А. Костенко

Операция «Смоленский капкан» или пропавший обоз НКВД

Часть первая. Операция «Смоленский капкан» или пропавший обоз НКВД

Смоленская область, июнь 1941

Почтальонша тётя Шура уже который час скучала у окна, лениво отгоняя мух, когда её внимание внезапно привлёк шум на улице. Вытянув шею и прильнув к пыльному стеклу, она увидела участкового, который, несмотря на свой преклонный возраст, стремглав пронёсся по грязной улице, придерживая на ходу фуражку и распугивая зазевавшихся кур и неповоротливых уток, влетел в здание почты и, задыхаясь на бегу, прямо с порога зашептал:

— Шура, связь с городом, быстро, — не дожидаясь, пока сотрудница наконец сообразит, что от неё требуется, схватил трубку и сам крутанул ручку аппарата:

— Коммутатор? Девушка, срочно дайте Смоленск, дежурного НКВД.

— Говорит лейтенант Иванюта, участковый из деревни Богданово Колодези, — прокашлявшись, и громко, пытаясь перекричать сильный треск в телефонной трубке, продолжил, — тут у нас вот какое дело. Вчерась двое мальцов плот соорудили, поплыли по реке, да перевернулись. В общем, утопли. Ребята, что постарше, сегодня ныряли всё утро…

— Тела обнаружили? — едва расслышал Иванюта сквозь помехи на линии голос дежурного по городу.

— А? Не, мальцов не нашли пока. А наткнулись сперва на три сундука больших. На дне. Прямо под обрывом, видать, берег сильно подмыло. А в сундуках посуда серебряная царская и разные цацки золотые, каменья разноцветные, жемчуга. А рядом, метрах в десяти, нашли ещё два железных ящика, размером поболее. Тяжёлые. Еле на берег выволокли. Я дал команду в сельсовет всё свезти.

— Правильно. Распорядитесь выставить охрану и никого не подпускайте к ценностям.

— Дак я по этому поводу и звоню. Кого я часовым поставлю? У меня же в деревне, почитай, одни бабы остались. Разве их окаянных можно к таким побрякушкам подпускать? С их языками-то? Дак я и прошу: пришлите кого-нибудь, а то как бы чего ни вышло.

— Вас понял. Сигнал принят. Сегодня вечером из НКВД Смоленска к вам прибудет лейтенант Козлов с бойцами. Вместе с ними опишете ценности и передадите их в полном объёме нашим сотрудникам для доставки в Смоленский банк. Обязательно возьмите с них расписку в получении ценностей. Всё поняли? Ждите.

Смоленская область, июль 1999

Под верхним слоем рыхлой почвы пошла глина, спрессованная временем почти до каменного состояния. Лопата уже не срезала, а с трудом ковыряла грунт.

— Наташка, брось это дело, темнеет уже. Ничего там нет. Слишком глубоко берёшь, — стоял на своём Мишка.

— А я говорю — есть, миноискатель пищит, как потерпевший, — я встала с колен и бросила сапёрную лопатку под ноги:

— Всё, перекур, — и, откинув со лба мокрую прядь, вытащила сигареты.

— Упрямая ты, — в сердцах пробормотал Мишка, — видишь же, что грунт последние лет сто не тревожили.

— Не знаю, посмотрим, — я щелчком отправила недокуренную сигарету в ближайшие заросли малины и снова взялась за лопату.

Глина закончилась, пошёл чистый песок, лопата наконец царапнула что-то железное. На поверхности грунта сразу появились характерные рыжие следы ржавчины. Я выразительно посмотрела на Мишку и стала осторожно углубляться в почву, теперь торопиться было нельзя. Очистив довольно большой металлический предмет со всех сторон, подковырнула лопатой и, поддев как рычагом, не без труда вывернула железяку на поверхность.

— Хм, похоже на щиток от «Максимки», — Мишка задумчиво почесал двухдневную щетину.

— Ага, сейчас посмотрим, — пробормотала я, поставив рыжую от окислов металлическую пластину на попа, пару раз плашмя ударила лопатой. Комья песка и лохмотья ржавчины осыпались, обнажая чёрную поверхность со следами светло-зелёной краски.

— Ты смотри, и правда — пулемётный щиток, — удивилась я и снова включила миноискатель. Но не успела сделать и шага, как он снова пронзительно запищал. На этот раз Мишка проворно схватил лопату.

Не прошло и пяти минут, как он извлёк на поверхность довольно увесистый золотистого цвета брусок с чётким клеймом Госбанка СССР. Мишка слегка потёр перчаткой чуть ниже, и тут же на поверхности выступили цифры 1000 и 99.9.

Можете себе представить, с каким усердием мы снова взялись за дело.

Однако, похоже, наше везение на этом закончилось. Мы тщательно проверили всю местность в радиусе пятисот метров, но, кроме трёх стреляных гильз от нагана, больше ничего не нашли.

— Всё. На сегодня хватит. Сейчас темнеет быстро, а нам ещё выбираться. До машины топать километров пять. Не меньше, — взмолился Мишка.

— Жаль, навигатор «сел». Ладно, забиваем место в компьютер и завтра с утречка продолжим, — я с явным сожалением выключила чудо американской поисковой техники.

Сложив инструмент и находки в рюкзаки, мы двинулись в обратный путь. Конечно, по-своему Мишка был абсолютно прав. Поскольку передвигаться в кромешной темноте, да ещё по малознакомой лесистой местности, — занятие отнюдь не из приятных. Однако, учитывая значимость находки, которая уже не косвенно, а напрямую указывала на то, что мы идём точно по следам пропавшего обоза, можно было плюнуть на все условности и переночевать прямо на месте в лесу.

— Опаньки! — воскликнула я и резко затормозила. Мишка от неожиданности налетел сзади, незамысловато чертыхнулся и, тоже остановившись, вопросительно воззрился на меня.

Я взглядом указала в сторону заросшей молодой сосновой порослью просеки, которая по прямой пересекала лес и упиралась в поле, где мы оставили свою машину. Вот там-то, рядом с ней, и наблюдалось неизвестное нам транспортное средство. В такой глуши это было малоприятной неожиданностью. Я быстро расстегнула наплечную кобуру и поставила пистолет на боевой взвод. Мишка понимающе кивнул и, резко шагнув в сторону, бесшумно растворился в зарослях папоротника.

Чем ближе я подходила к нашей машине, тем больше неприятных ручейков пота сбегало по моей спине. За нашим «Лендровером» пристроился, сверкая на солнце, огромный «Хаммер» чёрного цвета со смоленскими регистрационными номерами. Рядом с ним парочка ребятишек нехилого вида откровенно пялилась на меня, нагло ухмыляясь.

Приблизившись и нацепив на лицо глупую улыбку, я как можно дружелюбнее прощебетала:

— Здравствуйте, мальчики, — и махнула перед мордоворотами удостоверением, естественно, не раскрывая его. — Третий канал. «Губернские новости», отдел криминала. Собираем материал о «чёрных копателях», по заданию главного редактора, — затараторила я.

— Слушай сюда, матрёшка, — невежливо прервал меня один из них. — «Аську» давай сюда, — и выразительно посмотрел на металлодетектор, который я несла на плече.

— Пожалуйста, — не убирая с лица идиотскую улыбку, я протянула ему прибор. — Только учтите, имущество казённое.

— Засохни, — подал голос второй. — Где остальные?

— Кто? — продолжала я разыгрывать недалёкую телевизионную диву.

— Ты что, одна тут по лесам шастаешь?

— Да нет, что вы! Там ещё наш телеоператор Мишка и Петрович, ну, местный участковый. — махнула я рукой в сторону леса, — отстали они, сейчас подойдут.

Услышав про оператора, а тем паче, как я догадалась по их сразу насторожившимся лицам, о сопровождавшем нас сотруднике милиции, мордовороты переглянулись и, мгновенно потеряв ко мне весь интерес, сосредоточенно уставились в сторону леса. Я же, ловко подпрыгнув, уселась попой на нагретый солнцем капот нашего «Лендровера», сложила ручки на коленях и, беспечно покачивая ногой, принялась рассматривать одного из незнакомцев, по привычке составляя его словесный портрет. Так, рост примерно метр восемьдесят, крупного телосложения, волосы тёмно-русые, короткие, зачёсанные назад, лицо овальное с ярко выраженной, как говорят, «тяжёлой» нижней челюстью. Нос широкий, крупный, со старыми следами перелома носовой перегородки, глаза карие, глубоко посаженные, брови тёмные густые…

— Наташка! Ты где? — наконец услышала я, доносившийся из леса Мишкин голос. — Aу!

— Да здесь я, выходите быстрее, тут какие-то мужики. Мне страшно! — взвизгнула я и, нагло провоцируя карауливших меня верзил, резко соскочила с капота.

Мордовороты, как по команде, развернулись на сто восемьдесят градусов и пребольно схватили меня за руки. Я усмехнулась про себя. Сейчас такую «святую» наивность уже не встретишь в Первопрестольной. Здесь же, похоже, — край непуганых идиотов. Я слегка присела, сильно оттолкнулась ногами и, сделав сальто, без труда выскользнула из их рук, в мгновение ока, оказавшись позади неприятеля. Остальное было делом техники. Едва уловимый тычок согнутыми большим пальцами обеих рук в область шеи (строго в соответствии с методическими указаниями для диверсантов НКВД), и мордовороты тут же тяжело осели на траву, закатив глаза.

— Ну что, сама справилась? — подоспевший, как всегда, вовремя, Мишка, обиженно засопел.

— Они в твоём полном распоряжении, — великодушно махнула я рукой и, удобно устроившись на широченном бампере теперь уже трофейного «Хаммера», стала наблюдать за Мишкиными манипуляциями. Ему хватило минуты, чтобы обыскать неподвижные тела и освободить их от разного рода серьёзных взрослых игрушек. Улов получился весомым. Пара пистолетов «Макарова», одна «Беретта», по ножичку «выкидушке» на брата и два удостоверения сотрудников местного частного охранного предприятия.

Метод экстренного допроса, или как говорят у нас в конторе — «потрошения», признанным и виртуозным мастером которого, несомненно, был мой напарник, принёс ещё более интересный результат. Ну, как говорится, «на ловца и зверь бежит»…

Москва, Лубянка, июль 1999

…Генерал-лейтенант Тарасов, одетый по обыкновению своему в лёгкий льняной костюм светло-кремового оттенка, сидел за огромным письменным столом, зелёное сукно которого, вне всяких сомнений, ещё помнило грозного наркома госбезопасности. Имя его, впрочем, всуе не принято было поминать в этих стенах. По привычке покусывая дужку очков в тонкой золотой оправе, генерал задумчиво смотрел на килограммовый слиток банковского золота, который приволокла из Смоленских лесов Ростова.

С одной стороны, находка этого предмета сильно осложняла дело, ибо рассматривать её как случайную — значило откровенно закрывать глаза на вполне очевидные факты. С другой стороны, даже без заключения экспертов, которое, кстати, готовое лежало на столе, было ясно как день, что это — то самое золото. А сиё обстоятельство, в свою очередь, как нельзя лучше работало на официальную версию, как говорится, «било в самую десятку». Ростова, конечно, — молодец. Хватка у неё бульдожья. Вся в отца. Вцепится — не отпустит. Это же надо — раскопать в бездонном архиве ГУВД Москвы дохленькое дело об убийстве профессорши почти тридцатилетней давности, провести параллели и что самое главное — сделать правильные выводы. Такое, вне всяких сомнений, даже не каждому «оперу» со стажем по плечу. Конечно, милицейские эксперты — тоже молодцы, тут ничего не скажешь. Умели всё-таки в советское время работать, — вздохнул генерал, — догадались взять пробы и провести экспертизу золотого слитка с письменного стола в кабинете мужа убиенной. И не просто взять, а сделать сравнительный анализ, показавший: на месте убийства обнаружен слиток золота чистейшей 99.9 пробы, по заключению химической экспертизы, из того самого груза, след которого теряется аж в 1941 году. Правда, тогда, в далёком семьдесят четвёртом, дело по какой-то причине так до конца и не довели. И после долгих мытарств по разным кабинетам оно в итоге оказалось надёжно заперто в архиве. Как Ростовой удалось за столь короткий срок построить вполне реальную версию да в придачу в таком огромном лесном массиве, как Смоленский, разыскать ещё один золотой слиток, идентичный зафиксированному в мае 1974 года на месте убийства женщины в доме на Котельнической набережной? Лично для генерала это оставалось загадкой. А вот для Ростовой, похоже, такой фарт вполне в порядке вещей. Вон, сидит себе напротив и как ни в чём ни бывало кокетничает с Михаилом Суходольским, всё-то ей нипочём.

— Товарищи офицеры, попрошу внимания, — генерал кашлянул в кулак. — Ростова, докладывайте.

— 23 мая 1974 года в квартире на Котельнической набережной был обнаружен труп гражданки Блюмкиной Елены Владимировны, в девичестве Веретенниковой, 1923 года рождения. Красивая женщина, супруга известного хирурга, была убита тупым округлым предметом. Удар страшной силы был нанесён в правую височную область головы. Там же, в квартире, был обнаружен труп пресс-атташе посольства ФРГ в Москве, некоего Карла Вассермана, естественно, гражданина Германии. Из квартиры ничего не пропало. Но это со слов соседей. Кстати, потом супруг и сын убиенной тоже подтвердили этот факт.

— Почему «потом»? И кто у нас муж и сын? — перебил меня генерал.

— Супруг Веретенниковой — профессор медицины Блюмкин, светило советской науки, обладатель всевозможных степеней и званий. Сын — 29 лет, по образованию историк. На момент убийства оба были в служебных командировках и в Москве отсутствовали. Алиби у обоих просто железобетонное. Так вот. Сыскари встали было в стойку, когда обнаружили в кабинете профессора большой слиток жёлтого металла. А уж когда получили результаты экспертизы, которая показала, что слиток этот из золота, причём высочайшей пробы, да ещё и весом в целый килограмм, сами понимаете, такое началось… Учитывая тот факт, что отсутствующий по причине участия в международном научном симпозиуме в Швеции супруг убитой был всё-таки хирург, а не дантист, а также немалый вес слитка, суета вокруг убийства поднялась большая. Кстати, откуда в квартире взялся слиток золота, никто из домочадцев так и не смог объяснить. Интерес к этому делу подогревался ещё и тем, что муж убиенной, как я уже говорила, был крупным учёным, лауреатом Государственной премии и дважды Героем Социалистического труда и вдобавок член-корреспондентом Академии медицинских наук СССР. Ну а труп иностранного дипломата, убитого в самом центре Москвы, вообще, поднял такую волну… Так что вполне естественно, поначалу все заинтересованные службы стояли, как говорится, «на ушах». Но вот что произошло потом, совершенно непонятно. Вскоре дело вдруг резко затормозилось, мощная следственная машина начала давать серьёзные сбои прямо на глазах, а потом и вовсе все материалы по этому делу оказались в архиве. Сперва, после первого поверхностного анализа я было решила, что поскольку, как известно, в те былинные времена отношения между МВД и КГБ СССР были, мягко говоря, не совсем тёплыми; да и доступа к особо важным и секретным материалам, как вы помните, даже у «важняков» нашей конторы практически не было, то, как говорится, «пока волкодавы дрались, кость шавка утащила». Но было ясно как день — непонятки налицо. «Громкое дело», а спустили на тормозах, причём всё «шито белыми нитками», к тому же явно. Очень было похоже, что в этом деле круто замешан кто-то из тогдашнего высшего политического руководства страны. В этом случае, согласитесь, всё сразу встало бы на свои места. Дом-то стоит на Котельнической набережной — всем известном месте, это вам не пятиэтажка в Бибирево. Ан нет. И тут оказалось чисто. Никаких тебе кремлёвских жён, отцов, любовников. На мой взгляд, в этом деле есть ещё одна странность, если не сказать больше. Жена профессора, то бишь в девичестве Веретенникова, — серая мышка, домохозяйка. И всё бы ничего. Вроде как обычно. Муж — лауреат, крупный учёный, а жена, как водится, при нём. Всё просто и вроде бы понятно. Но во время осмотра, такая вот незадача, в квартире был обнаружен тайничок, прямо как в кино, — аккурат под каминной полкой. А в нём — свидетельство о награждении капитана НКВД Веретенниковой Е. В. именным оружием! «Вальтером» модификации Р.38 К, и год стоит — 1944, причём за подписью самого Берии Л. П.! Я, честно говоря, чуть с «катушек» не слетела.

— Знаю я этот пистолетик с укороченным стволом, — прервал генерал мой доклад, видимо, не упустив момента в очередной раз блеснуть эрудицией, — стоял с 1944 года на вооружении СС, Гестапо и СД.

— Совершенно верно, — я восхищённо посмотрела на начальника и протянула ему лист бумаги, — вот краткая справка.

— Молодец, Ростова, как всегда, поработала хорошо, основательно. Учись, Суходольский, — генерал передал справку моему напарнику, — зачитай вслух, заполни пробелы в своей эрудиции, я-то ещё в советские времена с этим оружием сталкивался. Агенты «Штази» во всю его пользовали. Правильно я говорю? А, Ростова?

— Так точно, товарищ генерал, — опять восхитилась я.

— Ну давай, Суходольский, мы ждём.

— В 1944 году Главное управление имперской безопасности — РСХА, (Reichssicherheitshauptamt — RSHA), — еле выговорил Мишка по-немецки, — заказало партию укороченных пистолетов P.38 для нужд СС, Гестапо и СД. Однако заказ был выполнен не Carl Walther GmbH, а фирмой Spree-Werke GmbH. На этих пистолетах уже не было фирменной эмблемы «Вальтера» в виде флажка, и на оружии стало ставиться новое оригинальное клеймо. Всего было изготовлено несколько тысяч укороченных вариантов, получивших обозначение P.38 K. Длина ствола таких пистолетов составляла 72 мм. Патрон — 9 мм. Вместимость магазина — 8 патронов, — громко закончил Мишка и, вернув справку генералу, сел на место.

Генерал усмехнулся, взял у Михаила справку и, положив её на стол, продолжил, не глядя в документ:

— Мушка у этой модификации «Вальтера» была выполнена заодно с затвором-кожухом и являлась его частью. Целик, тем не менее был регулируемый. После Второй мировой войны бойцам спецподразделений ФРГ по борьбе с терроризмом требовался как раз такой небольшой пистолет для скрытого ношения. Специально для этой цели фирма «Вальтер» вновь наладила мелкосерийное производство укороченного варианта под обозначением P38K. С 1974 по 1981 год. было выпущено около 1500 таких пистолетов. В них уже использовался патрон 7,65 mm Parabellum. В ГДР также использовали P.38. В частности, такой укороченный вариант состоял на вооружении Министерства государственной безопасности (Ministerium für Staatssicherheit, «Штази»), — скороговоркой просветил нас генерал и кивнул в мою сторону, — мол, Ростова, продолжай.

— Интересная деталь: вернувшийся из-за границы и немедля вызванный в прокуратуру безутешный вдовец клялся и божился, что понятия не имеет о том, откуда у его благоверной пистолет, — продолжила я. — То есть твердил, как заведённый, что предъявленные ему следователем для опознания документы на «Вальтер» видит первый раз в жизни. Каково? Кстати говоря, на том историческом документике отпечатки пальцев были исключительно Веретенниковой. Правда, пистолет при обыске обнаружен так и не был. Но в том же тайнике была найдена коробка с патронами и именно восьми штук там не хватало. Напомню, что ёмкость магазина этой модели пистолета — аккурат 8 патронов. Из трупа пресс-атташе были извлечены три пули калибра 9 мм, а на месте преступления обнаружены три стреляные гильзы тех же калибра и маркировки, что и остальные в найденной коробке. В общем, по всему было видно — дипломата завалила убиенная хозяйка квартиры. Но и это ещё не всё. В том же тайнике было обнаружено большое количество нехилых государственных наград. Причём все как на подбор боевые, в количестве, всем внимание, — двадцати двух штук! Юбилейные медальки в расчёт, естественно, не брались. Одних только орденов Боевого Красного Знамени пять штук! Документы выписаны всё на ту же гражданку Веретенникову. И опять профессор утверждал с пеной у рта, что понятия не имеет, откуда у его законной супруги взялись все эти награды. В общем, я заинтересовалась этой историей просто необыкновенно и в срочном порядке отправила запрос в архив наградных дел, и вот, пожалуйста, — я протянула генералу официальный бланк ответа, — все орденские книжки подлинные. Вот только в личном деле Веретенниковой никаких отметок о сих награждениях нет, за исключением медалей «За боевые заслуги» и совсем уж массовой «За Победу над Германией», ну и весь набор «юбилеек». Но это уже всё — послевоенные награждения. В военкомате ничего толком мне сказать не смогли, только разводили руками, причём в полном недоумении, мол, эти вопросы не к ним. Я спрашиваю: «А к кому?» В ответ — опять тишина. И ведь что самое интересное, воевала она отнюдь не лётчицей, как можно было бы сразу подумать. Простая медсестра, Второй Белорусский. Да и то только с мая 1944 года, а в ноябре того же года она уже была демобилизована из действующей армии в связи с беременностью. Хотя в армию она призывалась изначально в июле 1941, но практически сразу после призыва пропала без вести, о чем в личном деле стоит соответствующий небрежный фиолетовый чернильный штамп. В общем, я так ничего и не поняла. В личном деле одно, а в архиве наградных дел — совсем другое.

— Насколько я знаю, в этом архиве собраны Указы Президиума Верховного Совета СССР, Приказы командующих фронтов о награждении за воинские заслуги во время Великой Отечественной войны с указанием наград и списков награждённых. В сопроводительных документах к ним — списки представленных к орденам и медалям и наградные листы с личной информацией о героях и, насколько я помню, даже с описаниями боевых подвигов, за которые произведены награждения. Или я, по старости лет, что-то путаю? — нахмурился генерал.

— Всё-то оно так, товарищ генерал, но к сожалению, как у нас часто бывает, наградные листы имеются в архиве далеко не ко всем наградам. Для части награждённых в делах имеется только сокращённая именная информация в списках Указов и Приказов, а описание подвига как такового вообще отсутствует. Это обусловлено тем, что по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 10 ноября 1942 года право производить награждения получили также командующие армиями, командиры корпусов, дивизий, бригад и даже полков. В наградных делах, охватывающих период с этой даты и до конца войны, кроме Указов Президиума Верховного Совета СССР и Приказов командующих фронтов, содержатся приказы о награждениях, выпущенные непосредственно в воинских частях. К этим приказам наградные листы, вообще, не были предусмотрены, а описание подвига содержится непосредственно в соответствующей строке списка награждённых, — развела я руками.

— Ростова, — Тарасов вдруг подозрительно посмотрел на меня, — а скажи-ка мне, красавица, каким образом без моей подписи ты умудрилась не только отправить запрос в архив наградных дел, но и заполучить оттуда официальный ответ?

— Вы опять правы, товарищ генерал, грешна, — я села прямо как примерная школьница на уроке, опустила глазки и сложила ручки на сдвинутых вместе коленках, — съездила к ребятам, попросила. Они вошли в положение и помогли. Но я же старалась в интересах общего дела.

— Доиграешься ты у меня, точно говорю. Ростова, предупреждаю, чтобы это было в последний раз. А то я с вами так до пенсии не дотяну.

— Есть, товарищ генерал, — я подняла голову и, посмотрев на начальника, увидела лукавые искорки в его обычно холодных как лёд, голубых глазах.

— Так, где, говоришь, пропала наша медсестра? — спросил генерал.

— Под Смоленском. Откуда и призывалась. А дальше — полная неизвестность, вплоть до мая 1944 года.

— Опять Смоленск? — нахмурился Тарасов.

— Ну, это, скорее всего, простое совпадение. Хотя… Всякое бывает. Я считаю, что со всей этой историей нужно разбираться очень вдумчиво. Но собирать информацию придётся буквально по крупицам. Уж очень всё в этом деле непонятно.

Теперь, что удалось нарыть по основному направлению. Предположительно в двадцатых числах июля 1941 года из Смоленска, южная часть которого уже была захвачена немцами, вышла колонна из восьми грузовиков с ценностями Смоленского Главювелирторга. Отправка происходила в авральном порядке, прямо под самым носом у наступающих немцев. Как следствие этого, официальная опись отправленных ценностей в архивах не сохранилась. По некоторым данным, груз составляли килограммовые золотые слитки, маркированные Госбанком СССР, и большое количество серебряных монет 1924 года выпуска номиналами 50 копеек и 1 рубль, к тому моменту уже вышедших из обращения, а также возможно несколько ящиков с антикварными изделиями. Золотые слитки, вероятнее всего, были упакованы в стальные банковские сейфовые ящики по двадцать килограмм каждый, монеты — в брезентовые инкассаторские мешки. И ящики, и мешки были, скорее всего, опломбированы, согласно инструкции Госбанка СССР. Покинув Смоленск, колонна почти наверняка взяла курс на восток, по Старой Смоленской дороге. По Минскому шоссе машины двигаться не могли в силу того, что оно к тому времени уже было перерезано танковой группой Гота в районе Ярцево. Но тем не менее известно, что через двадцать километров колонна напоролась на немецкий десант и была вынуждена свернуть в сторону от шоссе. Лесной дорогой машины беспрепятственно вышли к реке Вопь. Поскольку все части отступающей 152 стрелковой дивизии к тому моменту были уже на другом берегу, переправа была подготовлена к взрыву. Из сохранившегося в архиве рапорта командира роты сапёров капитана Васюка следует, что колонна из восьми грузовиков вышла к мосту за сорок минут до запланированного подрыва. Три автомашины были сильно повреждены в бою, поэтому на восточный берег переправились только пять из них. Ящики из повреждённых машин были перегружены в оставшиеся на ходу «полуторки». Из чего следует, что груз, по крайней мере, на данном этапе удалось сохранить полностью. Далее, Васюк докладывает о том, что оставленная переправа была взорвана, когда на противоположном берегу уже появились немецкие мотоциклисты. Больше в рапорте Васюка о колонне нет ни слова. Логичнее всего предположить, что ценности проследовали дальше по единственной существующей там дороге, в направлении деревни Остроумово. В этом районе следы колонны теряются окончательно.

— Насколько я понимаю, ящики перегружали, не вскрывая. К чему было в спешке переправы нарушать банковские пломбы? — задумчиво произнёс Суходольский. — Если это так, то откуда взялся найденный нами слиток?

— Ну, если объективно, то ни Васюк, ни уж тем более мы пока ещё не знаем наверняка, что было в тех ящиках. Вполне вероятно, что это, вообще, не «наша» колонна. Совпадают пока только количество машин и их примерный маршрут, — парировала я.

— А что известно о дальнейшей судьбе фигурантов дела? — нахмурился Тарасов. — Суходольский, перестань писать, что ты там всё время конспектируешь?

— Мои гениальные мысли, — улыбнулась я.

— Ростова, отставить шутки, — хлопнул ладонью по столу генерал.

— Итак, по порядку, — начал Мишка, деликатно откашлявшись в кулак. — Генерал Галиев Рашид Галиевич — начальник Смоленского Главювелирторга, он собственно и контролировал отправку колонны. После того как машины покинули город, Галиев ещё некоторое время оставался в Смоленске. Известно, что в ночь на двадцать седьмое июля сорок первого года противник окончательно замкнул кольцо окружения наших 16 и 20 армий. Последние же подразделения Красной Армии покинули Смоленск в ночь на 29 июля. За исключением одного батальона 152 стрелковой дивизии. По имеющимся данным, генерал Галиев погиб при выходе из окружения в составе указанного подразделения. Далее — Глаголев Иван Тимофеевич — старший инкассатор Смоленского Главювелирторга, данных нет. Я хочу сказать, что с начала августа 1941 года и по настоящее время о нём ничего не известно. Официально — «пропал без вести». Гудков Сергей Владимирович, майор НКВД, до июля 1941 года — начальник Смоленского НКВД, ответственный за эвакуацию груза, по данным министерства обороны, с августа воевал в составе партизанского отряда «Дед», погиб в сентябре 1941-го. Каким ветром его туда занесло — пока неясно. Будем разбираться.

— Кто отвечал за груз от МГБ? — генерал встал и стал неторопливо прохаживаться по кабинету.

— От нашей «конторы» колонну сопровождал капитан Пустовалов Иван Иванович. Он также «пропал без вести», как следует из личного дела. Вот копия «Списка безвозвратных потерь командного и начальствующего состава 16 армии с 18 июля по 7 сентября 1941 года», входящий номер 08072, — достала я листок в пластиковом файле. — Запись за номером 29 — «капитан НКВД Пустовалов И. И. пропал без вести», — я положила документ на стол генералу. — Интересная деталь: пропал он в июле 1941, а в сентябре того же года награждён орденом Боевого Красного Знамени «за выполнение особо важного задания командования и проявленные при этом мужество и героизм». Причём присутствуют и более поздние награждения. Второе «Боевое Знамя» — уже в июле 1942, и далее по списку вплоть до апреля 1945. Но это — по данным опять-таки наградного архива. В личном же деле, что любопытно, об этих награждениях тоже нет ни слова. Только стандартные записи. Окончил военные курсы НКВД тогда-то, приказы о присвоении очередных званий до мая 1941, когда он получил звание «капитан», потом отметка о том, что «пропал без вести», и опять ничего нет до 15 апреля 1945 года. И, наконец, предпоследняя запись в личном деле — «…присвоено внеочередное специальное звание «полковник государственной безопасности», а 20 апреля того же года — последняя: «выбыл из списков части в связи со смертью».

— То есть, иными словами, по данным наградного отдела, в каждом конкретном случае награждался сотрудник, пропавший без вести? Или же он периодически выходил к своим, а потом опять пропадал? — уточнил генерал, удивлённо подняв брови.

— Не выходил, так как сведений об этом, даже со слов третьих лиц, в отделе кадров не зафиксировано. Из материалов его личного дела напрашивается однозначный вывод: весь этот период он постоянно числился «пропавшим без вести», — Суходольский закрыл папку с бумагами и положил её на стол. — Как видите, ситуация полностью аналогичная тому, что мы имеем по гражданке Веретенниковой. По-моему, параллель налицо.

— Точнее, не аналогичная, а алогичная, — опять пошутила я.

— Не зубоскаль, — сердито оборвал меня генерал, — дело серьёзное, а вы прямо как дети малые.

— Я думаю, выйди он в расположение регулярных частей Красной Армии, в личном деле сей знаменательный факт тут же в обязательном порядке зафиксировали бы особисты. И вот уже наш храбрый капитан валит лес где-нибудь на Соловках, а может быть, не дай бог, воюет в составе какого-нибудь штрафного батальона. Но там, по счастью, ничего больше нет. Кроме, конечно, повторюсь, многочисленных приказов о награждениях. Мне кажется, кадровики, как всегда, что-то напутали. Ибо такого попросту быть не могло. Особенно учитывая крайне непростую специфику того исторического момента. Отступление Красной Армии по всем фронтам. Сдача Киева, Минска, немцы в Смоленске! Практически у ворот Москвы! Расстрел генерала Павлова. Даже не могу себе представить, что же такое в то время можно было совершить, чтобы получить «Красное Знамя», числясь при этом «пропавшим без вести». Если только в одиночку остановить танковую армаду Гудериана у стен Кремля? — развела я руками.

— Ростова, вы по молодости лет ещё очень много чего не можете себе представить. А я всегда учил вас не торопиться с выводами. Возможно, здесь мы имеем дело с недобросовестным отношением к своим служебным обязанностям отдельных штабных служб, и не более того. А, может, всё намного серьёзней. Возможно, капитан Пустовалов выполнял какое-то важное задание в тылу у немцев. Но всё же, как вы понимаете, необходимо максимально прояснить ситуацию, тогда значительно легче будет разобраться со всеми этими нестыковками. А, значит, и со всем делом в целом, — генерал махнул рукой, разрешая мне сесть. — Теперь, я полагаю, необходимо в срочном порядке найти и переговорить с родственниками Пустовалова. Поскольку все эти факты награждений действительно имели место, то им, я имею в виду родных нашего капитана, об этом, скорее всего, было так или иначе известно. Возможно, они внесут ясность в ситуацию. И, чем чёрт не шутит, возьми и пересними из личного дела фотографию Пустовалова. Покажешь родственникам, да пусть посмотрят внимательно, он ли на том снимке запечатлён.

