромётным взглядом, валила здорового мужика на ровном месте – так, что он и подняться потом не мог от непонятного недуга.

Я видела ведьму Улиту лишь однажды, в детстве: как-то она прошла мимо нашего дома, остановилась у калитки и позвала меня.

– Эй, девчонка, не хочешь ли пойти со мной? Мне как раз нужна помощница по хозяйству!

Я испугалась до смерти и, помотав головой, попятилась к дому. Мама всегда мне говорила, что спиной к ведьме поворачиваться ни в коем случае нельзя: она непременно нашлёт порчу и я сгнию заживо. Поэтому маленькими шажками на трясущихся ногах я двигалась назад, но вдруг оступилась и упала в траву. Ведьма Улита разразилась противным громким смехом, а потом сказала:

– Ну-ну! Настанет день – придёшь ко мне сама!

Я так сильно испугалась, что, вскочив на ноги, бросилась бежать к дому, крича во всё горло:

– Мама! Мама!

Мама с испуганным лицом выбежала на крыльцо, но, увидев, что со мной всё в порядке, облегчённо вздохнула.

– Мама, мамочка, меня ведьма Улита с собой забрать хотела! – рыдая в мамино плечо, проговорила я.

– Ну-ну, деточка, не плачь, – ответила мама, ласково гладя меня по волосам, – да разве я тебя кому-то отдам?

– Она сказала, что я сама к ней потом приду, – не успокаивалась я.

– Она просто хотела тебя напугать. Сказала так из вредности. Забудь об этом, и всё.

– А Улита точно меня не прокляла? – спросила я, заглядывая в мамино лицо.

– Нет, не прокляла, – уверенно ответила мама, вытерла фартуком мои слёзы и повела меня в дом.

Мама наказывала забыть слова ведьмы, но я их не забыла. И вот, спустя много лет пророчество старухи сбылось. Я пришла к ней сама…

* * *

Мы с Мариной вместе пересадили Кирилла из инвалидной коляски в запряжённую лошадью телегу. Чтобы ему было удобно, я ещё с вечера устлала дно телеги мягкой соломой. Глядя на то, как Марина кое-как ковыляет по кочкам в своих модных туфлях, я не сдержалась и сказала язвительно:

– Ты вообще думала, куда едешь? Неужели нельзя было надеть кеды?

– Извини, я не знала, что у вас тут всё так плохо! – нарочито громко и высокомерно ответила девушка, резким движением откинув светлый завитой локон, упавший на лицо.

Марина презрительно взглянула на мои сапоги, и мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда. Она забралась в телегу, а я отвернулась и, взяв лошадь под уздцы, повела её в сторону леса. Я слышала, как Марина и Кирилл перешёптывались между собой, но из-за скрипа колёс, не могла разобрать ни одного слова.

– Не волнуйтесь, я хорошо знаю эти места. С вами не случится ничего плохого, – сказала я, обернувшись.

Вид у моих «пассажиров» был взволнованный. Краем глаза я заметила, что Марина держит Кирилла за руку и ласково поглаживает её. В груди кольнуло, и я уставилась на дорогу.

* * *

Надо было слушать маму, которая упрашивала меня год назад не уезжать в город. «Семнадцать лет – слишком мало, поживи пока в деревне, окрепни, обожди годик-другой!» – просила она. Материнское сердце чувствовало, что ничем хорошим это не закончится. Но я всегда была упрямой. Я уехала в город и поступила учиться в университет.

Кирилл обратил на меня внимание в первый же учебный день – улыбнулся и подмигнул. Он был красавчиком, спортсменом, самым популярным парнем среди студентов. Он очаровывал своей харизмой, юношеской дерзостью и смелыми поступками. Наверное, не было девушки, которая бы тайно не вздыхала по нему.

И вот, Кирилл подошёл как-то между парами ко мне и пригласил в кино. Вот так просто! Мои подружки по общежитию восторженно ахали все оставшиеся перемены, я же решила, что всё это какая-то глупая шутка. Где популярные девчонки – в стильных нарядах, с красивыми укладками и длиннющими накладными ногтями, и где я – маленькая, серая, невзрачная мышка, которая даже краситься не умеет? По моей одежде сразу можно было понять, что я приехала из глухой деревни – серый свитер, длинная чёрная юбка и белая пуховая шаль вместо модного шарфика. Ах да, ещё у меня была коса, уложенная вокруг головы – мама говорила, что мне очень идёт эта причёска.

К тому же я узнала, что Кирилл только-только расстался со своей девушкой. Между ними произошла какая-то неприятная история, поговаривали, что она изменила ему с другом. Ещё и из-за этого мне казалось, что всё несерьёзно.

Как же я удивилась, когда после пар мы с подругами вышли из учебного корпуса и увидели Кирилла: он ждал меня с букетом цветов. Я сильно смутилась, подошла к нему и сказала, что занята и в кино не пойду. Потом я развернулась и быстро убежала в общежитие, даже цветы не приняла. Видимо, это-то и заставило его включить режим «охотника». Кирилл привык, что девичья любовь даётся ему легко и без усилий, и его задела моя реакция.

Он не сдался даже тогда, когда получил несколько отказов от меня. Мои подружки крутили у виска и называли меня сумасшедшей: такой классный парень добивался моего расположения, а я воротила нос. Но я сердцем чувствовала, что что-то не так. «У всего в мире есть ровня: и у животных, и у людей. Не ищи вторую половину среди тех, кто тебе не ровня», – так говорила мне мама. Она была поистине мудрой женщиной. Теперь, когда её нет рядом, её мудрых советов и искренней, доброй поддержки очень не хватает.

* * *

От моих мыслей о прошлом меня отвлёк громкий свист. Я подняла голову и увидела ведьму Улиту, которая уже поджидала нас у Большого холма. Погрузившись в воспоминания, я даже не заметила, как мы добрались до него. Я подошла к Улите, и мне пришлось сперва выслушать её злобное ворчание по поводу того, что мы слишком долго добирались.

– Вот прокляну всех троих, будете знать, как заставлять ждать Улиту, – прошипела она, поправляя на голове грязный платок.

Я посмотрела на Кирилла с Мариной, они поприветствовали Улиту, но та даже не взглянула на них, и теперь ребята растерянно смотрели на старуху, не зная, как вести себя с ней. Чтобы хоть немного разрядить обстановку, я обратилась к Улите:

– Улита, это Кирилл и Марина, мои друзья из города.

Ведьма бросила недобрый взгляд на Кирилла и прошамкала беззубым ртом:

– Это и есть тот безногий калека, который собрался помирать? За него ты приходила просить меня?

Я покраснела, сцепила руки в замок и с мольбой посмотрела на старуху. От неловкости мне снова захотелось провалиться сквозь землю.

– Не переживай, Анфиса. Эта старушка мне по душе. Она, в отличие от некоторых, не льстит из жалости, а говорит то, что есть на самом деле, – Кирилл улыбнулся Улите.

– Старушка? Это кто ещё тут старушка? Я ещё всех вас переживу! – злобно выругалась Улита, и я, покраснев ещё сильнее, прижала к губам указательный палец, многозначительно посмотрела на Кирилла.

– Нам пора отправляться в путь, – сказала я, желая поскорее закончить эту неуместную словесную перепалку.

Ведьма доковыляла до меня и пристально посмотрела мне в лицо.

– Анфиса, милая ты моя девка… – голос старухи прозвучал ласково, но было в её тоне что-то настораживающее. – А ты точно не передумаешь, когда придёт время, расплачиваться за мою услугу?

Я обернулась и смущённо посмотрела на ребят. Было видно, что они прислушиваются к разговору. И если лицо Кирилла выражало неподдельный интерес, то по лицу Марины можно было понять, что ей глубоко безразличны наши взаимоотношения с ведьмой и она уже сто раз пожалела о том, что приехала сюда. Уверенно кивнув Улите, я взяла поводья.

– Смотри, девка, назад пути уже не будет…

Ведьма ещё раз бросила презрительный взгляд на Кирилла, потом развернулась и заковыляла вперёд.

* * *

Наш путь лежал к Мёртвому озеру. В детстве я много слышала об этом загадочном месте, о том, что воды этого озера очень опасны и ходить в ту сторону нельзя. Никто и не ходил туда уже много лет.

Давным-давно в тех краях жила ведьма с двумя сыновьями. Каждый её сын был наделён даром: старший умел оборачиваться медведем, младший – вороном. Братья были дружны между собой, приходящих людей не обижали, защищали лес от всякого людского зла. Но однажды чужаки пришли в эти края с намерением вырубить лес и проложить тут дорогу. Старший брат вышел к людям и велел им уходить из их владений.

– Здесь испокон веков был лес. Здесь он и останется, – так сказал он им.

Но люди не послушались его. Люди никогда не слушают голоса природы и тех, кто её хранит. Они слушают голос людей, которым принадлежат деньги и власть. А ведь они гораздо слабее природы.

Рассвирепев, сын ведьмы обернулся медведем и, не дождавшись помощи брата, разгромил лагерь строителей. В этой неравной схватке он был смертельно ранен. Ведьма так и не смогла выходить сына. Как бы сильны ни были её снадобья, увы, они не помогли залечить смертельные раны.

Тогда ведьма наслала страшное проклятье на людей, что вторглись в её владения. Все они погибли мучительной смертью: кто-то прямо на месте в лесу, а кто-то – по пути домой. От бесконечных слёз, которые проливала по сыну ведьма, в лесу появилось озеро, а сама ведьма вскоре бесследно исчезла. Поговаривали, будто она утопилась в этом самом озере с горя.

С тех пор местные не ходят в эти края: боятся гнева Озёрника – так прозвали младшего сына ведьмы. Озёрник до сих пор летает чёрным вороном над водами Мёртвого озера и охраняет покой своих матери и брата. А всех, кто приходит в те края, он безжалостно убивает и топит в тёмных водах озера.

Легенду о Мёртвом озере знают все люди в наших краях. Человек, который по незнанию искупается, умоется в нём или выпьет из него воды, умрёт в течение нескольких дней, недель или месяцев. Такова месть ведьмы.

Конечно, современные люди не верят в подобные легенды, появление Мёртвого озера они объясняют движением земных плит, подземными источниками, воронкой от упавшего метеорита и прочим. Вот только после того, как здесь бесследно пропала одна крупная экологическая экспедиция, люди перестали исследовать эти места, объявив их аномальной зоной.

И правильно сделали. Не стоит ходить туда, где тебе не рады.

* * *

Чем дальше мы уходили от Большого холма, тем хуже становилась дорога. Мы шли медленно, колёса телеги то и дело застревали в ямах и ухабах, и нам приходилось толкать её. Улита иногда оглядывалась, чтобы удостовериться, что мы всё ещё идём за ней. Иногда, когда мы с Мариной выталкивали телегу из очередной ямы, Улита успевала передохнуть, усевшись поблизости на пень или корягу. Она наблюдала за нашими мучениями, прищурив глаза. Я старалась не смотреть на неё, но её тяжёлый взгляд ощущала даже спиной.

После нескольких часов пути мы сделали привал. Увидев на дереве возле дороги огромного чёрного ворона, Улита замахнулась на него своей клюкой и закричала ему:

– Передай своему хозяину, что Улита идёт на Мёртвое озеро. Мне туда есть дорога! А эти все – со мной.

Улита небрежно махнула рукой в нашу сторону. Я видела, как Марина с Кириллом красноречиво переглянулись между собой. Признаться, я и сама решила, что Улита слегка тронулась умом, раз говорит с птицей. Но внимательно посмотрев на ворона, я увидела, что это действительно необычная птица. Во взгляде чёрных глаз-бусинок читалась вековая мудрость и тревога.

– Что-то строг нынче Озёрник. Серчает на меня опять… Ну да ладно, разберёмся, – тихо сказала Улита.

– Ты думаешь, это Озёрник? – спросила я шёпотом. – Он точно нас не тронет?

Ведьма отмахнулась от меня, как от надоедливой мухи, что означало, что она не настроена сейчас разговаривать, и я отошла в сторону. Отдохнув, мы отправились дальше. Вскоре старуха всё же позволила мне догнать её и спросила приторно ласковым тоном:

– Ты-то все дела дома уладила, Анфиска? Не жалко дом-то оставлять?

Я пожала плечами.

– С тех пор как мамы не стало, меня дома особо ничего и не держит.

Улита помолчала, а потом снова спросила:

– Думаешь, этот парень стоит того, чтобы идти на жертву ради него?

Мне не хотелось говорить с вредной старухой о Кирилле и о моих чувствах к нему, но и проигнорировать её вопрос я не могла.

– Когда любишь, то жертвовать чем-то, естественно. Когда любишь, то готов на всё ради любимого. Хотя… не знаю, понимаешь ли ты, о чём я.

Улита усмехнулась после моих слов и замолчала, а потом и вовсе отошла от меня в сторону. Я не подала виду, что мне стала обидна её реакция на мои слова.

Мы всё шли и шли вперёд. Марина и Кирилл молчали. Когда общее молчание стало невыносимым, чтобы хоть как-то приободрить всех, я обернулась и воскликнула:

– Красиво здесь, правда? А воздух какой чистый и свежий!

Кирилл улыбнулся в ответ и кивнул, а Марина скривила губы.

– Анфиса, извини, конечно, но что-то я уже переживаю. Когда мы уже придём на место? – с тревогой в голосе спросила она.

– Уже скоро, – ответила я и отвернулась, чувствуя, что Марина раздражает меня всё сильнее. Поблизости вдруг раздалось громкое карканье. Я подняла голову. Это снова был тот чёрный ворон. Он что, преследовал нас?

* * *

Год назад в городе, когда Кирилл с юношеским пылом добивался моего расположения, я всё-таки сдалась. Рискнула поверить в то, что можно стать счастливой с человеком, который не равен тебе. Я рискнула поверить в то, что смогу превратиться из наивной деревенской простушки в стильную и утончённую городскую леди, которая будет под стать Кириллу.

В какой-то момент для меня перестало существовать всё: учёба, окружение, друзья Кирилла, его бывшая девушка, которая каждый раз косо смотрела на меня, как будто это я была виновата в том, что их пара распалась.

Я влюбилась в Кирилла без памяти, и мне казалось, что он так же сильно любит меня. И вот, когда я окончательно доверилась ему, выяснилось, что он добивался моего расположения на спор. Он заявил друзьям, что может забыть прежние отношения и влюбить в себя любую девчонку на раз-два!

Друзья не заставили себя долго ждать. Их выбор пал на меня – самую заурядную и непримечательную среди остальных. Кирилл выиграл спор и даже получил за это деньги. Когда я узнала об этом от его друга, мне стало так плохо, что я пошла в ванную, где меня стошнило. Казалось, вместе с остатками еды из меня выходит горечь, которая в доли секунды наполнила меня до краёв после такого предательства.

На меня поспорили – как на куклу, как на вещь. Я всё думала об этом и никак не могла понять, как такое возможно. То есть я знала одного Кирилла, а на самом деле он был совершенно другим человеком? Что и в каких подробностях он рассказывал обо мне своим друзьям? Гордился ли он своей победой в споре? Какую сумму получил за неё?

Мне не хотелось его видеть, было физически и морально больно от этого разочарования. Несколько дней у меня получалось избегать его. А потом он поймал меня в коридоре университета – бледную, с красными, заплаканными глазами.

– Не убегай! Я в курсе, что ты узнала о споре. Анфиса, милая, это всё было давно, – сказал Кирилл, держа мои холодные ладони в своих руках. – Признаю, всё началось именно так – с этого дурацкого спора. И я его действительно выиграл. Но при этом я и правда влюбился в тебя, верь мне.