— Товарищ генерал, вы будете удивлены, но фотография Пустовалова в личном деле отсутствует. А насчёт родственников… я уже всё проверила — он детдомовский, жениться, видимо, не успел, во всяком случае, документов никаких на сей счёт не сохранилось. Соответственно, можно сделать предварительный вывод о том, что родственники полностью отсутствуют. За это, кстати, говорит ещё и тот факт, что все награды так и остались до сих пор лежать вместе с орденскими книжками в архиве наградного отдела. Хотя, по логике, после смерти героя их должны были передать на хранение родственникам.

— А формулировка? Почему не вручались? — удивился генерал пуще прежнего.

— Стандартная: «в связи с невозможностью вручения».

— Последнее время постоянно ловлю себя на мысли: а существовал ли в реальной жизни такой человек, капитан Пустовалов Иван Иванович? Ладно. Ростова, мне всё ясно — по этому вопросу пока отбой. Попробую разобраться сам. Уж очень меня это всё заинтересовало. Будем подключать связи в других ведомствах, поскольку официальными запросами тут делу явно не поможешь. Отписками закидают. Суходольский, — генерал вспомнил наконец о моём напарнике, — поднимешь архивы центральных московских газет за сентябрь-октябрь 1941 года. Приказы о награждениях высшими орденами, как правило, печатались в центральных СМИ. Возможно, именно там следок какой и проявится. Должно же всему этому быть логическое объяснение? Перешерстишь именно подшивки газет, оцифрованные материалы практически всегда содержат серьёзные огрехи. Надежды, конечно, мало, но попробовать стоит. Если в прессе ничего нет, то это с большой долей вероятности говорит о том, что Пустовалов всё это время находился на нелегальной работе. И ещё. Думаю, самое время ещё раз провести самым тщательным образом осмотр квартиры Веретенниковой на Котельнической набережной. Я, конечно, понимаю, что прошло уже больше тридцати лет, но… Чем чёрт не шутит. Вдруг ещё какой тайничок забытый отыщется. Всё же техника сейчас не то, что раньше. Обязательно захвати с собой наших «спецов», пусть колдуют как хотят, но вытрясут из этой квартиры всё, что ещё возможно.

— Товарищ генерал, я тут на днях заскочила по этому адресу… Ну так, осмотреться…

— Осмотрелась? — прямо-таки взревел генерал. — Hет, Ростова, ты у меня точно допрыгаешься!

— Но это опять же в интересах общего дела. Я попросила наших экспертов и они просканировали квартирку по всем правилам. Всё чисто. Старика академика, правда, уже в живых нет, там проживает его сын с женой. Мы очень мило с ними побеседовали, но ничего путного они не рассказали.

— Понятно. Суходольский, что у нас сегодня на десерт? — Тарасов даже не взглянул в мою сторону.

— Во время проведения спецоперации в Смоленском лесном массиве на нас с Ростовой вышли люди некоего Филиппа Шварца, известного местного предпринимателя. Примечательно, что в прошлом он — капитан милиции, ныне бизнесмен. Но это, так сказать, официальный статус. Правда, по милицейским сводкам нигде за последние пять лет после увольнения из органов не проходил. По имеющейся у местных сыскарей информации, контролирует большую часть «чёрных копателей», промышляющих преимущественно в Дорогобужском районе Смоленской области. Задержанные нами, а точнее, капитаном Ростовой, в лесу колоритные личности — обычные «быки». Интересующей нас информацией не владеют. В лесу находились по приказу Шварца. Утверждают, что проверяли сигнал, поступивший от осведомителей, они её проверили, вот, и всё. На основании этого мы можем сделать вывод, что оперативная работа в команде Шварца поставлена на достаточно высокий уровень.

— Мне пока не совсем понятно, что за бизнес у этого Шварца? Он что же просто торгует раритетами Второй мировой? Или всё же банально стрижёт деньги с копателей? — генерал выразительно обвёл внимательным взглядом присутствующих.

— В том то и дело, что ни то ни другое. Здесь всё сложнее. Не тот масштаб. В местном УВД утверждают, что все попытки взять Шварца на чём-нибудь горяченьком, к сожалению, так и не увенчались успехом. «Опера» подёргались было да и плюнули на него. Впрочем, бывший начальник смоленского розыска, он сейчас на пенсии, выдвинул, на мой взгляд, интересную версию. Он уверен, что Шварц со своей командой что-то ищет. Но при этом военные трофеи, в обычном смысле этого слова, — абсолютно не его профиль. Этим, скорее всего, и объясняется неэффективность работы местных сыскарей. Нашего фигуранта определённо интересует что-то другое. Но что именно мы пока не знаем, — Суходольский пожал плечами.

— А если Шварц со своими людьми ищет то же, что и мы? — решила я вмешаться в мыслительный процесс мэтров розыска.

В кабинете повисло молчание. Генерал кашлянул в кулак, и, прихлопнув на столе несуществующую муху, несколько секунд рассеянно смотрел на меня, и вдруг рявкнул:

— Этого Шварца — срочно в разработку. Делайте что хотите, но чтобы завтра к вечеру у меня по нему была полная и ясная картина. Если вопросов нет, то по коням.

Москва, май 1974

— Осмотр проводится в светлое время суток при естественном дневном освещении, — следователь по особо важным делам Прокуратуры СССР Константин Иванович Мазин привычно бросил грустный взгляд на часы, — осмотр начат в 14.57, по адресу: Котельническая набережная, дом 1, квартира 5 «бис». Помещение находится на втором этаже. Комната в которой обнаружены два трупа — прямоугольная, первая направо от входа в квартиру. В коридор выходят ещё три двери: одна на кухню, вторая в спальню и третья — в санузел. Комната, где обнаружены трупы имеет прямоугольную форму, занимает площадь 30 квадратных метров. Прямо напротив двери два окна с эркером. Створки открыты, выходят во двор. Справа, при входе, расположен шифоньер тёмного цвета. В правом большом отделении висят на плечиках: пальто мужское зимнее с каракулевым воротником светлого цвета, женская норковая шуба, два мужских костюма, четыре женских кримпленовых платья, два ситцевых сарафана. В левом отделении на полках: постельное бельё. Всё чистое, выглаженное, аккуратно сложено в стопки. В углу слева — кожаный диван с высокой спинкой. Над ним на стене несколько фотографий в рамках. Посреди комнаты круглый стол, накрытый скатертью ручной вышивки. На столе фарфоровый чайник, — Мазин кончиками пальцев поднял его, — работы Кузнецова. Чашка чайная с синей каймой, с остатками тёмной жидкости и характерным запахом чая. Сахарница круглая бесцветного стекла наполовину наполнена белыми кубиками по внешнему виду похожими на рафинад. На чайнике, чашке и сахарнице видны отпечатки пальцев. Записали? Так, далее: на полу, у левой стены, лежит труп женщины, — следователь взял со стола паспорт и перелистнул страничку, — Блюмкиной Елены Владимировны, 1923 года рождения. Труп лежит на животе, лицом вниз, головой к окну. Голова повёрнута влево и касается лбом ножки дивана. Правая рука откинута в сторону, лежит на полу. Далее… Семенихин, успеваешь записывать? — уловив кивок лейтенанта, сидящего за столом и кропотливо составляющего протокол осмотра места происшествия, продолжил:

— На чём я остановился? Так: левая рука вытянута вдоль тела. На голове в области теменного бугра округлая припухлость диаметром 5 сантиметров. На правой височной области прямолинейная рана длиной в 4 сантиметра с неровными осаднёнными краями. Рана направлена сверху вниз и внутрь. Вокруг головы трупа тёмное пятно размером примерно двадцать сантиметров на десять. На трупе надет домашний халат зелёного цвета, поверх него — безрукавка тёмного овчинного меха.

Мазин махнул рукой эксперту и тот продолжил:

— Трупные пятна выражены незначительно. При надавливании пропадают. Трупное окоченение не выражено. Глаза закрыты, роговицы глаз блестящие, прозрачные. Рот приоткрыт, язык находится за зубами. Ребра, грудина, кости тела на ощупь целы. Других повреждений на трупе женщины не обнаружено. Предположительно смерть наступила примерно в диапазоне между 11.00 и 12.00 часами, то есть около трёх часов назад, — эксперт снова склонился над трупом женщины.

— По центру комнаты шерстяной ковёр красного цвета размером… — следователь опять бросил тоскливый взгляд на понятых, пожилую пару, притулившуюся на диване. — Примерно полтора метра на два. Далее, — следователь взял протянутый судмедэкспертом лист бумаги, — у окна лежит труп мужчины, на вид 40–45 лет, нормального телосложения, правильного питания. Температура тела при измерении в прямой кишке 34 градуса по Цельсию. Трупные пятна незначительно выражены на правой боковой части тела. При надавливании исчезают. Трупное окоченение слабо выражено в группе жевательных мышц. Глаза закрыты, роговицы блестящие, прозрачные. Носовые отверстия содержат засохшую кровь. Рот закрыт. Язык находится за зубами. Грудная клетка цилиндрической формы, ребра и грудина на ощупь целы. Под грудиной — входное пулевое отверстие. Выходного отверстия нет. Кости конечностей на ощупь целы. Труп лежит на правом боку в позе «эмбриона», поджав ноги к животу, вследствие огнестрельного ранения в область живота, вероятно, и повлёкшего смерть, — Мазин бросил вопросительный взгляд на эксперта и, уловив едва заметный кивок, продолжил. — Теперь по документам, — Мазин взял со стола тёмно-синюю книжицу с тиснёным имперским орлом, — Карл Вассерман, гражданин ФРГ… Только этого нам не хватало… Далее, дипломатическая карточка пресс-атташе посольства ФРГ в Москве, — следователь оторвал взгляд от документов. — Семенихин, срочно вызывай посольских и следственную группу с Лубянки, пускай летят сюда в темпе и сами эту кашу расхлёбывают. Чего тебе? — Мазин недовольно повернулся, ощутив на плече лёгкое прикосновение Голикова — курсанта Высшей школы милиции, присланного на стажировку из Главного следственного управления.

— Товарищ майор, пройдите, пожалуйста, в соседнюю комнату.

Мазин нехотя повернулся, неприязненно подумав про себя: «Ишь ты какой, пожалуйста, видите ли», — и всё же решительно двинулся в указанном направлении, быстрым шагом прошёл в высокие распахнутые двери в полумрак то ли кабинета, то ли библиотеки. Не успев оглядеться, Мазин остановился за спиной стажёра и, проследив за его взглядом, замер на месте. На зелёном сукне письменного стола, рядом с большой бронзовой чернильницей, как ни в чём ни бывало лежал большой слиток жёлтого металла явно в банковском исполнении, маслянисто сверкая угловатыми гранями в полумраке комнаты. Мазин вдруг почувствовал, как внизу живота мгновенно образовалась пустота, и на непослушных, враз ставших ватными ногах он сделал два шага до стоящего в полумраке кресла и в изнеможении упал на мягкий плюш.

— Всё — приехали. Стоп. Ничего больше не трогать! Семенихин, ты вызвал комитетчиков?

— Уже едут, — доложил стажёр. — Тут вот ещё под каминной полкой коробку нашли…

Мазин показал рукой:

— Поставь на стол, — тяжело поднялся и, достав чистый носовой платок, двумя пальцами осторожно приоткрыл картонную крышку…

И снова обессиленно упал в кресло.

— Руками ни к чему не прикасаться! Сидим и спокойно ждём коллег с Лубянки. Всем понятно? — неожиданно совсем севшим голосом проговорил следователь, почувствовав, как в горле пересохло, а в затылок, как будто воткнули раскалённую иглу.

Смоленск, июль 1941

— Рашид Галиевич, батальоны докладывают: немцы уже полностью заняли южную часть города. С минуты на минуту они перережут последнюю, пока ещё свободную дорогу на Москву. Нужно срочно отправлять колонну. В противном случае я не могу ничего гарантировать, — сказал начальник НКВД Смоленска, выслушав доклад и положив телефонную трубку.

— Товарищ Гудков, я всё понимаю, но команды из Москвы пока не было. Значит, будем ждать, майор.

Во дворе со страшным грохотом разорвался крупнокалиберный снаряд. В кабинете начальника Смоленского отдела Главювелирторга Галиева осыпались все стёкла. Но ни начальник НКВД города Гудков Сергей Владимирович, ни хозяин кабинета, казалось, даже не обратили на это внимания.

— Товарищ генерал, — без разрешения заглянул в кабинет молоденький лейтенант, — связи нет.

— Чёрт знает что, — Гудков тяжело опустился на стул и, сняв фуражку, бросил её на засыпанный штукатуркой и осколками стекла стол, — немедленно высылайте делегата связи и чтоб через пять минут связь была восстановлена!

Над площадью совсем низко с характерным звуком, напоминающим тонкий визг, пронеслись два «Мессершмитта», поливая всё вокруг из пулемётов. Отпрянувший было от окна Рашид снова выглянул. Грязная, вся в засохших комьях глины, «тридцатьчетвёрка» с выведенным белой краской номером «145» на башне и восемь новеньких полуторок, крытых брезентом, c надписью на синих деревянных бортах «Почта», как заговорённые, абсолютно невредимыми стояли в тени пыльных тополей.

— Не понимаю, чего мы ждём. Немцы уже в двух кварталах отсюда, — Гудков тоже мрачно посмотрел сначала в окно, а потом на сидящего в углу кабинета уже немолодого, но жилистого, спортивного телосложения капитана с тремя эмалевыми шпалами на тёмно-синих петлицах. Этот офицер МГБ приехал два часа назад, с порога по-свойски за руку поздоровался с Рашидом Галиевичем, уселся в уголок и с тех пор не проронил ни слова.

— Сергей Владимирович, познакомьтесь, — поймав взгляд Гудкова, проговорил Галиев, — капитан Пустовалов Иван Иванович. Он поедет с вами. Специально прибыл к нам из Москвы. Но общее руководство в любом случае остаётся за вами, — генерал сцепил руки на затылке и, потянувшись, опять посмотрел за окно.

…Ещё вчера все улицы города были забиты беженцами. Автомашины, повозки, велосипеды и подводы, гружённые домашним скарбом, непрерывно двигались в сторону Москвы. Этот огромный и, казалось, неиссякаемый поток людей закончился к утру сегодняшнего дня. Это могло означать только одно: немцы ворвались в город. И все те, кто не успел уйти на восток, так и остались по ту, другую, сторону фронта. Теперь шоссе за окном было пустынно. Ветер лениво гонял по щербатому асфальту тучи бумаг, кругом валялись брошенные во время последнего воздушного налёта вещи, в пыльном кювете догорала, завалившись набок, «эмка».

— Не понимаю, к чему этот риск? Почему нельзя было отправить весь груз по железной дороге? Позавчера же отправляли спецвагон в Москву, что мешало прицепить ещё один? — продолжал возмущаться Гудков. — Чего они там ждут? Пока немцы проедут по этой самой улице? — майор с досадой кивнул на окно.

— И, тем не менее, майор, будем ждать, — Галиев повернулся к присутствующим и укоризненно посмотрел на начальника НКВД:

— Вы, товарищ Гудков, — кадровый офицер и должны лучше моего знать, что бывает с теми, кто не выполняет приказы. — Галиев, высоченного роста татарин, стриженный налысо, застегнул новенький китель с двумя генеральскими золотыми ромбами в петлицах. — Тем более, я считаю, Москве видней, когда и каким способом отправлять груз. Видимо, на этот счёт имеются определённые оперативные соображения, о которых нам с вами знать необязательно. От нас требуется только одно — выполнить приказ.

…Ещё три дня назад он был сугубо штатским человеком. Однако начальство в Москве, вероятно, вспомнило его боевое прошлое. В молодости Рашид несколько лет отчаянно дрался с басмачами в песках Туркестана. О его кавалерийском эскадроне ходили легенды, но сейчас о лихом красном командире напоминал только потемневший орден Боевого Красного Знамени на груди.

— Но связи с Москвой нет. И, учитывая сложившиеся обстоятельства, неизвестно, сколько времени займёт восстановление линии, — продолжал нервничать начальник НКВД.

— Товарищ Гудков, я повторяться не буду, всем ждать. И, кстати, дайте команду, пусть ещё раз проверят грузовики.

— Механики уже занимаются.

— Хорошо. Сопроводительные документы и опись у кого?

— Один экземпляр у меня, второй — у старшего инкассатора.

Телефон на столе, усыпанном битым стеклом, зазвонил так неожиданно, что все присутствующие невольно вздрогнули.

— Слушаю, товарищ шестой, «Березина» на связи, — начальник ювелирторга поднял трубку, — так точно, всё готово к отправке. Немцы от нас в двух кварталах. Проскочат, уверен. Понял. Разрешите приступить к выполнению задания? Есть.

Рашид положил трубку на рычаг аппарата и кивнул Гудкову:

— Можете выдвигаться. Помните о неукоснительном выполнении всех без исключения инструкций. Колонну поведёте по Старой Смоленской дороге, на шоссе Минск-Москва ни при каких обстоятельствах не соваться, оно перерезано немецкими танками в районе Ярцево, — Рашид Галиевич внимательно посмотрел на Гудкова. — Напоминаю — движение строго по графику, остановки делать только в установленных пунктах. Очерёдность машин в колонне по возможности не менять. Надеюсь, вы полностью отдаёте себе отчёт в том, что груз не должен попасть к немцам, независимо ни от каких обстоятельств? Вы — в замыкающей машине, капитан Пустовалов — в головной. Всё понятно? Вопросов нет? Тогда приступайте к выполнению, иначе, похоже, действительно будет поздно. И помните, контроль за ходом операции осуществляет нарком внутренних дел. Лично.

— Есть, приступить к выполнению задания! — Гудков бросил руку к фуражке, отдавая честь, с облегчением вздохнул и, несмотря на явную склонность к полноте, проворно выскочил из кабинета. Бегом пересёк большую приёмную и кубарем скатился на первый этаж, где в томительном ожидании курили бойцы и, отдав команду «По машинам!», выскочил на улицу.

…По обе стороны пустынной дороги тянулся бесконечный березняк. Колонна, беспрепятственно миновавшая пригороды Смоленска, начала движение в сторону Вязьмы. Пылившая впереди «тридцатьчетвёрка» угадывалась только по рёву мотора. Гудков, ехавший в замыкающей машине, по пояс высунулся из кабины, пристально вглядываясь в небо.

— Товарищ майор, вы бы сели в кабину. Если что, самолёты издалека услышим.

Гудков недовольно покосился на водителя, но сел нормально, откинулся на спинку сидения и даже постарался придать своей позе некоторую беззаботность, продолжая, впрочем, тревожно коситься на небо. Раньше он никогда не был трусом. Храбро сражался в гражданскую, рвался воевать в Испанию, и не его вина, что начальство решило оставить его в родном городе. Родина решила, что в своём кабинете он нужнее, чем в оливковых рощах Гренады, где сражался с фашистами и умирал братский испанский народ. Но в один роковой день всё изменилось. Тогда его, начальника городского угрозыска арестовали по ужасному в своей нелепости обвинению в связи с английской разведкой. И потом уже ничто для него не имело значения, ни кошмар ночных допросов, ни издевательства молодых, незнающих жалости следователей, ни даже внезапное освобождение. Он сам каждой клеточкой своего организма чувствовал, что некий стержень внутри него сломался. Он продолжал ходить на работу, ловить преступников, подписывать уголовные дела, но это был уже совсем другой человек. Человек, который боялся. Боялся сделать что-то не так и вновь оказаться в сырых подвалах областного НКВД.

«А теперь на мою голову свалился ещё этот капитан из Москвы, — неприязненно подумал Гудков, — значит, мне по-прежнему не доверяют». И он снова почувствовал, как неприятный холодок страха разрастается в груди.

Гудков опять тревожно посмотрел на небо. Высоко, среди лёгких перистых облаков медленно ползли на запад три тяжёлых бомбардировщика ТБ. Вокруг них, то пчёлами взмывая вверх, то ястребами падая вниз, резвилась пара краснозвёздных истребителей сопровождения.

Внезапно совсем низко над дорогой, едва не задевая своими серебристыми брюхами брезентовые тенты автомашин, пронеслись два «Мессершмитта». Снова высунувшийся из кабины Гудков, казалось, даже разглядел бледное лицо немецкого лётчика. Через мгновение вражеские самолёты ушли уже далеко, но впереди было хорошо видно, как они заходят на вираж, набирая высоту и перестраиваясь для атаки. Майора прошиб холодный пот. Он сразу понял: пара заходов с воздуха и от колонны ничего не останется. Однако с высоты, стремительно набирая скорость, наперерез им решительно шёл в бой советский истребитель. Строй немецких машин смешался, пара разошлась в стороны, пытаясь уйти от внезапной атаки. Но было поздно, из-под крыльев советской машины брызнули огнём пулемёты, один из немцев задымил и сразу, быстро теряя высоту, потянул в сторону леса. Второй немецкий самолёт свечой взмыл вверх, пытаясь сбросить с хвоста юркую краснозвёздную машину.

Громкий треск пулемёта впереди колонны отвлёк майора от воздушного боя. Машины одна за другой начали резко тормозить, останавливаясь и едва не налетая друг на друга. Гудков выскочил из кабины, но впереди, за плотной стеной пыли и дыма уже ничего не было видно. Пробежав вперёд метров сто, он налетел на танкиста в чёрном комбинезоне без шлема, который, больно схватив майора за руку, столкнул его с обочины в кювет. Только теперь, когда глаза немного привыкли к едкому дыму, он понял, что произошло. Они всё же нарвались на невесть откуда взявшихся здесь немцев. «Тридцатьчетвёрка» уже вовсю чадила жирным чёрным дымом, но продолжала огрызаться короткими пулемётными очередями. Из-за грохота орудийного выстрела заложило уши, но Гудков, проследив за торопливыми жестами танкиста, увидел в поле несколько белых парашютных куполов, ещё не погашенных немецкими десантниками. Мгновенно оценив обстановку, майор, наклонившись вплотную к вихрастой голове танкиста и пытаясь перекричать грохот боя, громко приказал:

— Задержите их сколько сможете и отходите в лес!

Судя по тому, как энергично закивал головой танкист, смысл приказа до него дошёл, и Гудков, хлопнув его по плечу, бросился к грузовикам, сбившимся в нелепую кучу на самом виду у немецкого десанта. Несколько раз споткнувшись о растянувшуюся на дороге гусеницу «тридцатьчетвёрки», майор добежал до головной машины. По пути вспомнив, что километра за полтора до этого места они миновали вполне сносную грунтовую дорогу, уходившую влево от шоссе в лес, Гудков принял решение. План родился молниеносно. Другого выхода всё равно просто не было. Подбитая «тридцатьчетвёрка», намертво вставшая поперёк дороги, отрезала колонне путь вперёд. Отдав водителю «полуторки» приказ разворачиваться, он подхватил из кабины автомат и тут столкнулся с капитаном Пустоваловым.

— Занимай оборону, майор, я разверну колонну.

Гудков согласно кивнул в ответ и побежал собирать бойцов. Через несколько минут цепь из бойцов сопровождения заняла оборону.

Немцы, грамотно рассредоточившись по нескошенному полю, залегли и теперь вели прицельный огонь по автомашинам, которые, как неповоротливые черепахи, то сдавая назад, то подавая вперёд и явно мешая друг другу никак не могли развернуться на узкой дороге.

Гудков краем глаза увидел, как немецкая пулемётная очередь угодила в деревянный борт одного из грузовиков, белоснежная надпись «Почта» брызнула щепками и мгновенно покрылась паутиной чёрных дырок. На обочине, регулируя движение автомашин, в полный рост, не обращая абсолютно никакого внимания на рой трассирующих пуль, шныряющих вокруг него, стоял капитан Пустовалов. Наконец, машинам удалось развернуться, и они помчались назад, к Смоленску. Немецкий десант, видя, что добыча уходит от него, перешёл в наступление. Однако в этот ответственный момент вновь проснулось орудие «тридцатьчетвёрки» и несколько артиллерийских выстрелов заставили немцев торопливо залечь. Минут через десять, окончательно убедившись, что колонна уже ушла на значительное расстояние, а значит, находится в относительной безопасности, Гудков дал команду отходить к лесу.

…Из шестнадцати бойцов сопровождения на лесной поляне удалось собрать всего одиннадцать человек. Последними подошли капитан Пустовалов и два танкиста, таща под руки своего раненного в ногу командира. Пока бойцы оказывали ему первую помощь, Гудков вместе с капитаном изучал карту местности. Лесная дорога, по которой должен был вывести автомашины старший инкассатор Иван Тимофеевич, давала небольшой крюк и километров через пять выходила к реке Вопь, к счастью, с обозначенным на карте мостом. По последним данным, полученным Гудковым ещё в Смоленске в районе этого самого моста должны были находиться регулярные части 152 стрелковой дивизии. В общем, ситуация складывалась пока не совсем критическая. Напрямик, через лес, до означенного моста, судя по карте, было не более полутора километров.

…«Разведсводка № 53. Штаб Западного фронта

К 20.00 23.7 1941

КАРТА 100 000

Первое. Противник в течение 22 и 23.7, напрягая основное усилие на Витебском и Смоленском направлениях, подтягивает силы с целью ликвидации нашей смоленской группировки.

На Невельском направлении противник стремится завершить наступательные действия в направлении Невель, Великие Луки, перебрасывая часть сил из района Невель, Городок на Ильино, Торопец.

На Могилёвском направлении противник перешёл к активной обороне на р. Сож, одновременно продолжает окружать могилёвскую группировку.

На Рогачевском и Пинском направлениях противник продолжает сосредоточивать силы для перехода в общее наступление.

Второе. Невельское направление.

Противник в течение 22 и 23.7, завершая наступательные действия силами пяти-шести дивизий против нашей Невельской группировки, производит перегруппировку сил из района Невель, Городок на Ильино, Торопец с целью обеспечения витебского направления от флангового удара с севера.

В районе Новосокольники и Великие Луки — бои местного характера.

Для организации противотанковых районов противник приспосабливает населённые пункты, леса, овраги, дефиле и гати.

Третье. Витебское направление.

На Витебском направлении противник, основными силами ведя наступление в направлении Ярцево, успеха не имел. Одновременно подтягивает до двух пехотных дивизий в район Велиж, Кресты, Соловьёво с целью обеспечения прикрытия от флангового удара наших частей с севера.

В районе Карповка, ст. Ломоносово противник подготавливает рубеж для обороны.

По данным авиации, в период 6.00–17.00 23.7 отмечено движение колонн по шоссе Невель, Усвяты, Лопатино, Соловьёво, Велиж, Кресты, Ильино и подход колонны до батальона танков в район Духовщина.

Четвёртое. Смоленское направление.

На Смоленском направлении противник подтянул до трёх свежих дивизий (5 пехотная дивизия, дивизия СС и пехотная дивизия неустановленной нумерации) в район Каспля, Рудня, Комиссарово и до одной механизированной дивизии и танковой дивизии в район Ленино, Красное.

С утра 23.7 противник перешёл в наступление в общем направлении на Смоленск и несколько потеснил наши части на юго-восток от Рудни.

В районе Ельня, Казанка, Починок частями 17 и 18 танковых дивизий противник перешёл к частичной обороне с целью обеспечить сосредоточение имперской дивизии СС для последующего перехода в наступление на Смоленск, Дорогобуж.

В районе Коробкино, Рябцево (юго-восточнее Смоленска) продолжаются бои местного характера.

Действия группы Гудериана поддерживаются первым авиационным корпусом.

Пятое. Могилёвское направление.

На Могилёвском направлении противник, перейдя к обороне на р. Сож, в течение 22 и 23.7 удерживал за собой восточный берег у Кричева. Передовые части 4 танковой дивизии двигаются вдоль шоссе на Рославль. В результате боя на рубеже Петровичи, Студенец 39 танковый полк, неся большие потери, отошёл в район Мстиславовичи.

В районе Могилёва противник силою до пяти дивизии продолжает вести бой с Могилёвской группировкой.

Шестое. Рогачевское направление.

На Рогачевском направлении противник в течение 23.7 продолжал сосредоточение частей районе Поречье с целью нанесения флангового удара по частям 21 армии. В районе Нов. Быхов противник силами 31 пехотной дивизии с танками, перейдя в наступление в направлении Довск, успеха не имел и понёс потери до двух батальонов пехоты.

На Пинском направлении противник продолжает теснить наши части на восток.

Вывод

Противник в течение 21–23.7 на всём фронте ввёл до трёх-четырёх свежих дивизий и, производя перегруппировку войск на центральное направление, главное усилие направляет на ликвидацию смоленской группировки, ударом тремя дивизиями с запада на Смоленск и одновременно пытается завершить окружение наших войск в районе Ярцево, обеспечивая главный удар в районе Кресты, Ильино, Соловьёво.

На Невельском направлении главные усилия направлены на предотвращение отхода наших частей на восток.

На Рогачевском направлении противник создаёт угрозу левому крылу нашей армии.

Начальник штаба ЗФ генерал-лейтенант В. Соколовский

Начальник РО штаба ЗФ полковник Корнеев

Воен. Комиссар штаба ЗФ полковой комиссар Аншаков

Воен. Комиссар РО штаба ЗФ ст. батальон. Комиссар Стебловцев»

Смоленск, июль 1941

Когда перед запылёнными стёклами санитарного поезда медленно проплыли дымящиеся руины совсем ещё недавно, всего какую-то неделю назад, белоснежного здания железнодорожного вокзала города Смоленска, Леночка не поверила своим глазам. Картина родного города изменилась до неузнаваемости. Всё пространство станции теперь было забито войсками. Впрочем, сейчас удивляться и смотреть по сторонам ей было решительно некогда. Поезд скрипнул буксами и остановился. Тотчас, уже с перрона, раздался громкий прокуренный голос начальника санитарного поезда, майора медицинской службы Песковской, уже вовсю распекавший начмеда Толоконникова.

— Тяжёлых — в третий и четвёртый вагоны! Где, чёрт его задери, начальник станции? — Песковская ловко поймала за рукав гимнастёрки подвернувшегося под руку пехотного лейтенанта. — Найдёшь начальника станции, пусть срочно организует погрузку продуктов и медикаментов в пятый вагон. Одна нога здесь, другая — тоже уже здесь. Всё понял? Тогда выполнять!

Лена торопливо накинула белый, ещё влажный после стирки халат и помчалась со всех ног на перрон. Она как медсестра хирургического отделения должна была помочь при первичном распределении раненных. Выскочив из вагона, Леночка по привычке бросила быстрый и опасливый взгляд на небо. И тут же получила несильный шлепок пониже спины, придавший ей значительное ускорение. И уже на привокзальной площади, где был организован приёмно-распределительный пункт для прибывавших раненных, она услышала вдогонку голос Песковской:

— Не дрейфь, Ленусик, пока нас бомбить никто не собирается. Тьфу, чтоб не сглазить, немцы только полчаса как отбомбились, — начальник медпоезда кивком головы показала на ещё дымящиеся руины и, казалось, бесконечную вереницу носилок с ранеными, стоящих под единственной уцелевшей стеной вокзала, потом машинально поправила портупею на тонкой талии и, перебросив папиросу их левого угла рта в правый, опять громко на весь перрон закричала:

— Нет, этот начальник станции у меня доиграется! — Песковская, поправив на гимнастёрке орден «Красной Звезды», полученный ещё в финскую, и оглянувшись по сторонам, только теперь обратила внимание на толстого интенданта, явно страдающего одышкой, который подбежал к ней и, с трудом пытаясь восстановить дыхание, хриплым голосом доложил:

— Начальник станции интендант 3 ранга Королёв. К погрузке всё готово. Но нужно дождаться эвакуированный из южной части города госпиталь. Сейчас подойдёт последняя колонна автомашин. Медикаменты и продукты уже грузятся. Только у меня будет к вам настоятельная просьба. Сегодня ночью было получено распоряжение подцепить к воинскому эшелону почтовый вагон с архивной документацией горкома партии.

— Ну а мы здесь при чём? — раздражённо спросила Песковская, нетерпеливо оглядываясь на третий вагон, около которого творилась полная неразбериха.

— Понимаете, во время ночного налёта немцы повредили пути железнодорожного тупика, и мы не успели подогнать вагон с документами к составу. Эшелон литерный, сами понимаете, я должен был отправить его точно по графику. А этот злосчастный почтовый вагон, кровь из носа, необходимо эвакуировать в тыл. Придётся цеплять его к вашему составу, другого выхода у меня просто нет. Ваш поезд уходит из Смоленска последним, — начальник станции замолчал, тревожно прислушиваясь к звукам всё приближающего боя.

Песковская от возмущения только развела руками и, чертыхнувшись про себя, вслух добавила:

— Какой ещё почтовый вагон? На чёрта он мне нужен? Отвечай потом за него. Мне раненых грузить некуда, а они бумажки целыми вагонами отправляют. Сжечь его и всего делов.

— Аполитично рассуждаете, товарищ майор! — возмутился начальник станции. — Не боитесь, что я доложу куда следует?

— Да идите вы… Делайте что хотите, — Песковская досадливо махнула рукой и растворилась в круговерти вокзала.

Поезд отошёл от станции «Смоленск» точно в срок, и, хотя погрузка прошла как по нотам, Леночка буквально валилась с ног. К часу ночи все перевязки были закончены, и она могла, наконец, отдохнуть. Лена доплелась до хвоста поезда и в маленьком закутке тамбура предпоследнего вагона прикорнула на огромных узлах с грязными простынями. Сильно болела голова, как всегда, когда у неё начинались критические дни. Постепенно боль утихла, и под мерный стук колёс Леночка забылась тяжёлым и тревожным сном.

Сначала ей показалось, что началось землетрясение. Неведомая сила вдруг подбросила вверх узлы с бельём, на которых спала медсестра. И они в один момент вспыхнули, обдав ещё непроснувшуюся девушку сильным жаром. Когда она пришла в себя, оказалось, что поезд стоит посреди тёмного поля, над головой с диким воем проносятся немецкие самолёты, вокруг рвутся бомбы, а всё небо до самого горизонта исчерчено трассирующими пулемётными очередями. Кое-как выбравшись наружу, Леночка увидела, что половина вагонов уже охвачена огнём и возле них мечутся люди. Со всех ног бросившись к вагону с тяжелоранеными, Лена приняла из разбитого окна перевязанного с ног до головы окровавленными бинтами бойца и услышала, как всегда, громкий голос Песковской:

— Всех, кого можно вытащить, оттаскивайте в поле и как можно дальше от горящего поезда. Веретенникова, пошевеливайся, — прикрикнула Песковская на Леночку.

…Сколько раз она сползала с ранеными за спиной от пылающих вагонов по жёсткому нескошенному полю до ближайшего перелеска, где врачи развернули полевой госпиталь, и обратно, Леночка вспомнить потом не могла. Вскоре рассвело. За всю ночь девушка не присела ни разу. Она то перевязывала раненных, то поила их водой, потом помогала при срочных операциях. Когда был уже в разгаре день, она просто свалилась от усталости в какие-то кусты и заснула мертвецким сном. Казалось, никакая в мире сила не сможет разбудить её.

Проснулась она только под вечер, оттого, что вокруг сухо трещали выстрелы и повсюду слышалась немецкая речь. Леночка зажмурилась во сне, пытаясь отогнать наваждение, но сильный удар сапога в живот и грубый окрик «Halt!» заставили её в ужасе открыть глаза. Перед ней, небрежно похлопывая себя длинным кавалерийским хлыстом по голенищу сапога, стоял немецкий офицер. Сон слетел с Леночки в мгновение ока.

— Bitte, — дрожащим от страха голосом неожиданно для себя произнесла девушка и протянула офицеру руку.

Выражение презрения на лице немца исчезло, и он с интересом несколько секунд смотрел на Леночку. Потом неожиданно протянул руку и помог девушке подняться.

— Das Mådchen spricht Deutsch? — быстро спросил он.

— Ja, Herr Offizier, — уже более уверенно ответила девушка и попыталась улыбнуться.

— Gut, — произнёс немец и показал рукой в сторону опушки.

Она кивнула головой и медленно пошла в сторону леса, туда, куда указал офицер. Дальше всё происходило как во сне. Всех уцелевших медработников немцы согнали в небольшую балочку на краю леса и заставили стаскивать туда трупы расстрелянных раненых. Тех из них, кто ещё проявлял признаки жизни, безжалостно добивали выстрелом в голову.

От всех этих ужасов у Леночки голова шла кругом, и она уже почти ничего не соображала. Всё, приказы немцев, выполнялись машинально, и девушке всё время казалось, что это какой-то ночной кошмар, который скоро обязательно закончится.

Когда трупы раненых были свалены в овраг, немцы построили всех медработников и расстреляли одной длинной очередью из пулемёта. В живых оставили почему-то только Лену. Ей не разрешили присесть и оставили несколько часов стоять на дрожащих от страха и усталости ногах.

Когда стемнело, к ней подошёл тот самый офицер, который нашёл Лену в кустах, и внимательно посмотрел на девушку. Потом повернулся назад и махнул рукой. Сразу вспыхнули фары автомобиля. Они сильно слепили глаза, и Леночка невольно прикрыла их рукой, за что тут же получила ощутимый удар хлыстом по плечу.

Офицер приблизился к Леночке вплотную и, подняв хлыстом её подбородок, вдруг на вполне сносном русском языке произнёс:

— Чтобы остаться в живых, от вас требуется совсем немного. Вы должны мне понравиться, причём не потом, а сейчас. Поэтому вам придётся пройти небольшой, как это у вас называется, медицинский осмотр. Я говорю понятно?

Неожиданно для себя Леночка энергично закивала.

— Но чтобы пройти медицинский осмотр, вам нужно раздеться. Я жду.

Дрожащей рукой Леночка взялась за верхнюю пуговицу халата.

Когда девушка разделась, офицер внимательно оглядел её сверху донизу.

— Oчень хорошо, — удовлетворённо проговорил он. — Gut.

Потом он ещё раз смерил её с головы до ног восхищённым взглядом, казалось, ощупал всю прекрасную девичью фигурку, и внимательно посмотрел ей прямо в глаза.

В тот же миг Леночке показалось, что у неё остановилось сердце. Она сразу поняла, чего этот немецкий офицер хочет от неё. Такого стыда она не испытывала ещё ни разу в жизни.

Стояла тишина. Время шло, и немец потянулся к кобуре. Тогда Леночка, пытаясь унять дрожь во всём теле, медленно опустилась перед ним на колени и взялась за пряжку офицерского ремня.

Когда всё закончилось, он оттолкнул девушку от себя, и она, едва сдерживая слёзы, упала ничком на жёсткую, уже влажную от росы траву.

Вдруг к офицеру подбежал совсем молоденький солдатик в очках и что-то еле слышно, запинаясь, пробормотал. Строй солдат дружно загоготал. Послышались иронические замечания. Леночка разобрала только одно слово — «Марта».

Офицер подумал несколько секунд и произнёс:

— Ну что же, хорошо, Ганс, не посрами Германию, — и, обернувшись к солдатам, тоже засмеялся.

Даже в свете кроваво-красного заката было видно, как краска залила лицо солдатика. Он, видимо, для храбрости, вскинул автомат и, показав стволом на раскиданные по земле вещи, грозно произнёс: «Ging!»

Леночка, поняв, что хуже уже не будет, как во сне, подобрала с земли только замызганный медицинский халатик и, накинув его на плечи, побрела в поле, к догорающим вагонам санитарного поезда, туда, куда указал автоматом Ганс.

Они подошли к железнодорожной насыпи и довольно долго брели вдоль исковерканных бомбами путей. Леночка то и дело бросала взгляды на чёрный остов догорающего состава. Около последнего, чудом уцелевшего при налёте вагона с надписью «Почта», прямо на насыпи лежали в ряд четверо убитых офицеров НКВД, как догадалась девушка по синим петлицам на залитых кровью гимнастёрках. Вокруг вагона суетились немецкие солдаты. Лена равнодушным взглядом посмотрела на происходящее и пошла дальше, к темнеющему впереди лесу. Вскоре немец осторожно ткнул её автоматом между лопаток и Леночка остановилась. Готовая уже ко всему, она медленно повернулась к Гансу.

Немец опять поднял автомат и вдруг дал короткую очередь над головой девушки. От неожиданности она присела и, несмотря на ситуацию, опять отчаянно покраснела, так как халатик распахнулся и немец смог видеть её нагую, всю, до мельчайших подробностей. Немец подошёл вплотную и, протянув руку, вдруг погладил Лену по щеке, внимательно посмотрел девушке прямо в глаза, потом ободряюще улыбнулся и качнул автоматом в сторону леса. Видя, что Леночка его не понимает, махнул рукой в том же направлении. Когда до неё, наконец, дошло, чего на самом деле хочет этот странный немец, она неожиданно для себя рванулась к нему, неумело чмокнула его в холодную гладкую щёку и, развернувшись, не разбирая дороги, бросилась бежать туда, где тёмной зелёной стеной стоял такой далёкий и спасительный лес.

Калужская область, июнь 1999

— Наташка, привет.

— Привет, Томка! Сколько лет, сколько зим. Ты сейчас в Москве?

— В Москве. Срочно нужно пересечься. У меня к тебе дело есть на миллион.

— Долларов или рублей? Шучу. Приезжай ко мне. Я на даче, в Острожном. Дорогу помнишь?

— Послушай, а где твой шкаф?

— Шкаф? — удивилась я.

— Я имею в виду вашу семейную реликвию.

— Да здесь, на даче. Вот он стоит. Куда ему деться.

— Ну жди, я уже лечу, часа через три буду…

— Так, три часа в запасе у меня есть, — сразу решила я. — Пожалуй, напеку беляшей. Побалую подругу, а то Томка в своих заграницах, наверное, совсем отощала. Дело в том, что Тамарка — основатель и полноправная хозяйка сети антикварных магазинов и по работе много времени проводит в зарубежных командировках. Так что не виделись мы целую вечность. Сказать, что вопрос Томы по поводу нашей семейной реликвии поставил меня в тупик, я не могу. Шкаф этот привёз из Германии мой дед, который во время войны командовал танковой дивизией на 2-м Белорусском фронте, а после Победы был военным комендантом города Гюстрова. По рассказам предков, этот трофей был вывезен дедом из загородной резиденции самого рейхсмаршала Германа Геринга. Так что интерес к этому гардеробу со стороны такой прожжённой акулы антикварного бизнеса, как Тамарка, был, на мой взгляд, вполне закономерен.

…Выпив по рюмочке за встречу и закусив ароматными беляшами, мы вышли на берег озера покурить.

— Наташка, ты не поверишь, но я раскопала в Штатах старикашку «весом» в одиннадцать миллиардов долларов. Так вот, он просто тронутый на тему Третьего Рейха. Особенно шизеет от предметов, принадлежащих именно Герингу. А если бы ты видела его коллекцию мейсенского фарфора! Мечта! Наташ, ну продай ты мне этот шкаф. Отреставрировать, цены ему не будет. Американец такой экземпляр с руками оторвёт. А я у него под это дело кое-что из фарфора зацеплю. Ну, скажи, на кой чёрт тебе этот деревянный гроб сдался? — продолжала канючить подруга.

— Ты же знаешь, он не продаётся. А впрочем, — задумалась я на минуту, — услуга за услугу.

— Проси что хочешь. Ты меня знаешь, если в моих силах…

— Мне по работе кое-какая информация в ближайшее время понадобится. Меня будут интересовать любые документы, связанные… — я на мгновение задумалась. — B общем, потом определюсь. Вот тогда и потрясёшь хорошенько своего заокеанского миллиардера.

— Так, ты в своей «конторе» в сто раз больше нароешь, — удивилась Томка.

— В сто раз больше, это точно. Только тут дело, как ты понимаешь, не в количестве, а в качестве. И частенько, как водится, положительный результат может зависеть от одного единственного клочка бумаги, а его как раз в наших архивах может и не оказаться. Ты же знаешь, сколько поистине бесценных документов после войны америкосы хапнуть успели, страшно подумать. А сколько, вообще, всего осталось в так называемых союзнических оккупационных зонах, представляешь?

— Вообще-то, старикашка он, конечно, прижимистый, но, думаю, узнав про твой шкаф, немного расслабится. Обещать не буду, но попробую.

Москва, июль 1941

— Коновалова ко мне! — мощной, по-борцовски широкой рукой начальник 4 Управления НКВД СССР осторожно положил телефонную трубку.

— Разрешите? — открыл дверь в кабинет высокий и худой, как жердь, капитан с бледным лицом и светло-серыми умными глазами.

— Что нового по операции «Смоленский капкан»? — старший майор Береговой внимательно посмотрел на вошедшего. — «Грачи» не проявлялись?

— Есть весточка, товарищ старший майор, — капитан развернул узенькую бумажную полоску донесения и положил на стол начальнику.

Тот быстро прочитал и поднял на подчинённого холодные голубые глаза, в которых, впрочем, метались озорные искорки:

— Значит, приступили к выполнению задания? Молодцы. А что там немцы? Встали на крыло?

— Хотя операция и находится в самой начальной стадии проведения, тем не менее, по данным фронтовой разведки, немцы уже предприняли попытку высадки десанта на маршруте движения колонны.

— Какова численность десанта по данным фронта?

— Небольшая. До пятнадцати человек.

— Ваши соображения?

— Обстановка на Западном фронте складывается не лучшим образом, — капитан положил на стол перед генералом тонкую папку, — вот последние сводки.

Тот немедленно раскрыл алый коленкоровый переплёт и внимательно прочитал напечатанное:

«Москва

Копия: Товарищу Сталину

тов. Шапошникову

31 июля 1941 г.

1. 20 армия, а вместе с ней 16 армия отошли без санкции командования от Смоленска на восток и оставили Смоленск 29.7 при следующих обстоятельствах:

20 армия с начала полуокружения непрерывно атаковалась крупными силами противника 6 пд [пехотной дивизией], 1 тд [танковой дивизией], с большим количеством авиации. С 25.7 противник усилился двумя свежими дивизиями. За это время 20 и 16 армии понесли огромные потери.

В связи с этим, 20 армия, ведя напряжённые бои, отходила под сильным давлением противника на восток севернее Смоленска.

28.7 левофланговая 73 стрелковая дивизия 20 армии, отходя, открыла правый фланг и тыл 152 стрелковой дивизии 16 армии, ведущей бои в северной части Смоленска. 152 стрелковая дивизия, наблюдая отход 73 стрелковой дивизии и находясь, по донесению Лукина, под сильным огневым воздействием противника и ударом его по флангу и тылу, по распоряжению командира начала отход на восток от Смоленска. За 152 дивизией отошла и 129 стрелковая дивизия из северо-восточной части Смоленска.

2. Командованию и штабу Западного направления и фронта из донесения Курочкина стало известно об оставлении Смоленска в ночь с 28 на 29.7. Немедленно было дано распоряжение Курочкину приостановить отход 152 и 129 стрелковых дивизий и восстановить положение. По выяснению обстановки 29.7 отдан приказ Курочкину объединить руководство 20 и 16 армиями и, используя резервы 20 армии, восстановить положение в Смоленске.

3. Предпринятое контрнаступление 29.7 силами 152, 73 и 46 стрелковыx дивизий успеха не имело, и части с большими потерями к вечеру 30.7 отошли к востоку от Смоленска на рубеж Суходол, Токари.

4. Курочкин отдал приказ с 3.00 31.7 с остатками 152, 129 и 46 стрелковых дивизий с рубежа Суходол, Токари перейти вновь в наступление в направлении Смоленск.

5. Обстановка на фронте 16 и 20 армий в данное время такова:

Противник — 129 пехотная дивизия, 15 баварская, остатки 5 пехотной дивизии, 35 пехотной дивизии, 137 пехотной дивизии с танками — с рассветом 31.7 ведёт атаки в направлениях: Вейча, Перфилова, Кореллы, Сеньково.

Дивизии 20 и 16 армий, растаявшие в длительных, непрерывных, напряжённых боях (в ряде дивизий осталось по 1–2 тысячи бойцов), отбивают атаки противника на фронте свх. Шокино, Бережняны, Перфилова, Псарды, Мох, Богдановка, Облогино. В армиях боеприпасы и горючее на исходе. Доставка идёт только с воздуха в ограниченных размерах (каждую ночь 10 самолётами ТБ-3).

6. Принято командованием Западного направления и фронта решение:

Удерживать на западе и северо-западе занимаемое положение. Нанести частью сил (57 танковой, 229 стрелковoй дивизий и частью 5 механизированного корпуса) удар в общем направлении Ярцево, чтобы совместно с группой Рокоссовского разбить ярцевскую группу противника и освободить пути подвоза для 16 и 20 армий.

Тимошенко

Начштаб. Зап. Соколовский»

— Учитывая тот факт, что Смоленск полностью в руках у немцев, считаю: целью немецкого десанта мог быть только наш груз. Особого смысла в десантировании группы из пятнадцати человек на сравнительно небольшой участок территории, всё ещё занятой нашими войсками, я не вижу.

— Товарищ старший майор, я тоже почти в этом уверен. Однако целью десанта может быть и нарушение линий связи между нашими войсками, которые и так находятся в тяжелейшем положении. Но в любом случае операция «Смоленский капкан» пока идёт по плану.

— Кстати, спецвагон из Смоленска прибыл?

— Пока не в курсе, — капитан бросил взгляд на часы, — по графику эшелон прибывает через час двадцать, наши сотрудники уже выехали на Белорусский вокзал.

— Ты тоже давай туда. Дело крайне серьёзное. По прибытии эшелона сразу доложишь. Kстати, старшим охраны там кто?

— Лейтенант Сидоркин из Смоленского управления, товарищ старший майор.

— Как передадите вагон сотрудникам Гохрана, сразу ко мне. И Сидоркина этого с собой захвати.

— Есть!

— Давай в темпе. О ходе операции «Смоленский капкан» докладывать каждые три часа.

— Тут есть ещё один нюанс. Связь с группой «Грачи» во время последнего выхода в эфир прервалась и больше не возобновлялась. Предположительно во время столкновения с немецким десантом была повреждена рация. Поэтому местоположение автоколонны на данный момент нам неизвестно. Но, по всей вероятности, колонна в данный момент находится уже в тылу у немцев.

— Как думаете исправлять ситуацию?

— Считаю, что капитан Пустовалов сам найдёт способ возобновить канал связи. Либо выйдет на оставленное в тылу подполье, у него есть надёжные контакты на крайний случай. Либо он воспользуется трофейной радиостанцией.

— Добро.

Смоленская область, июль 1941

Вопреки ожиданиям, частей 152 стрелковой дивизии в районе переправы не оказалось. Когда Гудков со своими людьми вышел из леса, на мосту стоял старший инкассатор Иван Тимофеевич и что-то горячо втолковывал усталому пехотному капитану, отчаянно при этом жестикулируя. Все восемь машин стояли в тени больших деревьев метрах в ста от берега. Около них суетились водители. Когда Гудков подошёл, выяснилось, что мост заминирован и у пехотного капитана есть приказ: взорвать его, как он выразился, к «чёртовой матери» не позднее пятнадцати часов, поскольку остатки 152 дивизии уже переправились и на этом берегу с минуты на минуту должны появиться немцы. Гудков привычно бросил взгляд на часы — четырнадцать двадцать.

— Сергей Владимирович, три машины получили значительные повреждения, устранить которые до пятнадцати часов не представляется возможным. А этот, — старший инкассатор неприязненно посмотрел в сторону пехотного капитана, — ни в какую. Твердит, что у него приказ. Я ему объясняю, что у меня тоже приказ. А он упёрся, как осёл! Попробуйте сами с ним поговорить.

— Товарищ майор, — сзади неслышно подошёл Пустовалов, — я считаю, что необходимо перебросить груз и слить бензин в исправные машины и, не задерживаясь, продолжать двигаться дальше. Немцы совсем близко. Сейчас ни о каком ремонте не может быть и речи. Я переговорил с водителями, там возни часа на три, не меньше. Всё равно не успеем.

— Действуй, капитан, — Гудков махнул рукой и добавил:

— Как переправимся, прикажи перед взрывом затолкать на мост неисправные машины, не оставлять же их немцам, — и, махнув рукой, направился к машинам.

Переправа заняла даже меньше времени, чем ожидалось. К пятнадцати часам все пять грузовиков были уже на восточном берегу и остановились примерно в километре от реки. Оставалось загнать неисправные машины на мост и дать сапёрам отмашку на взрыв. Однако на мост успели затолкать лишь две из трёх повреждённых в бою грузовиков. Едва вторая полуторка на спущенных скатах остановилась на деревянном настиле моста, как на только что оставленном нашими бойцами западном берегу, появились немцы. На нескольких мотоциклах с колясками они на большой скорости подскочили к переправе и открыли плотный огонь из пулемётов. Пехотный капитан, ругаясь, на чём свет стоит, бросился к своей «адской машинке».

Гудков с бойцами залегли вдоль редкого прибрежного березняка и дали дружный залп по немцам. Сапёр крутанул ручку взрывного устройства. От мощного взрыва содрогнулась земля. Огромный столб огня и дыма в мгновение ока разметал деревянный мост и стоявшие на нём грузовики. Через несколько минут, когда дым рассеялся, на поверхности воды плавали только обгоревшие брёвна да криво торчала из воды покорёженная рама одной из машин.

Капитан Пустовалов находился в кузове брошенной на западном берегу неисправной полуторки, когда мимо него проскочили к мосту немецкие мотоциклисты. Капитан неторопливо снял вещмешок, достал небольшой продолговатый предмет, по форме напоминающий кирпич, завёрнутый в кусок белой портяночной фланели. Присел на корточки у правого, изрешечённого пулями борта автомашины и, развернул ткань. Маслянисто блеснуло золото с чётким банковским клеймом. Капитан положил брусок в угол кузова между досок и через дыру в брезенте выбрался наружу.

Когда Пустовалов перебрался на противоположный берег, там уже никого не было. Расположившись за кустами орешника, он достал бинокль. На противоположном берегу реки суетились немцы. Пригнувшись, Пустовалов выбежал на дорогу и на песке, среди россыпи свежих стреляных гильз, разбросал горсть новеньких серебряных монет — полтинников 1924 года выпуска.

…Поздно вечером, выставив боевое охранение, колонна остановилась в деревне Остроумово. Ночь прошла спокойно и с рассветом, уточнив по карте маршрут, двинулись дальше. Отсутствие данных о расположении частей Красной Армии и обстановке на Западном фронте сильно беспокоило Гудкова. К тому же чувствовалось, что люди сильно измотаны, испытания последних суток для многих из них не прошли бесследно. Однако присутствие капитана Пустовалова, как всегда, спокойного и уверенного в себе, придавало всем силы.

Просёлочная дорога петляла то по сосновым лесам, то по нескошенным полям. Вокруг стояла звенящая тишина. Напоённый хвоей горячий воздух почему-то навязчиво напоминал майору НКВД Крым, нарядную набережную Феодосии, по которой совсем недавно, в начале июня, он так беззаботно прогуливался с женой Ольгой. Огромные звёзды над головой, шум прибоя, звуки духового оркестра — всё это кружило голову и пьянило. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Вспомнилась и поездка в посёлок Новый Свет, где Ольга бродила по колено в море, чуть выше, чем следовало, подняв подол белого в огромных ромашках сарафана, и на её стройные загорелые ноги, с завистью поглядывая на Гудкова, обращали внимание все без исключения мужчины. А потом ночью в уютном номере санатория он обнимал разгорячённое и утомлённое любовью тело любимой жены, вдыхая, запах её волос, источавших свежий аромат моря. Казалось, что у них снова начался медовый месяц, и отныне они всегда будут вместе, и всё будет хорошо. Теперь же майор осознавал весь ужас создавшегося положения. Ольга осталась на подпольной работе в захваченном немцами Смоленске, и мысль эта, казалось, разрывала ему сердце.

…Единственная просёлочная дорога, петлявшая последние несколько километров по лесу, внезапно вывела на поле и, продолжая виться, километра через два упёрлась в деревню Гусевка, удобно раскинувшуюся на пригорке.

Гудков лежал на опушке леса и обдумывал ситуацию. В бинокль было хорошо видно, что Гусевка занята немцами. Собственно, от самой деревни остались только два дома. Дальше виднелись лишь чёрные печные трубы да кучи обгорелых брёвен. У крайней, чудом уцелевшей хаты уткнулись передними колёсами в плетень два немецких мотоцикла с колясками. В тени старой липы матово блестела крыша штабного автомобиля. Чуть поодаль, среди уже высоких, но ещё зелёных подсолнухов, мирно дымила почерневшая от пожарища труба. Несколько полуголых немцев гонялись по заросшей огромными лопухами улице за курами, отчего по деревне стоял такой гвалт, что слышно было издалека. Судя по карте, обойти деревню стороной не представлялось никакой возможности. С южной и северной стороны деревня и проходящая через неё дорога были плотно зажаты непроходимыми болотами, наверное, в изобилии усыпанными брусникой, не к месту подумалось Гудкову. Он тяжело вздохнул и повернулся к Пустовалову:

— Ну, что, Иван Иванович, похоже, дальше нам дороги нет. Что делать будем?

Пустовалов протянул руку и взял командирскую планшетку. Бегло взглянул через исцарапанный целлулоид полевой сумки на замызганную и протёртую на углах до дыр «километровку» и положил обратно на траву.

— А что здесь сделаешь? — капитан поскрёб небритый подбородок. — Остаётся только одно — дождаться темноты и, используя фактор внезапности, пробовать прорваться через Гусевку. Как стемнеет, схожу на разведку. Не похоже, чтобы немцев в деревне было много. Другого выхода я лично всё равно не вижу. Гусевка — это что, вот если и Вязьма уже у немцев… — капитан внезапно умолк, видимо, сам испугавшись своих мыслей.

Стемнело. Время текло утомительно медленно. Наконец, последние огоньки в деревне погасли. Пустовалов снял с петлиц капитанские шпалы, расстегнул карман гимнастёрки, достал документы и, отвинтив орден Красной Звезды, всё это выложил на траву перед Гудковым.

— Пойду один, — тихо проговорил он, проверив пистолет ТТ, сунув в голенище сапога нож разведчика, фонарик и закинув тощий вещмешок за плечи, — попробую разобраться на месте сам. — Если что пойдёт не так, то, как говорится, «не поминайте лихом». В общем, если всё в порядке, три раза мигну вам фонарём с угла крайнего дома. На всё про всё — два часа. Если через это время сигнала не будет, быстро уводи колонну назад к реке. Советую загнать машины как можно глубже в лес, а груз затопить, — капитан хлопнул Гудкова по плечу. — Hу, бывай, майор, — повернулся спиной и шагнул в темноту.

…Броском преодолев открытое поле перед деревней, капитан неторопливо восстановил дыхание и стал осторожно пробираться сквозь заросли малины, заполонившие всё свободное пространство за домом. Заглянул в крайнее тускло освещённое окно. В комнате, за столом со стаканом в руке сидел толстый фельдфебель, а двое прыщавых молоденьких унтер-офицеров старательно лапали зажатую в угол между облезлым буфетом и печкой девку. Та отчаянно сопротивлялась, офицеришки распалялись всё больше, фельдфебель, сидевший, по счастью, спиной к двери, жадно пожирал глазами происходящее.

— Этих мы оставим напоследок, — удовлетворённо хмыкнул Пустовалов, — пущай пока развлекаются, — и метнулся к соседней хате. Рывком распахнул дверь, в доли секунды миновал сени, зафиксировал положение развалившихся за столом солдат, влетел в дом волчком, молниеносно нанося удары финкой. Режущий, два колющих, снова режущий, бросок на пол, кувырок через голову. Нож со свистом пролетел через стол и последний из солдат СС, пытаясь остановить бьющую фонтаном из горла кровь, повалился на спину. Капитан поднялся с пола и с удовлетворением оглядел дело рук своих. Четверо немцев так и застыли за столом в тех самых позах, в которых их настигла мгновенная смерть. Пятый же, в последний момент, выскочивший из соседней комнаты здоровенный рыжий ефрейтор, хрипел на полу, сомкнув на своём горле огромные окровавленные ладони, меж которыми чернела деревянная рукоятка ножа. Пустовалов ловко нагнулся и, выдернув из страшной раны «нож разведчика образца 1940 года», тщательно вытер его о скатерть, неторопливо, по-хозяйски огляделся и, потушив керосинку, вышел на свежий воздух.

Через пять минут, почти в точности повторив свой боевой танец с финкой, капитан Пустовалов, волоча за собой насмерть перепуганную девицу, выскочил на крыльцо и три раза мигнул фонариком. Потом сунул руку в карман и что-то быстро высыпал на обочину. После чего уже совершенно спокойно вышел на середину дороги. В придорожной пыли остались блестеть несколько новеньких серебряных монет 1924 года выпуска…

Только заскочив на подножку последней, замыкающей колонну полуторки, капитан тяжело опустился на жёсткое деревянное сиденье и, повернувшись к притулившейся рядом и дрожащей то ли от холода, то ли страха девушке, спросил:

— Как тебя, хоть зовут-то, бедолага?

— Лена, — чуть слышно прошептала девушка и благодарно улыбнулась.

— Ничего, Лена, прорвёмся, — капитан по-отечески похлопал её по плечу и, откинувшись на спинку сиденья, позволил себе, наконец, перевести дух.

Грузовики, надрывно ревя двигателями, преодолели крутой подъём и, миновав деревню, быстро поехали по извилистой дороге. С обеих сторон снова вплотную подступил тёмный лес. Примерно через километр колонна остановилась.

— Жив? — спросил Пустовалова подбежавший Гудков.

— Живее не бывает.

— Что за девица? — майор НКВД кивнул в сторону темневшей впереди машины.

— Наша, похоже, медсестра, была в одном белом халате. Не оставлять же было eё немцам. Совсем ещё ребенок, — Пустовалов тяжело вздохнул. — Теперь о деле. Я так понимаю, майор, вляпались мы на сей раз крепко и находимся на территории, прочно занятой немцами. И чувствуют они себя здесь уже как дома. В сложившейся обстановке дальнейшее движение колонны без предварительной разведки невозможно. Давай думать.

— Вот тут, — Гудков развернул карту и посветил фонариком, — небольшой заброшенный песчаный карьер с очень удобным заездом. Вполне можно до утра укрыть машины, а за это время разведать маршрут до деревни Сокольники. Поворот на карьер через два километра.

— А до Сокольников, — Пустовалов внимательно посмотрел на карту, — километров пятнадцать? Ну что ж, вполне толково. Я схожу на разведку, посмотрю на месте, что там творится в этой деревне, а ты отряди бойцов назад, в Гусевку, пускай сольют бензин с мотоциклов и штабной машины. Чует моё сердце, горючее нам ещё ой как пригодится. Да и автоматами не стоит разбрасываться. А то я в горячке сразу и не сообразил.

— Лады. Только возьми с собой пару человек, мало ли что.

— Нет, уж лучше я один. Ну, сам посуди, кого я возьму, твоих милиционеров необстрелянных? От них здесь, у тебя, толку больше будет. Да и выбираться, если что, одному, сам понимаешь, всё же сподручнее, — Пустовалов протянул руку. — Ну, как говорится, «живы будем — не помрём». Я тут напрямик через лес быстрее проскочу до этих Сокольников, — капитан прочертил пальцем невидимую линию на карте. — Вернусь на рассвете. Машины хорошо замаскируйте лапником. И обязательно организуй людям горячее питание. Только с огнём, смотрите, поаккуратней.

Гудков благодарно взглянул на капитана и тоже протянул руку:

— Ну, как говорится, «ни пуха ни пера».

— К чёрту, — проговорил Пустовалов и растворился в темноте.

«…Разведсводка штаба Западного фронта № 69 к 8 часам 1 августа 1941 г. о боевых действиях противника

Серия Б

РАЗВЕДСВОДКА № 69 ШТАБA ЗАП. ФРОНТА К 8.00 1.8 1941

Карты 100 000 и 500 000

Первое. В течение 31.7 противник активных наступательных действий не предпринимал. На отдельных участках производил безуспешные контратаки и одновременно на Великолукском, Ярцевском, Ельнинском направлениях подтягивал резервы.

Второе. Невельское направление.

Противник в течение 31.7 продолжал контратаки, но успеха не имел. Одновременно подтягивал резервы в район Щергиниха, Бандина, где сосредоточил до двух-трех пехотных дивизий с артиллерией.

По данным войсковой разведки, во второй половине дня 31.7 до батальона пехоты и 50 кавалеристов с миномётами и артиллерией заняли оборону в 1,5 км зап. [западнее] Плоскишь.