– Как же мне верить тебе после всего случившегося? – воскликнула я. – Солгав один раз, солжёшь и второй. А потом вся жизнь постепенно превратится в обман. Признайся, ты же просто хотел отомстить ей…

– Кому? – спросил он, прекрасно понимая, кого я имею в виду.

– Марине. Ты хотел, чтобы ей стало так же больно, как тебе.

Кирилл замолчал, опустил глаза.

– Прошу тебя, дай мне ещё один шанс. Всего один, и я всё исправлю! – попросил Кирилл.

Он произнёс это торжественно, даже пафосно. Пожалуй, именно после этой фразы я поняла, что пути назад нет.

– Нет, всё кончено, – ответила я.

Мы расстались. А вскоре мне пришло страшное известие о скоропостижной смерти мамы. Это меня добило. Моя милая, мудрая мамочка, которая всегда помогала мне добрым словом и советом, умерла, оставила меня одну-одинёшеньку в этом мире.

Я бросила университет и решила уехать обратно в деревню лечить своё израненное сердце. Я совершенно не думала тогда о своём будущем, я просто хотела приехать домой, лечь на мамину кровать и плакать до тех пор, пока слёзы не кончатся.

Когда я шла с автобусной остановки к деревне, то увидела на тропинке больного щенка. Без раздумий я подобрала его и принесла домой. Выхаживая щенка, я отвлекалась от своего горя и забывала о тяжёлых мыслях. Лежать и плакать было некогда, ведь от меня зависела жизнь животного.

Пёс выжил, окреп, вырос. И так и остался жить со мной. Я назвала его Добрый.

* * *

Воспоминания о прошлом наконец рассеялись, и я увидела, что лесная тропа закончилась, впереди был только лес. Мы оставили телегу, распрягли лошадь, и Улита повела её за поводья сама. Мы с Мариной переложили Кирилла на подстилку, которую я заранее смастерила из большого куска мешковины, и волоком потащили его дальше. Он так сильно похудел, что тащить его было совсем не тяжело, я бы справилась и одна, но Марина не отходила от него ни на шаг.

По лицу Кирилла было видно, что он крайне неловко себя чувствует. Когда мы в очередной раз остановились, чтобы передохнуть, Кирилл сказал тихо, обращаясь не то ко мне, не то к Марине.

– Как-то всё это неправильно. Мужик здесь я, но я беспомощный, слабый и сейчас полностью завишу от женщины.

Я повернулась к Кириллу и ответила:

– Не переживай по этому поводу. Иногда полезно какое-то время побыть слабым. Для сравнения.

Кирилл покачал головой.

– Знала бы ты, как мне надоело быть слабым! – угрюмо сказал он. – Иногда думаю, что лучше бы мне умереть побыстрее.

– Не говори так, любимый! – воскликнула Марина.

Она поцеловала его, и я отвернулась, почувствовав, что мои щёки наливаются румянцем.

– Улита поможет тебе, вот увидишь! Иначе я бы не позвала тебя сюда. Улита вредная и похожа на сумасшедшую, но она очень сильная ведьма…

Я не договорила, Марина перебила меня. Увидев, что Кирилл заворожённо смотрит на меня, она затараторила:

– Милый мой! Я буду винить себя всю жизнь, если сейчас не использую этот шанс. Наверняка мы уже почти у цели. Я всё сделаю ради тебя. Если понадобится, я потащу тебя на своих плечах даже на вершину самой высокой горы! – она махнула рукой куда-то вверх.

Я смущённо замолчала и отошла от них. Услышав знакомое тревожное карканье ворона над головой, я посмотрела в небо и увидела чёрный силуэт летящей над нами птицы.

«Только бы ничто нам не помешало…» – подумала я.

* * *

К закату мы добрались до места. У озера нас встретила целая стая воронов. Огромным, живым, тёмным облаком они взметнулись в небо, и лес вокруг наполнился жутким шумом. Птицы кричали, подлетали совсем близко к нам, хлопали огромными крыльями, стучали клювами.

– Берегите головы! – закричала я, обернувшись к Марине и Кириллу и прикрывая свою голову руками.

– Что это? – закричала Марина, прижавшись к земле, пряча голову под руками. – Кто-нибудь, помогите!

Птицы всё летали над нами. В этой чёрной кутерьме я пыталась рассмотреть хоть что-нибудь, но не могла, видела лишь, что Улита стоит спокойно, и птицы её не трогают. Внезапно по округе раздался громкий свист, и вороны поднялись высоко, сели на ветви деревьев, слились с чёрными стволами, замерли неподвижно.

Улита засмеялась скрипучим смехом, а потом воскликнула:

– Вот как нынче жалует гостей Озёрник!

Я оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, с кем говорит старая ведьма, но вокруг никого не было. Озеро, берег, темнеющий за нашими спинами лес – вокруг было пусто.

– Давай же, Демьян, выходи. Я знаю, что ты здесь. Не заставляй меня кланяться тебе!

– Боже мой, Анфиса, похоже, старуха всерьёз тронулась умом, – прошептала Марина, подойдя ко мне вплотную и снова обдав меня ароматом своих терпких духов.

«Эта химия когда-нибудь выветрится?» – подумала я с негодованием, а вслух ответила строго:

– Не задавай здесь вопросов. Просто жди. И наблюдай за тем, что происходит. Это особенное место, а мы в нём гости, причём незваные.

Как только я произнесла это, из-за деревьев вышел мужчина. Он был высок и мускулист, широкие плечи его покрывала меховая накидка, из-под которой виднелись тёмная холщовая рубаха и шаровары. На правом плече его сидел огромный чёрный ворон – мне показалось, что это был именно тот ворон, что всю дорогу до озера сопровождал нас.

«Неужели это и есть Озёрник? Я представляла его старым и злобным стариком», – растерянно подумала я, рассматривая крупную мужскую фигуру.

Мужчина снял с головы капюшон и тоже осмотрел нас с ног до головы пристальным и совсем не дружелюбным взглядом. Он был хорош собой: волевой подбородок, прямой нос, густые брови, тёмные глаза. Губы его были плотно сжаты, а брови нахмурены. Ворон на его плече поворачивал голову то в одну, то в другую сторону и тоже буравил нас насквозь глазами-бусинами.

– Здравствуй, Демьян, давно не виделись! – громко сказала Улита.

– Зачем ты привела чужаков? – вместо приветствия ответил мужчина, и голос его прозвучал низко и властно. – Тебе всё мало?

Старуха ничего не ответила, хитро прищурилась и пошла ему навстречу. Подойдя к мужчине, она стала шептать ему что-то на ухо. Выслушав её, он ещё раз внимательно осмотрел нас, застывших неподалёку в немом изумлении, кивнул, развернулся и пошёл обратно к лесу.

– Анфиса, кто это? – вполголоса спросил Кирилл.

Видно было, что они с Мариной сильно удивились и даже испугались. Честно говоря, я не знала, как им рассказать об Озёрнике, не хотелось пугать их ещё больше страшными легендами.

– Не бойтесь, ребята, это всего лишь хранитель здешних мест.

– Из зоозащиты, что ли? – спросила Марина.

– Скорее из водоохраны, – глупо пошутила я.

Я была уверена, что мужчина меня не слышит, но после моих слов он внезапно обернулся и бросил на меня взгляд, полный ярости. У меня от страха задрожали колени, и я быстро отвела глаза в сторону.

– Ой, дура! Ты-то местная. Знаешь, что Озёрник терпеть не может людей. Ещё смеешь говорить о нём!

– Я думала, он не слышит, – прошептала я ведьме.

– Озёрник всё видит и всё слышит. У него везде глаза и уши, – Улита злобно зыркнула на Марину и Кирилла, – в случае чего, сгноит вас здесь заживо или ещё хуже – утопит в Мёртвом озере. Будет вам тогда потеха!

Я содрогнулась и представила, каково сейчас Кириллу и Марине – наверное, оба уже не единожды пожалели, что решились приехать сюда. Я виновато посмотрела на Кирилла и прошептала:

– Всё будет хорошо, верь мне…

* * *

Несмотря на первоначальное впечатление, эти места покорили моё сердце своей красотой. Мёртвое озеро располагалось в необычайно живописном месте – вокруг стоял лес, окутанный вечерней сумеречной дымкой.

Один берег озера был покрыт камнями: здесь, у берега, на небольшой глубине, они виднелись сквозь прозрачную воду. Другой берег зарос рогозом и ивняком; там, судя по всему, был омут – вода казалась тёмной, почти чёрной. После долгого пути хотелось искупаться, вода так и манила, но я знала, что этого делать нельзя.

Марина, несмотря на усталость, ахнула от той красоты, которая царила вокруг. Лицо Кирилла тоже выражало восторг. Был безветренный летний вечер, и вода в озере казалась тёмной, зеркальной. Марина хотела спуститься к воде, но я окликнула её:

– Не подходи близко. Вода манит, но это самое коварное озеро в наших краях. Воды его смертельно опасны.

Марина усмехнулась в ответ, демонстративно подошла к самой воде, но ступить в неё так и не решилась. Улита фыркнула, глядя на неё:

– Давай-ка, окунись, милая… Женишок твой посмотрит потом на твою гнилую кожу и сбежит от страха на своих ногах – и колдовать не придётся!

Марина резко отскочила от воды после этих слов. Улита рассмеялась хриплым смехом, потом уселась на землю и достала из своего узелка травы и снадобья. Мне она велела развести костёр и соорудить лежанку для Кирилла.

Кирилл всеми силами пытался показать, что всё происходящее его мало волнует: он шутил и вёл себя так, будто здесь нет ничего необычного. Но по тому, как он время от времени бледнел и нервно сжимал кулаки, можно было понять, что он сильно переживает.

– Пойдём-ка со мной, городская фифа, поможешь мне нести травы для обряда, – позвала Улита Марину.

Та обиженно надула губы, но всё же пошла за ведьмой.

Оставшись с Кириллом наедине, я вдруг страшно смутилась. Мне столько всего хотелось сказать ему, когда он был далеко, но сейчас, когда он сидел, прислонившись спиной к стволу старой сосны, на расстоянии вытянутой руки от меня, все слова показались лишними и ненужными. Всё закончилось давно, всё прошло, всё растаяло, как дым. Наши отношения в прошлом.

– Здесь всё очень самобытно и красиво, Анфиса: природа, люди. Эти места насквозь пропитаны мистикой. Неудивительно, что ты вернулась сюда, – сказал Кирилл, нарушив тишину, – ты истинное дитя этих краёв.

Я слушала потрескивание костра, ковыряла веточкой землю и не смотрела на него.

– Это моя родина. На этой земле жили многие поколения моих предков. Мне легко ходить по ней, легко здесь жить и дышать. Я не ищу больше себя, потому что вот она я, – я положила ладони к себе на грудь, а потом продолжила, чувствуя, как на щеках проступает румянец: – У меня есть всё, что нужно для счастья.

– Я рад за тебя. Правда. Вот только так и не понял, почему ты решила мне помочь? – спросил он и положил свою руку на мою ладонь.

– Просто так, – ответила я, стараясь говорить беззаботно. – Почему бы не помочь, если есть такая возможность?

Кирилл улыбнулся и крепко сжал мою руку. А потом он устало закрыл глаза, и я поняла, что его мучает боль.

– Ты обязательно встретишь свою любовь, Анфиса. Именно её тебе не хватает до полного счастья, правда? – спросил он.

– В моей душе и так много любви – к жизни, к природе, к людям. К моему псу Доброму в конце концов! – я улыбнулась. – Так что не переживай.

На самом деле я решила помочь Кириллу, потому что он до сих пор был мне дорог. Я не стала ему рассказывать о том, что, когда я пришла к ведьме просить за него, то в душном мраке старой хижины, я остолбенела от того, что попросила взамен Улита. Я долго думала над её условием. А потом всё же согласилась. Согласилась сама, никто меня не заставлял. Ну и что, что Кирилл никогда не узнает об этом и не оценит моей жертвы? Я вовсе не тщеславна.

В конце концов жизнь теряет смысл, если мы не жалеем слабых, не делаем добрых дел, не совершаем бескорыстных поступков, не идём на подвиги ради любви. Жить – значит отдавать что-то другим, делать добро. Я так считаю…

Условие старой ведьмы было таким: после того как она исцелит Кирилла от недуга и поставит его на ноги, я должна буду забыть о своём прошлом и навсегда остаться в её избушке…

Глава 2

Обряд

Костёр почти потух, и я засуетилась. Вот-вот вернётся ведьма и разозлится на меня за невнимательность. Я переворошила угли и подложила в костёр сухих веток. Кирилл всё это время внимательно смотрел на меня. Лицо его заметно побледнело, на лбу выступила испарина. Видимо, боль усилилась.

– Мы с Мариной поженимся этим летом, – тяжело переводя дух сказал он, – даже если у Улиты не получится помочь мне. Она хочет стать моей женой, несмотря ни на что. Даже если ей придётся овдоветь через пару месяцев.

– Хорошо… – тихо ответила я и отвернулась.

Глаза защипало от подступающих к горлу слёз. Я втянула в себя воздух, встала и пошла в сторону озера. Когда я писала Кириллу письмо, в котором звала его на Мёртвое озеро, то в глубине души знала, что мне будет больно.

* * *

Позже, когда Улита осталась с Кириллом на берегу, мы сидели с Мариной вдвоём между деревьями и разговаривали вполголоса. Нам нельзя было присутствовать во время обряда, пришлось уйти в лес.

– Что бы вы ни услышали, девки, не смейте ходить на берег. Иначе озеро разгневается и убьёт этого калеку. Он и так слаб, – так сказала Улита и прогнала нас с берега.

Ночной лес был наполнен странными, пугающими звуками, но мы старались не обращать на них внимания, отгоняя от себя комаров веничками из осиновых веток. На здешних комаров не действовала даже заговорённая, сильно пахнущая анисом мазь Улиты, которой мы щедро намазали руки и шею.

– Ты тогда так внезапно уехала, Анфиса. Но я даже благодарна тебе за это. Мне кажется, что благодаря тебе Кирилл меня так быстро простил – вышиб клин клином, так сказать, – Марина рассмеялась. – Я же знала, что долго ваши отношения не продлятся, слишком уж вы были разные. Хотя я подозревала, что ты его сильно любишь.

Меня передёрнуло от её слов. Мою огромную любовь, мою светлую нежность будто бросили на землю и безжалостно растоптали ногами. Внутри снова всё заныло, а я ведь так долго «лечила» эту сердечную тоску.

До наших ушей вдруг донёсся звук бубна, а вслед за ним раздались стоны Улиты, напоминающие заунывное пение. Мы с Мариной встрепенулись и несколько минут просто слушали эти странные, завораживающие звуки. А потом раздался крик – жуткий, нечеловеческий.

– Анфиса, это Кирилл кричит? Что старуха с ним делает? – с тревогой воскликнула Марина и соскочила со своего места.

Я тут же схватила девушку за руки, чтобы удержать её.

– Марина, нам нельзя туда. Иначе мы навредим Кириллу! Помнишь, что сказала Улита?

Мой голос прозвучал строго и бескомпромиссно, и Марина послушалась, покорно села на своё место. Всё вокруг стихло, мы долго молчали, а потом она снова заговорила:

– Знаешь, сначала нам было очень сложно вместе. Мы ссорились, снова и снова припоминали друг другу все «грехи». И вот только-только всё наладилось, как вдруг эта весть о болезни… Последняя стадия! Это было как снег на голову.

– Никто никогда не бывает готов к болезням, – прошептала я.

Марина смахнула с глаз слёзы.

– Ты его любишь? – спросила я, повернувшись к ней.