По агентурным данным, документам и в результате допросов пленных установлено, что в боях по окружению наших частей сев. — зап. [северо-западнее] Невель действовала 110 пд [пехотная дивизия], от Невель на Кочержино — 206 пд [пехотная дивизия], с юга на Погребище, Ворково — 253 пд [пехотная дивизия], с северо-запада на участке Дубинска, Городище, Погребище и со стороны Ленинградского шоссе — 14 мд [механизированная дивизия], с северо-запада с заслонами у Богуново и Дубенское действовали отдельные подразделения 471 и 451 пп [пехотных полков].

На аэродроме Борисов, по показаниям захваченного 30.7 агента немецкой разведки, находилось около 200 самолетов, совершающих налёты на Москву. (Данные требуют проверки.)

В занятых районах противник колхозы не распускает, а предлагает колхозникам убирать хлеб. Продукты у населения отбираются насильно.

Третье. Ярцевское направление.

Противник продолжает вести оборонительные бои на рубеже Чёрный Ручей, Яковцево, Шелепы, Карпово, Ветлицы, Рядыни частями 19 и 20 тд [танковых дивизий], 106 пд [пехотной дивизии], 20 мд [механизированной дивизии], 7 и 12 тд [танковых дивизий].

Сведений о действиях и положении частей противника северо-восточнее и южнее Ярцево не поступало.

Боем установлено, что в районе Остров действуют до двух батальонов 20 тд [танковой дивизии], усиленных артдивизионом и тремя батареями миномётов.

Южнее Марково действуют части 106 пд [пехотной дивизии], а именно 240 пп [пехотный полк]. Отмечено скопление пехоты до двух батальонов в районе Красница.

По показаниям пленного ефрейтора 74 пп [пехотного полка], захваченного 30.7 в районе Чаминцево, 19 тд [танковая дивизия] находится в районе Чёрный Ручей. Дивизия сильно потрёпана, малочисленна. По данным пленного, 2–3 августа из района Смоленска ожидается прибытие трёх свежих дивизий на смену 19 и 20 пд [пехотным дивизиям].

По данным пленных, 240 пп [пехотный полк] переброшен из Смоленска в район боевых действий на автотранспорте; до Смоленскa — шли походным порядком. Одновременно в район боевых действий прибыл и 241 пехотный полк 106 пд [пехотной дивизии].

20 тд [танковая дивизия] в течение 29 и 30.7 понесла большие потери убитыми и ранеными (до 600 человек). Нашими частями захвачено 10 танков, 3 орудия, автоматическое оружие и др. трофеи.

Части 12 тд [танковой дивизии] прибыли на смену частей 19 тд [танковой дивизии], которая должна была уйти в резерв, а 12 тд [танковая дивизия] должна была после 10-дневных боёв отойти на отдых и пополнение, так как понесла большие потери в материальной части и живой силе. В отдельных ротах потери составляют 75 % личного состава, значительная часть танков, приданных ротам, потеряна, материальная часть оставшихся танков сильно изношена.

Политико-моральное состояние немецких солдат характеризуется незнанием цели войны, боязнью советского оружия, нежеланием воевать и усталостью.

Четвёртое. Смоленское направление.

Противник продолжает теснить наши части на восток и к исходу 31.7 вышел на рубеж с.-з. [северо-западнее] Шакино фронтом на юг и, по данным, требующим проверки, на Пнево, Пневская Слобода, Заборье (зап. берег р. Вопь).

Пятое. Ельнинское направление.

О положении противника на Ельнинском направлении будет донесено дополнительно, т. к. сведения получены в 8.00.

28.7 в районе Гороховый Бор сбит МЕ-109. При осмотре оказалось — мотор типа ДБ601А, дата изготовления — 6.6.41, вооружение — две малокалиберные пушки крыльевые, изготовленные в 1940 г., снаряды 1941 г., 2 пулемета, стреляющие через винт, сидение лётчика не бронировано.

Вывод:

Противник на Великолукском направлении, сосредоточив до двух-трех дивизий в районе Плаксино, Бандина, по-видимому, перейдёт к наступательным действиям на север, в направлении ст. Великополье, с целью отрезать коммуникации Великолукскoй группировки.

Начальник штаба ЗФ генерал-лейтенант В. Соколовский

Воен. комиссар штаба ЗФ полковой комиссар Аншаков

Начальник РО штаба ЗФ полковник Корнеев

Военн. комиссар штаба ЗФ ст. батальон. комиссар Стебловцев»

«…Из журнала боевых действий 5-го механизированного корпуса о боевых действиях корпуса при выходе из окружения 3 августа 1941 г.

СЕКРЕТНО

ЖУРНАЛ

БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ 5-го МЕХАНИЗИРОВАННОГО КОРПУСА

…3.8.41 г.

Боевая задача:

Согласно приказу штаба 20-й армии 5-й механизированный корпус во взаимодействии с 229-й и 233-й стрелковыми дивизиями с 4.00 3.8.41 г., сосредоточив все усилия в направлении Усинино, Задня, Пнёво, Макеево, прорывается через р. Днепр у Соловьёво, Макеево и, прикрываясь по рубежам 233-й стрелковой дивизией, начиная с р. Хмость, р. Орлея, р. Водва, к 5.00 4.8.41 г. занимает оборону за р. Днепр на участке устье р. Вопь, устье р. Устром.

1-й мотострелковой и 57-й танковой дивизиям удерживать рубеж Илья Пустой, Тресвятье, Курдимова и, ведя подвижную оборону на рубеже р. Орлея, р. Лосьмена, ударом в направлении Михайловка, Пищино прорваться к переправам через р. Вопь и к 5.00 4.8.41 г. занять оборону по р. Вопь на участке Лесн, устье р. Вопь.

Описание боевых действий:

Противник продолжал теснить 16-ю и 20-ю армии к р. Днепр, перерезав их коммуникации и стремясь расколоть их фронт и разбить по частям. По решению командира корпуса, 229-я стрелковая дивизия имела задачу наступать в направлении высота 211.9, Пнёво, устье р. Лосьмена, и совместно с 17-й танковой дивизией уничтожить противника в районе Пнёво, в дальнейшем форсировать р. Днепр юго-восточнее Макеево и к 5.00 4.8.41 г. занять оборону на участке — дорога Коровники — Соловьёво, устье р. Устром. 17-я танковая дивизия совместно с 229-й стрелковой дивизией имела задачу разбить противника в Пнёво; в дальнейшем выйти на р. Днепр на участке Макеево, Соловьёво и к 5.00 4.8.41 г. занять оборону на участке Соловьёвская переправа, излучина р. Днепр.

13-й танковой дивизии наступать уступом слева за 17-й танковой дивизией с задачей занять Задня и организовать оборону, прикрывая отход тылов на восточный берег р. Днепр, после чего к 5.00 4.8.41 г. занять оборону по восточному берегу р. Днепр на участке устье р. Вопь, шоссейный мост через р. Днепр. При продвижении в восточном направлении 13-й танковой дивизии прикрыть наступающие части 229-й стрелковой и 17-й танковой дивизий с севера и северо-запада.

233-й стрелковой дивизии, ведя подвижную оборону на рубежах р. Хмость, р. Орлея и р. Водва, к 5.00 4.8.41 г. выйти на восточный берег р. Днепр в резерв командира корпуса в район лес[а] северо-западнее Свирколучье.

Движение штаба 5-го механизированного корпуса прикрывать 8-му мотоциклетному полку. 17-му понтонно-мостовому батальону под руководством начальника инженерной службы 5-го механизированного корпуса навести переправу через р. Днепр, в районе устье р. Вопь, Макеево.

При отходе за р. Днепр командиром корпуса объявлено в приказе: командирам и комиссарам частей под личную ответственность вывести всю материальную часть за р. Днепр.

Пытаясь перейти в наступление, части корпуса с приданными стрелковыми дивизиями встретили упорное сопротивление противника. 229-я стрелковая и 17-я танковая дивизии заняли оборону и продолжали оставаться на прежнем рубеже.

На фронте 13-й танковой дивизии с северного направления к 10 часам противник перешёл в наступление, нанося 26-му и 25-му танковым полкам большие потери. 13-я танковая дивизия, оказывая упорное сопротивление, организованно отошла и к 15.00 3.8.41 г. заняла оборону по Смоленскому шоссе на фронте Елагино, Вадуево.

Противник силой до двух батальонов к 6 часам вышел в район Вачково, Надва. В течение всего дня части корпуса и штаб корпуса с корпусными частями были подвергнуты массированному перекрёстному артиллерийскому огню в районе рощи восточнее, севернее и юго-западнее Лешеньки. Командованием корпуса были приняты все меры к круговой противотанковой обороне, был мобилизован весь личный состав штабов и тыловых органов.

Решение командования корпуса отправить все тылы частей с утра 3.8.41 г. за р. Днепр в район Ратчино [выполнить] не удалось, так как коммуникации и переправа были заняты противником. К исходу дня противник закончил окружение частей 5-го механизированного корпуса, 229 и 73-й стрелковых дивизий, попытки со стороны противника отделить 73-ю стрелковую дивизию от 5-го механизированного корпуса успеха не имели.

Попытки со стороны корпуса в течение двух суток прорваться в направлении Пнёво, Соловьёво успеха не имели, части корпуса встретили со стороны противника организованную жёсткую оборону. Кроме того, отсутствие снарядов, горючего и недостаточное количество продовольствия поставили [наши войска] в тяжёлое положение.

К исходу 3.8.41 г. командир 5-го мехкорпуса решил: совместно с 73-й и 229-й стрелковыми дивизиями в 23.30 3.8.41 г. начать выход из окружения в направлении Ратчино, навести переправы через р. Днепр и перейти на восточный берег р. Днепр.

73-й стрелковой дивизии выделить боковой отряд, усиленный одним танком и двумя бронемашинами 5-го механизированного корпуса, и направить по маршруту Гринцово, Надва, Мигово, Лесницово, Вачково, Стариново, Рыжково с задачей занять оборону на рубеже Стариново, Рыжково фронтом на запад и удерживать его до окончания переправы через р. Днепр всей материальной части. Остальным частям следовать за 13-й танковой дивизией. Командиру 17-й танковой дивизии при прохождении Морево оставить в обороне до одного полка на рубеже Морево, южная оконечность болота, долина р. Орлея, фронтом на север. С выходом 13-й танковой дивизии полк подчинить командиру 13-й танковой дивизии. Оборону не снимать до окончания переправы через р. Днепр всей материальной части.

Командиру 13-й танковой дивизии с выходом на рубеж Морево, южная оконечность болота р. Орлея занять район обороны фронтом на северо-запад, подчинив себе полк 17-й танковой дивизии. Оборону не снимать до окончания переправы всей материальной части через р. Днепр.

Командиру 229-й стрелковой дивизии с выходом на меридиан Логуново занять Ляхово и удерживать его до окончания переправы всей материальной части через р. Днепр.

Маршрут движения 5-го механизированного корпуса: Лешеньки, Никольское, Кунцево, далее колонным путём 0,5 км восточнее Федурно, 1 км восточнее Морево, Бабеева, севернее Дуброва. Порядок построения колонны: передовой отряд — до полка 17-й танковой дивизии с двумя ротами 8-го мотоциклетного полка, начальник колонны — командир [полка] 17-й танковой дивизии; штаб 17-й танковой дивизии, штаб 5-го механизированного корпуса, батальон связи, дорожный батальон, 8-й мотоциклетный полк, тылы 17-й и 13-й танковых дивизий. Начальник арьергарда — командир 13-й танковой дивизии.

17-й понтонно-мостовой батальон вести за передовым отрядом 17-й танковой дивизии. 229-й стрелковой дивизии двигаться по маршруту Машкино (северное), Машкино, юго-западная оконечность болота, р. Орлея, Логуново, Ратчино. Время выступления колонны бокового отряда 73-й стрелковой дивизии в 23.00 3.8.41 г., авангардов 5-го механизированного корпуса и 229-й стрелковой дивизии — в 23.30 3.8.41 г. Колоннам частей начать движение в 24.00 3.8.41 г. Командиры дивизий получили приказ командира 5-го механизированного корпуса в 24.00 3.8.41 г. Колонна главных сил, выступив из занимаемого района в 24.00 3.8.41 г., согласно боевому приказу командира 5-го механизированного корпуса № 26 и не встречая сопротивления противника, достигла Морево, после чего начался незначительный обстрел колонны пулемётным огнём противника с обеих сторон дороги. Головной отряд колонны, незначительно развернувшись вправо и влево от дороги, продолжал движение по маршруту.

При подходе к северо-западной окраине Дуброва головной отряд встретил упорное сопротивление противника силой до двух рот с несколькими противотанковыми орудиями и вступил в бой при поддержке двух танков («Т-34» и «БТ-7») и трёх бронемашин («БА-10»). В результате боя противник был уничтожен и колонна с боем продвигалась по маршруту в направлении Ратчино.

В районе Ратчино колонна также была встречена организованным пулемётным огнём, огнём противотанковых орудий и автоматов. Противник использовал церковь, деревья и остатки печных труб сгоревших домов. В результате боя головной отряд овладел Ратчино, уничтожив противника, и вышел на западный берег р. Днепр в районе переправы со значительным количеством материальной части. Подразделения 8-го мотоциклетного полка были переправлены на восточный берег р. Днепр и заняли оборону по берегу реки. С переходом подразделений 8-го мотоциклетного полка на восточный берег р. Днепр под руководством начальника инженерной службы 5-го механизированного корпуса подполковника Зверева средствами 17-го понтонно-мостового батальона начала наводиться переправа через р. Днепр под сильным пулемётным и миномётным огнём. В это же время подошедшие подразделения занимали оборону по западному берегу р. Днепр (подразделения подходили мелкими группами) и продолжали очищать район Ратчино от противника.

Около 11.00 4.8.41 г. переправа была наведена и началась переброска машин на восточный берег р. Днепр. После прохода через переправу нескольких машин противник открыл артиллерийский огонь по переправе со стороны Ляхово. Кроме этого, три танка противника подошли к колонне автомашин, сгруппировавшихся у переправы, и начали в упор расстреливать зажигательными снарядами, в результате чего половина машин через несколько минут загорелась. Несмотря на это, машины продолжали следовать через переправу. Через 15 минут авиация противника в количестве 12 бомбардировщиков произвела налёт по переправам, в результате чего мост был выведен из строя и подходы к мосту изрыты воронками авиационных бомб, кроме того, противник продолжал обстреливать переправу артиллерийским, пулемётным и миномётным огнём.

После этого не было возможности продолжать переправу автомашин. Со значительными потерями оставшиеся группы бойцов и командиров отошли на восточный берег р. Днепр и заняли оборону.

С наступлением ночи под огнём противника переправа была вновь восстановлена и части продолжали эвакуацию машин на восточный берег р. Днепр. Не выполнив приказ командира корпуса, 73-я и 229-я стрелковые дивизии и боковые отряды при столкновении с противником оборону на указанном рубеже не заняли, а вышли на маршрут 5-го механизированного корпуса и 17-й танковой дивизии и, двигаясь в беспорядке, нарушали движение основной колонны.

В период боя головного отряда в районе Дуброва противник оказывал сильное воздействие с северного направления.

Часть колонны автомашин и личного состава повернула от Дуброва на юг и в районе леса южнее Дуброва встретила упорное сопротивление противника, разбилась на отдельные отряды, и под руководством ответственных командиров отряды выходили из окружения, спускаясь на юг. Так, под руководством заместителя командира корпуса генерал-майора Журавлёва, начальника штаба корпуса полковника Буткова, начальника оперативного отдела полковника Рагуля и командира 17-й танковой дивизии полковника Корчагина отряды в 120–150 человек разгромили и уничтожили группу противника в районе леса южнее и юго-западнее Дуброва, и с боем переправились вплавь через р. Днепр в районе Малиновка, и южнее, обходя левый фланг 17-й мотодивизии противника, и 7.8.41 г. вышли из окружения в район Новосёлки.

13-я танковая дивизия, прикрывая выход корпуса из окружения, к рассвету 4.8.41 г. головой колонны достигла д. Никольское и была отрезана от главных сил корпуса. Противник, преследуя арьергард дивизии, непосредственно имел соприкосновение с прикрывающими частями. Кроме того, голова колонны дивизии была обстреляна артиллерийским, пулемётным и миномётным огнём противника из леса северо-западнее Никольское и из леса юго-западнее Пустошь.

По решению командира 13-й танковой дивизии, части в районе Никольское перешли к обороне, в дальнейшем, под воздействием усиливающегося огня противника части отошли в лес юго-западнее Лешеньки и продолжали обороняться до наступления темноты, где был проявлен героизм и стойкость окружённых частей 13-й танковой дивизии, отбивших несколько атак противника. В дальнейшем оставшиеся части 13-й танковой дивизии ночью группами выходили из окружения.

3.8.41 г. 602-й мотострелковый полк 1-й мотострелковой дивизии остался в окружении в районе Семёновское, Курдимова. Результаты выхода из окружения неизвестны. Корпус вышел из окружения со значительным количеством личного состава и незначительным количеством материальной части.

После выхода [корпус] поступил во фронтовой резерв и 9.8.41 г. сосредоточился в районе Некрасово, Коробкино, Ромашково. Потери и трофеи согласно прилагаемой ведомости.

Документация штаба корпуса о боевых действиях при выходе из окружения была уничтожена (сожжена), за исключением боевых приказов.

Примечание. Ввиду того, что значительная часть оперативных документов была уничтожена при выходе 5-го механизированного корпуса из окружения (4.8.41 г.), все события с 20.7.41 г. занесены в журнал боевых действий по памяти, по справкам участников боёв и по имевшимся отдельным документам.

Заместитель командира 5-го механизированного корпуса генерал-майор ЖУРАВЛЁВ

Военный комиссар 5-го механизированного корпуса бригадный комиссар МАТВЕЕВ

Заместитель начальника штаба 5-го механизированного корпуса полковник РАГУЛЯ»

Москва, Управление ФСБ, июль 1999

В понедельник, ровно в восемь часов утра мы собрались, как водится, в кабинете Тарасова на утреннюю, так называемую «пятиминутку». Суходольский предусмотрительно расположился подальше от начальства и поближе к графину с водой и, тяжело вздыхая, глотал минералку стакан за стаканом. Я же прекрасно выспалась и была готова к новым подвигам. Тарасов молча и долго ходил взад-вперёд по кабинету, явно ожидая кого-то. Когда же, наконец, адъютант доложил о прибытии фельдъегеря, генерал облегчённо вздохнул и, поспешив к двери, буквально выхватил из рук у вошедшего майора пакет. Быстро расписался в получении и сразу отпустил офицера. Потом устремился к столу и, водрузив на нос свои любимые очки, внимательно читал несколько минут. Закончив чтение, он снял очки и, легонько постучав в задумчивости золотой дужкой по столу, наконец, изрёк:

— Вчера вечером, пока некоторые из вас предавались блуду и иным порочным развлечениям, — он выразительно посмотрел на Мишку, — я сделал запрос в наш архив. И вот, пожалуйста, ознакомьтесь, — и протянул мне папку. — Читай внимательно, Ростова, учись работать, пока я жив. А майору Суходольскому, с твоего разрешения, я пока коньячку плесну, а то помрёт ещё болезный.

Я с интересом открыла папку:

«15 ноября 1943 года,

…Органами НКВД СССР за пособничество немецко-фашистским оккупантам и измену Родине разыскивается особо опасный преступник Шварц Вольдемар Маркович, 1879 года рождения, уроженец г. Дорогобуж Дорогобужского уезда Смоленской губернии. По имеющимся данным, гр. Шварц причастен к многочисленным военным преступлениям на территории СССР. В том числе под его непосредственным руководством проводились карательные операции по ликвидации Дорогобужского партизанского края, сплошные «зачистки» отдельных деревень, массовые расстрелы мирных жителей и военнопленных…»;

«11 декабря 1944 года,

…По данным НКВД СССР, Шварц В.М. 1879 года рождения — крупный помещик, имел несколько обширных поместий в Одесской и Херсонской областях. Жена гр. Шварца, урождённая Дарья Складушкина — дочь купца Складушкина, купившего в конце XIX века имение в д. Семкино Дорогобужского уезда. Расстреляна в 1921 году. Шварц — активный участник белогвардейского движения. В 1919 году, после разгрома частей Деникина под Астраханью, бежал. Предположительно, сначала в Баку и потом в Германию (отец Шварца — по национальности немец). Есть непроверенные сведения об активном участии гр. Шварца в бандитском формировании атамана Махно. Вплоть до начала Великой Отечественной войны проживал в г. Кельне, в собственном доме. Рейхсдойче. В СССР объявился под Смоленском в 1941 году в звании зондерфюрера СС, в качестве коменданта специальной абверкоманды. По имеющимся данным, летом 1943 года в результате наступательных действий Красной Армии ушёл со Смоленщины в сторону Белоруссии, вплоть до сентября 1943 года находился в Кричевском районе БССР».

— Прочитала? Какие есть мысли по этому поводу? — генерал хитро подмигнул мне. — A у Шварца младшего генетика ещё та. Боевой, видать, у него дедушка был.

— Честно говоря, чтобы делать какие-либо, пусть и предварительные, выводы, информации маловато, — не согласилась я. — Пока мне не совсем понятно одно. К моменту появления Шварца старшего на территории СССР ему уже было… — я заглянула в папку, — 62 года. Что заставило его приехать на родину жены и заняться столь хлопотным делом? Со всеми этими арестами, пытками и расстрелами? Обычно людей его возраста больше тянет внуков нянчить. Нет внуков? Тогда непременно мемуары писать, тем более рассказать было о чём. И ещё вопрос. Почему именно Смоленск? Не Одесса или Херсон, а именно Смоленск? Неужели заявился просто проведать оставшихся в живых родственников, причём даже не своих, а по линии жены? Всё это очень странно. Это первое. Далее. На сентиментального дедушку он явно непохож. А потому версия, что приехал мстить за жену, расстрелянную коммунистами, мне кажется несостоятельной. И потом, если он такой идейный и приехал насмерть драться с советской властью, то почему не дрался до конца вместе с немцами? Насколько я понимаю, после Смоленщины он отправился со своей зондеркомандой в Белоруссию, а дальше? Правильно, как в воду канул! И, вообще, он что, вдоволь не навоевался в гражданскую? Может, я, конечно, не права, но складывается впечатление, что Шварц выполнял в смоленских лесах какую-то архиважную задачу, а борьба с партизанами — не более, чем прикрытие. Тем более что в Одессе на этом поприще тоже было, где развернуться. Одни Одесские катакомбы чего стоили. Или я не права? В общем, я так думаю — приехал, выполнил задачу, зачистил «хвосты» и уехал. Всё грамотно, как по учебнику.

— То есть ты хочешь сказать, что Шварц старший тоже что-то искал в Смоленских лесах со своей зондеркомандой? — подал голос опохмелившийся и, наконец, воспрявший духом Суходольский.

— Похоже на то, особенно если учесть сильный интерес его внука к тому же самому лесному массиву, — согласилась я, — причём, заметьте, если внук так упорно продолжает начатое дедом дело, то почти со стопроцентной уверенностью можно утверждать, что у Вольдемара Шварца не всё получилось. Скорее всего, ему помешало крупномасштабное наступление Красной Армии летом 1943 года. В общем, моё мнение таково — нужно как можно быстрее брать этого Шварца младшего за мошонку и «колоть». Я уверена, что он что-то знает про пропавший в 1941 году груз. Почти наверняка всё крутится вокруг этого самого золотого обоза.

— Ну что же, я так понимаю, нашего «героя» вы сами спеленаете? — генерал опять хитро посмотрел на меня. — Cпецгруппу, надеюсь, вызывать не нужно? Ну и ладненько. Тогда за ордером на арест зайдёте через час, а пока свободны.

— Товарищ генерал, разрешите вопрос? Личного характера, — cпросила я, задержавшись у дверей.

— Валяй.

— От Егора ничего нет?

— Нет, пока ничего. Заброска прошла удачно. Он выйдет на связь, как только внедрится. Да не переживай ты так, он опытный сотрудник, не впервой. Ничего не случится с твоим Егором. Если у тебя всё, то иди и работай спокойно.

Смоленская область, август 1999

Во вторник утром мы с Суходольским отправились на задержание Шварца. Погода стояла прекрасная, мотор «Лендровера» урчал едва слышно, и я даже задремала под убаюкивающий шелест шин по асфальту. Проснулась только в обед, когда машина свернула на улицу Карла Маркса и затормозила около отдела внутренних дел по Дорогобужскому району Смоленской области.

Информация, которой по-братски поделились местные «опера», ничего нового, как и предполагалось, нам не дала. Поэтому, быстро уточнив адрес проживания нужного нам объекта и не теряя времени на дальнейшие расспросы, мы выехали на место. Как оказалось, Шварц жил в собственном роскошном кирпичном особняке на улице художника Брюсова. Затормозив у высоченного кованого забора, за которым сквозь стройный ряд великолепных туй виднелся внушительных размеров красивый дом, крытый черепицей, Мишка завистливо присвистнул:

— Ничего себе домик. Хорошо же живут местные менты, хотя и бывшие. Пожалуй, как вернёмся, сразу напишу рапорт о переводе. А чего? Городок мне понравился, зелёный такой. Вот только дороги подкачали. Но это ничего, моему «Лендроверу» эти ямки по барабану. А к пенсии тоже перееду в такой домик у леса. Свежий воздух и всё такое. Ты как, может, присоединишься?

— Да ну тебя к чёрту, балабол, с твоими идиотскими шутками, давай звони, — кивнула я на кнопку видеодомофона.

Суходольский уже минуты две жал на кнопку, но тщетно. Стало понятно, что общаться с нами явно не хотят. Тогда Мишка со злостью сильно дёрнул дверь калитки, и она вдруг бесшумно отворилась. Я быстро расстегнула наплечную кобуру и, выдернув пистолет, поставила его на боевой взвод. Мой напарник боком просочился на территорию особняка. Перебежками миновав опрятный газон, мы приблизились к дому. Входная стеклянная дверь приоткрыта, из сумрачной темноты холла не доносится ни звука. Рывком открыв дверь, мы ринулись внутрь. Знаком показав, что за мной осмотр первого этажа, Мишка стал осторожно подниматься по лестнице и через мгновение скрылся в коридоре наверху. Я уже закончила осмотр, как увидела Суходольского, с удручённым видом, спускающегося по широким ступеням деревянной лестницы.

— У меня ничего, — развела я руками.

— У меня тоже, если можно так выразиться, — Мишка выругался вполголоса и прошипел. — Всё псу под хвост, иди сама посмотри.

Уже догадываясь, что произошло, я бегом преодолела два лестничных пролёта и, оказавшись в тёмном холле второго этажа, чуть не споткнулась о распростёртое на полу тело.

— Вот чёрт, — не в силах сдержать эмоции, тоже выругалась я.

Сомнений не было — на полу с несколькими пулевыми ранениями в груди, широко раскинув руки, лежал Шварц младший. По привычке приложив три пальца к сонной артерии распростёртого тела и убедившись, что передо мной труп, я обессиленно опустилась на пол.

Обшарив весь дом и не найдя ничего интересного, мы связались с Тарасовым.

— Опоздали? — только и спросил он. — Bызывайте местную милицию. Процедура вам известна. Если что — звоните, — быстро отдал он приказание и отключился.

Поздно вечером голодные, злые и смертельно уставшие, молча выпив по стакану водки, мы завалились спать в местной гостинице.

Смоленская область, август 1941

Пустовалов вернулся под утро, до предела измотанный и промокший «до нитки». Увидев капитана, Гудков почувствовал, как буквально гора упала с плеч.

— Потом, — Пустовалов отмахнулся от горячей еды и, взяв Гудкова под руку, увлёк в сторону.

— Что, совсем всё плохо? — спросил Гудков, разминая озябшими пальцами папиросу.

— Впереди нас немцы. Сокольники буквально забиты немецкой техникой. Одних танков я насчитал около полусотни. Так что, майор, дальше дороги нам нет. В Гусевке чем разжились?

— Бензин слили, пять автоматов забрали и мотоцикл со станковым пулемётом. Но самое главное — в штабной автомашине нашли на заднем сидении рацию, — и, откинув брезент с заднего борта полуторки, показал на стоящий в кузове небольшой металлический ящик, тускло отливающий в темноте чёрным лаком.

— Вот это действительно хороший подарок, прекрасная машинка, — капитан похлопал Гудкова по плечу и сразу стал крутить ручки настроек. — «Телефункен», знаком я с этим аппаратом. Майор, давай-ка я сейчас помучаю эту красавицу, а ты выстави часового, чтобы мне не мешали. Мы и так уже пропустили несколько сеансов связи. В Москве, наверное, думают чёрт знает что. Добро?

— Хорошо, капитан.

Выйдя на связь с Москвой, коротко доложив обстановку и передав координаты колонны, Пустовалов, наконец, позволил себе задремать, устало прислонившись к стволу вековой сосны. Гудков же, который час мерил карьер шагами и постоянно курил, папиросу за папиросой. Ситуация складывалась безвыходная. Ловушка захлопнулась. Ценности следовало доставить в Москву любой ценой, и Гудков, не задумываясь, заплатил бы эту цену. Но, как правильно поступить, он не знал. Не знал он также, как давно они находятся в глубоком тылу у немцев. И как далеко теперь проходит линия фронта. Возможно, что следующий сеанс связи с Москвой как-то прояснит ситуацию. Снова, в который раз, он развернул карту и стал прикидывать разные маршруты движения. Однако при любом раскладе выходило, что с таким количеством грузовиков просочиться сквозь районы, буквально напичканные войсками неприятеля, нечего было и думать.

На первый взгляд, сами собой напрашивались лишь два варианта. Первый: спрятать груз и, запомнив место «захоронки», самим пробовать перейти линию фронта. Шансов на это было немного, но всё же намного больше, чем разделиться на несколько групп и прорываться хоть и порознь, но вместе с грузом. Риск потерять груз во втором случае — был слишком велик. Но и оставлять ценности на территории, занятой врагом, было тоже крайне опасно. А уж о том, что будет с самим Гудковым, если он выйдет к своим без ценного груза, да ещё учитывая его прошлое, даже думать не хотелось.

Вечером вместе с Пустоваловым, после долгих размышлений и споров, они решились на отчаянный шаг. На карте в обход Сокольников была нанесена едва заметная тоненькая ниточка лесной дороги. Конечно, двигаться по ней на виду у немцев было чистым безумием. Но вот, устроив ночью в деревне небольшой переполох, можно было попытаться незаметно проскочить опасный участок дороги. Главное — попасть на эту лесную дорогу, а для этого необходимо было примерно с километр двигаться по совершенно открытой местности в непосредственной близости от деревни.

Подготовка к диверсии заняла весь следующий день. Согласовав совместные действия и поставив задачи, к ночи приступили к выполнению плана. Первую группу возглавил капитан Пустовалов. Она, по общему плану операции, имела задачу под покровом ночи пробраться в деревню и заложить взрывчатку под технику неприятеля в дальнем конце деревни. Далее, осуществив запланированные отвлекающие взрывы, группа Пустовалова попытается навязать немцам бой и, отстреливаясь, будет уводить врага к непроходимым болотам, раскинувшимся на юго-востоке. Группа же Гудкова, как планировалось, воспользовавшись временным замешательством врага и соблюдая все максимально возможные меры предосторожности, проведёт колонну с потушенными фарами через опасный участок на лесную дорогу и, форсировав небольшую речушку, уйдёт как можно дальше в глубь леса. Также решено было сократить количество грузовиков до трёх, перегрузив в них ящики и залив весь бензин. Один грузовик поступал в распоряжение старшего инкассатора. Иван Тимофеевич предложил установить в кузов полуторки, имеющийся у них в хозяйстве пулемёт «Максим» и прикрывать прорыв замыкающим колонны.

«…Сообщения Советского Информбюро за 2 августа 1941 года

Утреннее сообщение

В течение ночи на 2 августа продолжались бои с противником на Новоржевском, Невельском, Смоленском и Житомирском направлениях.

На остальных направлениях и участках фронта крупных боевых действий не велось.

Наша авиация во взаимодействии с наземными войсками продолжала наносить удары по мотомехчастям, пехоте и артиллерии противника.

Наступающие части Красной Армии в лесу у города «З» ночью атаковали неприятельский батальон. Боясь окружения, фашисты стали поспешно отходить, бросая станковые пулемёты и миномёты. В ночном бою отважно действовала рота лейтенанта Яшунского. На поле боя осталось 350 убитых и раненых немецких солдат и офицеров. Наши бойцы захватили 8 станковых пулемётов, 3 миномёта и 19 лёгких пулемётов.

Вечернее сообщение

В течение 2 августа наши войска вели бои с противником на Порховском, Смоленском, Коростенском, Белоцерковском направлениях и на Эстонском участке фронта.

На остальных участках фронта происходили бои местного значения.

В Балтийском море наши корабли и авиация атаковали восемь немецких транспортов, шедших под охраной пяти миноносцев. По предварительным данным, уничтожены один миноносец, один транспорт и повреждены два миноносца и один транспорт противника. Противник вынужден был повернуть обратно, не выполнив своей задачи. С нашей стороны потерь не было.

Наша авиация во взаимодействии с наземными войсками наносила удары по мотомехчастям, пехоте и артиллерии противника.

За 1 августа наша авиация уничтожила 41 немецкий самолёт. Наши потери — 19 самолётов.

В течение 31 июля немецкие самолёты небольшими группами несколько раз пытались прорваться к Ленинграду, но были отогнаны нашей авиацией и огнём зенитной артиллерии».

Москва, июль 1999

В такой ярости я нашего генерала ещё не видела. Конечно, Шварца мы прошляпили и возразить тут было абсолютно нечего. Лопухнулись мы, конечно, как сопливые новобранцы. А вместе с ним неизвестный нам убийца оборвал и единственную ниточку, которая, как мы полагали, должна была вывести нас на след пропавшей автоколонны. Если бы мы только знали тогда, как ошибаемся! Пока же, как ясный день, было понятно, что кто-то постоянно идёт на шаг впереди нас.

— Суходольский! Какого чёрта вы попёрлись в местное УВД? Что, нельзя было уточнить фактический адрес места жительства фигуранта через нашу агентурную сеть? Вы, вообще-то, когда-нибудь слышали о таком понятии, как «утечка оперативной информации»? Что мне вам лекции читать? Понимаете, что теперь вся ваша работа пошла псу под хвост? — не на шутку разбушевался Тарасов. — Ладно Суходольский, у него вечно всё наперекосяк, — генерал в гневе развернулся в мою сторону, — но ты-то, Ростова, вот уж от кого я такого ляпа никак не ожидал. Вы же профессионалы! Волкодавы, мать вашу! — начальник упал в кресло и, наконец, позволил себе перевести дух. — Ладно, давайте по делу. Вот результаты вскрытия, ознакомьтесь, — и сильным движением толкнул папку, которая, проскользив по полированной поверхности стола, упала мне на колени…

«…Москва, Газетный переулок… Пулегильзотека МВД… Извлечённые из трупа гр. Шварца пули по характерным следам, оставленным на изучаемом материале нарезкой ствола… 100 % идентифицируются с… пулями, извлечёнными из трупа, обнаруженного на месте преступления, совершённого по адресу: Москва, Котельническая набережная…»

Дальше я уже не читала, а просто передала документы напарнику.

— Какие есть соображения?

— Опять появился этот злосчастный пистолет, — начала я, сделав большой глоток минералки. — А это значит, что на нашем поле вновь появился старый игрок. Хладнокровный и безжалостный. По сравнению с ним внук Шварца — это пешка, разменная карта в руках более крупной фигуры. К сожалению, никакой информацией об этом неизвестном мы пока не располагаем. По логике, им может оказаться кто угодно. Честно говоря, утром я всё ещё, несмотря ни на что, готова была для очистки совести отработать окружение убитого на предмет возможного выявления бытовых мотивов убийства. Версию о том, что он просто перешёл дорогу каким-то пришлым «чёрным копателям», а вы знаете, в этой области сейчас крутятся по-настоящему «бешеные» деньги, я рассматривала как маловероятную, но всё же рабочую. И дело тогда, возможно, было бы вовсе не в нашем золотом конвое. А поимели бы мы просто банальнейшее стечение обстоятельств. При таком раскладе можно было бы со спокойной совестью спихнуть дело об убийстве гражданина Шварца в МВД и, уже ни на что не отвлекаясь, искать дальше. А теперь всё, как вы говорите, «псу под хвост». По большому счёту, мы ещё не продвинулись в этом деле ни на шаг. Труп Шварца для нас совершенно бесполезен. Это тупик. Единственное, что у нас остаётся, — это пистолет. И то не сам «Вальтер», а опять только его тень. И это обстоятельство сводит на нет весь мой оптимизм.

— Ростова, я думаю, впадать в панику пока рановато, — генерал опять нацепил свои знаменитые очки, — но, как говорится, что имеем, то имеем. Только прошу вас не забывать о том, что поиск убийцы гражданина Шварца и так компетенция МВД. А у нас с вами совсем другие задачи. Но вы с Суходольским всё равно отработайте эту, так сказать, бытовую версию. Как ты выразилась — просто для очистки совести. Только быстро и осторожно. Не будем путаться под ногами у милиции. А затем в понедельник, то есть послезавтра, немедля займитесь ближайшим окружением Шварца старшего. Потому как чует моё сердце, что этот загадочный мистер «Х» с наградным пистолетом Веретенниковой — тень из далёкого прошлого. С архивом я договорюсь. Все свободны.

Москва, июль 1999

Несмотря на то что был выходной, я проснулась не то чтобы «ни свет ни заря», но всё же, против обыкновения своего, рановато — часов в десять утра. В выходные я люблю поспать. Стоял тёплый летний день. Ласковые солнечные лучи, лениво пробиваясь сквозь плотные шторы, выхватывали из полумрака комнаты целые мириады пылинок, и я поняла, что пора, наконец, пользуясь моментом, сделать генеральную уборку квартиры. Ещё раз сладко потянувшись и решительно отбросив одеяло, я встала и, нашарив на прохладном полу шлёпанцы, отправилась в душ. Однако на полпути меня остановил звонок телефона, надрывающегося на кухне. Ещё по службе в нашей доблестной милиции я знала, что такие вот неожиданные звонки, да ещё в выходной день, обычно с очень большой долей вероятности не сулят ничего хорошего. Я даже на мгновение замерла, размышляя, стоит подходить к телефону или нет. Но всё же чувство долга, как всегда, взяло верх, и я подняла трубку.

— Привет, Наташка, — услышала я Томкин весёлый голос и про себя облегчённо вздохнула. — Проснулась? Давай собирайся и пулей лети ко мне на Арбат. Здесь всё объясню, — как всегда, безапелляционно заявила Томка, не давая мне никакой возможности вставить хотя бы слово.

— Томка, видишь ли, — замялась я, — сейчас никак не могу, давай ближе к вечеру. Я хотела дома, наконец, убраться.

— Ну ты даёшь, подруга, говорю же тебе русским языком, срочно ко мне. Ты сама же просила, что если будет что-то интересное, сразу звонить тебе. Ну так вот, есть потрясающие новости. Через час жду, — и в трубке послышались частые гудки.

Зная Томку уже много лет, я была уверена, что случилось нечто экстраординарное, иначе бы она так себя не вела.

— Ладно, — подумала я, — смотаюсь по-быстрому, московские дороги в этот погожий летний выходной день, по логике вещей, должны быть совершенно свободны.

Приняв душ и проглотив йогурт, я легко сбежала вниз по лестнице и, прыгнув в машину, рванула с места.

Томкин антикварный магазин располагался в особняке восемнадцатого века в Сивцевом Вражке — маленьком переулке, прилепившемся к Старому Арбату.

Едва я подрулила к высоким кованым воротам особняка, как на широких мраморных ступенях появилась Томка в умопомрачительном воздушном сарафане небесно-голубого цвета. Быстро чмокнув меня в щёку и не дав опомниться, подруга крепко схватила меня за руку и поволокла через торговый зал магазина, уставленный разными древностями в самую дальнюю комнату, где у неё располагалась так называемая реставрационная мастерская. Буквально впихнув меня в полутёмное пыльное помещение, Томка устремилась дальше, а я, больно ударившись коленкой о какую-то железяку, поспешила за ней. Почти сразу взору моему предстал мой собственный шкаф, так долго и под всяческими предлогами выманиваемый у меня Томкой и только с месяц назад отданный, наконец, в её полное владение. Шкаф поражал дивной лакированной поверхностью дверей, блеском бронзовых ручек и, вообще, всем своим новым обликом. Я даже замерла от восторга, однако, моя подруга, не останавливаясь, пролетела мимо шкафа и затормозила только возле письменного стола, заваленного какими-то пыльными папками. Ловко выхватив из верхней стопки какой-то листок, Томка с гордостью протянула его мне со словами:

— Читай! Бывает же такое!

Я осторожно взяла в руки документ, точнее, это была качественная цветная копия. Ещё не веря в такую удачу, я быстро пробежала глазами по тексту:

«Смоленск, 27 июля 1941 года.

Смоленское отделение Государственного Банка СССР

Опись

Ценностей, отправляемых в ГОХРАН СССР

(Государственный Банк СССР)…»

Чем дальше я читала копию документа, тем больше перехватывало у меня дыхание. Дочитав до конца, я обессиленно опустилась в какое-то облезлое, некогда аристократическое кресло, обитое потёртым бархатом и терпеливо ожидающее своей очереди на реставрацию, причём явно уже не первое столетие. В моей голове всё окончательно перемешалось. Печатный текст был испещрён многочисленными рукописными пометками на немецком и датируемыми в основном началом 1945 года. Но одна полустёртая подпись сразу бросилась мне в глаза: «Waldemar Sсh». Не успела я прийти в себя, как около меня возникла Томка с двумя бокалами шампанского и на мой немой вопрос, который, впрочем, ясно читался у меня в глазах, затараторила:

— Ну что, подруга, оценила? Представляешь, во время реставрации твоего, да, ты не ослышалась, твоего шкафа, реставратору понадобилось снять зеркало с внутренней стороны дверки. Ну, для полировки. А там — это. Ну, что скажешь?

— Нет слов, — развела я руками. — Но меня мучает только один вопрос: каким образом этот документ попал в шкаф к Герингу? То есть я хочу сказать, не в кабинет, не в сейф и даже не в письменный стол, а в шкаф, который, как рассказывал дед, стоял в спальне рейхсмаршала в лесном охотничьем домике. Бред какой-то.

— Ну, это тебе виднее. Единственное, что я могу сказать точно, — шкаф этот, а, вернее, гардероб, судя по великолепно сохранившимся чернильным штампам с инвентарным номером, а именно цифрой «927», на все сто процентов, действительно принадлежал рейхсмаршалу. Но и это ещё не всё. Одна ножка шкафа оказалась полой, а внутри было вот это, — Томка протянула мне небольшую слегка подёрнутую ржавчиной металлическую катушку с намотанной на неё узкой матерчатой лентой чёрного цвета.

— А это ещё что? — вопросительно посмотрела я на подругу, вертя в руках находку.

— На первый взгляд, похоже на ленту от пишущей машинки, — пожала плечами Томка. — Отдай экспертам, они, я думаю, разберутся и…

— Слушай, — бесцеремонно прервала я подругу, — я позвоню Тарасову? Пусть пришлёт наших спецов. Ты не возражаешь?

— Но я так понимаю, другого выхода у меня всё равно нет? Звони уж, что с тобой поделаешь. А я дам команду кое-что тут прибрать пока. Ну, ты меня понимаешь.

Я обречённо кивнула и, позвонив в «контору», вышла покурить на свежий воздух. Эксперты прибыли на удивление быстро и, подхватив свои волшебные чемоданчики, неслышно прошмыгнули внутрь. Когда к воротам особняка, в котором так удобно расположился Томкин магазин, вальяжно подрулил огромный наглухо тонированный «Мерседес» генерала Тарасова, я, бросив окурок в ближайшую урну, мигом подскочила к распахнувшейся дверце автомобиля, дабы лично засвидетельствовать, таким образом, своё почтение высокому начальству. Оно же, в свою очередь, несмотря на выходной, явилось этому грешному миру во всём своем ослепительном блеске. Этот великолепный, явно сшитый на заказ, генеральский мундир, весь в блеске орденов и медалей, тёмно-синие лампасы идеально выглаженных брюк, надменный взгляд из-под густых начинающих седеть бровей…

Честно говоря, я ещё ни разу не видела Тарасова в парадной форме и от неожиданности даже растерялась.

— Привет, Ростова, рот-то прикрой, а то муха залетит. Ну, что вылупилась? Я сегодня детишкам в детском доме рассказы рассказывать буду, по команде «самого», — генерал обречённо закатил вверх глаза и сварливо продолжил, — это только у вас, бездельников, иногда по воскресеньям выходной. Ладно, веди, показывай свою «лавку древностей», — и важно поднялся по ступеням, не обращая абсолютно никакого внимания на увивающуюся вокруг него Томку.

«…Боевой приказ командующего войсками 20-й армии № 49 на отвод войск 20-й и 16-й армий за р. Днепр (2 августа 1941 г.)

Серия Г

БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 49. ШТАРМ [ШТАБ АРМИИ] 20 2.8.41 г. 19 ч. 30 м.

Карта 50 000

1. Противник продолжает теснить 16 и 20 армии к р. Днепр, отрезав их коммуникации и стремясь расколоть их фронт и разбить по частям.

2. 20 и 16 армии, частью сил удерживаясь на рубеже Илья Пустой, Тверицы, Курдимов, р. Хмость, р. Бол. Вопец, остальными силами отходят за р. Днепр.

3. 57 тд [танковая дивизия] и 1 мсд [мотострелковая дивизия], удерживаясь на рубеже Илья Пустой, Трисвятье, Курдимова и ведя подвижную оборону на рубежах рек Орлея, Лосьмена, ударом в направлении Михайловка, Пишино прорваться к переправам через р. Вопь и к 5.00 4.8 занять оборону по р. Вопь на участке лес, устье р. Вопь.

Тыловые части сосредоточить в районе леса зап. Прость.

КП [командный пункт] — роща севернее Пороваева.

Граница слева — р. Днепр, Буянова, (иск.) Задня, Фальковичи, Трисвятье.

4. 5 мк [механизированный корпус] с 229 и 233 сд [стрелковыми дивизиями] с 4.00 3.8 сосредоточить все усилия в направлении Усинино, Задня, Пнёво, Макеево, прорваться через р. Днепр у Соловьёво, Макеево и, прикрываясь по рубежам 233 стр. [стрелковой] дивизией, начиная с р. Хмость, Орлея, р. Водва, к 5.00 4.8 занять оборону на р. Днепр на участке устье р. Вопь, устье реки Устром.

Тыловые учреждения сосредоточить в районе лесa южнее Подхолмица. Тылы 229 сд [стрелковой дивизии] сосредоточить в районе Теренино.

КП [командный пункт] — лес Карпово, Дворянск.

Граница слева — Михайловка, Коровники, Скрушево, (иск.) Рыблово.

5. 69 ск [стрелковый корпус] (144, 153 сд [стрелковые дивизии]) с 4.00 3.8 частью сил прочно удерживать р. Хмость и, применяя подвижную оборону на рубежах рек Надва, Орлея, пробиться к переправам на р. Днепр на участке (иск.) Заборье, устье реки Устром и к 5.00 4.8 занять оборону по р. Днепр на указанном участке.

Тыловые учреждения сосредоточить в районе Новосёлки, Боровка, Балакирево, Запрудье.

КП [командный пункт] — совхоз Вачково.

Граница слева — граница с 16 армией.

6. 73 сд [стрелковой дивизии] в 22.00 2.8 выступить из занимаемого района и к 4.00 3.8 захватить переправы через р. Днепр на участке от Заборье до Сараи (4 км южн. Заборье), выслав сильные передовые отряды для захвата района Колодези, Милеево с тем, чтобы обеспечить переправы частей армии по дорогам на восток.

Тыловые учреждения сосредоточить в районе Плещево, Смородинка, Красный Холм.

КП [командный пункт] — роща южнее Ляхово.

7. 16 армии частью сил прочно удерживать реку Бол. Вопец, основные усилия сосредоточить на захвате и удержании переправ Головино, Воронцы и к 5.00 4.8 занять и оборонять р. Днепр на указанном участке.

Граница между армиями 20 и 16 — Красный Холм, Балакиревo, Нов. Платовец, Калиновка, Головино, Бабаево, Слотов, Коптев (все — 20-й армии).

8. При отходе за р. Днепр командирам и комиссарам частей под личную ответственность перед своей Родиной и правительством вывести всю материальную часть за р. Днепр.

9. Для устройства и организации переправ использовать все имеющиеся в войсковых соединениях переправочные средства, инженерные части и местное население, обратив особое внимание:

а) на устройство скрытности переправ от воздушного противника, для чего переправы с понтонными средствами использовать только в ночное время, разводя их к утру. Устроить постоянные мосты с поверхностью 15–20 см под водой, а также использовать плоты, лодки, паромы и др. переправочные средства;

б) на отыскание бродов. Конные транспорты, конные части, артиллерию на конной тяге переправлять вброд, обеспечив их предварительно подъездными путями.

10. Командирам соединений все зенитные средства сосредоточить в районе переправ.

11. Рубеж р. Хмость и Бол. Вопец во что бы то ни стало удерживать до исхода 3.8.

Рубеж р. Орлея, Надва удерживать до исхода 4.8.

12. На восточный берег р. Днепр через переправу в первую очередь направлять раненых, артиллерию и танки, находящиеся без снарядов и горючего, тыловые учреждения армии и войсковых соединений, войсковые части и соединения.

Командующий 20 А [Армией] генерал-лейтенант Курочкин

Член Военного совета корпусный комиссар Семёновский

Начальник штаба 20 А [Армии] генерал-майор Корнеев».

Москва, спецархив ФСБ, июль 1999

Третий час я сидела в полностью изолированном от внешнего мира неприступными сейфовыми дверями помещении спецархива ФСБ и при тусклом свете настольной лампы с круглым зелёным абажуром с трепетом листала пожелтевшие страницы. В сумраке комнаты передо мной проплывали непростые человеческие судьбы, которые жестоко гнула, а порой с хрустом ломала и перемалывала война:

«…После оккупации фашистскими войсками в августе 1941 года Смоленской области на её территории оказалось большое количество военнопленных и разрозненных групп советских войск. Именно они стали основой многочисленных партизанских групп и отрядов, которые стихийно возникали в Смоленской области. Для борьбы с партизанами, которые наносили немецко-фашистским захватчикам довольно ощутимый урон в живой силе и технике, немцы создали специальную зондеркоманду, выполнявшую в первую очередь карательные функции. Возглавил её некто Вольдемар Шварц. Как показывают свидетели, Шварц добровольно приехал из Германии и вызвался участвовать в наведении так называемого «нового порядка» на оккупированных территориях…»

«…Из материалов судебного процесса 1986 года над фашистскими пособниками:

…Шварц и его пособники создали на территории области довольно широкую агентурную сеть. Провокаторы были успешно внедрены и в наиболее крупные партизанские соединения. Всей агентурой подразделения руководила любовница Шварца, Елена (по рассказам очевидцев, очень красивая), предположительно уроженка г. Вязьмы, ориентировочно 1919 года рождения. В задачу немецких агентов входил сбор информации о местах дислокации партизанских отрядов, расположении мест закладки партизанами оружия, медикаментов, продовольствия, а также проведения карательных и диверсионных операций.

…Из показаний Тимченко Людмилы, жительницы деревни Овраги:

— Господин Шварц, впервые появившийся в нашем доме сразу после оккупации Смоленска немцами, очень интересовался событиями начала лета 1941 года. Особенно его интересовала деревня Богданово Колодези, хотя также он много и настойчиво расспрашивал о сотрудниках городских музеев и работниках госбанка, по каким-либо причинам не успевших эвакуироваться и оставшихся на оккупированной территории.

— Вы лично передавали господину Шварцу какую-либо информацию по интересующим его вопросам?

— Да, я рассказала ему о трёх кованых сундуках и двух больших металлических ящиках, найденных в июне 1941 года…

— Вам известно, что находилось в сундуках и ящиках?

— Нет. Ни сундуки, ни ящики при мне не открывали, а утром следующего дня из города прибыл отряд НКВД и на двух машинах всё вывез…»

«…Борисов Алексей Васильевич, 1919 года рождения, уроженец Смоленской области, русский. Осенью 1941 года, находясь на фронте в должности командира взвода, в звании лейтенанта Красной Армии, Борисов добровольно сдался в плен. Затем, проживая на временно оккупированной немецкими войсками территории в Смоленской области, поступил на службу в карательную «зондеркоманду» Шварца. Принял присягу на верность фашистской Германии. Начав службу рядовым, за активную карательную деятельность получил звание капитана немецкой армии, был награждён двумя медалями «ОСТ» второй и третьей степени. В карательных операциях с участием Борисова расстреляно более 3500 советских граждан. Выполнял особые поручения Шварца. А именно: разыскивал с помощью своей агентуры лиц, участвовавших в эвакуации ценностей и по каким-либо причинам оставшихся на территории, оккупированной немцами. Так, Борисов показал, что по приказу Шварца подготовил и успешно осуществил операцию в результате которой был пленён лейтенант НКВД Козлов Илья Тимофеевич, участвовавший в перевозке ценностей, обнаруженных в д. Богданово Колодези в июне 1941 года. Козлов на допросах сообщил немцам сведения, содержащие государственную тайну. А именно: о количестве и примерном составе клада ценностей, доставленных в Смоленское отделение государственного банка СССР из д. Богданово Колодези. О дальнейшей судьбе ценностей Козлов И.Т. ничего не знал и был расстрелян осенью 1941 года…

…Борисов А.В. арестован в мае 1985 года сотрудниками УКГБ СССР по Брянской области. Военным трибуналом Московского военного округа Борисов был признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных ст. 64-а УК РСФСР, и приговорён к смертной казни. В декабре 1985 года приговор приведён в исполнение…»

…17.07.41 г. В Смоленск прибыла зондеркоманда под командованием штурмбанфюрера СС Кюнсберга. Это подразделение Вермахта занималось на оккупированных территориях изъятием особо ценных документов и материалов. Предположительно, основной задачей Кюнсберга было обнаружение и вывоз архива Смоленского НКВД. Однако в составленном ими отчёте по результатам работы в Смоленске нет никаких сведений о том, что данный секретный архив был ими найден.

…Из показаний свидетелей следует, что поиском архива и систематизацией архивных документов из различных государственных организаций г. Смоленска занималось так называемое «Архивное бюро Морозова». По оперативным данным, все архивные материалы, которые удалось собрать гр. Морозову в зданиях различных государственных и партийных организаций до мая 1942 года хранились под охраной СС во Всесвятской церкви, расположенной на углу Всесвятской и Блоковой улиц. В дальнейшем, предположительно в конце мая — начале июня 1942 года собранный архив был отправлен гитлеровцами в Вильнюс (Вильно).

…Морозов И.А., 1912 года рождения, уроженец Смоленска — сотрудник смоленского архива, добровольно дал согласие на сотрудничество с немцами. Активно помогал зондеркоманде Кюнсберга в её работе. Ушёл с немцами. Разыскивается органами КГБ СССР, как предатель Родины и немецкий пособник…

Я оторвала взгляд от документов, посмотрела на часы и ахнула — уже третий час ночи! А утром, в девять, мне необходимо быть у генерала с докладом. Эх, поторопились чекисты с расстрелом этого Борисова. Неплохо было бы с ним пообщаться на тему пропавших музейных ценностей. А ещё лучше, с таинственной любовницей Шварца — красавицей Еленой. Вот кто, без сомнения, обладал поистине бесценной информацией. Из архивных материалов было хорошо видно, что предатель Борисов о ценностях сообщал, в общем, без подробностей. Скорее всего, всю добытую информацию он только собирал, а тщательно систематизировала её именно Елена, после чего передавала Шварцу. Борисов же работал не более, чем простым исполнителем, осуществлявшим различные силовые акции. Так что, по большому счёту, докладывать генералу особенно было и нечего. Архивными данными подтверждается лишь то, что, собственно, нам было известно и раньше. Кроме, пожалуй, неожиданно всплывшей информации по деятельности зондеркоманды штурмбанфюрера СС Кюнсберга. Которая, кстати, и была направлена в Смоленск с задачей поиска, сбора и изъятия особо ценных документов и других материалов, представляющих определённый интерес для Третьего рейха. Так что Шварц, собирая сведения о ценностях, оставшихся на оккупированной территории, явно занимался со своей зондеркомандой на Смоленщине не «своим» делом. Если, только вся эта его борьба с партизанами не была лишь прикрытием. В результате, мы имеем в «сухом остатке» следующее: во всех изученных мною документах проходит невидимой нитью сильный интерес Шварца к ценностям, по каким-либо причинам, оставшимся на территории, оккупированной немцами, а также к лицам, участвовавшим в эвакуации оных. Причём территориально его деятельность почему-то была ограничена исключительно Смоленской областью.

Москва, Лубянка, июль 1999

— Ростова, докладывайте! — вместо обычного приветствия рявкнул генерал и это было явным признаком того, что он сегодня не в «духе».

— Из просмотренных мной архивных материалов ясно следует, что подельники Шварца буквально «по крупицам» собирали практически любую информацию о музейных ценностях, оставшихся на оккупированной немцами территории. Особенно их интересовала находка в районе деревни Богданово Колодези в июне 1941 года. О ней, кстати, нам до сих пор почти ничего не известно. Остались только показания немецкого пособника Борисова, увы, расстрелянного в 1985 году по приговору военного трибунала, и путаные показания жителей окрестных деревень, упоминающих три больших сундука и два металлических ящика, якобы обнаруженных в реке близ вышеозначенной деревни под Смоленском в июне 1941 года. Да коротенький рапорт дежурного НКВД по городу Смоленску. Лейтенант Козлов, непосредственно участвовавший в доставке ценностей в Смоленский банк, осенью сорок первого расстрелян то ли немцами, то ли НКВД. Из архивных документов это неясно. Таким образом, понять, о каких именно ценностях идёт речь, из материалов, которые удалось нам собрать, пока невозможно. Пока известно о неких трёх кованых сундуках и двух металлических ящиках. Как утверждают свидетели, сундуки и ящики на следующий день вывезли, предположительно в Смоленск. К сожалению, это пока всё, что мы имеем. А попали они в итоге в пункт назначения или нет, мы не знаем. Также нам неизвестно, имеют ли они какое-либо отношение к разыскиваемой нами колонне Смоленского отдела Главювелирторга.

— Зато известно другое, — генерал надел очки, — экспертизой установлено, что все пометки на обнаруженной описи сделаны рукой Геринга. Все, кроме одной. Авторство которой, вне всякого сомнения, принадлежит господину Шварцу. Вот, что он пишет: «…достойное пополнение Вашей коллекции уже близко. Я привезу Вам то, что так бездарно упустил из своих рук Бонапарт. Вольдемар Ш.». Специалисты полагают, что речь идёт о части ценностей, вывезенных Наполеоном из Московского Кремля во время кампании 1812 года. Хотя в попавшей к нам благодаря Ростовой, — генерал подозрительно покосился на меня, — копии описи, речь идёт лишь о банковских активах — золоте в слитках и серебряных монетах 1924 года выпуска, вышедших к тому времени из обращения. О ценностях, упоминаемых господином Шварцем, в описи нет ни слова. Почему в таком случае он был уверен, что сокровища Московского Кремля почти у него в руках? Каким образом Шварц связал находку у деревни Богданово Колодези с колонной Смоленского Главювелирторга? Вероятней всего, у него были на то веские причины, особенно если учесть, что он писал об этом не кому-нибудь, а самому Герингу?

— Товарищ генерал, — встала я, — в показаниях гражданина Борисова, подельника Шварца, речь вполне конкретно идёт о ценностях, обнаруженных в деревне Богданово Колодези. Немцы даже разработали и с успехом осуществили изъятие из партизанского отряда этого самого лейтенанта Козлова, участвовавшего в перевозке оных ценностей в Смоленский банк. По показаниям Борисова, от него они и узнали доподлинно о том, какие именно старинные предметы подняли со дна реки в июне 1941. А раз так, то немцам было хорошо известно, что в июне сорок первого всё это богатство вывезли в Смоленск, в хранилище Смоленского банка. А дальше должны были, по логике, ценности эвакуировать в тыл вместе с остальными банковскими активами. А из банка, в свою очередь, по крайней мере, по нашим данным, в этот период времени вышла одна единственная колонна с ценностями. И, хотя в описи о кладе ни слова, это ещё ни о чём не говорит. Может быть, существовала ещё одна опись, отдельная? А, возможно, сокровища попытались вывезти, вообще, не описав. Хотя это было бы очень странно. Ведь, скорее всего, когда найденный клад поступил в Смоленск, сразу должны были вызвать спецов из Московского исторического музея. Так уж повелось. По крайней мере, если я не ошибаюсь, сейчас процедура именно такая. И я не думаю, что в то время она сильно отличалась. Но вот прибыли ли эти специалисты в Смоленск? Возможно, в связи со сложившейся обстановкой на Западном фронте они не смогли доехать до Смоленска, или просто не успели. В таком случае отсутствие описи клада вполне объяснимо. Ценности такого рода должны описывать специалисты-историки. А обычные банковские служащие, я думаю, могли указать только количество и общий вес.

— Интересно, если спецы из Москвы так и не приехали, то, естественно, сразу напрашивается вопрос: по какой причине? А впрочем, понятно — немцы близко, зачем подвергать себя лишний раз опасности? — как всегда, не к месту ехидно поинтересовался Мишка.

— Вы, Суходольский, напрасно иронизируете. В то время Госбанк СССР был занят очень важной задачей, — не замедлил блеснуть эрудицией генерал, — a именно формированием полевых учреждений. Если я не ошибаюсь, началось оно в августе 1941 года и до декабря 1941 года уже функционировало 598 полевых учреждений госбанка СССР. Ладно, это я так, в порядке общей информации. Итак, подведём итоги. Шварц младший убит, все пособники фашистов, имевшие отношение к данному делу, либо расстреляны по приговорам военных трибуналов, либо нам пока неизвестны. Да, негусто, — генерал порывисто встал из-за стола и, заложив руки за спину, принялся прохаживаться по кабинету. — Суходольский, а что у нас по бытовой версии убийства?

— Установлено, что гражданин Шварц в последнее время ни с кем не конфликтовал. Среди уголовного контингента всегда считался чудаком, помешанным на истории второй мировой. Как бывший сотрудник милиции к серьёзным криминальным структурам прямого отношения не имел. Занимался сбором информации, контролировал часть смоленского лесного массива. Давно разведён. Жена уже пять лет проживает в США с новым мужем, гражданином Соединённых Штатов Америки. Детьми не обзавёлся. Проживал один. Все говорят одно и то же. Он что-то искал и был на этом зациклен. Вёл крайне замкнутый, или даже, можно сказать, скрытый образ жизни, это кому как нравится. Из загородного дома Шварца из вещей, либо документов ничего не пропало. Так что ни малейших мотивов для убийства на бытовой почве пока не просматривается, — Суходольский развёл руками и сел на место.

— Ну вот и славненько. В таком случае вам необходимо в срочном порядке установить, кто из бывших пособников Шварца-старшего здравствует по настоящее время. Что думаете предпринять в этой связи? — генерал строго обвёл взглядом присутствующих. — Ростова, ваши соображения?

— Я думаю так. Нам необходимо проверить все международные авиарейсы, а также железнодорожные поезда, прибывшие в Россию за последние несколько недель. Аналогичные мероприятия провести и на таможнях для автомобильного транспорта. Тот, кто вступил в игру, почти на сто процентов прилетел или приехал из-за границы. Всех пособников, оставшихся после войны на нашей территории, даже мелких, так или иначе, за эти годы выявил КГБ. А мы имеем дело явно с крупной фигурой. Остаться вне подозрений и залечь на дно, даже с другими документами, крупному фигуранту почти наверняка не удалось бы. За эти годы он неминуемо бы где-нибудь да засветился. На эту версию работает также тот факт, что вся возня вокруг этого дела началась только в последнее время. Что мешало нашему неизвестному злодею заняться поисками сокровищ лет двадцать назад? Хотя, одна такая попытка всё-таки была предпринята. И мы о ней знаем наверняка. Это убийство на Котельнической набережной. Но тогда опять что-то помешало довести дело до конца. Но что? Эта причина была столь серьёзной, что не давала злоумышленникам добраться до сокровищ почти тридцать лет!

— Совершенно верно. На мой взгляд, помешать им могло только одно. Отсутствие советского гражданства, и как следствие этого — полная невозможность свободно передвигаться по стране! Либо — это хорошо подготовленный и очень осторожный агент с безукоризненными документами и отличной легендой. — Мишка от возбуждения даже заёрзал на стуле.