– Конечно, люблю! – в голосе Марины прозвучало возмущение, но потом тон её смягчился, потерял былую уверенность. – Скажу честно, Анфиса, сначала я думала, что не смогу жить с больным человеком. Каждый день видеть его страдания и знать, что скоро он умрёт, – это казалось невыносимым. Я реально хотела уйти. Но потом поняла, что никуда я уйти не смогу. Кирилл – любовь всей моей жизни. Душа моя рвётся на части без него. Я даже дня не могу без него прожить. И страдаю от боли вместе с ним.

Признаться, я была удивлена пылкостью чувств Марины. Ночной воздух холодил моё мокрое от слёз лицо, и мне было приятно это ощущение. Я вдруг подумала: так ли уж сильна была моя любовь к Кириллу, если я спокойно жила без него всё это время?

– Спасибо тебе, – прошептала я.

– За что? – Марина опешила.

– За то, что привезла его сюда. Улита поможет ему, излечит недуг, поставит на ноги, я в этом уверена. А потом… Потом вы уедете отсюда и будете жить долго и счастливо.

Марина повернулась ко мне и заглянула в глаза. Что она искала в моём взгляде? Искренность? Наверное, она её нашла, потому что осторожно притянула меня к себе и обняла крепко – так, как обнимают людей, когда не хватает слов, чтобы выразить чувства.

Какое-то время мы разговаривали, я рассказывала Марине, как всё это время жила в деревне, как работала в ветеринарном пункте, как нашла и долго выхаживала своего лохматого пса Доброго. А потом я внезапно почувствовала, что у меня слипаются глаза и плохо шевелится язык. Аромат аниса вдруг заполнил всё вокруг. Посмотрев на Марину, я увидела, что она крепко спит, склонив голову на грудь. Я прислонилась затылком к стволу и замолчала.

* * *

Улита разбудила нас с Мариной рано утром. Я ведь не собиралась спать, лишь на минуту закрыла глаза и не заметила, как провалилась в сон. Я убрала с лица волосы, протёрла глаза, разгладила помявшееся платье. И только тогда заметила, что Улита стоит у дерева рядом со мной и едва держится на ногах от усталости.

– Не могу понять, как мы так крепко уснули. Я обычно чутко сплю, а тут отрубилась и ни одного звука вокруг себя не слышала, – растерянно сказала Марина, поднявшись с земли.

– А я догадываюсь, – ответила я, – похоже, анисовая мазь была вовсе не от комаров.

Улита ничего не ответила, она смотрела на нас с Мариной со странным напряжением в лице. У меня внутри всё сжалось от её потухшего взгляда.

– Где Кирилл? Как он? У вас всё получилось? – Марина взволнованно заглянула Улите в лицо.

Старуха поначалу молчала, между её густыми бровями пролегла глубокая морщина, щёки обвисли, лицо было серым.

– На берегу он. Думаешь, я на своём горбу его сюда к тебе потащу? – наконец буркнула она в ответ.

Мы с Мариной переглянулись, и в глазах девушки я прочитала тревогу и страх. Я не хотела думать о плохом, но странное поведение Улиты насторожило нас обеих.

– Можно мне пойти к нему? – неуверенно спросила Марина у ведьмы, пытаясь разглядеть сквозь деревья, что происходит на берегу.

– Ступай, если так охота.

После этих слов ведьма тяжело плюхнулась на землю, положила под голову свою котомку и закрыла глаза. Когда Марина ушла на берег, я бесшумно опустилась на колени рядом с Улитой.

– У тебя не получилось?

– Слишком силен был его недуг, все внутренности опутал чёрной паутиной, почти всё внутри сожрал, высосал… А ещё страх! Страх пронизывал его душу и не давал телу исцелиться.

Улита замолчала, мутным взглядом посмотрела в небо, едва виднеющееся между кронами высоких елей, а потом снова закрыла глаза. Я боялась, что старуха уснёт и ничего не расскажет мне, но она снова заговорила:

– Люди слишком сильно отдалились от природы, от духов, от древних знаний, которые передавались раньше из рода в род. Люди погрязли в неверии. Мёртвая вода не способна избавить человека от всего этого, на такое способна только Мать Природа. Я решилась на крайнюю меру: я отдала парня Природе… – Улита посмотрела на меня дикими глазами и прошептала зловеще: – Я утопила его в Мёртвом озере.

– Что ты сделала? – я выкрикнула этот вопрос, округлив глаза от страха, сердце бешено застучало в груди. – Улита, ты с ума сошла?

– Тихо! – старуха больно шлёпнула меня по губам и отстранилась. – Не доросла ты ещё до того, чтобы повышать голос на Улиту!

Я прижала ладонь ко рту, опустила голову.

– Улита, ты что, действительно утопила его? – спросила я шёпотом, чувствуя, как всё моё тело коченеет от ужаса.

– Утопила. Чтобы изгнать страх, что сидел внутри парня, нужно было изгнать из его тела душу – отдать человека туда, откуда он пришёл, очистить. Иначе ему было бы не помочь.

Я молчала, смотрела на свои трясущиеся руки. Из моих глаз текли слёзы и капали вниз, впитывались в густой мягкий мох. Улита тяжело вздохнула и продолжила:

– Когда сердце парня остановилось, я выждала ровно минуту. Этого времени достаточно, чтобы тело заполнилось мёртвой водой и из него вышло в воду всё нечистое и гнилое. А потом я попросила Мать Природу не забирать его к себе насовсем. Я попросила мёртвую воду выйти обратно. Знаешь, девка, вода Мёртвого озера капризна, она не каждую ведьму слушается и не на каждую просьбу откликается.

– На твою откликнулась? – с мольбой в голосе спросила я.

– Да, – устало выдохнула старуха, – а теперь отцепись уже от меня, Анфиска. Нет у меня больше сил, дай поспать немного, пока этот охламон на берегу храпит.

– Но Улита… Ты же могла его просто-напросто убить, – прошептала я, пытаясь успокоиться, унять дрожь в теле и остановить поток слёз.

– Я не могла. А вот Мать Природа могла, – Улита снова открыла глаза, посмотрела на меня и широко зевнула. – Но ведь она этого не сделала…

* * *

На берегу Мёртвого озера было тихо и спокойно. Дно его было каменистым, а вода казалась кристально чистой. Даже не верилось, что эти воды могут принести кому-то вред. Я смотрела на озёрную гладь, и на душе было спокойно и легко.

Марина сидела возле Кирилла и держала его за руку. Кирилл по-прежнему спал. Когда я подошла к ним, Марина первым делом спросила:

– У неё получилось, Анфиса? Что она тебе сказала?

– Я не знаю, – ответила я. – Надо набраться терпения. Пусть они оба выспятся, а потом мы всё узнаем.

Я склонилась над Кириллом и проверила его дыхание – оно было ровным. Его спящее лицо казалось спокойным и умиротворённым. Марина взволнованно вздохнула. Я взглянула на её бледное лицо с остатками вчерашнего макияжа, и мне стало искренне жаль её. После ночных признаний я переменила своё отношение к ней.

– Эти места и эти моменты заставляют меня многое переосмыслить. Надо же… – Марина смотрела на меня, но обращалась больше к самой себе, чем ко мне. – Никогда бы не подумала, что на берегу лесного озера можно полностью переродиться за одну ночь.

Марина не знала, что Улита сделала с Кириллом, но своей фразой она попала в точку. Он-то уж точно переродился. Я тихо отошла от неё – пусть говорит, пусть выскажет самой себе всё, что чувствует. Ей это «перерождение» так же необходимо, как и Кириллу.

Я пошла к лесу, решив немного прогуляться по окрестностям и успокоиться в одиночестве. Здешний лес был прекрасен: высокие ели взмывали своими вершинами к самому небу, солнце опутывало лучами их мощные ветви, пробивалось к земле тонкими полосками света. Вокруг меня огромными великанами стояли толстые стволы, под ногами расстилался мягким ковром мох. Я то и дело поднимала голову кверху, восхищаясь красотой и величием вековых деревьев…

Я дошла до высокого оврага, над которым повис ствол давно упавшего дерева, весь покрытый мхом. Осторожно ступая по этому «мосту», я начала продвигаться вперёд. На дне оврага журчал маленький прозрачный ручей, значит, где-то рядом был родник.

Внезапно под моими ногами раздался громкий хруст. Не выдержав моего веса, «мостик» надломился, вниз посыпалась труха. Я присела и ухватилась за ствол обеими руками, не зная, в какую сторону двигаться дальше. Если бы дерево сломалось, падение было бы жёстким и опасным.

– Что же делать? – прошептала я, боясь пошевелиться.

И тут позади меня послышались шаги. Я сильно испугалась, но не могла обернуться, чтобы посмотреть, кто это.

– Марина, это ты? Мне нужна помощь, – в надежде позвала я, но ответа не последовало.

Человек сзади наступил на бревно, и оно снова натужно заскрипело. В следующую секунду сильные руки подхватили меня за талию и вернули на берег оврага, а трухлявое дерево полетело вниз, с грохотом приземлившись на дно ручья.

Я развернулась и столкнулась взглядом с Озёрником, который накануне встретил нас у Мёртвого озера. Сейчас он крепко держал меня за талию и внимательно рассматривал моё лицо своими тёмными, почти чёрными глазами. У меня тоже был шанс хорошенько рассмотреть его вблизи, но я вдруг сильно смутилась.

– Спасибо! Я чуть не упала, – пролепетала я и покраснела.

От мужчины пахло мхом и цветущей таволгой, этот запах с терпкой медовой горчинкой был мужественным и на удивление приятным.

Мужчина выпустил меня из своих рук и сказал:

– Будь осторожнее. Ты здесь ещё нужна!

Я удивилась его словам.

– Для чего же? – спросила я, поднимая на него глаза.

– Скоро сама узнаешь.

Его взгляд был пронзителен, и я, смущаясь, отвернулась. Тогда он поднёс руку к моему лицу и убрал за ухо прядь волос, выпавшую из косы. Я вздрогнула от прикосновения, отступила от него на шаг. По коже от страха побежали мурашки. Передо мной, на расстоянии вытянутой руки, стоял сам Озёрник, хранитель вод, суровый хозяин здешних лесов. Так кем же он был на самом деле? Человеком? Оборотнем? Или каким-то иным существом? Была ли в нём жизнь? Или нечто давно мёртвое скрывалось под мужской личиной?

От этих мыслей мороз пошёл по коже. Я развернулась и побежала прочь из этого места. Мне казалось, что он гонится за мной, но, остановившись возле спящей Улиты, я обернулась и обнаружила, что позади никого нет.

Отдышавшись, я опустилась на землю возле громко храпящей старухи, она даже не шелохнулась. Встреча с Озёрником взволновала и напугала меня. Я всё думала, что он имел в виду, когда сказал, что я здесь нужна. Я посмотрела на высокие деревья и подумала о том, сколько странных природных существ они видели на своём веку. А может, и сами они являются таковыми: приходит ночь и они достают из земли свои корни и, скрипя ветвями, бродят по лесу…

Внезапно громкие крики прорезали тишину и прервали мои фантазии. Кричала Марина. Я испугалась, решив, что с ней или с Кириллом что-то случилось. Со всех ног я бросилась бежать к озеру.

– Он шевелит пальцами! Он шевелит пальцами, Анфиса!

По щекам Марины текли слёзы, но лицо её сияло счастливой улыбкой. У меня на секунду замерло сердце при виде её восторга, радости и любви. Она любила его, теперь я в этом не сомневалась. Столько искренней радости могут доставить лишь искренние чувства. Я подошла к Кириллу. Он был очень бледен и, казалось, ещё больше похудел за эту ночь. Но лицо его было счастливым и удивлённым. Марина, широко улыбаясь, указала рукой на голые ступни Кирилла:

– Смотри, Анфиса…

И тут я увидела, что кончики его пальцев действительно подрагивают. Это было похоже на чудо. Это и было чудом!

– Ты сам шевелишь ими?

– Да, – голос Кирилла был взволнованным и казался чужим.

Он с трудом сдерживал те чувства, которые переполняли его. Я присела рядом и крепко обняла его, чувствуя, что внутри меня больше нет боли и обиды. И это тоже было чудом…

– У нас всё получилось! Ты поправишься! Скоро ты встанешь на ноги, – воскликнула я.

– Улита сказала, что ещё не скоро, – улыбнулся Кирилл.

– И всё равно это чудо! – я обернулась и посмотрела на Марину. – И главное, рядом с тобой будет женщина, которая тебя любит по-настоящему.

Слёзы покатились из моих глаз, я снова уткнулась в его плечо и всхлипывала от радости и предвкушения их счастья, которое уже виднелось на горизонте.

* * *

Мы вернулись из леса тем же путём. Улита на прощание лишь махнула рукой Марине и Кириллу. Для меня же этот момент был неким рубежом. Чертой, за которой всё будет в моей жизни по-другому. Жалела ли я о принятом решении? Ни капли. Я подошла к Кириллу и посмотрела ему в глаза – без стеснения и тоски.

– Помни всегда сегодняшнюю ночь и считай её своим вторым рождением. Ничего в жизни уже не будет так, как раньше, потому что из твоей души смылись и навсегда исчезли все прошлые страдания и печали. Страхи, сомнения и неудачи – всё это осталось на дне Мёртвого озера. Ты чист и свободен, Кирилл. Живи и используй каждый шанс этой новой жизни. Ощущай время, его течение. Наслаждайся каждым мигом. Ты счастливый и сильный человек. Тебе удалось пройти сквозь смерть и остаться в живых. Впредь держи удачу крепко в своих руках. И помни, всё зависит только от тебя.

Я прикоснулась к лицу Кирилла кончиками пальцев, поцеловала его в лоб, будто оставляя на нём свою печать благословения. А потом я повернулась к Марине.

– Ты хорошая девушка. Будь счастлива с ним.

– Он действительно поправится? – спросила Марина уже в сотый раз.

– Даже не сомневайся в этом. Путь будет долгим, но ведь это путь к счастью! Вы и не заметите, как преодолеете все трудности, – ответила я.

– Спасибо вам. Спасибо тебе, Анфиса. И ещё прости меня за всё… Я никогда тебя не забуду, – сказал Кирилл на прощание.

Я ничего не ответила ему, просто улыбнулась, а потом развернулась и пошла прочь.

* * *

Дома я сложила в старенький чемодан свои немногочисленные пожитки, заколотила снаружи досками крест-накрест окна. Добрый, обрадовавшийся моему возвращению, теперь с тревогой в глазах смотрел на то, как я стучу молотком. Собачьим чутьём он чувствовал перемену во мне, но ещё не знал, что завтра изменится и его собачья жизнь.

Я истопила баню, помылась и легла спать – это была моя последняя ночь дома. Проворочавшись без сна несколько часов подряд, я поняла, что от обилия мыслей в голове мне сегодня не уснуть. Тогда я встала, накинула на плечи шаль, вышла из дома и вдохнула пряный и ароматный ночной воздух. Деревня спала, и кругом царило туманное безмолвие. Тишину нарушало лишь тоскливое пение одинокой ночной птицы.

Я сидела на крыльце, всматриваясь в ночную тьму, по телу бежали мурашки от холода и смутного предчувствия скорых перемен. Добрый вышел из своей конуры и, зевнув, лёг у моих ног. Собаки – чудесные создания, человек никогда не будет одинок, если у него есть собака.

Через несколько часов я вновь встречусь с ведьмой Улитой. Уговор есть уговор – за спасение Кирилла мне предстоит прислуживать ей и жить в её ветхой лачуге в дремучем лесу. Кто знает, может быть, потом она решит передать мне свои колдовские знания… Я вдруг представила себя такой же старой, страшной и ворчливой, как Улита, и недовольно поморщилась.

Внезапно у калитки послышался какой-то шум, будто кто-то прошёлся по тропинке возле моего дома в темноте. Добрый залаял и рыча бросился во тьму. Я встала, спустилась с крыльца, позвала пса к себе и прислушалась.

– Кто здесь? – громко спросила я.

От звука голоса из кустов вспорхнули вверх птицы, и я вздрогнула от неожиданности. Осторожно ступая босыми ногами по земле, я с замирающим сердцем подошла к калитке: Добрый принюхивался, но кругом было пусто. Я глубоко вдохнула и почувствовала прохладную свежесть лесной чащи с едва заметным ароматом таволги.

Не может быть! Озёрник? Он что, следит за мной? По телу пробежала лёгкая дрожь. Я снова оглянулась по сторонам, но вокруг было тихо и темно. Наверное, мне просто показалось – слишком сильны были впечатления от всего пережитого за последние два дня. Да и зачем я нужна Озёрнику? Я вернулась домой, забралась в постель и закуталась в одеяло.

– Ох, мамочка, что же сейчас со мной будет? – прошептала я.

Вскоре усталость всё-таки взяла верх – я забылась крепким сном. Мне снилось, что в маленькое окно моей девичьей спальни смотрит мужчина. Глаза его цвета тёмной ночи, кожа смуглая и обветренная. Он смотрит в окно прямо на меня, и взгляд его наполнен тоской.

По кому же эта тоска?

* * *

Утром мы встретились с Улитой у Большого холма. Сегодня на старухе вместо привычных грязных лохмотьев было надето широкое платье в синий цветок. Как будто она специально прихорошилась ко встрече со мной. Добрый бодро бежал следом, он громко залаял на ведьму, но, увидев угрожающе поднятую клюку, присмирел и поджал хвост.

– Ну вот, наконец-то ты идёшь туда, где давно должна быть. Я же тебя ещё в детстве заприметила, Анфиска! – сказала старуха, расплываясь в довольной улыбке.

– Почему именно меня? – спросила я, оборачиваясь и обводя взглядом родную деревню в последний раз.

– У людей всё написано на лицах: помыслы, чувства, эмоции… – ответила Улита.

– Что же у меня было написано на лице?

Старуха остановилась, обернулась ко мне и, убрав со своего лица лохматые седые пряди, произнесла торжественным тоном:

– Сила. Она и сейчас есть в твоём лице.

Я удивлённо округлила глаза. Сильной я себя никогда не считала. Скромной – да, простоватой и наивной – да, неуклюжей – тоже да. А вот сильной…

Отвернувшись, Улита продолжила путь, бубня себе под нос:

– Сила в лесу всем нужна. Сильные люди сейчас редкость.

Я особо не прислушивалась к ведьме. Глаза мои застилали слёзы, я то и дело оглядывалась. Крыша моего родного дома, стоящего на пригорке, была видна ещё долго, но вскоре её всё-таки скрыл очередной холм, и внутри у меня что-то оборвалось – ниточка, соединяющая настоящее с прошлым.

Вытерев выкатившиеся слёзы платком, я взялась поудобнее за ручку своего чемодана и прибавила шаг. В неизвестность лучше уходить не оглядываясь. Удивительно, как быстро передвигалась эта древняя старуха – я постоянно отставала и мне приходилось догонять её, переходя на бег.

Когда мы добрались до избушки Улиты, я без сил опустилась на землю. Добрый лёг рядом со мной, положив голову на лапы. Взгляд его был печальным, и я тоже с тоской смотрела на ветхий домишко, который должен отныне стать моим домом…

Глава 3

Озёрник

Избушка Улиты была маленькой, низенькой, неказистой, с одним-единственным окошком. Когда я месяц назад пришла сюда впервые, чтобы просить ведьму о помощи, я ужаснулась условиям, в которых она жила. Брёвна, из которых была сложена изба, давно прогнили, крыша прохудилась, а единственное окно было таким грязным, что едва пропускало внутрь свет. И вот теперь мне самой придётся привыкать к жизни в этой избе.

Избушка стояла на лесной опушке, поросшей травой. Неподалёку к тонкому стволу молодой осинки была привязана белая коза с маленьким колокольчиком на шее. Улита звала козу Поганкой. Каждый раз при виде хозяйки Поганка жалобно блеяла и колокольчик на шее звенел в тон. Несмотря на пренебрежительное отношение со стороны хозяйки, Поганка была ей верна и поначалу строптиво брыкалась, не давала мне подойти к вымени во время вечерней дойки.

Позади избушки располагался маленький огород с широкими ровными грядками моркови, лука и свёклы. Я заметила там даже куст чёрной смородины. Оказывается, ведьмы тоже любят полакомиться сладкими ягодами.

Когда мы пришли, Улита разрешила мне расположить Доброго в старой конуре с покосившейся крышей:

– Моя собака издохла несколько лет назад, поэтому можешь посадить сюда свою псину, коли привела за собой.

Было видно, что Добрый ей совсем не нравится. Эти чувства были взаимными – пёс обиженно зарычал на старуху, но я быстро осадила его.

– Ну-ну, порычи мне! Заколдую так, что хвост отвалится! – пробубнила ведьма и скрылась в своей избушке.

Я присела на корточки, обняла лохматого друга и прошептала:

– Привыкай, Добренький, теперь мы будем жить здесь. Поэтому придётся довольствоваться тем, что есть.

Пёс будто всё понял, шумно вздохнул, положил голову на лапы и закрыл глаза. Я потрепала его за ухом, а потом поднялась с земли и побрела к избушке.

* * *

Внутри жилища ведьмы царили мрак и прохлада. С порога в ноздри мне ударил кислый, затхлый запах. Всё здесь было таким же, каким запомнилось мне, когда я пришла сюда впервые: старые, почерневшие бревна с торчащими пучками засохшего мха, развешенные под потолком пучки трав, паутина, свисающая по углам, грязное, едва пропускающее дневной свет окно, замусоленные, дырявые занавески, стол, усыпанный хлебными крошками, и давно не мытый пол.

Целый день у меня ушёл на то, чтобы прибрать избушку. Я чистила, тёрла и скребла хозяйственным мылом всё – от пола до потолка. И, когда многолетняя грязь была отмыта, я принялась за создание уюта. Ведь уют можно создать даже в самом убогом месте – с помощью разных мелочей и хитрых уловок, меня научила этому в детстве мама.

Я постелила на стол вязаную ажурную салфетку, которую принесла из дома, обмотала обычную банку шерстяными нитками и в эту самодельную вазу поставила один из сухих букетов Улиты. На полу разложила яркие маленькие половички, которые вязала зимними вечерами. Выстиранные занавески я повесила на чистое окно и подвязала их своими атласными лентами. Избушка сразу же преобразилась.

Я, довольная проделанной работой, стояла у печки и жарила на ужин картошку с грибами, когда Улита распахнула дверь избушки. В начале её лицо вытянулось от изумления, но потом в глазах мелькнуло довольство. Поводив носом из стороны в сторону, старуха почувствовала аромат еды и в предвкушении ужина потёрла руки.

– Я уж думала не в ту избу зашла! – засмеялась скрипучим смехом Улита, садясь за стол. – По хозяйству ты хорошо управляешься, молодец, Анфиска! Завтра покажу тебе лес. Не всё же тебе в избе сидеть.

* * *

Утром мы с Улитой отправились осматривать её владения. Поганка жалобно заблеяла, увидев свою хозяйку, побежала к ней, насколько позволяла верёвка. Но Улита отмахнулась от козы. Добрый отправился с нами. Казалось, он уже привык к новому дому и чувствовал себя в лесу даже лучше, чем в деревне, но к Улите он по-прежнему не подходил.

Дорогу до родника я уже знала, так как за последние дни ходила туда с вёдрами не один десяток раз. Там было очень красиво: ледяная, кристально чистая вода била из высокого глинистого склона несколькими маленькими ключами-водопадами. Журчание и плеск ключей напоминали музыку – так приятен был этот звук.

Улита рассказала мне про лес, предупредила, какие опасности и ловушки он может для меня таить, провела меня по грибным местам и показала малинник с такой сладкой малиной, какую я в жизни никогда не ела.

– Только осторожнее будь, девка, сюда часто медведюшка-батюшка приходит малиной лакомиться. Меня он уважает, а вот тебя не знает и может сожрать за милую душу.

Я бросила в рот горсть малины и с тревогой осмотрелась по сторонам.

Потом мы с Улитой пришли на заводь, где она рыбачила. Я с удовольствием искупалась в холодной чистой воде, правда, потом к влажным волосам липли комары и слепни. Но стоило Улите щёлкнуть пальцами над моей головой, как весь гнус растворился в воздухе.

– Так вот зачем нужно колдовство! – рассмеялась я.

В конце нашей прогулки ведьма привела меня к Валуну-лекарю. На вид это был обычный булыжник, только круглый и очень крупный. Он лежал на влажной болотистой почве, словно огромный серый мяч.

– Валун высасывает любую боль. Поэтому, если захвораешь, иди к нему и ложись тем местом, которое болит. Только с тропы не сходи, тут кругом топь.

– А душевную боль твой камень лечит? – спросила я.

– Не выдумывай! – ответила старуха, взглянула на меня исподлобья и повторила ещё раз. – Не выдумывай, Анфиска. Не любила ты этого парня, напридумывала себе больше. С молодыми девчонками это часто случается.

– Да, тебе же лучше знать! – неожиданно огрызнулась я, а потом сама устыдилась своей дерзости и отвернулась от Улиты.

– Ты права, я слишком стара, я уже и не помню, что такое любовь. Вот только я тоже любила в свои годы и знаю одно – уж если кто кого любит, то никогда этого человека от себя не отпустит, переступит через любую обиду, любую гордость оставит за плечами – сделает всё возможное и невозможное, чтобы быть с ним.

– А у тебя был возлюбленный, Улита? – спросила я и улыбнулась.

– Дерзкая ты, Анфиска, не боишься ни капли ведьминого гнева! Вот возьму и нашлю на тебя порчу! – недовольно заворчала Улита.

– Не нашлёшь, – я не выдержала и засмеялась. – Кто же у тебя тогда в избе будет прибирать и обед готовить? К хорошему-то небось быстро привыкла?

Старуха легонько щёлкнула меня крючковатым пальцем по лбу, и лицо её вдруг стало задумчивым. Она приложила ладонь к груди и сказала:

– Любовь есть в каждом. Любить ведь можно не только мужчину, но и собственное дитя…

Я бросила на Улиту удивлённый взгляд. И тут Добрый внезапно соскочил с земли и с громким лаем бросился бежать на холм.

– Добрый! Стой! – закричала я.

– А ты ступай за ним, за холмом тебя ждёт кое-что занятное!

Я быстро побежала следом за псом, а на вершине холма внезапно замерла на месте, открыв от изумления рот. Не веря своим глазам, я обернулась и посмотрела на Улиту. Та не обращала внимания на меня и ползала на коленках, собирая в кузовок бруснику, похожую на капельки крови, разбрызганные по траве.

Я снова повернулась и посмотрела вперёд. Нет, это был не мираж и не обман зрения. Передо мной раскинулось, словно огромное зеркало, Мёртвое озеро.

– Как такое возможно? – тихо спросила я, но старуха услышала мой вопрос.

Она положила в рот несколько алых ягод, с явным наслаждением разжевала их и ответила:

– Узнаешь места? То-то же!

– Почему же с Мариной и Кириллом ты вела нас другим, более долгим путём?

Старуха посмотрела на меня так, будто я не понимала очевидных вещей.

– Друзья твои побывали здесь благодаря твоей доброте, но они никогда не должны вернуться сюда. Поэтому перед тем, как выйти к озеру, я долго водила вас кругами.

Я с открытым ртом осматривала уже знакомые места: всё здесь было так же, как и несколько дней назад. Вот только что там виднелось на берегу? Дом? Никакого дома там раньше не было, я точно помнила…

Внезапно Добрый вновь учуял чей-то запах и рванул к берегу, громко залаяв.

– Добрый, стой! В воду нельзя! – закричала я, чувствуя, как мои внутренности сжимаются от страха за лохматого друга.

Я побежала по склону за Добрым, но, не заметив корягу, торчащую из земли, запнулась и кубарем полетела вниз…

* * *

Открыв глаза, я увидела перед собой мужское лицо.

«Опять Озёрник!» – подумала я и зажмурилась, решив, что это снова сон. Но тут вдалеке раздался крик Улиты:

– Демьян, жива ли она?

– Жива, – отозвался мужчина.

– Ох, куропатка неуклюжая! Очухается, пусть поднимается обратно, я пока что бруснику поберу.

Глаза мои были закрыты, но я почувствовала, как щёки заливает румянец. Уже второй раз я предстаю перед Озёрником не в самом лучшем свете. Он наклонился надо мной и сказал тихо и серьёзно:

– Падать ты мастерица, Анфиса. В этот раз упала ты знатно! Не шевелись пока что. Послушай сначала каждую свою косточку. Если среди них есть хоть одна больная или поломанная, она расскажет тебе об этом. Валун-лекарь рядом, если что – излечит!

Я смотрела на Демьяна и молчала. Я не понимала, каким образом со мной могут говорить кости, поэтому покачала головой в ответ.

– Ничего не болит вроде бы, – сказала я.

Тогда Демьян склонился ко мне, легко подхватил меня на руки и перенёс на ровную поверхность. Я с удивлением заметила, что Добрый всё это время бежал рядом с ним, радостно виляя хвостом. Так это Демьяна пёс почуял на берегу? К нему понёсся, сломя голову? В подтверждение моих мыслей Демьян наклонился и потрепал Доброго за ухо.

– Смотрю, вы уже знакомы с Добрым?

– И не только знакомы, – ответил мужчина, – мы с Добрым лучшие друзья.

На лице Демьяна появилась улыбка. Я впервые видела, что он улыбается. Улыбка шла ему – суровые черты смягчались и лицо казалось приветливым. Он наклонился к псу и притянул к себе его довольную морду.

– А ты не такой страшный и суровый, как о тебе рассказывают, Озёрник, – неожиданно для себя сказала я.

Мужчина строго сверкнул в мою сторону тёмными глазами, помрачнел и ничего не ответил. Я сразу же подумала, что не стоило мне этого говорить. Кто знает, каков он на самом деле? Был у нас в деревне один мужик – на вид добрый и безобидный, собак любил и держал их у себя штук двадцать. А потом выяснилось, что он их ест. Вот тебе и доброта, вот тебе и любовь…

Я смущённо оглянулась и поняла, что там, на пригорке, мне не показалось: у озера и вправду стоял дом: маленький, деревянный, он тем не менее был гораздо добротнее, чем жилище Улиты. Единственное окно домика выходило на озеро. Я не понимала, как мы могли его не заметить, когда были здесь с ребятами.

– Это твой дом? – спросила я.

– Тут везде мой дом, – загадочно ответил Демьян.

– Как же мы его не заметили в прошлый раз? Я точно помню, что его здесь не было во время обряда, который проводила Улита, – задумчиво сказала я, любуясь тёмной неподвижной озёрной водой.

– Чужакам его и не следует видеть, – ответил Демьян.

В его глазах было столько силы и уверенности, что у меня дух захватило. «Истинный хозяин озера!» – подумала я про себя. Он отошёл от меня, взмахнул рукой, подняв вокруг себя сильный ветер. Добрый громко залаял, и тут на берегу стало происходить что-то невообразимое: мощные ветви елей потянулись друг к другу, крепко сплелись между собой. И вскоре дом Озёрника скрылся за густой зелёной стеной. Я смотрела на происходящее, раскрыв рот от восхищения.

Когда ко мне подошла Улита, я не сразу заметила её разъярённое выражение лица.

– Сколько можно ждать тебя, девка? Или ты решила разгневать Озёрника? Его тревожить нельзя.

Я обернулась к Демьяну, но с удивлением увидела, что его нет за моей спиной – исчез, будто растворился в воздухе.