— Нет, если это оставленный немцами агент, то за это время он не удержался бы и непременно начал собственную игру. И как следствие этого, давно засыпался бы. Как говорится — «жадность фраера сгубила». Так что, скорее всего, это зарубежный гость или гости. Посудите сами, в советское время за каждым иностранцем велось наблюдение и осуществлялся строжайший контроль. В наше же время, сами знаете, — подхватил генерал. — Единственное, не совсем понятно, кого искать? И теперь главное. Если, как вы утверждаете, вторым участником налёта на квартиру Веретенниковой был тоже иностранец, то вполне закономерно возникает следующий вопрос: а где тогда всё это время находился пресловутый подарок Берии, то бишь «Вальтер»? Он всплыл через столько лет, что мне, как-то с большим трудом верится, в то что его таскал всё это время при себе иностранец.

— Теоретически можно предположить, что пистолет был вывезен из страны по неким дипломатическим каналам, — задумчиво сказала я, — всё-таки историческая вещь, цены, по-видимому, немалой.

— Ну да, раритетная вещица, только вот проходит она по «мокрому» делу, — покачал головой генерал. — Сомнительно, чтобы посольские стали искать приключений на свою задницу и возиться с засвеченным на убийстве пистолетом. Вывозить его, а потом снова ввозить. Нет, совершенно очевидно, что «Вальтер» всё это время находился на нашей территории и ждал своего часа.

— Так-то оно, конечно, так, — задумчиво изрёк, наконец, Суходольский, — и оружие чистое приобрести в наше время довольно просто, но для этого необходимо как минимум знать современные российские реалии и иметь какие-никакие, но всё же завязки в криминальном мире.

— А вот Ростова всё-таки склоняется к версии с иностранцем. Действительно, откуда у иностранца связи с криминалом? Согласен. Но ведь при невозможности добыть огнестрельное оружие всегда можно найти другой способ убийства, вы не находите? — продолжал гнуть своё генерал.

— Возможно, наши оппоненты были стеснены во времени, да и охрана у Шварца была поставлена хорошо, — возразила я. — Хотя… Они всё равно его убили, и охраны там не было и в помине. Значит, встречался он с людьми знакомыми или которым доверял безоговорочно. И выпроводил свою охрану заранее, я так понимаю, чтобы не светить гостей.

— То-то и оно, — Тарасов снова ухватился за свои знаменитые на всё Управление очки. — A, может, они специально опять засветили пистолет? Вот только к чему?

— Есть одна мысль. Думаю, нужно её проверить. Всё равно пока зацепиться нам не за что, — проворчала я.

— Мысль — это, Ростова, хорошо. Просто замечательно. Ну, излагай, не томи, что ты там опять придумала, — генерал внимательно посмотрел на меня и даже улыбнулся. Хотя, возможно, это мне просто показалось.

— Попробуем зайти с неожиданной стороны. И в этом нам опять поможет эхо прошлого, — тоже уверенно улыбнулась я. — А, точнее, наша убиенная с Котельнической набережной… Необходимо всего лишь выяснить список всех иностранцев, прибывших в СССР в апреле-мае 1974 года, и сравнить со списком иностранцев посетивших Россию в период с июня по август этого года. Я практически уверена, что тогда, в 1974-м, к Веретенниковой приходил не один человек. Очевидно, что как минимум их было двое. Одного она застрелила, а второй нанёс ей смертельный удар по голове. И этот второй, если он ещё жив, просто так не отступится. Если коротко, я предлагаю проверить всех иностранцев прибывших в последнее время в Россию. И если нам повезёт, то в них обязательно будет присутствовать хоть один человек, уже посетивший нашу страну тогда в 1974-м.

— Как всегда, гениально, но маловероятно. Даже если Ростова права, то, скорее всего, тот, кого мы хотим подловить таким незамысловатым способом, прилетел в Россию наверняка уже по совсем другим документам, — выдохнул Суходольский.

— А что предлагаете вы? — сразу нахмурился генерал.

— Я предлагаю не терять попусту время на маловероятные, я бы даже сказал, фантастические версии, а заняться поисками человека, который все эти десятилетия умудрялся ловко уходить от справедливого возмездия. Уверен: тот, кого мы ищем, — человек из окружения Шварца-старшего, бывший фашистский пособник, проживающий до сих пор в России. Тогда и вопрос с пистолетом легко объясним. Прикопал в своё время где-нибудь до лучших времён и всё.

— А я, товарищ генерал, настаиваю на своей версии. Тем более, что даже при наличии у туриста липовых документов, достаточно негласно провести дактилоскопию. И сравнить результаты экспертизы с пальчиками из квартиры на Котельнической набережной. Я почему-то уверена в стопроцентном совпадении отпечатков.

— А почему ты так уверена, что на месте убийства Веретенниковой, тот второй, вообще, наследил? — покачал головой Суходольский.

— Уверена, и всё. Тем более что других предложений всё равно вроде бы больше нет? — я обвела взглядом присутствующих и развела руками.

— Ростова, ты хотя бы представляешь, какой это объём работы? В Москву ежесуточно прибывают тысячи иностранцев! А если наш гость прилетит не в Москву, а примеру во Владивосток? Что же на всех составлять дактокарту? — сразу занервничал генерал. — И потом, как ты это себе представляешь? Я имею в виду, кто, вообще, нам позволит провести такое масштабное мероприятие?

— Ну, всех дактилоскопировать и не придётся. Я повторяю, необходимо проанализировать список прибывших и очертить круг подозреваемых. Я думаю, что список подозреваемых не будет очень большим.

— Ну что же, Ростова, имей в виду, ты сама напросилась. Хорошо, я позвоню в аналитический отдел, они помогут, чем смогут. Но учти, Ростова, это всё, на что ты можешь рассчитывать, — Тарасов развёл руками. — Hу, а пока Ростова будет отрабатывать иностранцев, вы, Суходольский, проверите свою версию на состоятельность в архиве. С моей точки зрения, она тоже имеет право на жизнь. И я думаю, при определённом усердии вы без труда выявите тех лиц, в отношении которых приговоры военных трибуналов по той или иной причине не были приведены в исполнение. В архивах есть показания сотен, если не тысяч свидетелей бандитской деятельности Шварца на оккупированной немцами территории. Наверняка следок какой-нибудь да отыщется. Всё понятно? Ростова, займёшься аэропортами и вокзалами. Суходольский — архив. На всё про всё у вас одни сутки. Больше дать не могу, при всём желании. Сами понимаете. Так что вперёд, завтра в это же время жду результатов.

«…Оперативная сводка № 76 штабa Западного фронта.

К 20.00 3.8.1941

КАРТЫ 500 000, 100 000

Первое. В течение всего дня на фронте продолжались ожесточённые бои.

Второе. 22 армия. Войска армии 3.8 продолжали отражать атаки противника по всему фронту и к исходу 3.8 удерживают прежний рубеж.

29 стрелковая дивизия — 48 танковая дивизия. В 4.00 3.8 противник перешёл в наступление в направлениях: численностью до батальона — на Еремеево и двумя батальонами — на Малахово.

Перед дивизией установлено скопление пехоты противника в районе Ширипина, Баталиха.

214 стрелковая дивизия. Против дивизии в направлении Лазаева, Задежа наступало до полка пехоты противника. Результаты боя выясняются.

62 стрелковая дивизия. 170 стрелковая дивизия. Отразив атаку до полка пехоты противника, удерживают прежний рубеж.

174 стрелковая дивизия, отразив атаку до батальона противника и перейдя в наступление, овладела выс. 127.4. Противник отошёл в направлении Краснополье.

186 стрелковая дивизия удерживает прежний рубеж. В лесах западнее Краснополье в районе Вешня отмечено скопление сил противника.

В районе Курилово, Дъякова, Шарапово установлено скопление пехоты и бронемашин.

В районе Бор Гламазды отмечено сосредоточение пехоты.

256 стрелковая дивизия одним стрелковым полком ведёт бой в районе Плоскошь, имея перед собой в районе Волок до пехотной дивизии противника. Туда же выдвигается ещё один стрелковый полк дивизии. Третий стрелковый полк — на Штарм 22 [штаб армии] — ст. Назимово.

Третье. Группа Масленникова. 252 стрелковая дивизия — на прежнем рубеже готовится к форсированию р. Зап. Двина.

243 стрелковая дивизия двумя полками переправилась на южн. берег р. Зап. Двина и достигла рубежа Баево, Воскресенское, Поярково.

Перед фронтом дивизии действуют мелкие группы 14 мотострелковой дивизии противника.

Штаб группы — Бенцы.

Четвёртое. Группа Хоменко с утра 3.8, преодолевая упорное сопротивление противника, главными силами продолжает наступление.

250 стрелковая дивизия к 15.15 3.8 ведёт оборонительный бой на рубеже Лосьмино, Околица. Перед дивизией части 19 танковой дивизии.

242 стрелковая дивизия к 15.15 3.8 продолжала наступление на Жидки. Огнём своей артиллерии дивизия взорвала склад мин противника в районе д. Жидки. Результаты боя уточняются.

251 стрелковая дивизия с утра 3.8 вела наступление в направлении Жидки, Починок 2-й. Перед фронтом дивизии противник мелкими группами отходит в направлении Сеченки.

107 танковая дивизия продолжала наступление на Городно. Сведений о результатах наступления нет.

Штаб группы — лес 2 км сев-вост. Подзайцево.

Пятое. 19 армия с утра 3.8 продолжала наступление.

166 стрелковая дивизия с рубежа Бракудено, Сеченки развивала успех своим левым флангом и к 17.00 3.8 овладела Гутарово и ведёт бой за Модоново.

91 и 89 стрелковые дивизии ведут бои на прежнем рубеже.

162 стрелковая дивизия к 11.00 сосредоточилась в районе Вадино.

50 стрелковая дивизия доукомплектовывается в прежнем районе.

Штарм 19 [штаб армии] — Вадино.

Шестое. Группа Рокоссовского. Части группы с утра 3.8 продолжали бои на зап. берегу р. Вопь. Противник продолжает упорно оборонять рубеж Новоселье, Пнёво. Существенных изменений в положении частей группы за день 3.8 не произошло.

Седьмое. 16 и 20 армии к 12.00 3.8 вели арьергардные бои на фронте Пневская Слобода, свх. Зап. Морево и далее по реке Хмость до р. Днепр у Малиновска.

229 стрелковая дивизия 20 армии переправлялась на вост. берег р. Днепр у Ратчино (5 км вост. Морево).

34 стрелковый корпус из района Морево двигался к переправе у Ратчино и южнее.

Продолжалась переброска горючего и огнеприпасов на зап. берег р. Днепр у Ратчино для частей 16 и 20 армий.

Восьмое. Группа Качалова. Войска группы в течении 2.8 продолжала вести упорные бои с противником, охватывающим фланги группы и развивающим прорыв в восточном направлении.

104 танковая дивизия в 13.00 2.8 под натиском противника с направления Иванино поэшелонно начала отход в районе Никитина, Борисовочка, Егоровка.

149 стрелковая дивизия к 13.30 2.8 вела бой на рубеже Зимницы, Сторино, Смычково.

145 стрелковая дивизия к 13.30 2.8 оборонялась двумя полками на рубеже Смычково, Жигалово, двумя полками прикрывалась с запада на фронте Дундуковка.

31 механизированный сводный полк к 13.30 2.8 отходил на Нов. Деребуж, имея перед собой до усиленного батальона с 15 танками и 30 мотоциклистами.

Сводный полк развивал наступление с рубежа отм. 175.3, отм. 185.9 на Андреевские, Печкуры. Перед полком до батальона пехоты с бронемашинами и мотоциклистами.

К исходу дня 2.8 перечисленные части, сдерживая наступление противника, оставались на указанных рубежах.

52 и 21 дивизии, по данным Центрального фронта, после боев в районе Понятовка, Нов. Дубовичка отошли на юг: одна — в район Красноселья, вторая — Пожыр.

Штаб группы — Стодолище.

222 стрелковая дивизия, не сдержав прорвавшегося в Рославльском направлении противника, к 13.00 2.8 начала отход с рубежа р. Остёр (15 км зап. Рославль), двумя полками на Рославль, одним полком (774) на сев. — восток.

К исходу дня 2.8 части дивизии в беспорядке отошли в Рославль. Перед фронтом дивизии действуют части 189 пехотной дивизии противника. Связь дивизии с 774 полком утеряна.

С 11.00 3.8 два полка дивизии продолжают отход на р. Остёр (13 км сев. — вост. Рославль) для организации обороны.

Части дивизии приводятся в порядок.

Штадив [штаб дивизии] — Дуги.

Девятое. ВВС фронта с утра 3.8 вели разведку противника в районе Ярцево, Задня, Курдымово, Рославль, бомбардировали танковые колонны в этих же районах, прикрывали переправу войск 20 армии.

Потери противника: по предварительным данным сбито 5 бомбардировщиков.

Наши потери: 3 самолёта ПЕ-2 не вернулись на свой аэродром».

Смоленская область, август 1941

Прошло около двух часов, как Пустовалов с тремя бойцами ушёл в сторону Сокольников. Перегрузка ящиков с ценностями давно была завершена, два пустых грузовика надёжно замаскировали, загнав машины на дно заброшенного карьера и обрушив на них огромный пласт песка. Гудков опять в который раз посмотрел на часы: «Как медленно течёт время!» На душе было муторно и тревожно. Хорошо ещё, что ночь выдалась такая пасмурная и тёмная, на чёрном небе — ни звёздочки. Около четырёх часов утра Гудков незаметно для себя задремал, привалившись спиной к огромной сосне, и не сразу проснулся, когда сквозь беспокойный сон услышал голос старшего инкассатора:

— Товарищ майор, проснитесь!

Поднявшись и тряхнув головой, отгоняя последние остатки сна, Гудков сразу услышал звуки далёкого боя и посмотрел вверх. Над Сокольниками уже разлилось зарево пожара, окрасившего небо над тёмной стеной леса в малиновый цвет.

— Иван Тимофеевич, — продолжая прислушиваться, Гудков надел фуражку и застегнул верхнюю пуговицу на кителе, — собирайте людей. Через десять минут выступаем. Вперёд вышлите разведку на трофейном мотоцикле.

— Есть, — козырнул старший инкассатор и растворился в предрассветном тумане.

Расчёт Гудкова полностью оправдался. Успешно миновав опасный участок, колонна без особого труда форсировала вброд безымянную речушку и углубилась в лес. Только когда позади осталось около десяти километров лесной дороги, Гудков позволил себе перевести дух и отдал команду остановиться. Следовало разведать подступы к находившейся в трёх километрах впереди деревне Смирновке, а кроме того, дождаться группу Пустовалова. Разведка вернулась быстро. Оказалось, что немцев в этом населённом пункте нет. Путь был свободен. Немного тревожило отсутствие капитана Пустовалова, однако, Гудков всё же принял решение следовать дальше. Миновав деревню, колонна упорно продолжала двигаться вперёд. Около трёх часов пополудни далеко впереди, где скрылся за поворотом лесной дороги мотоцикл разведки, раздался взрыв и послышалась беспорядочная стрельба. Первая машина, в которой ехал Гудков, резко затормозила. Майор выскочил из грузовика. Стрельба впереди постепенно стихала, и вскоре уже сквозь характерную трескотню немецких автоматов нельзя было различить ни одного винтовочного выстрела. Потом раздался взрыв гранаты и наступила тишина. Дело явно принимало скверный оборот.

— Сидоров, быстро сдай метров сто назад и сворачивай в лес, на заросшую просеку, там увидишь, — Гудков хлопнул по плечу водителя полуторки. — Иван Тимофеевич, бери трёх бойцов и ко мне!

— Значит, так. Немедленно и тщательнейшим образом маскируем следы колёс на съезде с дороги и отходим в лес. Двигаемся цепью. Задача — прикрываем колонну. Всё ясно?

— Так точно, — старший инкассатор вытащил наган из кобуры и повернулся к бойцам. — За мной!

Вскоре и без того узкая и заросшая молодняком просека закончилась. Головная машина упёрлась капотом в огромную вековую сосну, неизвестно каким образом выросшую посреди лесной дороги. Впрочем, у подножия этого исполина дорога и заканчивалась.

— Приехали, — сплюнул с досады Гудков, — стоп.

— Ну, и что делать будем, майор? — старший инкассатор устало опустился на подножку машины.

— Занимай оборону, Иван Тимофеевич, дай команду бойцам окопаться, — Гудков жадно затянулся папиросой, — а я пройду вперёд, осмотрюсь вокруг.

— Добро.

Пройдя по бору около километра, Гудков вышел на небольшую поляну, сплошняком заросшую малиной. Ягодный кустарник рос густо, намертво переплетённые меж собой ветви местами достигали двухметровой высоты. Несколько кривых одичавших яблонь безнадёжно тянули вверх почти голые корявые ветви, пытаясь пробиться к солнечному свету сквозь мощные кроны корабельных сосен. По всему было видно, что в давние времена здесь жили люди. С трудом пробираясь через заросли, Гудков внимательно смотрел по сторонам. Наконец, он увидел то, что искал. Край сплошь покрытого мхом фундамента, сложенного в незапамятные времена из больших гранитных блоков. Забравшись на каменное сооружение, майор почти сразу увидел небольшой провал в земле, чернеющий среди кустов. Встав на колени, Гудков стал расширять ход, разгребая руками почву, пока под толстым слоем прелой листвы, перемешанной с глиной, не показались первые каменные ступени, ведущие вниз. Решение возникло мгновенно. Стремительно поднявшись на ноги, майор бегом бросился обратно.

Совещание с Иваном Тимофеевичем заняло не больше минуты. Из-за безвыходности сложившегося положения было решено сделать «захоронку» с ценностями в обнаруженном погребе. Тщательно всё замаскировать, потом вернуться к Сокольникам, ввязаться в бой с немцами и, бросив пустые машины, уводить неприятеля назад, в сторону Гусевки. В ходе боя разделиться на две группы и, попытавшись оторваться от врага, лесами пробираться в сторону фронта. Определившись с составом групп и наметив по карте маршруты отхода, они приступили к разгрузке автомашин.

«…Частный боевой приказ

заместителя командующего войсками Резервного фронта командующему войсками 24-й армии на подготовку к отражению наступающего противника (3 августа 1941 г.)

Вручить немедленно

Командарму 24

ШТАБ РЕЗЕРВНОГО ФРОНТА. ГЖАТСК. 3.8.41 18.00

20 и 16 армии из района Смоленска поспешно отступают в восточном направлении. Противник принимает все меры для того, чтобы на плечах отступающих войск ворваться в нашу оборонительную полосу.

ПРИКАЗЫВАЮ:

Не допустить прорыва противника в систему обороны дивизий 24 армии; для этого необходимо:

1) Пропустив основную массу отходящих наших сил на каждом отдельном направлении, задержать продвижение противника заградительным артиллерийским огнём.

2) Привести в состояние готовности для немедленного действия все участки минирования для взрыва мостов и дорог, а при появлении противника немедленно произвести взрывы на определённых направлениях.

3) Заминировать все участки, предусмотренные планом минирования, в последний момент при непосредственной угрозе наступления противника.

4) В 6–8 км от переднего края вести разведку небольшими пешими партиями (от отделения до взвода)».

Смоленская область, август 1941

Гудков лежал в густых зарослях папоротника и, крепко стиснув зубы, пытался сдержать стон. Ранение в ногу было неопасным, сквозным, но очень болезненным. Кость, к счастью, была не задета, так, по крайней мере, после поверхностного осмотра заявила Леночка, сейчас занятая перевязкой раненой ноги майора.

— Ну, потерпите ещё немного, — ласково приговаривала она, быстро и умело наложив жгут и зубами разрывая уже третий по счёту индивидуальный пакет.

Прошло всего несколько часов, как бойцы сложили ящики в подземелье, а майор со старшим инкассатором тщательно замаскировали вход и, отойдя в сторону от бойцов, занявших оборону, сожгли все сопроводительные документы, включая оба экземпляра описи груза. Потом, разделившись на две группы по пять человек, они заняли позицию на окраине Сокольников. Сначала всё шло точно по задуманному плану. Они успешно навязали немцам бой и начали отходить, уводя наседающих немцев всё дальше от спрятанных ценностей. Гудков видел, как старший инкассатор, установив пулемёт «Максим» в кузове полуторки, отстреливался от преследовавших его фашистов. Дождавшись, пока полуторка с первой группой и преследовавшими их немцами на пяти мотоциклах с колясками и бронетранспортёре скрылась из виду, группа Гудкова ворвалась в деревню и, забросав гранатами несколько немецких танков, стала отходить на юго-восток. Немцы быстро опомнились, и Гудков, потеряв трёх бойцов, лишь с большим трудом смог оторваться от преследования. В результате из его группы уцелели только он и медсестра, спасённая Пустоваловым в Гусевке и колдовавшая сейчас над его раной. Несмотря на тяжёлое положение, план в целом удался. Теперь необходимо было обдумать ситуацию и принять меры к переходу линии фронта. Примерно определив своё местонахождение, Гудков принял решение двигаться строго на восток. Однако было ясно, что с таким ранением далеко не уйдёшь. Майор тяжело вздохнул, вытащил пистолет и, выщелкнув магазин, пересчитал патроны. Всего пять штук. Негусто. Но ничего, бог даст, этим добром ещё разживёмся.

— Ну, красавица, — Гудков ласково посмотрел на Лену, — найди мне крепкую палку и пойдём потихоньку.

— Конечно, товарищ майор, — Лена помогла Гудкову подняться и, подставив плечо, крепко обхватила командира за талию.

Москва, Лубянка, август 1999

— Товарищ генерал, из иностранцев, прибывших в Россию за последние три месяца, заслуживают внимания всего несколько человек. Наиболее перспективная для нас фигура, по заключению аналитиков, — некто Отто Валенберг, 1917 года рождения, немец, прибыл из Ганновера. В нашей стране уже второй раз. Первый раз он посещал СССР, как вы уже поняли, в мае 1974 года. Цель поездки, как и в прошлый раз, — туризм. Остановился в гостинице «Пекин», в разговоре с гидом выразил желание посетить Смоленск. Вместе с ним в Москву прилетели: Ганс Фишер, 1969 года рождения и Гюнтер Браун, 1967 года рождения. Заслуживает особого внимания тот факт, что оба они, по нашим данным, — бывшие сотрудники службы военной контрразведки ФРГ, так называемой МАД. В общем, судя по всему, те ещё перцы. Вот их фото, — я положила на стол перед генералом несколько цветных снимков. — Прилетели в Москву ещё 29 июля, в аэропорту Домодедово сразу взяли напрокат машину. Так что теоретически они вполне могли тридцатого июля, когда был застрелен господин Шварц, быть в Смоленске. Сейчас за ними установлено круглосуточное наблюдение, дистанционная «прослушка» и прочие прелести жизни. Изучаются записи камер видеонаблюдения, установленных на Минском шоссе, послан запрос на арендованную ими автомашину в ГИБДД, — закончив доклад, я села.

— Дай бог, чтобы вы не ошиблись, — Тарасов опять взялся за свои любимые очки. — Ну, теперь это забота служб наружного наблюдения. Надеюсь, в гостиничном номере «жучки» не стали устанавливать?

— Обижаете, товарищ генерал, мы же всё понимаем. Они же «спецы» из контрразведки. К чему сразу расстраивать людей? — Суходольский почесал гладко выбритый подбородок и хитро мне подмигнул.

Тарасов подозрительно покосился на Мишку и продолжил:

— Всё понятно. Службу наружного наблюдения вы нагрузили работой, а что сами думаете делать?

— Прокатимся по наиболее вероятному маршруту смоленской колонны, я тут набросала на досуге примерную схемку. Осторожненько опросим жителей окрестных деревень, должен же кто-то ещё остаться в живых и помнить те лихие годы.

— Добро. Продумайте свою «легенду» и выдвигайтесь. С местными органами МВД старайтесь никоим образом не пересекаться. В общем, действуйте полностью автономно. Если вдруг появится какая-либо новая информация, я вам незамедлительно дам знать. Все свободны.

Когда за сотрудниками закрылась дверь, Тарасов сел за стол, достал из ящика стола фляжку и плеснул себе полстакана коньяка. Выпил залпом, крякнул от удовольствия и нажал кнопку в столешнице.

— Полковника Саботажа ко мне, срочно!

— Разрешите? — на пороге появился первый заместитель Тарасова. Невысокого роста, с полным, почти круглым и, на первый взгляд, наивным лицом, получив утвердительный ответ, одёрнул мешковато сидевший на нём китель, бочком протиснулся в кабинет и осторожно присел на краешек стула. Ни дать ни взять — бухгалтер занюханного колхоза. Но в управлении хорошо знали, что за его абсолютно безобиднейшей, для непосвящённых, внешностью скрывается непревзойдённый мастер рукопашного боя, способный в одиночку перебить с десяток американских «зелёных беретов», причём, как говорится, — «без шума и пыли». Были, знаете ли, прецеденты, ещё во времена Карибского кризиса.

— Вот что, полковник, завтра с утра снимай наружное наблюдение с немецких гостей. «Прослушку» пока оставим, мало ли что, но топтунов наших убирай, и пускай те не приближаются к немцам даже на «пушечный выстрел». Иначе, чует моё сердце, спугнём этих прохвостов, помнишь, как англичан тогда, в восьмидесятом? То-то. По ним сейчас плотно работает группа Суходольского. Я думаю, они сами справятся, тем более что игра не сегодня так завтра переместится в район смоленского лесного массива. А там другие правила игры, сам знаешь. В общем, группу Суходольского пока в известность не ставить. Я так понимаю, «фрицы» сами на них выйдут…

Смоленская область, август 1941

Иван Тимофеевич с трудом повернулся на бок. Адская боль в правом боку, куда угодила фашистская пуля, казалось, пронзила его насквозь. И всё же, превозмогая себя, он нашёл силы и посмотрел на улицу. Сквозь щели в дощатом сарае, куда его бросили немцы, отчётливо были видны: кусочек пыльной улицы, край какого-то деревенского дома и старая яблоня, сплошь усыпанная крупными зелёными яблоками. «Антоновка, — отрешённо подумал старший инкассатор, — ещё не успела созреть». Рядом послышался шум подъехавшей автомашины, хлопнула дверца. Скрипнув несмазанными петлями, распахнулась дверь в сарай. Старший инкассатор зажмурился от яркого солнечного света, хлынувшего внутрь.

— Ну, здравствуй, краснопёрый, не узнаёшь?

Иван Тимофеевич, с трудом разлепив заплывшие глаза, посмотрел на вошедшего. Перед ним стоял, заслоняя весь дверной проём и тяжело опершись на резной деревянный посох, толстый эсесовец с капитанскими знаками различия. Присмотревшись, инкассатор не поверил своим глазам. В этом среднего роста, заплывшем жиром седом старике сейчас лишь с большим трудом, но всё же можно было узнать щеголеватого штабс-капитана царской армии, с которым Иван Тимофеевич вместе служил под началом прославленного генерала Баратова в Персии. Потом, правда, судьба-злодейка развела друзей по разные стороны баррикад. И сразу всплыла в памяти их последняя встреча. Тогда в далёком 1919 году Иван Тимофеевич — красноармеец пулемётной роты — неожиданно столкнулся со своим бывшим другом во время жестокого боя с деникинцами за станицу Богатую под Астраханью.

— Ну, что молчишь? Постарел? Ты тоже весь седой как лунь, сразу и не признать. А я смотрю твои документы и всё гадаю. Думаю, неужели ты. Даже рана от твоей шашки на плече снова заныла. Столько лет не давала о себе знать, а тут вдруг разболелась. Что, думал: утонул штабс-капитан в Каспийском море?

— Не такая уж ты важная персона, Вольдемар, чтобы столько лет думать о тебе. Сколько я вас «золотопогонников» на том обрыве положил? Были чинами и повыше, — ответил старший инкассатор сквозь зубы. — А ты что же, теперь под фашистов лёг?

— Я, мил человек, если помнишь — немец, и эту вашу советскую власть душил и душить буду. Вот так-то. А ну-ка, вытащите его на солнышко, хочу поближе посмотреть на дружка своего бывшего, от которого я чуть было смерть лютую не принял, — Шварц повернулся к солдатам и махнул рукой.

Двое ринулись в темноту сарая, и, грубо схватив Ивана Тимофеевича под руки, поволокли к выходу, и бросили к стволу старой яблони. Боль в боку стала настолько сильной, что глаза раненого заволокла кровавая пелена. Сквозь шум в голове до него снова долетел скрипучий голос Шварца:

— Да было времечко. Помнишь, Персию, октябрь 1915-го? Экспедиционный корпус генерала Баратова? Мы ведь с тобой в разведку вместе столько раз ходили. Забыл небось, как по Георгиевскому кресту, да по 25 рублей за взятого «языка» получили. Подумать только! Целое состояние, как тогда нам казалось. Только потом ты к красным переметнулся, предал царя и Отечество. И друга своего бывшего чуть не зарубил на том обрыве.

— Так уж вышло, Вольдемар. Назад теперь ничего не вернуть, — Иван Тимофеевич устало закрыл глаза.

— А я ведь, тогда в 1919-м, несмотря на страшную рану от твоей шашки, по берегу моря до Баку добрался. И, кстати, знаешь, с кем там поручкался? С самим Лаврентием Берией, наркомом вашим. Правда, фамилия тогда у него другая была. Дай бог памяти — Лакербая, кажется. Там в Азербайджане, мы с ним на англичан вместе работали. Должник он мой теперь на веки вечные. Много он тогда соратников Сталина вашего англичанам выдал. Как расставались, со слезами и соплями просил меня не выдавать большевикам его тайну.

— А ты что же? — тихо спросил Иван Тимофеевич.

— А я молчу, только тебе и рассказал секрет этот. Не чужой ты мне всё ж человек. Ты, правда, тоже у большевиков, видать, большой шишкой стал. Гляди-ка: старший инкассатор Смоленского отдела Главювелирторга. Поди много золотишка через твои руки прошло?

— Золотишка-то много, только не моего, а народного, — каждое слово давалось ему с большим трудом.

— Не смеши меня, Иван, откуда у русского народа золото? Всё это наше, кровное, большевиками у нас с тобой отнятое. Впрочем, хватит о прошлом. У меня к тебе всего один вопрос. Вот этот предмет тебе знаком? — Шварц наклонился к Ивану совсем близко, развернул кусок ткани и показал лежащий на ней продолговатый предмет.

Солнечные блики, отражаясь от золотой поверхности предмета, запрыгали у старшего инкассатора перед глазами. По спине ручьями потёк пот. На протянутом инкассатору куске ткани лежал слиток золота из Смоленского банка.

— Нет, — только и смог он выдавить из себя.

— Странно, такие огромные ценности вывозятся из банка, а старший инкассатор ни сном ни духом? А с чего бы это ты тогда из полуторки «тачанку» с пулемётом смастерил, как в старые добрые времена, да не к линии фронта пробивался, а вовсе даже, наоборот, — на запад? Молчишь? Ну ничего, сейчас я тебя разговорю, — Шварц повернулся к солдатам. — Приведите ко мне его девку.

С трудом разлепив глаза, инкассатор вдруг увидел собственную дочь. Бандиты крепко держали её за руки. Спутанные белокурые волосы полностью закрывали лицо девушки, голова бессильно свесилась в сторону. Порванный сарафан бесстыдно открывал девичью грудь со следами кровоподтёков, по обнажённым стройным босым ногам тоненькой струйкой сбегала на землю кровь, смешиваясь с серой пылью на дороге.

— Извини, — ухмыльнулся Шварц, — я смотрю, мои казаки уже успели позабавиться немного. Вообще-то, — бандит, играя маузером, подошёл к девушке и, подняв её лицо за подбородок, стволом пистолета убрал волосы, — я их понимаю, уж больно хороша, чертовка. Но теперь, сам понимаешь, жизнь дочери в твоих руках. Показываешь мне место, где вы спрятали золото, и я отпускаю вас обоих на все четыре стороны. Надеюсь, ты не допустишь, чтобы твою дочь мои орлы «по кругу» пустили? Думаю, долго она этого развлечения не выдержит. Ну, как тебе моё предложение?