– А чем я его разгневаю? Мы с ним просто разговаривали. С виду он будто обычный человек! – ответила я.

– Обычный, да не обычный. И не человек он вовсе! Он не так прост, как кажется. Слушай мои слова, девка, да не дури! – сказала Улита и, взяв меня за руку, повела прочь от озера.

Когда мы подошли к нашей избушке, я хотела рассказать Улите, что Добрый уже откуда-то знает Озёрника, но у ведьмы внезапно переменилось настроение.

– К Мёртвому озеру одна больше не ходи, я тебе запрещаю, – рявкнула она и дёрнула меня за рукав льняного платья так, что то затрещало по швам.

Я вздрогнула и, молча кивнув в ответ, пошла следом за старухой в избу. На пороге мне внезапно показалось, что кто-то смотрит мне в спину. Обернувшись, я увидела чёрного ворона, сидящего неподалёку на дереве. Он громко закаркал, нарушая тишину вечернего леса, и, расправив большие крылья, взлетел в воздух…

* * *

Запреты всегда имеют прямо противоположный эффект. Я поняла это ещё в детстве. Мама строго-настрого запретила мне есть зимой сосульки, свисающие с нашей крыши и тянущиеся вниз до самой земли. А мне казалось, что они сладкие, и как-то раз я наелась их до отвала, а потом две недели пролежала в постели с ангиной. Сейчас Улита запретила мне ходить на Мёртвое озеро, но я всё равно тайно ходила туда, когда старуха отправлялась в лес.

Я старалась переделать все дела в избушке как можно скорее: с раннего утра прибиралась, стирала, второпях готовила еду на вечер, а потом со всех ног бежала на берег – к загадочным тёмным водам Мёртвого озера. Что меня тянуло туда? Желание ещё раз, как бы случайно увидеться с Озёрником.

Поначалу мне было немного боязно находиться рядом с ним, но вскоре это ощущение прошло. Я ждала встречи с ним. Каждый день надевала чистое платье, старалась по-разному заплетать косы, щипала по утрам щёки для румянца, мазала на ночь мёдом губы для мягкости, мыла волосы отваром мяты и чабреца для пышности и приятного аромата. Поначалу я искренне верила, что делаю всё это для себя, боясь признаться, что сердце моё неспроста замирает на длительный миг, когда я вижу между деревьями знакомую широкоплечую фигуру.

Мы с Демьяном много гуляли по лесу. Иногда говорили, а иногда просто молчали, не чувствуя никакой неловкости. Любая близость с этим загадочным мужчиной была для меня приятна и волнительна. Мурашки бежали по всему телу, когда Демьян случайно касался моей руки или плеча своей рукой.

Я восхищалась им. Он был очень умён, знал всё о лесе и щедро делился со мной своими знаниями и умениями. Он учил меня понимать животных и птиц, объяснял, как деревья общаются между собой, рассказывал о свойствах трав и растений, показывал красивейшие места в лесу. Мне было интересно с ним, я всё сильнее привязывалась к нему, прекрасно понимая, что чувство, заполняющее моё сердце, гораздо больше обычной привязанности.

Шли дни, и я окончательно забыла о своих прежних страданиях. Сейчас любовь к Кириллу казалась мне лишь тонкой жизненной нитью, которая привела меня в эти места. Демьян занимал все мои мысли, я засыпала и просыпалась, думая о нём. Даже мой пёс Добрый был в восторге от Озёрника и считал его чуть ли не своим новым хозяином.

Иногда Демьян оборачивался вороном и садился на моё плечо. Тогда я ощущала особую связь между нами – незримую, но осязаемую. Когда главный из воронов сидел на моём плече, остальные кружили над головой, громко каркая. Казалось, что их громкие птичьи голоса режут небо над лесом на тысячи голубых лоскутов.

Когда один из воронов Демьяна поранил крыло, я обработала рану мазью, сделанной своими руками, и ухаживала за «больным» несколько дней. Убедившись, что всё благополучно зажило, я отпустила птицу на свободу.

Мы вместе с Демьяном смотрели в небо – на то, как летает, широко раскинув крылья, его собрат. На душе у обоих было светло и радостно. Демьян взял меня за руку и притянул к себе – так, обнявшись, мы ещё долго стояли, и я боялась пошевелиться и спугнуть интимность этого момента.

Я была абсолютно счастлива – гораздо счастливее, чем когда жила в деревне. Мне казалось, что из обыкновенной реальности я попала в сказку. В добрую сказку. Я мечтала, чтобы главными героями этой сказки стали мы с Демьяном. Ведь если у Мёртвого озера происходит столько необъяснимых и поистине волшебных вещей, то, может, и моя мечта исполнится?

* * *

Улита всё время пропадала в лесу. Что он там делала – этого я не знала. Вечером она приносила домой пучки трав, ядовитые грибы, коренья и даже останки убитых животных: лягушачьи лапы, заячьи уши, птичьи головы и крысиные хвосты. Иногда я не могла смотреть без слёз и содрогания на её добычу. Всё это старуха хранила в маленьком сарайчике за домом. Я не заходила в него: там стоял ужасный запах и было поистине страшно.

Надо сказать, мне даже нравилось, что большую часть дня я была предоставлена себе. Вечером я успевала вернуться к приходу ведьмы и ждала её за столом с подогретым ужином.

Однажды я вернулась с Мёртвого озера и обнаружила, что Улита уже дома: её плетёный короб лежал у крыльца, а коза Поганка жалобно блеяла, уставившись на избушку ожидающим взглядом. Вспотевшими от волнения руками я взялась за ручку и, распахнув дверь, вошла в избу.

– Где ты была? – Улита, сидевшая за пустым столом, сразу же обернулась, сверля меня злым взглядом.

– Ходила за грибами, – не задумываясь, соврала я.

– Где же твоё лукошко с грибами? – прищурившись, спросила ведьма.

– Грибов не набрала, лукошко на улице осталось, – я подошла к очагу и стала накладывать в него дрова, чтобы развести огонь.

– Ты, вероятно, ещё не знаешь, Анфиска, что ведьма распознает лучше всего? – гаркнула Улита, и я вздрогнула от её голоса.

Не знаю, откуда в её дряхлом теле взялись силы, но она подошла, схватила меня за плечи и начала трясти изо всех сил. Я пыталась вырваться, но ничего не получалось, руки ведьмы будто превратились в железные тиски.

– Враньё! Ведьма с первого слова чувствует враньё. Оно пахнет скисшим молоком!

Ведьма кричала и продолжала трясти меня, а потом толкнула на пол и нависла надо мной, взяв для устрашения клюку. Зрелище было действительно жуткое: седые лохмы старухи торчали во все стороны, лицо покраснело от ярости, рот искривился в страшной гримасе. Я слышала, как на улице заливается лаем и скребётся в дверь Добрый. Он слышал крики ведьмы и хотел спасти меня.

– Ты была на Мёртвом озере? Ты была с Демьяном? – заорала Улита так громко, что у меня заложило уши.

– Да! – выкрикнула я в ответ.

И тут ведьма внезапно успокоилась, отступила от меня. Походив из угла в угол, она вдруг опустилась передо мной на колени.

– Не ходи больше туда, Анфиска, нечего тебе там делать, – неожиданно спокойно сказала она, – Демьян хитёр и коварен. Душа его давно почернела и иссохла от тоски. Он ненавидит всё и всех. И тебя он возьмёт и утопит в своём озере! Я же тебя, дуру, сберечь хочу.

Я дрожала всем телом, сидя на полу. Мне не хотелось верить в слова Улиты.

– Хорошо, я не пойду больше к Мёртвому озеру, – тихо ответила я.

За оставшийся вечер мы с Улитой больше не сказали друг другу ни слова…

* * *

Шли дни. Я, как и было обещано, больше не ходила к озеру, выполняла все просьбы старой ведьмы, справлялась со всеми её поручениями, работала на огороде и следила за домом. Но сердце моё изнывало от тоски. И в конце концов я решила сходить к Демьяну, чтобы поговорить с ним.

Я пристегнула Доброго на цепь, чтобы он не бегал за мной, а сама отправилась к Мёртвому озеру. Когда я дошла до места, где мы встречались с Демьяном, то с горечью поняла, что его тут нет. День был ветреный, и водная гладь то и дело шла крупной рябью. Я подошла к озеру, остановилась в нерешительности, поёжилась от холода и плотнее закуталась в шаль.

– Демьян! – позвала я, но никто не откликнулся.

Тогда я пошла к дому, перешагивая кустики цветущих купальниц. Ветер трепал мои волосы, которые я не стала заплетать сегодня в косу. Дойдя до домика, я на пару минут остановилась в нерешительности, а потом ступила на крыльцо.

Внезапно мощный порыв ветра сбил меня с ног. В глаза попали брызги озёрной воды. Я закрыла лицо ладонями, прижалась к земле и вдруг услышала хлопанье десятков крыльев. Вороны!

Я чувствовала, что они летают низко надо мной и от взмахов их мощных, широких крыльев воздух вихрями взмывал вверх, кружа вокруг меня песок, траву и опавшую хвою. Ощущения были такими, будто прямо надо мной небо разверзлось и начался ураган.

Громкий свист прервал это светопреставление, я подняла голову и увидела Демьяна, который шёл из леса. Он выглядел уставшим и осунувшимся, будто не спал несколько ночей подряд. Когда вороны расселись по деревьям, я встала и пошла навстречу мужчине.

– Что с тобой, Демьян? Ты не заболел? – обеспокоенно спросила я.

Демьян подошёл ко мне, провёл тёплой ладонью по моему лицу, а потом вдруг наклонился и поцеловал меня в губы. Нежность поцелуя заставила затрепетать моё сердце. Я долго ждала этого момента.

– Где ты была, Анфиса? Почему не приходила? – спросил Демьян.

Я приложила палец к его губам, сейчас не хотелось говорить ни о чём. У меня было такое чувство, что в груди моей один за другим распускаются огромные прекрасные цветы. Я положила руки Демьяну на плечи и склонила голову ему на грудь.

– Какое странное ощущение внутри, – тихо сказала я, – одновременно и больно, и сладостно. Как будто я только-только сейчас начала жить.

– И у меня в груди то же самое, Анфиса, – ответил Демьян и погладил меня по волосам, – этого не должно было случиться, но случилось. Я полюбил тебя. Полюбил так крепко, что без тебя всё внутри сжимается, сохнет, болит. Я хотел перетерпеть, изгнать из себя этот душевный недуг, думал, что всё пройдёт. Но нет – становится только хуже. Ты нужна мне, Анфиса. Я люблю тебя.

Вдруг над нами раздался раскат грома и пошёл дождь. Теперь уже в небе вместо воронов разбушевалась настоящая гроза. Капли воды, падающие с неба на наши головы, были сначала мелкими, а потом слились в один сплошной поток. А мы будто не замечали их – целовали друг друга снова и снова…

Позже Демьян разжёг в своём доме очаг, чтобы я могла высушить одежду. Я сидела на мягкой подстилке возле огня, закутавшись в тёплый плед. Демьян протянул мне большую чашку с горячим травяным чаем.

– Таволга, – сказала я, сделав первый глоток.

– Люблю её медовый запах, – ответил Демьян и улыбнулся.

В эту минуту, любуясь его искренней улыбкой, я решила, что Улита неправа: не могло у Демьяна быть дурных намерений насчёт меня. Он казался мне таким родным, будто мы уже много лет знаем друг друга. Мне хотелось забыть обо всём и представить, что мы живём в этом домике у озера вместе. А ещё хотелось запомнить эти счастливые мгновения, потому что я, как никто другой, знала, что счастье не вечно, поэтому эти минутные вспышки острого блаженства нужно сберечь и сохранить в памяти.

– Ты должна бежать отсюда, Анфиса, – вдруг сказал Демьян, мгновенно разрушив моё блаженство, – чем скорее, тем лучше.

Его лицо стало серьёзным и мрачным, и моё ощущение счастья лопнуло, словно мыльный пузырь. Я нахмурилась и внимательно посмотрела на него.

– Это ещё почему? – спросила я.

– Потому что так нужно для твоего же блага. Послушай меня, Анфиса. Беги отсюда и не пытайся узнать то, что тебе знать не следует.

Я отставила чашку с чаем в сторону, подвинулась к Демьяну и положила голову ему на плечо.

– Ты хочешь сказать, что, только обретя свою истинную любовь, я должна всё бросить и уйти? – я улыбнулась, но ответной улыбки так и не дождалась.

Демьян взял меня за плечи и сказал строго:

– Не просто уйти. Ты должна бежать. И бежать как можно дальше.

– Да что с тобой, Демьян?! – возмущённо воскликнула я. – Никуда я не уйду отсюда! Даже просто потому, что обещала ведьме Улите, что останусь с ней. Возможно, ты не знаешь, но наш уговор был именно таким: ведьма помогает Кириллу, а взамен я остаюсь с ней навсегда. Я отныне её помощница и ученица.

– Не нужна Улите ни помощница, ни ученица, – вздохнул Демьян, – ей нужна не ты, а твоя жизнь и твоя сила.

Демьян помолчал, взял мои руки в свои и крепко сжал их. В голосе его звучала неподдельная тревога.

– Улита убьёт тебя. Возможно, не сейчас, но это обязательно случится.

– С чего ты это взял? Что плохого тебе сделала старуха, что ты так ненавидишь её? – спросила я дрожащим голосом.

– Я живу по соседству с ней достаточно долго, чтобы понять, что она собой представляет… Анфиса, любимая, верь мне. Тебе нужно бежать от неё как можно скорее. Я помогу тебе. Я прямо сейчас готов вывести тебя из леса самой короткой дорогой. А потом ты уйдёшь из этих мест так далеко, как только сможешь.

Я сидела рядом с Демьяном в полной растерянности и не могла поверить в то, что ведьма могла так обмануть меня.

– А ты? – спросила я.

– Мне отсюда дороги нет. Мёртвое озеро не отпускает, – мрачно ответил он.

Я заглянула в любимое лицо. Глаза Демьяна были наполнены тоской и безысходностью. Как я могу оставить его? Как?

– Ты веришь мне, Анфиса? Ты готова прямо сейчас уйти? – взволнованно спросил Демьян.

– Верю, но… Мне нужно… Мне нужно хотя бы забрать Доброго, – воскликнула я.

На самом деле мне требовалось время, чтобы всё взвесить, подумать и решить, что делать дальше. Я не могла вот так сорваться и бежать прочь непонятно куда. Мне совсем этого не хотелось, ведь, если я сбегу, то Демьяна больше никогда не увижу…

– Иди за Добрым, Анфиса, – сказал мужчина, – я буду ждать тебя через два часа у озера.

Когда я вышла из домика, Демьян поцеловал меня. Губы его были мягкими и нежными. Мне не хотелось, чтобы он разжимал своих объятий, но он отстранился от меня и сказал строго:

– Через два часа я буду ждать тебя здесь. Пойми, Анфиса, я делаю это только потому, что ты дорога мне.

В тёмных глазах Озёрника читалась тоска, они были похожи сейчас на два бездонных омута. И озеро за его спиной, к которому он был привязан незримыми нитями, было таким же тёмным и пугающим. Поверхность воды укрылась, словно покрывалом, густой туманной дымкой, над ней низко нависли дождевые тучи. Ещё чуть-чуть и снова пойдёт дождь.

Мне вдруг стало неспокойно и страшно. Я бросилась бежать к избушке ведьмы, будто там могла найти пристанище для своей взволнованной души.

Моё огромное счастье в один миг превратилось в тягостное предвкушение беды…

Глава 4

Ведьма

– Чего, девка, приуныла? – спросила ведьма, заходя в избушку и улыбаясь мне беззубым ртом.