Инкассатор поднял глаза. Посмотрел внимательно на дочь, как бы запоминая навсегда, собрал последние силы и бросился на Шварца. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как три тяжёлые пули из белогвардейского маузера разорвали ему грудь, и он, споткнувшись на бегу, упал на пыльную дорогу, к ногам своей дочери. Сквозь пелену, застилающую глаза, Иван Тимофеевич успел угасающим взглядом умирающего различить лицо человека в немецкой фуражке с высокой тульeй, склонившегося над ним. Это был капитан Пустовалов…

Смоленская область, август 1999

Поиски в Смоленской области мы решили, не мудрствуя лукаво, начать с места обнаружения нами золотого слитка. После тщательного и вдумчивого изучения карты местности быстро стало понятно, что наиболее приоритетным в плане самого пристального нашего внимания должно стать следующее направление: берег реки Вопь, где в далёком сорок первом проходила переправа 152 стрелковой дивизии, далее на район деревень Гусевка — Сокольники. Однако саму деревню Сокольники рассматривать как промежуточный, либо тем паче конечный пункт движения колонны не приходилось. По архивным данным, в августе 1941 года в этом населённом пункте практически постоянно стояли регулярные части танковой армии Гудериана, а, точнее, — ремонтные мастерские. Таким образом, вероятность того, что колонна каким-то мистическим образом проскочила мимо этого, под завязку забитого немцами, населённого пункта, равнялась практически нулю. Что касается Гусевки, то она была почти целиком сожжена наступающими немецкими частями, и именно в силу географических особенностей этой местности колонна её обойти никак не могла. Ибо на карте было чётко видно, что дорога, ведущая на Гусевку, с обеих сторон была плотно зажата непроходимыми болотами. Таким образом, у колонны после переправы через Вопь был только один путь — на Гусевку, а вот дальше, на протяжении примерно пятнадцати километров до Сокольников, возможны были варианты. Правда, посидев минут десять, задумчиво глядя на карту и покусывая карандаш, я поняла, что и этих вариантов, как говорится: «с гулькин нос». Скорее всего, колонна затерялась где-то между этими деревнями. Правда, имели место и сразу образовавшиеся на нашем пути трудности. Так, например, деревня Гусевка, недвусмысленно упомянутая в рапорте капитана Васюка и чётко обозначенная на «двухкилометровке» Генерального штаба Красной Армии, составленной ещё в 1946 году, таинственным образом отсутствовала на карте Генерального штаба Советской Армии 1985 года. И, хотя такие неувязки случаются сплошь и рядом. По причине небывалой скорости вымирания наших деревень, обычно населённые пункты всё же оставляют на своем месте. Просто на полотне карты добавляют обозначение «нежил», что трактуется всеми, даже отдалённо сведущими в картографии индивидуумами, «как нежилой населённый пункт». По счастью, карта 1946 года у нас всё же имелась, и придерживаться мы решили всё-таки её. Прибыв на место, мы невольно залюбовались раскинувшимися вокруг пейзажами. Неширокая речка Вопь своими песчаными берегами, негусто поросшими молодыми сосенками и берёзками, навевала сюжеты старинных русских сказок и баллад.

Место, наиболее удобное для переправы, мы нашли сразу, в силу того, что хотя деревня Гусевка с географических просторов нашей необъятной Родины давно исчезла, но дорога-то к ней осталась! По счастью, на местности присутствовал также и зачем-то восстановленный после войны мост, героически уничтоженный перед самым носом наступающих немцев капитаном Васюком. Вот с него, я имею в виду мост, а не Васюка, мы и решили начать. Загнав в ближайшие кусты орешника наш «Лендровер», мы расчехлили хитроумную поисковую аппаратуру и приступили к делу.

Чего только нам не попалось за неполных три часа поиска! Пара насквозь проржавевших винтовок системы Мосина — а попросту говоря — «трёхлинеек» без лож, несколько ручных гранат РГД без запалов, с ребристыми рубашками и без, немецкие и советские каски, ржавые пулемётные ленты, сапёрные лопатки, бесчисленное количество гильз всевозможных калибров, ржавые советские четырёхгранные штыки, затворы от винтовок, россыпи позеленевших от времени патронов, мятые немецкие противогазные бачки и даже орден «Красной Звезды» с облупившейся эмалью, но чётко читающимся номером. Однако основную трудность для поиска представляли осколки мин и снарядов, которыми, казалось, был до отказа нашпигован каждый сантиметр земли в радиусе более километра вокруг моста. Первый день поиска уже клонился к закату, а ничего, хотя бы косвенно указывающего на факт прохождения здесь именно нашей колонны, мы так и не нашли.

Перекусив тушёнкой с гречневой кашей и с наслаждением выкурив по сигарете, мы слегка приуныли.

— А что это ты на меня так смотришь? — насторожился Мишка, поймав мой задумчивый взгляд, блуждающий от моего напарника до безмятежной глади реки и обратно. — Уж не хочешь ли ты сказать…

— Хочу, Мишаня, ещё как хочу! Ты же сам всё понимаешь. На берегу ничего, представляющего для нас интерес, нет. Это очевидно. И видит Бог, я старалась как могла, — в доказательство этому я бесстыдно задрала юбку и продемонстрировала Мишке свои исцарапанные коленки. — Хотя подожди, запроси Москву, пусть по номеру ордена «Красной Звезды» определят хозяина. Чем чёрт не шутит. Надежды мало, но всё же, — посоветовала я, энергично отмахиваясь от уже порядком надоевших нам комаров.

Суходольский явно нехотя поплёлся к «Лендроверу» звонить генералу, а я, едва он скрылся в кустах, не в силах более терпеть зуд от комариных укусов, бросилась к реке, срывая с себя одежду, и нагишом прыгнула в воду. С наслаждением поплавав минут десять, я заметила долговязую Мишкину фигуру, грустно маячившую на берегу.

— Отвернись, — коротко бросила я ему и, уже выбираясь на берег, натягивая юбку прямо на мокрое тело и слушая Мишкин доклад, поняла, что с орденом тоже ничего не срослось. К сожалению, принадлежала данная находка некоему младшему лейтенанту Горохову А.В. И, хотя ветеран, по счастью, был, как оказалось, ещё жив и здоров, службу в августе 1941 года он проходил в 152 стрелковой дивизии, в составе которой и был ранен при переправе через реку Вопь. А следовательно, к разыскиваемой нами колонне отношения иметь не мог.

— Ну, мой милый друг, я окунулась, теперь очередь за тобой. Так что давай, без лишних слов доставай акваланг, до темноты как раз успеешь проверить акваторию, — ехидно похлопала я его по плечу.

— Ну что за денёк? Слушай, а если и на дне ничего нет? Если этот Васюк с перепугу всё перепутал? Тогда что?

— Видишь ли, Михаил, всё дело как раз и заключается в том, что капитан Васюк, даже при всём своём желании напутать ничего не мог. Он давал показания в 1944 году, и не где-нибудь, а в СМЕРШе. А там напутать было просто невозможно. Можешь мне поверить на слово. Я знаю, что говорю. Мне дед рассказывал, как в этой милой «конторе» умели расспрашивать. В общем, я прошу тебя просто тупо проверить русло реки в районе моста, и если, к несчастью, там тоже ничего не обнаружится… Я говорю — к несчастью, потому как тогда придётся устанавливать всех тех несознательных жителей несуществующей ныне деревни, которые, охваченные жаждой личной наживы, наверняка давно сдали несчастные останки наших грузовиков в металлолом. А этот прискорбный факт мог иметь место очень давно, и как следствие этого, установить алчных расхитителей социалистической собственности будет практически невозможно. Но устанавливать их всё равно придётся, и не кому-нибудь, а именно нам. И, кроме того, как ты понимаешь, в кратчайшие сроки. Уж поверь мне на слово, это будет та ещё песня. А генерал, пока мы не принесём ему ответы на абсолютно все вопросы, да ещё на блюдечке с голубой каёмочкой, как говаривал всем известный Остап Бендер, с нас всё равно не слезет. Я ясно выражаю свои мысли? Так что, если перспективы тебе понятны, то поскорее облачайся в свой костюм ихтиандра и ныряй до посинения. И пожалуйста, очень тебя прошу, найди мне эти проклятые грузовики.

Глядя на грозного майора ФСБ Суходольского, который, надев левую штанину гидрокостюма, прыгал на одной ноге, пытаясь попасть в правую, я, как ни старалась, не смогла сдержать улыбки. Наконец, Мишка облачился полностью и, злобно зыркнув на меня через маску, исчез под водой.

Искомые обломки грузовиков, причём обоих, он нашёл сразу. Правда, не прямо под мостом, как ожидалось, а несколько правее. То ли их на несколько метров отбросило взрывом, то ли оттащили чуть в сторону, когда восстанавливали мост. А, может, новый мост просто построили несколькими метрами левее. Впрочем, это не имело уже абсолютно никакого значения. По подводным снимкам, сделанным Суходольским и в авральном порядке по спутниковому каналу связи отправленным в Москву генералу, эксперты в течение нескольких часов определили, что покоящиеся на дне реки Вопь покорёженные обломки принадлежат грузовым автомашинам, именуемым в простонародье «полуторками». Кроме того, по характерным повреждениям наши эксперты пришли к однозначному выводу, что данные автомашины:

«…первоначально представленные Вами на экспертизу фотографии механизмов и агрегатов идентифицированы как фрагменты двух автомашин ГАЗ АА, которые, несомненно, имели огневой контакт со стрелковым оружием, а впоследствии были разрушены с использованием взрывчатого вещества — вероятнее всего, тротила…»

Это была маленькая, но всё же победа. Кроме того, мы решили, так сказать, «наудачу» проверить металлодетектором противоположный берег реки и возле одной из опор моста, среди бесчисленной россыпи ржавых гильз от «трёхлинейки», совершенно неожиданно отыскали слегка потемневший от времени серебряный кругляшок — полтинник 1924 года выпуска. Конечно, это могли быть так называемые солдатские потери, но… Всё это, вместе взятое, было уже не просто теоретическим предположением, основанным на логике и карте местности. Это были уже настоящие полновесные факты, подтверждающие, что мы на верном пути. Глядя на по-детски счастливое лицо своего напарника, я всё отчётливее начинала понимать, что до окончательного завершения дела нам ещё очень далеко. Но я даже не предполагала тогда насколько.

Проскочив по просёлочной дороге ещё несколько километров, мы въехали в Гусевку. Вернее, самой деревни уже давно не было и в помине. А те несколько покосившихся и почерневших от времени, крытых полусгнившей дранкой бревенчатых строений непонятного назначения с провалившимися крышами назвать можно было, скорее, развалинами какого-то затерянного в лесах хутора, нежели деревней. Сильно разросшаяся бузина и непроходимые дебри малины в человеческий рост вплотную обступили еле угадывающуюся среди исполинских листьев подорожника дорогу. Поверх всего этого буйства дикой природы то там то сям виднелись наполовину разрушенные печальные остовы печных труб, покрытые толстым слоем жирной сажи, а одичавшие яблони грустно покачивались между ними на ветру, издавая при этом поистине кладбищенские стоны. Вот такая жуткая картинка встретила нас на втором этапе нашего трудного пути. Мы в растерянности остановились посреди дороги, не представляя даже примерно с чего начать. Пришлось начать по старинке, как говаривали ещё наши предки, — «от печки».

При ближайшем изучении окрестностей стало понятно, что не так давно эта старая деревня стала объектом варварского разграбления со стороны так называемых чёрных копателей. Немногие, чудом уцелевшие под натиском времени стены, зияли свежeпробитыми дырами, с торчащими во все стороны кусками дранки. Из печей были выворочены изрядные фрагменты кладки, фундаменты везде грубо разворочены. Кое-где, правда, сохранились небольшие элементы дивной красоты печных изразцов явно старинной, ещё дореволюционной работы. Повсюду в бесчисленном количестве были разбросаны старые чугунки с облупившейся эмалью и без, груды битого стекла блестели в зарослях крапивы точно копи царя Соломона. Вволю набродившись посреди всего этого строительного мусора и уже не чуя под собой ног, мы, наконец, выбрались на обочину дороги и в полном отчаянии завалились в траву.

— Найти в этом хаосе что-либо определённое можно только чудом, — вздохнул Суходольский и в сердцах пнул изрядный ком земли, случайно подвернувшийся ему под ногу. Ком подлетел в воздух, мягко шлёпнулся на дорогу и покатился под уклон, оставляя за собой дорожку из каких-то блестящих предметов. Мы подскочили, как ужаленные и бросились следом. На песке, отливая на солнце серебром, как ни в чём ни бывало мирно лежали три монеты.

— Вот тебе и чудо, — приговаривала я, с усердием стирая глину с серебряных рублёвых монет 1924 года выпуска.

— Суходольский, свяжись с генералом. Доложи обстановку. Заодно узнай, как там себя ведут наши немцы. Не собираются ли на экскурсию в Смоленск.

Но не успел Мишка взять из машины спутниковый телефон, как раздался зуммер вызова.

Несколько минут мой напарник слушал с вытянутым, как, во всяком случае, показалось мне, лицом. Потом буркнул что-то вроде «есть», точнее, я не расслышала, занятая заменой аккумуляторов в металлодетекторе, и отключился.

— Наташка, есть новости. Наши немцы сегодня примерно в 16.00 внезапно оторвались от наружного наблюдения. На данный момент их местонахождение неизвестно и устанавливается. Кроме того, пришёл ответ на наш запрос в ГИБДД. Так вот: автоматизированная система видеонаблюдения ГИБДД «РАПИРА», расположенная на Минском шоссе в трёх километрах от Дорогобужской развязки, зафиксировала машину наших гостей дважды, в 09.23 и в 12.15 часов тридцатого июля сего года.

— Значит, так. Насколько я помню, в Дорогобужском управлении внутренних дел мы были где-то в районе тринадцати часов. Помнишь, их начальства на месте не оказалось? Их ещё всех дёрнули на какой-то выезд. Поэтому мы с тобой прибыли к особняку Шварца не раньше четырнадцати. А по заключению экспертизы, смерть господина Шварца наступила между десятью и одиннадцатью часами дня. Получается, что камера зафиксировала машину немцев примерно за полчаса до того, как произошло убийство. Значит, визит ему нанесли всё-таки они. Непонятно только, что они делали в доме покойника ещё около часа. От развязки с камерой до дома Шварца езды всего минут пятнадцать, от силы двадцать. А признаков тщательного обыска на месте не было. Значит, убитому задали ему всего один или два вопроса, быстро получили ответ, и, скорее всего, забрав что-то, убрали как ненужного свидетеля, и убрались восвояси.

— Да, жидковат внучок оказался супротив своего деда. Следов побоев или пыток на теле обнаружено не было. Значит, всё, что знал, выложил сразу и добровольно, не кочевряжился, — поморщился Суходольский, презрительно скривив губы.

— Ну, тут выводы делать пока ещё рано, мы ведь многого не знаем. Вполне возможно, встреча эта была оговорена заранее и передача немцам того, зачем они прибыли, могла быть, например, инспирирована волей самого деда Шварца. Может, они записку какую от него притаранили или другой какой памятный знак, перстенёк там любимого дедушки или что-либо в этом роде.

— А убивать-то его тогда зачем? — пожал плечами Суходольский.

— А вот этого мы пока с тобой не знаем, но выясним обязательно. Вообще-то, и здесь вариантов, как ты понимаешь тоже может быть масса. Я лично склоняюсь к мнению, что, для того, чтобы добраться до сокровищ, им недоставало совсем немного. Какого-то последнего штриха, понимаешь, завершающего фрагмента мозаики. И тот факт, что Шварц младший им стал больше не нужен, красноречиво свидетельствует — своё они получили. А раз так, то на их месте я быстренько обрубила бы все хвосты, включая, кстати, и нашу «наружку», и аллюром помчалась к заветному тайнику с золотом. Это, милый мой, азбука. Хотя всё могло быть и гораздо прозаичнее. Например, долю Шварц попросил слишком большую, они не согласились, а он пригрозил заложить всю их честную компанию кому следует, то бишь нам. А им это, как ты догадываешься, совсем не понравилось. Но, повторюсь, чует моё сердце, что они по привычке зачистили хвосты, и всего делов. Кстати, это обычная методика работы немецких диверсионных групп ещё со времён Второй мировой. Ладно, как я понимаю, наши гости заграничные скоро сюда пожалуют. Вот мы их на развалинах этой самой, как бы несуществующей Гусевки и встретим. Мимо нас они точно не проедут. Как говорилось в известном кинофильме? Правильно — «место встречи изменить нельзя».

Смоленская область, август 1941

— Стой, кто идёт? — окрик раздался внезапно и настолько близко, что Гудков невольно вздрогнул, а Леночка от неожиданности даже вскрикнула.

— Свои, — майор поднял глаза и с облегчением увидел перед собой двух лейтенантов в заляпанном глиной с головы до ног обмундировании. На настороженных лицах — многодневная щетина. Автоматы, правда, немецкие, но это, скорее, плюс, нежели минус: потому как, вероятнее всего, добыты в бою. И самую малость расслабившись, повторил:

— Мы-то свои, а вот вы кто такие будете?

— Вы, товарищ майор, сначала свои документы покажите, а потом уже вопросы задавать будете, — нервно выкрикнул один из лейтенантов, длинный как жердь, одни глаза горят на исхудалом лице, да кадык на давно небритой тощей шее прыгает вверх-вниз.

— Начальник НКВД Смоленска, майор Гудков Сергей Владимирович, — спокойно представился Гудков. — А документы? Это можно, — майор посильнее опёрся на хрупкое Леночкино плечо и полез во внутренний карман кителя. И тотчас почувствовал, как напряглись лейтенанты. Медленно достал пачку бумаг, протянул ближайшему:

— Кто же вас так напугал, ребятки? Неужели немцы? Или от природы пугливые такие? Хотя нет. Вижу, автоматы при вас немецкие. Значит, орлы, в бою взяли? Ну, мои документы в порядке? Теперь вы расскажите, кто такие будете? Куда направляетесь?

Тот, что постарше, закончил смотреть документы Гудкова, улыбнулся, как-то по-детски вздохнул с облегчением и, спохватившись, вернул документы, встал по стойке «смирно» и, кинув ладонь к фуражке, неожиданно громко, чётко поставленным командным голосом коротко доложил:

— Командир взвода 152 стрелковой дивизии лейтенант Ерошин. А это мой заместитель Донкин, — кивнул он на стоящего рядом нервного лейтенанта.

— Ну и где ваш личный состав, товарищи командиры? — Гудков тяжело опустился на траву и привалился спиной к шершавому стволу берёзы. — Откуда и куда путь держите?

— На Днепре мы оборону держали. Трое суток немцы нас крупным калибром и миномётами выковыривали, а потом танки переправили и давай утюжить. Мы слышим — с правого фланга тишина стоит, слева к вечеру тоже всё стихло. Послали связного, а он вернулся, говорит: нет дивизии. Ушла в неизвестном направлении, — скороговоркой, то и дело глотая слова и ежесекундно вытирая от пота шею, доложил Донкин. — Ну мы и решили…

— Тоже драпануть? — закончил с усмешкой Гудков.

— Ну зачем вы так, товарищ майор, у нас из всего взвода к тому времени пять человек осталось. Еле вырвались. Пока сюда вышли, ещё троих потеряли, — растерянно вставил Ерошин.

— Где потеряли? — нахмурился Гудков.

Ребята нехотя расступились, и майор сразу увидел три песочных холмика, неумело обложенных дёрном. Рядом всё ещё валялись перемазанные в земле две сапёрные лопатки.

— Вот что, братцы, я вам скажу. Из окружения нам с вами ещё топать и топать. Где наши войска, врать не буду, не знаю. Так что выходить будем строго на восток, другого пути всё равно нет. Так, братцы?

— Так-то оно так, товарищ майор, только далеко ли вы с такой раной уйдёте? В деревню вас надо в какую ближайшую, а то, неровен час, гангрена начнётся.

— Сколько километров смогу пройти, все мои, а в деревни соваться нам сейчас никак нельзя. Кругом немцы. Вы лучше носилки половчее соорудите, а то вон девка совсем с ног валится, столько километров меня, кабана такого, считай, на себе тащила.

— Это мы, товарищ майор, мигом организуем. Вот подхарчиться бы чем, а то трое суток ничего не ели, — Ерошин вопросительно посмотрел на Леночку.

— Сейчас, ребятки, я вас чем-нибудь накормлю, правда, у нас самих не богато, но совсем голодными не оставлю, — улыбнувшись, сразу засуетилась девушка, расстёгивая медицинскую сумку.

— Ну вот и славно, сейчас перекусим и двинемся, — рассмеялся Гудков. — А пока, лейтенант Ерошин, сдайте документы погибших бойцов.

Приняв из рук лейтенанта внушительную пачку бумаг, перевязанную бечёвкой, Гудков, не глядя, сунул её в планшетку.

— После разберёмся.

Смоленская область, август 1999

Уже второй день мы с Суходольским, расположившись на живописном пригорке на самом виду у дороги и установив яркую туристическую палатку, загорали на солнышке, усиленно изображая молодожёнов. В промежутках между игрой в бадминтон или шахматы, по очереди бегали купаться на маленькую речушку поблизости. Наш напичканный шпионской аппаратурой «Лендровер» мы загнали внутрь более или менее сохранившегося сенного сарая на окраине деревни, а на самом виду, прямо у палатки, поставили легкомысленный «Ланцер Х» лимонного цвета с символом «Плейбоя» на капоте. Туристический пейзаж завершали закопчённый складной мангал с живописно наваленной возле него кучей пустых пивных банок, целый мешок которых мы предусмотрительно захватили с собой из столицы, да пара пластиковых стульев ядовитого зелёного цвета.

Поздно вечером, часов в одиннадцать, когда я уже собиралась отойти ко сну, так как до четырёх утра очередь дежурить была Суходольского, он отправился в «Лендровер» проверить, нет ли какой новой информации. Оказалось, что по спутниковому каналу нам сообщили следующее:

«…Особо важно. Конфиденциально. Личность гражданина Германии, прибывшего 29.07.1999 из Ганновера в Москву (аэропорт Домодедово) по документам Отто Валенберга путём негласной дактилоскопии установлена. Это Алекс Шторм, 1918 года рождения, немец по национальности, находится в розыске с 1943 года, разыскивается Интерполом как нацистский преступник, обвиняемый в ряде военных преступлений на территории бывшего Советского Союза, в частности в Белоруссии, а также Польши и ряда других стран. По данным Интерпола, являлся активным членом так называемой зондеркоманды Вольдемара Шварца. Причастен к массовым расстрелам мирных граждан, пыткам и другим преступлениям против человечности. Несмотря на преклонный возраст, при задержании чрезвычайно опасен. В молодости в совершенстве владел приёмами рукопашного боя. Постоянно носит трость слоновой кости чёрного цвета с массивным бронзовым набалдашником и с вмонтированным в тело трости самострелом на пять патронов калибра 9 мм. Умён. В совершенстве владеет десятью или, по другим данным, двенадцатью языками. Легко входит в доверие. Часто при первом контакте представляется учёным секретарём или профессором Сорбонского университета. Охотно и на высоком информативном уровне поддерживает любой разговор, хорошо владеет гипнозом. Владеет глубокими знаниями в различных областях науки и техники. Особенно образован в области медицины и физиологии человека»…

— А всё-таки я была права! — совсем не к месту рассмеялась я и показала Суходольскому язык. — Вот он, второй фигурант с Котельнической набережной! Прямо на блюдечке!

— Не понимаю, чему ты так радуешься? — надулся Мишка. — Тына самом деле, всерьёз считаешь, что этого Алекса так легко спеленать? Полиции сильнейших стран мира не могут его взять уже больше пятидесяти лет, а ты всё на что-то надеешься?

— Телёнок ты, Суходольский, они потому и не могли его арестовать, что просчитать им его было не по силам. А я его вычислила, понимаешь? И генерал это понял сразу. Ты что же, думаешь, наши службы наружного наблюдения просто так его упустили из виду? Нет, Мишенька, что бы ты ни говорил, а такое головотяпство в нашей конторе возможно только по прямому и письменному приказу Тарасова.

— Ты что несёшь? Как он мог нас так подставить? И с кем, по его мнению, я должен осуществлять задержание этого монстра? С тобой, что ли? Да ты без году неделя в отделе, и в оперативных делах, извини, пока сущий младенец! Нет, я немедленно запрошу связь с генералом и спрошу его прямо: как он себе всё это представляет. Они немцев, значит, прошляпили, а отдуваться нам с тобой. А, точнее, — мне.

— Сомневаюсь, что тебе сейчас удастся с ним поговорить. Подсадным уткам связь не положена, тем более спутниковая. Так что, хочешь ты этого или нет, а просчитала его я и брать его за жабры тоже буду я. Так что он — мой! Всё, я отправляюсь спать. Разговор окончен. А ты, пожалуйста, постарайся не проспать. Держись меня, дурачок, и прыгнешь мимо подполковника, сразу в полкаши.

— Совсем рехнулась баба, — только и сумел пробурчать Суходольский, отвернувшись к костру.

Смоленская область, август 1941

В землянке командира партизанского отряда было, несмотря на тёплую погоду, натоплено, поэтому сырости почти не ощущалось. Однако Гудкова бил такой сильный озноб, что даже стакан ядрёной самогонки, спешно принесённый по настоянию комиссара отряда Рыбникова, не унял дрожь во всём теле. Они попали в распоряжение особого партизанского отряда «Дед» случайно, наткнувшись возле железнодорожного полотна на возвращавшихся с задания подрывников Ивана и Матвея. Они и привели малочисленный отряд Гудкова в расположение партизан.

После пятиминутного разговора с комиссаром отряда, бывшим вторым секретарём Смоленского горкома партии Рыбниковым, хорошо знавшим Гудкова ещё до войны, их не стали долго мурыжить вопросами, а просто зачислили в штат отряда и поставили на довольствие. Гудкова же после осмотра врача хотели уложить в имевшийся при отряде небольшой госпиталь, но майор настоятельно попросил сначала обеспечить ему срочную связь с Большой землёй.

— Да пойми ты, Сергей Владимирович, связь будет только послезавтра. Ждём самолёт с Большой земли. Он должен доставить новую рацию и батареи. Наш передатчик вчера во время миномётного обстрела разбило. Ну что я тебе как маленькому всё объясняю. Ложись, отдохни, выспись, наконец. Потерпит твой доклад до завтрашнего вечера. Всё равно пока ничего сделать нельзя. Уж мне-то, своему старому другу, ты поверить можешь?

— Тебе, Степаныч, могу, но информация действительно очень срочная… — еле слышно пробормотал майор и через секунду ровно задышал во сне, уронив голову на стол.

Самолёт не прилетел ни на следующий день, ни на второй и даже ни на третий. Немцы с помощью самолётов-разведчиков, так называемых рам, как между собой прозвали их партизаны, постоянно проводили разведку с воздуха, а потом усиленно бомбили тщательно подготовленные партизанами посадочные площадки, выложенные для приёма самолётов и грузов кострами. Немецкие зенитки круглосуточно контролировали воздушное пространство над партизанским краем, сводя на нет самые отчаянные попытки Большой земли снабдить партизан всем необходимым. Положение отряда с каждым днём становилось хуже и хуже. Уже ощутимо не хватало боеприпасов, продуктов, медикаментов, а дефицит взрывчатки стал просто катастрофическим. Кроме того, немцы практически каждый день предпринимали против партизан карательные операции, местами довольно успешные, а сочувствующие партизанам деревни выжигались дотла. Вскоре в отряде стало известно, что такая небывалая активность немцев обусловлена прибытием в Дорогобуж карательной зондеркоманды под командованием некоего Вольдемара Шварца.

— Будем посылать связного в город, — решил на утреннем совещании командир отряда по прозвищу Дед, — другого выхода я просто не вижу. Городское подполье, конечно, собрало нам, что смогло, но, главное, — появится возможность выйти на связь с Москвой, сообщить новые координаты для отправки нам грузов. Кроме того, как вы знаете, в отряде есть несколько тяжелораненых товарищей, им остро необходимы медикаменты. Решено: в город пойдёт, — командир сделал паузу, как бы обдумывая последнюю кандидатуру, — Елена Веретенникова, она сама вызвалась и я лично не возражаю. Тем более что она — местная.

Собирали Леночку в город всем отрядом. Тоненькая, гибкая как тростинка, одетая к тому же в лёгкий сарафанчик и цветную косынку, из-под которой торчали в разные стороны косички с простыми белыми лентами, Леночка из молодой красивой девушки волшебным образом превратилась в прелестного подростка.

Вечером того же дня она условным сигналом постучалась в дверь дома на Садовой улице, где жила проверенная подпольщица Валентина Павловна, фельдшер городской больницы.

— Ну, здравствуй, красавица, — обрадовалась девушке Валентина, — сейчас соберу на стол. Перекусим и займёмся нашими делами.

За столом Валентина подробно расспросила об отряде, там у неё, как оказалось, воевали два сына, поведала обстановку в городе. Особенно ругалась на толстяка Шварца.

— Никого не жалеет, — сетовала она, — совсем житья от его бандитов не стало. Тебе, красавица, тоже нежелательно днём без надобности в город выходить. Ты девка видная хоть и не дашь тебе больше пятнадцати, а всё одно — попадёшься шварцовским бандитам, заберут к себе в отряд. Они, милочка, никем, даже детьми, не гнушаются. Так что будь очень осторожна. И, знаешь, что? Пожалуй, к связному я сама схожу, а ты пока дома посиди, а то, неровен час, ещё попадёшься им на глаза.

Собралась Валентина буквально за минуту. Накинула платок и, остановившись уже у дверей, сказала:

— Сиди тихо, ко мне вроде гости не захаживают, но если кто зайдёт, тверди, что ты племянница моя с Вязьмы, одна без родителей осталась, вот и добралась к тётке. Всё же я при больнице, со мной тебе сытнее будет. Приехала, если что, сегодня, а в комендатуру отметиться завтра с утра собираешься, хочешь при больнице нянечкой пристроиться. Всё поняла? Да не бойся ты никого, это я так, на всякий случай. Скоро вернусь, думаю, часа за два обернусь. Только сиди тихо, как мышка. Стемнеет, свечу не зажигай. Поняла? Я быстро, — и неслышно притворила за собой дверь.

Леночка присела на кровать, в самый дальний уголок, и, обхватив колени руками, задремала. Разбудил её громкий стук в дверь. Со сна Леночка подумала, что вернулась Валентина, за окнами было совсем темно, и только отперев дверь, поняла, как ошиблась. В горницу неожиданно ввалились двое пьяных мужиков в форме с какими-то странными нашивками на рукавах, девушка таких ещё не видела.

— Валентина! — c порога заорали они. — Cпирт давай! Потом в полутьме разглядели девушку и, гадко ухмыльнувшись, переглянулись.

— А это ещё что за красавица?

— Племянница я, Валентины родной сестры дочка, — девушка попятилась вглубь комнаты, мгновенно почувствовав опасность.

— Что-то не слышал я, чтобы у нашей Валюхи сеструха была, — захохотал один, маленького роста, весь какой-то плешивый, с гнилыми зубами. По-хозяйски прошёл в комнату, зажёг свечу.

— Не, я что-то такое припоминаю… — засомневался второй, крупный, как боров, с маленькими поросячьими глазками на обрюзгшем от беспробудного пьянства лице.

— Из Вязьмы я приехала, — еле слышно пролепетала Леночка, продолжая пятиться назад. В голове билась одна мысль: легенде нужно соответствовать полностью, иначе подведёшь боевых товарищей.

— С Вязьмы, это хорошо, я там в техникуме учился, — вставил первый. — А Валюха где?

— Сейчас подойдёт, к соседке она вышла, — не зная, как себя вести, девушка присела на краешек кровати.

— Точно к соседке или, может, к соседу? — хохотнул боров. — Если к Митричу, то это надолго, — бандит хитро подмигнул Леночке, — дело-то молодое, — и опять противно заржал.

— Ладно, у нас с собой немного самогонки есть, — потёр руки плешивый. — Накрывай, племянница, на стол, у тебя Валюху дожидаться будем. Шварц приказал спирт принести, да без него не возвращаться.

Леночка захлопотала у стола, собирая бандитам нехитрую закуску. Пока она бегала от печки в комнату, где стоял стол, и обратно, боров несколько раз пытался ухватить Лену за коленки. Каждый раз она уворачивалась и мечтала только об одном: поскорее бы вернулась Валентина и этот кошмар закончился. Тем временем бандиты с грохотом поставили винтовки в сенях и расселись за столом.

— Садись, выпей с нами, — приказал плешивый.