Я сидела у окна, собранный чемодан стоял под лавкой. До возвращения Улиты у меня была возможность уйти незамеченной, сбежать из леса с помощью Демьяна, но я не могла заставить себя встать – сидела и бесцельно смотрела в окно на моросящий дождь, который даже не собирался заканчиваться.

– Улита, – сказала я уставшим, хриплым голосом, повернувшись к старухе, – я была у Демьяна.

Она замерла на пороге и сперва нахмурилась, услышав имя Озёрника.

– Демьян сказал мне… Он сказал… – снова начала я, чувствуя, как слова застревают в горле.

Улита подошла к столу, положила на него болотные травы, сорванные под дождём, и спокойно повернулась ко мне.

– Дай-ка я угадаю! Этот паршивец, небось, сказал тебе, что я, такая кровожадная лесная тварь, собираюсь погубить тебя?

– Откуда ты знаешь? – удивлённо выдохнула я.

Ведьма засмеялась своим скрипучим смехом и стукнула ладонью по столу.

– У нас давно с Озёрником мира нет. Он хочет, чтобы я подохла поскорее, тогда весь лес ему достанется. Если же я сделаю тебя своей наследницей, это значит, что все его надежды коту под хвост.

Улита снова развернулась к своим травам и пробубнила:

– Некогда мне тут с тобой лясы точить – багульник высохнет и силу свою растеряет. Хочешь – ступай, дверь избы открыта, держать тебя не стану, несмотря на уговор наш. Потому что знаю, что Озёрник тебя всё равно из леса не выведет. Худо тебе придётся, когда ты к нему вернёшься! Но это уже будет не моя забота, девка!

Старуха начала бережно раскладывать травы по столу – травинку к травинке. К травам она относилась лучше, чем к людям, я давно это заметила.

– А коли решишь остаться, – Улита обернулась и посмотрела в моё растерянное лицо, – завтра же начну учить тебя тому, что знаю сама. Давно пора бы начать, да я хотела дать тебе время пообвыкнуть здесь, понять, что к чему в лесу, с нечистью познакомить. Как бы не так! Озёрник уже тут как тут! Окаянный… Видать, тоже твою силу почуял.

Из моих глаз покатились слёзы. Улита хлопнула меня по плечу, что являлось знаком особой нежности и заботы.

– Не реви, Анфиска! Сделаю тебя сильной ведьмой, всё своё тебе передам. Чтоб ты потом, когда меня не станет, могла дать ему отпор. Главное – верь мне и больше никого не слушай.

Я какое-то время молча сидела на скамье, смотря себе под ноги, а потом вытерла слёзы, встала, быстрым движением достала из-под лавки свой чемодан и задвинула его под кровать – подальше.

– Давай, помогу, – тихо сказала я, подходя к Улите.

Та небрежно сунула мне в руки пучок змеевика, но её лицо было довольным. А у меня на сердце повис огромный камень: я снова полюбила не того мужчину. Любовь снова принесла мне одни страдания…

* * *

Следующие десять дней я провела в избушке Улиты. Мне нельзя было выходить за пределы её двора, так как я готовилась к особому обряду. Улита сказала мне, что хочет передать мне не только свои знания, но и свою силу – это возможно лишь при проведении особого ведьминого обряда.

– Не бойся, Анфиска, ты должна пройти через этот обряд, ведь в тебе нет ведьминой крови.

– Что он собой представляет? – спросила я, насторожившись.

Я прекрасно помнила подробности обряда, через который пришлось пройти Кириллу. Мне не хотелось, чтобы Улита точно так же утопила меня в озере.

– Мы вместе войдём в Мёртвое озеро, и я прочитаю заклинание. Потом мы порежем ладони, смешаем нашу кровь, сроднимся, так сказать. Тогда я смогу постепенно передавать тебе свою силу, – Улита строго взглянула на меня и заговорила возмущённо: – Не надо так дрожать, Анфиска. Порез будет что царапина! Задрожала уж, как осина на ветру. Я на расстоянии чувствую твой дикий страх. Страх пахнет приторной сладостью, а я терпеть не могу этот запах, меня начинает подташнивать.

Мне и вправду было страшно – так страшно, что у меня задрожали руки и я просыпала на пол пригоршню гороха, которая предназначалась для супа.

– Разве кто-то может выйти живым из Мёртвого озера? – спросила я.

– Нет, люди оттуда живыми не выйдут. А вот ведьма выйдет. Ты выйдешь из Мёртвого озера ведьмой, Анфиска, – воодушевлённо ответила старуха, и в глазах её мелькнул недобрый огонёк, – а по-другому нельзя, по-другому ведьмой тебе не стать.

Десять дней я должна была готовиться к обряду. В эти дни мне почти нельзя было есть. Улита готовила для меня особый чай, который я пила вместо еды, мечтая о тарелке каши или о куске мяса, пожаренного на костре.

– Твоё тело и душа должны очиститься от скверны. Эти травы помогут, выведут из тебя всё лишнее, ненужное, – сказала мне Улита и протянула чашку, на дне которой кружились в загадочном танце частички измельчённых листьев.

Я пила этот отвар и чувствовала, как внутри всё наполняется тёплым спокойствием. Волнение и беспокойство постепенно ушли, на их место пришло умиротворение. Мне казалось, что я очистила от шлаков тело и душу, поэтому сейчас всё будет легко и просто.

Моё тело так сильно расслабилось, что последние дни перед обрядом я лежала в кровати, время от времени впадая в приятное, сонное забытьё. И если в самом начале меня мучили тяжёлые мысли, связанные с Демьяном, а сердце болело от тоски по нему, то теперь, под воздействием очищающих трав, я совсем не думала о нём. Мой разум наполнился приятным и осознанным безразличием. Меня беспокоил лишь Добрый, который всё время скулил под окном.

– Что с ним? – с тревогой спросила я у Улиты.

– Тоскует по тебе, – ответила она, махнув рукой. – Ничего, скоро успокоится!

Когда наступил день обряда, Улита с утра истопила баню, приготовила свежий берёзовый веник и повела меня париться. Без еды я совсем ослабла и едва держалась на ногах. Улита поддерживала меня под руки, пока я, едва переставляя ноги, шла по тропинке.

В бане ведьма помогала наполнять водой почерневшие от времени тазы и сама парила меня берёзовым веником, при этом она что-то неразборчиво и монотонно шептала себе под нос. Я каждый раз вскрикивала от боли, когда горячий, как кипяток, веник с размаху опускался на мою спину.

Зато из бани я вышла другим человеком – словно заново родилась. Я почувствовала небывалую силу и мощь в руках и ногах. Я обнимала Доброго, который прыгал на меня, скулил и норовил облизать лицо. Мне хотелось бежать с ним по лесу и петь от счастья. Но Улита взяла меня за руку и повела назад, к избушке.

– Домой тебе надо, полежать немного. С банным потом из людей много ненужного выходит. Бывает, человек долго хворь не может прогнать и не догадывается в баню сходить. А сходит и будто оживёт. Люди глупы стали, ох и глупы…

Я не слушала, что говорит Улита. В избушке я почувствовала, что мой энтузиазм иссяк, и я вновь впала в какое-то расслабленное блаженство. Мне хотелось лишь одного – лежать в постели и смотреть в окно, за которым ветер раскачивал вершины елей.

Улита зажгла несколько толстых восковых свечей на столе, и комната наполнилась лёгким потрескиванием. Потом она надела на меня длинное белое платье из тонкого льна, усадила на лавку и начала причёсывать мои волосы старинным костяным гребнем.

До меня доносился тихий шёпот ведьмы, но я не вслушивалась в слова. Мысли медленно и плавно текли в голове. У меня было такое ощущение, будто я упала в густой, тягучий кисель и вся моя жизнь вместе с ним замедлилась.

Лишь один-единственный раз моё сердце тревожно затрепетало: когда я услышала из уст Улиты слово «смерть». Но вскоре это волнение рассеялось, голову снова заполнила спокойная пустота. Когда я подняла тяжёлые веки, то увидела лишь расплывающиеся очертания комнаты. Всё закружилось перед глазами, и я снова закрыла их, с удивлением ощутив, что пустота в голове – это даже приятно.

Когда мы отправились на озеро, я немного пришла в себя. Сначала Добрый набросился на меня и чуть не сбил с ног. Он лаял на Улиту как взбесившийся, бежал за ней следом и хватал за подол длинного тёмного платья. Ей даже пришлось взять палку и припугнуть его – пёс заскулил от удара, прыгнул в кусты, но всё равно шёл за нами следом, глухо рыча. Потом мне вдруг стало нехорошо: в глазах потемнело, к горлу подступила тошнота.

– Улита, я не уверена, что смогу дойти, мне плохо, – сказала я, еле ворочая языком и прижимая руки к животу.

Посмотрев на Улиту, я ахнула от изумления. Она будто помолодела: её скрюченная прежде спина распрямилась, руки, скрытые до запястья чёрными рукавами, налились силой. На лбу ведьмы был выведен странный символ, он проступил на коже, словно ожог.

Необычный головной убор, расшитый чёрными блестящими бусинами, я также прежде не видела. Улита смотрела на меня возбуждённым взглядом, в котором сквозило нетерпение. На щеках и шее у неё выступил нездоровый пунцовый румянец.

– Соберись, Анфиса, время пришло, ты готова к обряду, твоё тело и дух в ожидании перемен, – ответила Улита, – обопрись на меня, отступать поздно.

Я почувствовала, как сильные руки обхватили меня, помогая двигаться дальше. Я взглянула вниз, на подол белого одеяния, и с ужасом подумала, что я больше похожа на жертву, которую ведут на заклание.

– Не бойся, девка! Ты уже почти ведьма. Осталось только смешать кровь и заговорить тебя в Мёртвом озере. И ты станешь моей дочерью, моей наследницей, – пытаясь успокоить меня, прошептала Улита.

В этот момент Добрый снова выскочил из кустов и вцепился Улите в ногу, разорвав ткань её чёрного платья. Та зло оскалилась, стукнула пса, потом прошептала в кулак несколько слов и расправила кисть резким движением, направив её в сторону Доброго. Чёрный дым пошёл из ладони Улиты. Пёс моментально обмяк и повалился на землю.

– Что ты сделала? – воскликнула я слабым голосом.

– Не переживай, он просто уснул, – заискивающим тоном ответила ведьма, – ничего с твоей псиной не сделается! Пусть пока полежит тут. Животных пугает колдовство. А ты как думала? Они не понимают его, но остро чувствуют. Поэтому он и взбесился – думает, что тебе грозит опасность.

Я облегчённо вздохнула, ещё раз оглянулась на неподвижно лежащего в траве Доброго и снова пошла вперёд, с трудом переставляя ноги. Я не могла объяснить своё состояние – мне было то очень хорошо и спокойно, то внутри, откуда-то снизу, накатывала волна паники, и хотелось бежать сломя голову прочь от Улиты.

Но, когда мы дошли до Мёртвого озера, я поняла, что назад пути нет…

* * *

Я стояла на берегу. Наклонившись к воде, я рассматривала своё отражение: бледные осунувшиеся щёки, тёмные распущенные волосы, глаза, наполненные страхом.

Какая из меня ведьма? Я попыталась увидеть себя в образе Улиты и не могла. Я не могла представить себя старой, морщинистой, ворчливой старухой. Тут с северной стороны подул ветер и вода озера пошла рябью – мой двойник в отражении покрылся самыми настоящими отвратительными старческими морщинами. Я вздрогнула, отшатнулась от воды и услышала позади себя шаги.

– Пойдём, Анфиска, – Улита протянула мне руку, – держись за меня крепко.

Я почувствовала, как колени мои затряслись. Вложив холодную ладонь в шершавую руку старухи, я замерла, а потом шагнула в воду. Серебристые мальки, греющиеся на солнце у берега, бросились врассыпную. Задержав дыхание и приподняв плечи от страха, я заходила в озеро всё глубже и глубже. На глубине вода была тёмной, холодной, пахла тиной. Она обнимала меня, обволакивала холодом, сковывала тело.

Вода Мёртвого озера была густой и тягучей, она тянула меня всё глубже и глубже, манила на дно. Зайдя по пояс в воду, Улита развернула меня к себе и, вздымая руки к небу, начала читать заклинания. Она набирала полные пригоршни воды и поливала ею мою голову. Вода текла по волосам и лицу, в глазах у меня темнело от слабости.

Озеро затягивало меня глубже, и я, не в силах сопротивляться, покорно шла по мягкому илистому дну. Дышать было трудно, казалось, ещё чуть-чуть, и я потеряю сознание. Я вслушивалась в монотонную речь Улиты, и наконец мне удалось разобрать слова, которые она шептала над моей головой. Из маленькой, высохшей старухи ведьма превратилась в нечто огромное, чёрное, нависшее надо мной. Заклинание вдруг отчётливо зазвучало в моей голове: слова громкими ударами зазвенели в ушах:

– Жизнь за смерть,

Смерть за жизнь.

Кто был живым, тот мёртвым стал,

Силу мертвецу отдал.

Восстанет с озера мертвец,

Глаза раскроет, оживёт,

За мною следом

Он пойдёт.

Отдам дань озеру сейчас –

Пришёл живому смертный час.

Отдай мне силу, жизнь отдай,

В пучину тьмы скорей ступай…

Было слишком поздно.

Я всё поняла, но слишком поздно. Улита и вправду хотела убить меня – принести в жертву. Я наступила ногой на что-то холодное и гладкое. Взглянув вниз, я увидела, что дно под моими ногами усыпано человеческими костями. Я закричала от ужаса, и мой крик эхом разнёсся над поверхностью Мёртвого озера.

Демьян был прав, он предупреждал меня, он хотел помочь мне, уберечь от Улиты, но я не поверила ему. Более того – вместо того, чтобы остерегаться ведьмы, я слепо доверилась ей.

Вода сжимала мои внутренности, заливалась в нос и уши, когда я, вытягивая шею и хватая ртом воздух, хотела отступить назад, к берегу. Заметив это, Улита обхватила меня руками, удерживая на месте, а потом я почувствовала, как её длинные цепкие пальцы обхватили мою шею, перекрывая мне последний доступ к воздуху.

Я отчаянно сопротивлялась, но сил почти не было, вода тянула ко дну, а ведьма, глядя на меня дикими глазами, сдавливала мою шею всё крепче. Последнее, что я услышала, – это громкий лай Доброго и мужской голос. Потом в голове у меня помутилось, всё вокруг заволокло чёрным туманом, и я ушла под воду. Последнее, что я почувствовала, – вкус озёрной воды во рту, отдающий едкой горечью…

* * *

Я открыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух… Я дышу… Ощущение было таким новым, таким приятным и волнующим, что я снова и снова вдыхала прохладный воздух полной грудью. Вокруг меня было темно, пахло свежей хвоей и дымом костра, подо мной шелестела и немного кололась сухая трава. Привстав, я поняла, что силы постепенно возвращаются ко мне и голова больше не кружится от тяжёлого дурмана. Наверняка всё это время Улита нарочно опаивала меня своим зельем, чтобы лишить разума и воли.

«Где я? – в голове пронеслись последние ощущения: ледяная вода, пальцы старухи на шее, звонкий лай моего верного пса и громкие всплески воды вокруг. – Кто меня спас?»

Озёрник. Это мог быть только он…

– Демьян, – хрипло позвала я, и сразу же в глаза мне ударил яркий свет.

Мужчина приоткрыл густую еловую ветку, которая служила дверью в самодельном шалаше, и просунул внутрь голову. Тревога в его глазах сменилась улыбкой, когда он увидел, что я очнулась.

– Анфиса…. Ты столько часов провела в забытьи, что я уже думал, что ведьма высосала из тебя все жизненные силы.

Внезапно в шалаш забежал Добрый, бросился ко мне и стал лизать моё лицо и руки. Я засмеялась, пытаясь увернуться от пылких «поцелуев» пса, а потом крепко обняла его.

– Добрый! Мальчик мой! Как я скучала по тебе!

Демьян вернулся к костру и принёс мне глиняную чашку с дымящимся бульоном. Добрый улёгся у моих ног и тихо поскуливал от радости. Я взяла чашку из рук Демьяна и сглотнула слюну. Казалось, что я не ела лет сто.

– Ешь, тебе нужно восстанавливаться. Посмотри, на кого ты стала похожа: кожа да кости! Она что, морила тебя голодом?

Я кивнула, покраснев. «Какая же я наивная и доверчивая! Если бы Демьян не подоспел вовремя, я бы теперь лежала на дне озера», – от этих мыслей мурашки побежали по коже.

– Как тебе удалось спасти меня? – спросила я, с удовольствием отхлёбывая наваристый бульон. – Ты появился на берегу очень вовремя.

Демьян присел рядом со мной, убрал из моих спутанных волос травинки и притянул к себе Доброго.

– Это он привёл меня к тебе. Если бы не он… – мужчина резко замолчал, не желая озвучивать, что бы было со мной, если бы он в последний миг не пришёл мне на помощь.

– Спасибо вам. Спасибо вам обоим! – воскликнула я, вытирая слёзы, скатившиеся из глаз. – И прости… Мне очень стыдно. Я ведь не поверила тебе тогда. И напрасно.

– Это ты меня прости, Анфиса, – сказал Демьян, серьёзно и грустно посмотрев на меня.

Я вопросительно взглянула на него. Демьян насупился, сурово сдвинул брови.

– За что мне тебя прощать?

– Если бы я с самого начала рассказал тебе всю правду, ты бы поверила мне и послушалась бы меня.

Его голос звучал глухо. Где-то возле моего уха звенел комар, но я не обращала на него внимания, боясь нарушить искренность и интимность этого момента.

– Я боялся за тебя, боялся, что ведьма навредит тебе за эти знания. Ведь все, кто как-либо их коснулся, остались покоиться на дне Мёртвого озера, – Демьян обхватил голову руками. – И я тоже причастен ко всему этому мороку, который здесь творится, Анфиса… Ты возненавидишь меня, когда узнаешь обо всём, но тем лучше. Зато ты покинешь это место без сожаления.

Внутри меня нарастал ужас, он увеличивался в размерах, становился огромным, но ничего, кроме дрожащих губ, не выдавало его. Я положила руку Демьяну на плечо, давая ему понять, что выслушаю и приму всё, что он мне расскажет. Он помолчал несколько минут, а потом сказал:

– Улита – моя мать…

Я округлила глаза и прижала руку к груди. Но Демьян не видел этого: он смотрел в колючую стену шалаша и продолжал свой рассказ:

– Нас было у неё двое. Устин, сын медведя, и я, сын ворона. Мать всегда больше любила Устина. Он с раннего детства был дерзким, смелым, сильным, а я часто болел, рос худым, хилым, только потом окреп. Брат вырос и стал умелым охотником, я же был слишком добр, жалел зверей и не хотел убивать. Мне больше нравилось изучать лесные законы, думать о вечном, спрятавшись в тени деревьев. Мы оба с Устином хорошо знали лес, но Улита заранее решила, что будущий хозяин леса – Устин.

Когда с Устином из-за его вспыльчивости случилось несчастье, Улита не могла вынести своего материнского горя. Озеро образовалось на том месте, куда капнула её первая горькая слеза. На дне этого озера она похоронила Устина.

Я не мог выносить её страданий и попытался утешить, сказал, что она не одинока, ведь у неё есть я. В ответ на это Улита зло рассмеялась и сказала, что я никогда не заменю ей Устина, ведь я совсем не такой, как он, я никогда не смогу стать хозяином леса.

– Я не успокоюсь, пока не подниму твоего брата со дна Мёртвого озера. А пока он покоится там, ты будешь охранять его сон. Отныне ты будешь принадлежать Мёртвому озеру и время остановит для тебя свой ход…

Оставив меня здесь, Улита исчезла из этих мест на долгие годы.

Я стал Озёрником, нечистью, хозяином вод, чудищем, которого все боятся. Улита исчезла, но её проклятие повисло надо мной тяжким бременем. Как бы я не пытался уйти отсюда, я не мог этого сделать: озеро не отпускало меня. Я выстроил себе дом на берегу и смирился со своим одиночеством…

А потом Улита вернулась. Не одна, а с «гостьей». Молоденькой наивной девушке она обещала исполнить любое желание. Заходя в Мёртвое озеро в надежде получить идеальную красоту, бедняжка не догадывалась о том, что через несколько мгновений станет первой жертвой Улиты и навсегда останется на дне…

Год за годом ведьма приводила новых жертв – молодых мужчин и женщин. Она безжалостно отдавала их озеру, пытаясь оживить сына. Люди, теряющие своих близких, думали, что это Озёрник, водяное чудище, заманивает людей в лес, но это была Улита, моя мать…

Приводя очередного «гостя», Улита поначалу обездвиживала меня своим колдовством. А потом перестала это делать, решив, что я с ней заодно. Я ведь и вправду был с ней заодно: я бездействовал, никак не препятствовал ей губить всё новые и новые жизни. Моё существование превратилось в муку: я ненавидел себя за бездействие и в то же время мечтал скорее избавиться от заклятья ведьмы. Мёртвое озеро было моим домом, но одновременно оно было моей тюрьмой…

Когда Улита привела в лес тебя, я сразу понял, что ты не такая, как все: в твоих глазах я увидел силу. Это была особая сила – она похожа на благодатный огонь. Я тогда подумал, что, наверное, именно ты, отдав свою силу брату, лежащему на дне озера, подаришь мне долгожданное освобождение.

А потом я полюбил тебя. И понял, что не смогу допустить твоей гибели. Лучше я буду отбывать своё заключение вечно.

Ты должна жить, Анфиса. И ты будешь жить.

Демьян замолчал, а я пыталась осмыслить всё, что он мне рассказал. Он сын ведьмы. В моей голове это никак не укладывалось. Улита всегда говорила о нём с ненавистью или пренебрежением. Как такое возможно, что одного сына мать превозносит, а другого ни во что не ставит?

– Где же сейчас Улита? – спросила я хриплым от волнения голосом.

Демьян поднял голову и впервые за весь свой рассказ посмотрел мне в лицо.

– Я сын ворона, Анфиса. Возможно, я не такой сильный и ловкий, каким был мой брат, но и у меня есть силы, которые способны противостоять ведьме. Мои вороны унесли её далеко отсюда. У нас есть в запасе немного времени, тебе нужно восстановить силы.

– Но я же заходила в Мёртвое озеро. Улита говорила, что никто не выходит из него живым, что сама вода в нём смертельно опасна… – растерянно сказала я.

– Опасна лишь сама Улита, а Мёртвое озеро – нет. Оно и вправду обладает великими силами, порой оно коварно, как та, из чьих слёз оно появилось, но вода – особая субстанция, у неё не может быть хозяина.

Демьян поднёс ладонь к моему лицу и нежно погладил по щеке. Я почувствовала знакомый, такой родной запах мха и цветущей таволги. Сердце защемило от тоски.

– Завтра я выведу тебя из леса, Анфиса, – строго сказал он. – Обещай, что ты уйдёшь очень далеко. Так далеко, как только сможешь. Уйдёшь и забудешь обо всём, что с тобой тут произошло…

Я взяла Демьяна за руку, притянула его к себе и прошептала на ухо:

– Я уйду из этого леса только с тобой…

Взгляд мужчины наполнился тоской. Он поцеловал меня в макушку.

– Это невозможно, Анфиса. Я пробовал множество способов, но, пока жива ведьма, живёт и её заклятье.

– Неужели нет никакого способа обезвредить эту вредную старуху и снять с тебя её заклятие? – всхлипнула я, уткнувшись в плечо любимого. – Я не хочу потерять тебя, Демьян!

Мужчина опустил голову, задумался, а потом медленно произнёс:

– Вся сила ведьмы заключена в Первой слезе, которая упала на грудь мёртвого Устина. Капля превратилась в камень, который до сих пор лежит на дне озера. Если уничтожить Первую слезу, ведьма потеряет все свои силы.

– Тогда почему ты до сих пор не уничтожил её? – спросила я.

– Я пытался это сделать несметное количество раз, но на дно Мёртвого озера может опуститься далеко не каждый, а лишь тот, кого оно соизволит запустить в свой тёмный омут.

Я задумалась, Демьян заметил это, поэтому сразу предупредил меня:

– Я не позволю тебе рисковать своей жизнью ради меня. Вода озера коварна.

Демьян вышел, а я легла на травяную подстилку. Водя пальцами по колючим еловым «стенам» шалаша, я вдруг подумала, что моя жизнь в последнее время одно сплошное приключение. И, наверное, ведьма была права: во мне есть сила, о которой я даже не догадывалась раньше. И уж если она есть, то нужно её использовать. Когда Демьян вернулся в шалаш с ароматным чаем из зверобоя и шиповника, я уже всё для себя решила.

Ночью, когда мой возлюбленный крепко спал, я поцеловала его, бесшумно вылезла из шалаша, позвала Доброго и отправилась к Мёртвому озеру…

Глава 5

Мёртвое озеро

Мне было страшно. Я вновь стояла у воды, затаив дыхание. Ночь была светлой: полная луна, яркая, как фонарь, озаряла всё вокруг бледно-жёлтым светом. Я дрожала, думая о брате Демьяна, лежащем на дне озера. Я дрожала, думая обо всех утопленниках, которые оказались на дне по вине ведьмы Улиты.

Хватит ли мне духу войти в эту холодную «могилу»? Смогу ли я приблизиться к Устину, осмелюсь ли дотронуться до его мёртвого тела в поисках заветного камня? Найду ли я его среди тех, кто лежит на дне? Множество сомнений делало меня слабой и уязвимой. Сомнения всегда съедают силы. Перед глазами возникло лицо Демьяна – мужественное, красивое, родное. Я должна это сделать ради него.

Я хорошо плавала, но вид тёмной воды, скрывающей под своей толщей множество смертей, пугал, отталкивал и заставлял дрожать ещё сильнее. Вдруг я не выплыву назад? Вдруг утону в этом зловещем омуте? Я обхватила себя руками, крепко сжала, пытаясь унять дрожь. Вдруг вспомнилось, как мама в детстве учила меня плавать. Она говорила: «Не бойся воды, Анфиса. Ко дну идут лишь те, чьё сердце стало тяжёлым от груза плохих мыслей, а руки отяжелели от плохих дел». Я всегда верила в то, что не утону, потому что не замышляю и не делаю ничего дурного.

– Мамочка, что же сейчас со мной будет? – прошептала я и медленно вошла в воду.

Добрый жалобно и нетерпеливо поскуливал на берегу, но я приказала ему сидеть и ждать, и он не смел меня ослушаться.

Вода была очень холодной, мои мышцы сразу же напряглись, дыхание перехватило, но я шла и шла вперёд, всё глубже и глубже. Я не знала, впустит ли меня Мёртвое озеро, позволит ли заплыть в свой омут. Я не знала, смогу ли я нырнуть так глубоко, чтобы попытаться найти на дне Устина и Первую слезу. Но я знала одно – если я не попробую, я не смогу потом спокойно жить. Да и что это будет за жизнь, если я никогда больше не увижу Демьяна?

– Дай мне шанс, – сказала я, обращаясь к воде, гладя её поверхность руками, – дай мне шанс забрать Первую слезу и очистить тебя от скверны, которую ты хранишь.

Зайдя на глубину, я раскинула руки по воде и поплыла. Вода казалась густой, плыть было тяжело, и я то и дело останавливалась, чтобы перевести дыхание.

– Я верю в то, что природа наполнена добротой. А то злое, что в ней есть – дело рук человека. Мёртвое озеро, дай мне шанс освободить тебя от этой злобы! – закричала я, и крик мой разнёсся по округе.

Набрав полные лёгкие воздуха, я нырнула. Лунный свет проникал под воду, я плыла вниз, но всё никак не могла нащупать дно. Почувствовав, что воздух в лёгких заканчивается, я замешкалась на пару мгновений, а потом развернулась, чтобы скорее вернуться на поверхность. Но тут кто-то схватил меня за ногу…

Я дёрнулась изо всех сил, но хватка была крепкой. Я посмотрела вниз: белая рука крепко держала меня за щиколотку, а пустой взгляд мертвеца смотрел сквозь меня. От страха я выпустила остатки воздуха – два драгоценных пузырька, наполненных кислородом поднялись к поверхности озера, а мой рот наполнился водой. Когда вода проникла в лёгкие, я подумала, что умираю. Но это было не так. Я перестала дышать, но не умерла. Душу наполнило ликование – я не умерла! Моё сердце стало биться очень медленно, но оно всё ещё билось.

Я изо всей силы дёргала ногой, чтобы освободиться от цепкой хватки утопленника, но он затягивал меня вниз – всё глубже и глубже, в тёмную пучину Мёртвого озера. Когда мои ноги наконец коснулись дна, зрелище, которое предстало перед моими глазами, заставило меня открыть рот в беззвучном крике: на дне были утопленники, очень много…

Они сидели на дне, поджав под себя ноги и от малейшего колебания воды их бледные, распухшие от воды тела раскачивались из стороны в сторону. Застывшие, остекленевшие взгляды были направлены вверх – туда, где сквозь толщу тёмной воды едва-едва проглядывал бледный свет луны.

Мне никогда в жизни не было так страшно. Страх сковал меня, обездвижил. Какое-то время я стояла неподвижно, ощущая, как холод воды заполняет меня изнутри. А потом я вдруг почувствовала резкую боль в груди – сердце ёкнуло и его удары стали ещё более редкими.

И тут я поняла… Мёртвое озеро не губит меня, оно даёт шанс отыскать на дне Первую слезу Улиты. Но времени у меня очень мало, и если я не успею, то наверняка останусь на дне вместе с другими утопленниками. Это открытие поразило меня, пронзило моё тело насквозь, словно сквозь него прошёл электрический разряд. Я встрепенулась и, не мешкая больше ни секунды, подошла к первому утопленнику.

Это была девушка: синюшно-белая кожа мягко светилась в темноте, рыжие волосы колыхались за спиной длинным, волнистым шлейфом. Она была красива, но пустой взгляд её мёртвых глаз пугал. Превозмогая страх и отвращение, я осмотрела дно возле её ног и, ничего не найдя, двинулась дальше.

Следующего утопленника, бородатого мужчину, мне предстояло осмотреть. Вдруг это Устин? Я наклонилась к нему, но, взглянув в стеклянные, пустые глаза мертвеца, резко отшатнулась и зажмурилась. Демьян говорил, что Первая слеза Улиты капнула Устину на грудь. С зажмуренными глазами я протянула руку к груди утопленника и тщательно ощупала её. Не найдя камня, я с облегчением опустилась на землю и ощупала руками дно вокруг.

Так, шаг за шагом, я продвигалась от одного утопленника к другому, одновременно проверяя руками дно. Сердце всё реже стучало, и я чувствовала, что времени у меня остаётся меньше и меньше. Камня нигде не было. Когда я обошла всех утопленников, меня накрыла волна горького разочарования. Из глаз выкатились слёзы и сразу же смешались с озёрной водой. У меня не получилось, я не нашла камень…

Мою грудь внезапно наполнила такая сильная боль, что я поняла – это конец…. Прижав руки к груди, я упала на колени и тут почувствовала под собой что-то мягкое и податливое. Убрав руками тонкий слой ила, я увидела человеческую руку. Я начала копать, стараясь шевелить руками как можно быстрее.

Это был очередной мертвец – молодой мужчина. Он внезапно открыл глаза и крепко схватил меня за руку. Это был он – тот, кто тянул меня на дно. Взгляд его был таким же пустым и безжизненным, как у других утопленников, но на лице его застыла гримаса отчаяния. Я дрожала от страха, пытаясь высвободить руку, которую он крепко держал, и мне показалось, что он делает это специально, чтобы оставить меня на дне озера навсегда.

Но мужчина внезапно распахнул свой плащ, и я зажмурилась от слепящего света – в широкой груди мертвеца сиял камень в форме аккуратной капли. Это был Устин, сын Улиты, чью смерть ведьма так и не смогла принять.

Мертвец неожиданно выпустил мою руку из своей холодной, скользкой на ощупь ладони, прикоснулся к камню, а потом вонзил длинные ногти в мягкую, распухшую от воды, кожу и вырвал Первую слезу из своей груди. Лицо его исказила страшная гримаса, будто он и вправду почувствовал боль, пронзившую его насквозь. Обратив на меня застывший взгляд, Устин протянул мне камень вместе с обрывками своей гнилой плоти. Я протянула руку, и он вложил его в мою ладонь. Первая слеза переливалась в лунном свете, искрилась в моей ладони.

Погибший сын так устал от попыток своей матери оживить его, что добровольно отдал то, что может её остановить. Я кивнула мужчине, зажала камень в кулак, подняла голову кверху и оттолкнулась ногами от мягкого илистого дна.

«Ко дну идут лишь те, чьё сердце стало тяжёлым от груза плохих мыслей, а руки отяжелели от плохих дел», – мудрые слова моей мамы звучали в голове.

В груди всё горело, сил плыть уже не осталось, руки и ноги отказывались шевелиться, но вода каким-то чудом сама выносила меня к поверхности. Вынырнув, я стала жадно хватать ртом воздух. А отдышавшись, закричала от переизбытка эмоций – так громко, как только смогла.

– Аааа! Аааа! – мой победный вопль зазвенел по всей округе, испугал спящих птиц и животных, разбудил лес раньше времени.

Добрый залаял с берега, а потом я услышала громкие всплески: это Демьян бежал по воде ко мне навстречу.

– Анфиса! Анфиса! Живая? – Демьян задыхался от волнения. – Да ты же вся синяя…

Он подплыл ко мне, сжал в крепких объятиях, поцеловал в холодные мокрые губы, а потом помог мне выплыть на берег. Я не чувствовала ни рук, ни ног от холода, кожа моя сморщилась и посинела от воды.

– Если бы не отчаянно бьющееся в груди сердце, я бы счёл тебя за утопленницу, – сказал Демьян, растирая мои руки и ноги и укрывая мои плечи своей меховой накидкой. – Зачем ты полезла в воду? Я же предупредил тебя, что это опасно!

Поначалу я не могла говорить: от всего пережитого у меня будто отнялся язык. Демьян суетился возле меня, согревая теплом своего тела, и мне была приятна его забота.

– У меня получилось, Демьян, – наконец, прошептала я, разжимая кулак и показывая любимому сверкающий камень, который отдал мне Устин, – у меня получилось, само озеро мне помогло.

Теперь пришла очередь Демьяна потерять дар речи. Он с осторожностью взял Первую слезу, покрутил её в руках, а потом снова положил камень на мою ладонь.

– Поверить не могу, что ты это сделала… – сказал он тихо и прислонил свою голову к моей.

Мы сидели так довольно долго, Добрый лежал у моих ног. Всё вокруг было спокойно и тихо. Я предчувствовала, что эта блаженная тишина должна закончиться чем-то громким и оглушительным. И вот, в один миг блаженное ощущение близкого счастья разбилось вдребезги – из-за деревьев на берег вышла Улита. Огромная фигура ведьмы в чёрных одеждах неподвижно замерла на берегу.

Добрый злобно зарычал и хотел было кинуться на старуху, но я резко осадила его, жестом приказав сесть у моих ног. Пёс нехотя опустился на землю, продолжая угрожающе скалиться в сторону ведьмы. Мы с Демьяном замерли на месте. Демьян держал меня за руку, и я чувствовала силу, которая исходила от его руки. Нет, он вовсе не был слабаком. Доброта и слабость – это разные вещи. Стоя рядом с ним, я больше не испытывала страха, несмотря на то что взгляд ведьмы, устремлённый на нас, горел яростным огнём.

– Сговорились, паршивцы! – голос Улиты внезапно стал очень низким, он прогудел над озером.

Ведьма уставилась на сына с таким видом, словно хотела испепелить его взглядом. У Демьяна потемнело лицо, глаза стали иссиня-чёрными, нос удлинился, стал похожим на клюв.

– Сын ворона! Да какой из тебя хозяин леса? – снова пробасила Улита, и губы её искривились в злой усмешке. – Ты, Демьян, как был сопляком, так и остался им. В тот момент, когда у меня уже почти получилось поднять Устина со дна, ты решил поиграться в любовь – пожалел незнакомую, пришлую девку… Родную мать бы лучше пожалел, дурак!

Я видела, как на шее Демьяна от ярости вздулись вены, его лицо исказила страшная гримаса. В небе над нами кружили вороны и громко каркали, предупреждая своего собрата о смертельной опасности. Я не выпускала руки Демьяна, мне казалось, что, если я отпущу его руку, случится что-то страшное.

– Возможно, ты и родная мне по крови, но матерью ты мне никогда не была! – сквозь зубы произнёс Демьян. – Ты не умеешь любить, Улита!

Ведьма сначала горько усмехнулась в ответ на его слова, а потом запрокинула голову и рассмеялась резким, неприятным смехом.

– Ты ничего не смыслишь в любви! – гаркнула в ответ старуха, и всё вокруг задрожало от сильного ветра, поднявшегося от её голоса. – Я всю жизнь посвятила любви к своему сыну. Я всё делала ради любви к нему. И даже сейчас, когда против меня встал ты, второй мой сын, я не отступлю.

Озеро заволновалось – воды его вздымались высокими волнами от ветра и с силой обрушивались на берег, обдавая нас с Демьяном холодными брызгами.

– Лучше покорись, отдай мне девку. Иначе погублю обоих, – закричала Улита, и звук её голоса оглушил меня.

Вокруг поднималась настоящая буря: ветер бушевал, хлестал нас, словно тысяча плетей. Я прижалась к Демьяну, который защищал меня от стихии, словно стена. Он сжал зубы, напрягся, и в его лице я вдруг увидела маленького мальчика – худого, бледного и несчастного от того, что его не любит самый родной человек – его мать. Это видение было мимолётным, секундным, в следующий миг Демьян сильнее нахмурил брови и покачал головой.

– Ты не получишь Анфису, – закричал он.

– Паршивец! Лучше бы это ты тогда погиб, а не Устин… – прошипела в ответ Улита.

Её злые слова обрушились на плечи сына огромной тяжестью, которую усилили крупные капли начавшегося дождя. Улита стала шептать на свои ладони заклинания, я видела, что от рук её летят искры, и, несмотря на потоки воды, льющиеся с неба, в скрюченных пальцах ведьмы вскоре появился огромный огненный шар. Я поняла, что медлить больше нельзя, вскочила на один из камней и подняла над головой Первую слезу. Окрестности озарил сияющий блеск, исходящий от камня.

Увидев камень, Улита замерла на месте; горящий шар уменьшился в размерах и вскоре потух. Она не могла оторвать взгляда от Первой слезы, и я видела, как с её лица медленно сползает краска. Ветер и дождь стихли разом, воздух наполнился тишиной. Казалось, берег накрыли стеклянным куполом, потому что вокруг исчезли все звуки.

– Хватит отравлять всё вокруг своей ненавистью и своим горем, Улита!

Голос мой прозвучал на удивление громко и властно, видимо, озёрная вода наполнила моё тело той силой, которую высосала прежде Улита. Вода и вправду оказалась справедлива. Я чувствовала, как вместе с телом крепнет и мой дух.

Я стояла на камне в белом платье до пят, мои длинные волосы лежали на плечах спутанными прядями, глаза горели праведным огнём, а над головой кружили вороны. В этот момент я чувствовала себя настоящей ведьмой – сильной и могущественной, это ощущение наполняло меня изнутри и вырывалось наружу. Улита неподвижно стояла передо мной, огненный шар в её руках потух и от обожжённых пальцев поднимался вверх чёрный дым.

– Хватит! – снова властно сказала я. – Один твой сын не может упокоиться и страдает на дне Мёртвого озера, а жизнь другого сына ты превратила в вечное заключение… Ты погубила десятки жизней. Ради чего? Ради себя, Улита. Устину эти жертвы были вовсе не нужны. Ты всё делала ради себя.

Старуха рухнула на колени и взмолилась, глядя на меня глазами, полными слёз:

– Отдай мне камень, девка, не глупи. Я сделаю всё, что ты захочешь. Хочешь, я отпущу вас с Демьяном? Вы сможете уйти отсюда вместе, вы ведь об этом мечтали?

– Не слушай ее, Анфиса, – сказал мне Демьян.

Я взглянула на Улиту и покачала головой.

– Устин сам отдал мне Первую слезу. Он вырвал её из своей груди голыми руками, – сказала я с горечью в голосе, – он сам захотел остановить тебя, Улита.

– Ты… Ты видела моего сына? – голос ведьмы дрогнул.

Я кивнула.

– Он устал, Улита. Ты и его заточила в тюрьму, только его заточение ещё более ужасное, чем заточение Демьяна, – тихо сказала я.

Ведьма рухнула на колени, опустила голову и замерла так на время, прижав обугленные пальцы к губам. Казалось, она только сейчас поняла, что натворила со своими собственными детьми.

– Кидай камень, Анфиса, не медли, – вдруг сказал Демьян, но я ждала, мне хотелось, чтобы Улита как можно острее прочувствовала свою вину, мне хотелось, чтобы её сердце раскололось от боли и разочарования.

Но когда ведьма подняла на меня своё лицо, то в её взгляде вместо боли читалась лишь ненависть.

– Не доросла ты ещё, паршивка, чтобы тягаться с ведьмой Улитой! – злобно пробубнила она. – Думаешь, я поверю твоему вранью? Как бы не так!

Подняв руку, она замахнулась в мою сторону кулаком. Но тут Добрый соскочил со своего места, одним огромным прыжком преодолел расстояние, отделяющее его от ведьмы, и вцепился ей в руку. Старуха взвыла от боли, вцепилась в пса второй рукой, что-то пробубнила сквозь зубы, и Добрый сразу же обмяк и повалился замертво на землю. Из пасти пса потекла густая тёмно-алая кровь.

Я задержала дыхание, сжала зубы так сильно, что челюсть хрустнула, а потом размахнулась и бросила Первую слезу. Сияющая голубая капля ударилась о камни и разбилась на тысячи прозрачных осколков.

На минуту, показавшуюся мне вечностью, над Мёртвым озером повисла тишина. Она тяжёлым покрывалом ложилась на плечи, клонила нас с Демьяном к земле. Улита сидела на прежнем месте, опустив руки по швам, склонив голову на бок. Её лицо побледнело, и на нём застыло безразличие.

Я почувствовала, что задыхаюсь: воздух стал слишком влажным, превратился в кисель, его было неприятно и тяжело вдыхать. А потом вода в озере вдруг вспенилась, забурлила, словно кипяток, поднялась высоко вверх и разверзлась, обнажив илистое дно. Вокруг повисли мелкие и крупные капли воды, а по образовавшемуся «коридору» на поверхность медленно выходили утопленники, едва передвигая свои распухшие от озёрной воды ноги.

Вид мертвецов внушал ужас: зелёная гниющая кожа, покрытая волдырями и струпьями, выпученные пустые глаза, распухшие чёрные губы. Вода текла по их лицам и обрывкам ткани, которые раньше были одеждой. Я попятилась от страха, прижалась к Демьяну.

– Не бойся, Анфиса, это всего лишь загубленные души, они не представляют опасности.

Мертвецы приближались к нам, но едва ступая на берег, они бледнели и таяли в первых лучах рассвета, становились туманной дымкой, которая поднималась вверх над озером. И чем больше их выходило из воды, тем гуще становился туман.

Улита безразлично смотрела вдаль. Она на глазах скрючивалась, сохла, оседала к самой земле. Но когда она увидела последнего утопленника, вышедшего из озера, губы её задрожали, искривились, а из глаз выкатились слёзы. Это был её Устин, и ведьма пролила последние слёзы по нему.

Устин, на груди которого зияла огромная рана, подошёл к матери, взял её за высохшую руку и повёл к лесу. Когда яркий луч восходящего солнца озарил их спины, Улита и Устин растаяли в воздухе, превратившись в густой туман.

* * *

Не веря, что всё закончилось, я прижалась к Демьяну, уткнулась лицом в его грудь и заплакала, освобождая себя от всех эмоций, которые переполняли меня все последние часы. Демьян гладил меня по волосам, баюкал ласковым голосом и сам дрожал от волнения всем телом.

Мы вместе подошли к Доброму, лежащему на земле. Я наклонилась к его лохматой морде, прижалась мокрой от слёз щекой к жёсткой шерсти и прошептала:

– Я никогда тебя не забуду! Спасибо тебе за всё, мой Добрый, мой верный друг!

Похоронив Доброго, мы с Демьяном вернулись на берег и ещё долго стояли у Мёртвого озера, крепко обнявшись. У меня на душе было пусто, но удивительно спокойно. Я не знала, что будет с нами дальше, но была уверена в том, что теперь всё будет хорошо.

Сказка заканчивается тогда, когда добро побеждает зло. Но жизнь – нет. Жизнь на этом только начинается…

Эпилог

Мы с Демьяном остались жить в его домике у озера. Он по-прежнему был Озёрником, а я стала называть себя его Озёрницей. Заклятье ведьмы спало, и Демьян стал обычным человеком.

Спустя девять месяцев у нас родился сын – крепкий, здоровый малыш, которого мы назвали Демид.

Я долго горевала по своему верному погибшему псу, а потом нашла в лесу волчонка. Его волчица-мать погибла, и я пожалела его, взяла домой и воспитала как собаку. Сейчас у меня есть свой ручной верный волк по кличке Добрый.

Я очень счастлива. Я встречаю с благодарностью каждый рассвет и с лёгкой грустью провожаю закаты. Я очень редко вспоминаю ведьму Улиту, и всё же…

Каждый раз, когда над озером встаёт туман, мне кажется, что я вижу в его густых клочьях скрюченную фигуру старухи с растрёпанными седыми волосами. Она несколько мгновений смотрит на меня, а потом уходит прочь. Добрый чует её и ещё долго рычит в туманную дымку.

Но я не боюсь.

Я знаю, что Улита не вернётся. Потому что Мёртвого озера больше нет. Мы с Демьяном давно переименовали его – теперь это Озеро Жизни.

Озеро нашей жизни.

Content

Екатерина Шитова
Лесные ведуньи

Баба Яга

Глава 1 Брошенный младенец

Глава 2 Встреча с бабой Ягой

Глава 3 Любовь Июлии

Глава 4 Мать и дочь

Глава 5 Свадьба

Глава 6 Сын

Глава 7 Материнское проклятие

Глава 8 Разлука

Глава 9 Примирение

Глава 10 Захария

Эпилог

Веста, дочь медведя

Глава 1 Любаша

Глава 2 Ярополк

Глава 3 Марфа

Глава 4 Елисей

Глава 5 Веста

Глава 6 Захар

Глава 7 Оро

Эпилог

Мертвое озеро

Глава 1 Встреча

Глава 2 Обряд

Глава 3 Озёрник

Глава 4 Ведьма

Глава 5 Мёртвое озеро

Эпилог