— Я не пью, — тихо, но твёрдо ответила девушка.

— Может, ты и ещё чего-нибудь не делаешь? — заржал боров, наливая по второму стакану.

— А чего ты её спрашиваешь? — вдруг разозлился плешивый, давай разложим девку на двоих и проверим.

— И то, верно, — охотно согласился второй.

Леночка с ужасом увидела, как оба бандита поднялись из-за стола и пьяной походкой направились к ней.

— Ты не бойся, мы аккуратно, а то дёргаться начнёшь, себе же больнее сделаешь, — приближаясь, приговаривал боров и вдруг как рявкнул:

— Иди сюда, я за тобой по всей хате бегать не буду!

Леночка замерла на месте. Боров подошёл совсем близко, в лицо девушке ударил тошнотворный запах перегара. Девушка невольно поморщилась.

— А, тебе запах мой не нравиться! Ну тогда давай по-другому, — огромной ручищей он схватил девушку за плечо, развернул к себе спиной и буквально швырнул грудью на стол. На пол посыпались бутылки и тарелки. Леночка попыталась вырваться, когда почувствовала, как бандит задирает подол её сарафана, но силы были слишком неравны. Его липкие руки стали подниматься всё выше, с нечеловеческой силой раздвигая ей ноги. Девушка рванулась последний раз что было сил и потеряла сознание.

Очнулась она оттого, что телега, на которой её везли, несколько раз попала колесом в какую-то канаву и её сильно подбросило на дороге. Леночка открыла глаза и увидела прямо перед собой огромные звёзды. Тёплый ветерок ласково трепал ей волосы и ворошил пахучее сено, на котором она лежала. Ей вдруг стало так хорошо и спокойно, как в детстве, когда отец брал её с собой на сенокос.

— Вроде очнулась, — услышала вдруг она знакомый голос, и ужас снова охватил её. Мелькнувшая вдруг в голове страшная мысль заставила её резко опустить руку между ног и она заплакала от стыда и бессилия. Рука сразу стала мокрой и липкой.

— Точно, пришла в себя, — послышался опять голос. — Ты, как там, жива? А то в обморок вздумала упасть. Сама виновата, не сопротивлялась бы, мы поосторожнее с тобой обошлись бы. А то весь кайф нам обломала. Лежала как мёртвая. Слушай, Петро, а, может, давай ещё разок по очереди ей загоним? Ехать-то ещё долго, а я, честно говоря, ничего в прошлый раз так и не почувствовал, всё равно что на бревне лежал. Эй, девка, ты там как, не против?

У Леночки уже не было сил ни отвечать, ни сопротивляться. «Пусть делают, что хотят, лишь бы это всё быстрее закончилось».

— Да оставь ты девку в покое, ну её к черту, малахольную.

Вскоре телега остановилась и девушка увидела, что они въехали в небольшую деревню. Её ссадили и сразу провели в дом. В горнице ужинало несколько человек. Во главе длинного стола сидел очень толстый старик в немецкой офицерской форме и, опираясь одной рукой на резной деревянный посох с массивным медным набалдашником, другой держал рюмку, по всей видимости, с вином. Подле него сидело ещё несколько немецких офицеров тоже занятых едой. Когда в комнату ввели Леночку, толстяк сразу спросил, как зовут сие милое создание. Леночка, придерживая разорванный от пояса до подола сарафан, хотела было ответить что-нибудь дерзкое, но тут же проглотила язык почти в буквальном смысле этого слова. Рядом с толстяком как ни в чём ни бывало сидел капитан Пустовалов. Сомнений быть не могло. Это был точно он. Правда, сейчас на нём была форма немецкого капитана. Но Леночка узнала бы этого человека из тысяч других, какую бы форму он ни надел. По всему было видно, что Пустовалов тоже узнал Леночку, но вида не подал, только удивлённо изогнул правую бровь. Из этого жеста девушка мгновенно сделала единственно правильный вывод, что, дав понять, что они знакомы, она наверняка очень навредит этому замечательному, храброму и сильному человеку, которого она знала, казалось, тысячу лет. И не было в тот момент на целом свете для неё милее человека. На душе вдруг стало спокойно, легко и радостно.

Девушке предложили поужинать, но она вежливо отказалась, хотя и была голодна, боясь за ужином чем-нибудь нечаянно выдать свои чувства к Пустовалову. Потом ответила на несколько ничего незначащих вопросов и была определена на ночлег в один из домов на окраине деревни. Всю ночь Леночка не сомкнула глаз, надеясь на то, что Пустовалов придёт и внесёт ясность в создавшуюся ситуацию. Так как она была уверена, что он тоже узнал её. Однако, против всех ожиданий, в середине ночи к ней пришёл не Пустовалов, а явился один из её мучителей. Не постучавшись, по-хозяйски он зашёл в спальню, где на кровати, свернувшись калачиком, лежала девушка, зажёг свечу и, бесцеремонно сорвав с неё одеяло, гаркнул:

— Встать! — потом присел и сказал. — Повезло тебе сегодня, такой человек на тебя глаз положил. В общем, одевайся, тебя ждут. И будь с ним поласковее. А на нас зла не держи, если что не так.

Леночке было уже всё равно, кто её ждёт. Она уже поняла, для чего её подняли среди ночи, и потому встала и стала спокойно одеваться, даже не попросив бандита, который пялился на неё во все глаза, отвернуться. Готовая ко всему, она прошла в сопровождении двух немецких солдат на другой край деревни и постучалась в указанный ей дом. Услышав предложение войти, она вошла и чуть не расплакалась от радости. За столом напротив двери сидел капитан Пустовалов и улыбался ей, как старой знакомой, приложив указательный палец к губам. Капитан громко предложил ей вина и, услышав отказ, приказал идти в спальню и раздеваться. На её недоуменный взгляд он ободряюще подмигнул и настойчиво подтолкнул к спальне. Сквозь закрытую дверь Леночка слышала, как Пустовалов отпустил охрану и попросил не тревожить его до восьми часов утра. Потом хлопнула входная дверь, закрылся засов, и девушка поняла, что они, наконец, остались одни.

Они проговорили всю ночь, до самого утра. Пустовалова интересовало абсолютно всё, что происходило с Леночкой и остальными за время его отсутствия. Сначала девушка, рыдая на плече у Пустовалова, взахлёб рассказывала, как её жестоко изнасиловали бандиты. Потом немного успокоилась и, отвечая на чёткие и быстрые вопросы капитана, рассказала, как вместе с Гудковым они оторвались от немцев, как и где спрятали груз, какими маршрутами перемещались дальше. Интересовало его также, как они с Гудковым вышли к партизанам и смог ли Гудков связаться с Большой Землёй и сообщить о месте «захоронки» с грузом. Лена честно рассказала, что в Москве пока ничего не знают о месте нахождения груза. Что её и послали в город с целью встречи и передачи связному только части этих сведений. Однако при стечении определённых обстоятельств она этого сделать не успела. То есть данные о дислокации площадок приёма грузов для партизан передать почти наверняка уже успели, а что касается их автоколонны, то сведения о «захоронке» Гудков, вообще, запретил передавать, боясь утечки информации и не доверяя партизанскому связному в городе. Связной должен был лишь передать то, что сам Гудков находится в партизанском отряде, который дислоцируется в этом районе.

Услышав от Леночки, что о ценном грузе теперь знают только она с Гудковым, он почему-то очень обрадовался, чем несколько озадачил девушку. Но она решила про себя: значит, в планах командования что-то изменилось, и так было нужно.

— А расскажи мне, как ты попала в Гусевку?

Девушка опять начала взахлёб рассказывать, как они грузили раненых солдат в Смоленске, как попали под бомбёжку, как немцы перестреляли всех, кто оставался жив в полевом госпитале на опушке леса, как молодой немецкий солдатик вёл её вдоль сгоревшего дотла поезда мимо последнего, чудом уцелевшего после ночной бомбёжки вагона, вокруг которого почему-то суетились немцы и как всё это время она мысленно прощалась с жизнью.

— А что это за вагон, который уцелел? — внезапно прервал её рассказ Пустовалов.

— Не знаю, нам прицепили его в самый последний момент перед отправлением из Смоленска буквально за минуту до отхода поезда. Я слышала, что вроде бы, в нём везли какие-то важные бумаги. Нет, наверное всё-таки письма.

— Какие ещё письма? — удивился капитан.

— Ну вагон же почтовый, на нём такими большими буквами было написано «ПОЧТА». Что же там, кроме писем, могло быть? Но вот почему его охраняли милиционеры? Я видела четырёх убитых милиционеров на железнодорожной насыпи прямо около этого вагона.

— Номер вагона не запомнила? — встрепенулся Пустовалов.

— Нет, какой номер? Не до него было, честно говоря, я думала, меня расстреливать ведут. Сами понимаете. Помню всё, как в тумане.

— А где вас разбомбили? Помнишь?

— Не знаю, — пожала плечами Леночка, — ночь же была. А когда бомбёжка началась, я, вообще, спала. Только когда меня немец отпустил, я проходила мимо деревни Рябцево. Зайти побоялась, думала, там немцы, но указатель прочитала и запомнила.

— Эх ты! В Рябцево зайти побоялась, а в Гусевку, где были немцы, зашла.

— Замёрзла я очень, и есть хотелось сильно…

Кукушка выскочила из «ходиков», висевших на потемневшей бревенчатой стене так неожиданно, что девушка вздрогнула и посмотрела на часы. Было уже половина восьмого утра.

— Ладно, если что вспомнишь про тот почтовый вагон обязательно мне сообщи. Теперь слушай самое главное и запоминай. Сегодня днём отсыпайся, я дам команду, чтобы тебя не тревожили, потому что теперь ты всегда должна быть в отличной форме и выглядеть очень хорошо. Вечером, часов в девять, тебя проводят к Вольдемару Шварцу, начальнику зондеркоманды СС, — капитан достал из-под кровати потёртый школьный ранец и открыл его. Потом вытащил стопку аккуратно отглаженной одежды и передал её Лене.

Девушка разложила одежду на кровати и в недоумении посмотрела на Пустовалова. Перед ней лежали школьное платье, красный пионерский галстук и белые фартук, гольфы, большие банты.

— Есть у господина Шварца одна маленькая слабость, — горько усмехнулся капитан. — Любит он своих девок пионерками наряжать. В общем, перед тем, как пройти к нему в спальню, заплетёшь косички и наденешь всё это. Как пионерский галстук завязывать, надеюсь, не забыла? В общем, постарайся войти, так сказать, в достоверный образ. Поняла? — вдруг резким голосом спросил капитан у оторопевшей девушки.

Та, часто моргая глазами и стараясь изо всех сил, чтобы не потекли слёзы, быстро-быстро закивала.

— Ну вот и молодец. Главное — сначала немного поиграй с ним, в общем, изобрази юную пионерку. И запомни: как только всё закончится, он сразу засыпает. Твоя задача — ни в коем случае не дать ему уснуть. Утром мужики обычно совсем по-другому смотрят на свои ночные увлечения. Придумай что-нибудь сама. Главное — он должен остаться от тебя без ума, понимаешь? И всё, что ты ему расскажешь потом, он должен воспринять, находясь ещё под влиянием близости с тобой. Другого такого случая просто больше не представится. Теперь, слушай главное, — Пустовалов опять открыл школьный портфель и показал содержимое девушке. — Под пионерской формой, вот здесь, будет лежать мина с часовым механизмом. Когда почувствуешь, что Шварц устал, обними его и скажи примерно следующее:

— Мне сегодня два ваших солдата пионерскую форму выдавали. Вот они мне и приказали, чтобы я после того, как вы уснёте, нажала в портфеле эту красную кнопку и скорее уходила. Они несколько раз повторили, что времени на то, чтобы уйти, у меня останется всего десять минут.

Потом повторишь:

— Так, и сказали: «нажмёшь красную кнопку, потом сунешь портфель ему под кровать и сразу выходи на улицу. Охране скажешь, что в туалет. Взрыв произойдёт примерно через десять минут после включения кнопки.

На улице уже будут ждать надёжные товарищи, они выведут тебя из деревни в лес и проводят к партизанам». Уверен, после такой информации сон у него слетит окончательно.

— А если он спросит, почему я ему это всё рассказала? — шёпотом спросила Леночка.

— Обязательно спросит. Скажешь, что просто испугалась. Это будет наиболее правдоподобно. Но это потом, а сначала ему нужно будет вызвать сапёров и обезвредить мину. Я думаю — время подготовиться к разговору со Шварцем у тебя будет. Потому как там после твоего сообщения поднимется такая суета, что некоторое время всем будет не до тебя. Если тебя сразу не арестуют, попробуй во время всей этой неразберихи выйти из дома. Только никуда не уходи, а стой возле крыльца и жди, когда о тебе вспомнят. Это будет лишним подтверждением того, что ты ни в чём не виновата. И не бойся, я буду рядом. Главное, запомни — что бы потом ни случилось, говори одно и то же. Если будут пугать или бить, всё равно твёрдо стой на своём. В этом — наше с тобой спасение. Всё поняла? Тебя обязательно попросят показать тех солдат, которые тебе дали портфель. Укажешь на тех двоих, которые тебя насиловали. Надеюсь, их ты хорошо запомнила? Ну и молодец. Уродов этих не бойся, они не позднее завтрашнего утра уже будут болтаться на виселице, что на центральной площади. Это я тебе гарантирую. А твоя главная задача — стать самым доверенным человеком господина Шварца. С твоей красотой и обаянием это сделать будет не так уж и трудно. Даже учитывая его патологическую подозрительность. Но эта бомба, — капитан показал на портфель, — должна его убедить в твоей надёжности. По крайней мере, на первое время. А дальше — всё будет зависеть только от тебя. Ну, теперь вроде всё. А сейчас тебе необходимо отдохнуть.

Девушка кивнула головой и отвернулась, украдкой вытирая слезы.

— Не плачь, — сказал Пустовалов, нежно погладив девушку по голове, крепко обнял и тихим голосом добавил, — ты у нас молодец, у тебя всё обязательно получится.

— Когда мы теперь с вами увидимся? — едва сдерживая слёзы, уже готовые хлынуть из глаз, спросила Лена.

— Если всё пройдёт хорошо, будем встречаться почти каждый день. Потом я скажу где и когда, — глухо ответил капитан и, не оборачиваясь, быстро вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Москва, 4 Управление НКВД, август 1941

Старший майор НКВД Береговой только вернулся в Управление с оперативного совещания, как в кабинет заглянула секретарша Галочка. Она прошла прямо к столу и поставила перед Береговым поднос с чашкой чая и как бы невзначай проворчала:

— Вас там Коновалов, который час дожидается.

Береговой решительно отодвинул тяжёлый мельхиоровый поднос, грозно сверкнул глазами на бестолковую девчонку и спокойно приказал:

— Давай его немедленно ко мне.

По тому, как энергично вошедший капитан преодолел расстояние от двери до стола начальника, старший майор понял, что произошло что-то экстраординарное. И не ошибся.

— «Грачи» вышли на связь! — капитан подошёл ещё ближе и положил на стол перед Береговым шифровку.

— Наконец-то, — начальник схватил со стола лист бумаги и буквально впился в него глазами:

«… сообщение от группы «Грачи»:

Автоколонна, задействованная в рамках операции «Смоленский капкан», выполнила свою задачу. Груз захоронен в надёжном месте. Координаты… В связи с этим, в ближайшее время крайне необходимо провести выброску дополнительных десантных групп в смежные квадраты для подтверждения легенды. В Смоленск прибыла зондеркоманда под командованием Вольдемара Шварца. В настоящее время операция по внедрению агента в ближайшее окружение Шварца находится на стадии успешного завершения. Кроме того, установлено, что разыскиваемый вами почтовый вагон был подцеплен к санитарному поезду №… В ночь на 19 июля немцы разбомбили поезд приблизительно в тридцати километрах от Смоленска, в районе д. Рябцево в направлении на Рославль. Местоположение вагона в настоящее время устанавливается. Сопровождающий груз майор НКВД Гудков по достоверной информации находится в расположении партизанского отряда «Дед». Прошу разрешения задействовать его в подборе кандидатуры, подходящей для передачи немцам дезинформации в рамках проводимой нами операции…»

— Вот это новость. Старый деникинский волк Шварц снова в обойме? Нужно немедленно доложить Лаврентию Павловичу. Это, насколько я знаю, его старый знакомый, — озабоченно проговорил Береговой. — Ладно, вижу, как глаза-то горят, выкладывай, что вы там напридумывали.

— Первое, как и просят «Грачи», следует произвести выброску десанта на всех направлениях, прилегающих к Смоленску, от Днепра до Вопи, пусть немчура побегает.

Второе: количество десантных групп увеличить как минимум до десяти-пятнадцати, численность до сорока-пятидесяти человек в каждой. При постановке задач группам, внимание командиров акцентировать, помимо поиска и эвакуации груза, (намеренно дезинформировать командиров групп в части места нахождения груза, при этом полностью исключить их даже случайное попадание в квадрат нахождения груза) на выполнение оперативных задач в тылу врага, в том числе на сбор разведывательной и иной стратегически значимой информации.

Третье — места выброски групп определять следующим образом: активный огневой контакт с подразделениями немецкой армии должен возникать непосредственно в районе приземления наших парашютистов. Для этого в кратчайшие сроки изготовить и внедрить через известные нам нелегальные каналы противника ряд необходимых документов (приказов, распоряжений), карт-схем выброски десантов. Активно задействовать на этом этапе «радиоигры» с участием захваченных нами радистов противника.

Четвёртое: обеспечить немцам возможность «случайного» завладения ими оперативными радиограммами и иными штабными документами с необходимой для подтверждения легенды частично достоверной информацией.

— Толково. Что мы имеем на промежуточном этапе операции?

— По состоянию на 4 августа к местности, задействованной в операции «Смоленский капкан», приковано значительное количество живой силы и техники противника. В расчётном районе немцы сосредоточили до 1 танковой и 2 стрелковых дивизий, большое количество артиллерии. Таким образом, наши расчёты, считаю, полностью оправдались. Это косвенно подтверждается ещё и тем, что координация действий зондеркоманды Шварца, а также непосредственные контакты с бонзами Третьего рейха, такими, как Герман Геринг и, возможно, другими партийными лидерами НСДАП, осуществляются, по нашим данным, неким Алексом Штормом, специально прибывшим с этой целью из Берлина.

— Ничего себе, какое осиное гнездо мы разворошили. Уверен — немцы заглотили крючок. А появление в Смоленске господина Шварца собственной персоной говорит само за себя. Нам, главное, сейчас — время не упустить. Сковать в районе Смоленска как можно больше сил противника. А тем временем собрать мощный кулак под Москвой. И врезать им этим самым кулаком по тому самому месту, чтоб катились до самого Берлина.

— Так точно, товарищ старший майор, пока всё идёт по плану, но мной просматривается одна серьёзная недоработка. Обратите внимание, «Грачи» сообщают, что точное место захоронения груза известно, по крайней мере, ещё одному человеку, который в настоящее время находится по ту сторону фронта. Это бывший начальник НКВД Смоленска майор Гудков.

— Но «Грачи» просят разрешения на подключение его к операции. Насколько я помню, при отправке колонны мы использовали его «втёмную»? Есть возможность проработать способ эвакуации Гудкова на Большую землю после выполнения им задания по подбору нужного группе «Грачей» человека?

— Боюсь, что, к сожалению, в ближайшее время это полностью исключено. Кроме того, по сообщениям резидентуры, немцы активно готовят операцию по изъятию из расположения партизанского отряда кого-то из высокопоставленных офицеров НКВД. А в отряде из таких — только Гудков.

— Твои соображения? — вскинул брови Береговой.

— В создавшихся условиях я считаю нецелесообразным рисковать всем ходом операции.

— Выражайся точнее, я не институтка, можешь со мной не церемониться.

— Я предлагаю, — Коновалов сделал паузу, — точнее сказать, я считаю необходимым немедленное физическое устранение Гудкова. Вы же сами знаете: нет человека, нет проблемы. Разрешите идти? — выдержав пристальный взгляд старшего майора и дождавшись еле заметного кивка головы, капитан повернулся к двери.

— Нет, постой. Теперь о главном. Немедленно подготовь разведгруппу. В состав включи лучших. Ты понял меня? Лучших! На подготовку три часа. Группу десантировать в районе предположительного места нахождения вагона. Задача: груз должен быть любой ценой эвакуирован с территории, временно занятой противником. В отличие от остальных групп, поставь задачу ясно и чётко. На проведение операции у нас есть всего несколько дней. Установочные данные заберёшь в оперативном отделе, — старший майор посмотрел на часы, — через десять минут. Я сейчас иду на доклад к наркому… — Береговой сделал паузу. — B общем, если мы не найдём и не доставим груз из этого чёртова вагона в Гохран, считай, стоять нам с тобой в нательном белье у кирпичной стенки и ждать пули. Всё, иди, капитан, работай. И подготовь мне сегодня же приказ на «Грачей», на «Красное Знамя».

— Товарищ старший майор, так они же все вроде того, — замялся капитан, — в «без вести пропавших» числятся.

— Ну и пущай пока числятся, для пользы общего дела. Готовь приказ. Сказал подпишу, значит, подпишу. Моё слово крепкое, сам знаешь. Ответственность беру на себя.

Капитан пожал плечами, и, отдав честь, повернулся, и чётким шагом покинул кабинет.

Москва, Кремль, август 1941

— Докладывайте, — еле слышно проговорил нарком внутренних дел, но стоявшему перед ним навытяжку старшему майору Береговому показалось, что вопрос был задан так громко, что у него заложило правое ухо.

— Сегодня литерный воинский из Смоленска прибыл на Белорусский вокзал точно по графику. Однако спецвагон в составе эшелона отсутствует. Начальник поезда на допросе показал, что вопреки распоряжению, переданному им лично начальнику станции интенданту Королёву, до самой отправки эшелона спецвагон прицеплен не был. Он полагает, что виной всему — налёт немецкой авиации, погрузка эшелона проходила непосредственно под бомбами. Эшелон стоял на основном пути, и начальник станции, видимо, не рискнул произвести сцепку спецвагона с поездом в сложившейся обстановке. Кроме того, скорее всего, бомбами были повреждены подъездные пути. По нашим сведениям, спецвагон в целях безопасности до последнего момента держали в тупике под усиленной охраной.

— Что значит не рискнул? Или распоряжения партии и правительства теперь самостоятельно корректируются в зависимости от пожеланий немцев? — через стёкла очков было видно, как глаза наркома потемнели от гнева. — Связь со Смоленском есть?

— Никак нет, 29 июля наши войска оставили Смоленск. Железнодорожная станция захвачена немцами.

— Готовьте разведгруппу, груз должен любой ценой быть вывезен с занятой немцами территории! Где ваши хвалёные «Грачи»?

— Товарищ народный комиссар, группа «Грачи» по вашему личному распоряжению задействована в операции «Смоленский капкан». Час назад от них получена шифровка, что спецвагон в последний момент был подцеплен к санитарному поезду. В 30-ти километрах от Смоленска в направлении на Рославль поезд разбомбили немцы. По последним данным, груз находится на территории, временно захваченной противником. В настоящее время местонахождение вагона устанавливается. Но вероятнее всего, груз находится в руках у немцев.

— Что ви сказали? — с сильным акцентом прорычал нарком.

— Товарищ народный комиссар, это ещё не всё. Немцами в Смоленск с задачей поиска, захвата и эвакуации груза направлена специальная зондеркоманда под командованием Вольдемара Шварца.

По тому, как сузились глаза наркома, Береговой понял, что жизнь его сейчас висит на волоске. В животе внезапно стало пусто, и неприятный ручеёк холодного пота быстро пробежал между лопатками. Неимоверным усилием воли чекист выдержал испепеляющий взгляд Берии и продолжил:

— В шифровке сообщается, что операция по внедрению нашего агента в окружение Шварца находится на стадии успешного завершения.

— Старший майор, я не буду повторять тебе прописные истины. Ты сам знаешь, что будет с тобой, если спецвагон действительно окажется у немцев, а операция «Смоленский капкан» провалится. Помни, что голова у тебя одна. Иди и работай!

Москва, август 1941

«…капитану Коновалову в рамках проведения операции «Смоленский капкан» срочно, в течении 3 (трёх) часов подготовить группу десантников в составе 45 человек для выброски в район д. Рябцево Смоленской области. Задача — поиск и эвакуация с временно оккупированной противником территории груза, находящегося в почтовом вагоне с маркировкой «ПОЧТА» № 3476931. Данный вагон до исхода 19 июля находился на повреждённых бомбёжкой железнодорожных путях в тридцати километрах от Смоленска, в направлении на Рославль. Экстренной эвакуации подлежат ящики с номерами: 16, 17, 18, 19, 20, 21. При обнаружении груза срочно радировать точные координаты. Занять оборону и удерживать её до подхода танковой группы подполковника Лелюха.

— Генералу Иванову подготовить группу в составе двух танковых батальонов, старшим назначить подполковника Лелюха. Группе сосредоточиться в районе Стодолище. Задача — прорвать оборону противника и выйти в район д. Рябцево. Время начала операции будет сообщено дополнительно.

Об исполнении доложить.

Начальник 4 Управления НКВД СССР…»

Смоленская область, сентябрь 1999

Под утро, а, точнее, в четыре часа двенадцать минут по спутниковой связи нам опять пришло срочное сообщение, правда, гораздо короче и лаконичнее, не в пример вчерашнему:

«…Встречайте «Паджеро Спорт» зелёного цвета, номер 001, в машине будут находиться трое. Доведёте их до места. Проверите сохранность груза. При положительном результате фигурантов ликвидировать. Тарасов».

— Ну вот видишь, наконец, и мы Родине на что-то сгодились, — проворчала я, нехотя поднимаясь с надувного матраца и откладывая в сторону детектив в яркой обложке.

— Мне вот только интересно, как Тарасов себе всё это представляет? — я сразу почувствовала, что Мишка начинает закипать, как электрочайник.

— И чего же, дитятко, тебе тут непонятного? — решила я его спровоцировать.

— Да всё! — заорал Суходольский. — Им там в столицах легко задачи ставить. А тут на несколько десятков километров вокруг ни одной живой души. Сколько времени загораем, за несколько дней ни одного задрипанного трактора не проехало, не то что машины! И как, по мнению нашего долбанного начальства, мы должны их довести до места? Ты, случайно, не знаешь? Только сразу предупреждаю, свою шапку-невидимку я дома забыл. Может, ты свою захватила?

— Мишка, да успокойся ты — это же элементарно.

— Что элементарно? Сесть на ковёр-самолёт и за шапкой-невидимкой слетать?

— Да нет же. Включи, наконец, свои мозги. Там, в «Паджерике», — кто? Правильно, мужики. А я, по-твоему, кто, ну кроме, конечно, как твоя коллега? Ну, соображай же быстрее. Правильно — молодая и, заметь, очень привлекательная женщина. Это только вы, мужики, считаете, что сила заключается в мускулатуре, приёмчиках разных, и, вообще, кто пушку первый выхватит, тот и в «дамках». А на самом-то деле, настоящая сила — в красоте, уме и в хитрости нашей женской. Испокон веков так было, и с незапамятных времён вы, мужики, на это всегда покупались. И, поверь мне на слово, ничего-то с тех давних времён не изменилось.

— Я примерно догадываюсь, что ты задумала, но я тебя с этими фашистами одну не оставлю. Малейший прокол, и ты уже не красивая и милая женщина, а совершенно непривлекательный и к тому же абсолютно бесполезный труп.

— Милый, а без тебя ничего и не получится. Тут, если делать всё по уму, чисто психологически, нужно создать определённую атмосферу некоторой соревновательности, что ли. Ну, сам подумай, едут они, а тут я, вся из себя такая, на лесной дороге, ну, например, с пробитым колесом. Что они сделают? Правильно, сначала остановятся, поинтересуются, что случилось. Hу, а потом? Вокруг же нет никого, и они об этом прекрасно знают. Правильно, скорее всего, разложат меня втроём на этой самой полянке, грубо попользуют и в «расход». Кто же откажет себе в таком удовольствии, тем более что свидетелей вокруг никаких. Вот ты бы, например, отказался? — я картинно поставила на пластиковый стул оголённую стройную ножку и стала медленно поднимать подол сарафана, пока не показались белоснежные трусики. А затем, хищно изогнувшись, подмигнула напарнику.

— Тьфу ты, дура, я же серьёзно, — прошипел Суходольский и отвернулся.

— Это ты дурак, — насупилась я и, одёрнув сарафан, уселась на стул:

— А теперь другой расклад. Молодожёны. А это уже не один свидетель, а двое. А, может, и больше. Чисто на подсознательном уровне у человека в голове сразу возникает логическая цепочка: молодожёны — свидетели — свадьба — гулянка — большое количество людей. Согласись, ситуация кардинально другая. Причём, главное, что зафиксирует их мозг на подсознательном уровне в этой цепочке, — слово «свидетели». Улавливаешь? Это же азы психологии человека. Теперь о нас. Она, то есть я, — такая привлекательная, сексапильная, умная. Он, то есть ты, — неумёха, научный сотрудник какого-то заштатного медицинского НИИ, очки с толстыми линзами, в науке очень перспективный, но в житейских ситуациях абсолютно никчёмный тип. Не то что морду сопернику набить, но даже колесо у машины поменять не можешь. А тут проезжают три молодца, ну хорошо, согласна, возможно, молодцов из них всего двое; дед, если он прибудет собственной персоной, хотя я и сильно в этом сомневаюсь, не в счёт. Сразу возникает целый ряд вопросов. Какие молодожёны? Почему в такой глуши? И пока они эти вопросы для себя не прояснят, мочить они нас не станут, непрофессионально это. Не «урки» всё же. А вдруг здесь неподалёку целый студенческий отряд бабочек ловит? Какая первая проблема? Колесо спустило? Да не вопрос, сейчас поможем. Айн момент! А там слово за слово. Ты главное — старика, если он всё же будет с ними, на себя возьми, разговорами умными на медицинские темы ему голову запудри. В общем, втяни в как можно более длительную и запутанную дискуссию. А я уже молодёжью займусь, и, поверь, они, чтобы мне угодить, уже через пять минут наперегонки за водой на речку бегать будут.

— Ну, возможно, это и сработает. А дальше-то что. Нам ведь как-то надо с ними увязаться, — продолжал сомневаться Мишка.

— Вот тут ты зришь в корень. Но запомни: нам, главное, чтобы они остановились и до темноты здесь задержались, а дальше я им такую развлекательную программу предложу, гарантирую — про золото своё уж молодёжь точно забудет. У мужиков головой управляет не мозг, а одна штука, она в штанах находится, если ты ещё не в курсе. Это в голову человеку залезть порой невозможно, а в штаны — пара пустяков. Только ты должен мне обязательно немного подыграть. В общем, диспозиция следующая. Запоминай, как «Отче наш». Мы в ссоре. Друг с другом уже второй день не разговариваем. Спим отдельно. Я в палатке, ты — на свежем воздухе, как рыцарь, комаров кормишь. По твоему убеждению, я не права, поэтому первым на примирение ты ни за что не пойдёшь. По моему мнению, ты, вообще, не можешь ничего путного, даже анекдот какой смешной рассказать. Это потому, что ты сам — ходячий курьёз. То есть у нас налицо разлад и нешуточный. Больше злись на меня, раздувай ноздри, ну как ты это умеешь, и всё будет как надо. Я их разведу так, что они…

— Наташка, внимание, готовность номер один! — Суходольский рявкнул мне на самое ухо, да так громко, что я непроизвольно отшатнулась.

— Вот они, наши долгожданные, — усмехнулась я, вглядываясь в пригорок, с которого в облаке пыли резво летело в нашу сторону чудо японского автопрома — «Паджеро Спорт» тёмно-зелёного цвета. — Ну, что застыл, как памятник Дзержинскому, марш на позицию!

Через секунду огромные лопухи сомкнулись за широкой спиной моего напарника, но я уже лежала на надувном матраце с книжкой в руке, подставляя и без того бронзовое тело жаркому сентябрьскому солнышку, щурясь, смотрела в сторону быстро приближающегося в нашу сторону объекта…

Подмосковный посёлок Валентиновка, сентябрь 1999

— Ну и идея провести столь необычный захват, конечно, принадлежала нашей несравненной Наталье Ростовой? — генерал сидел на открытой веранде, вольготно развалившись в плетёном кресле, всем своим видом напоминая сытого кота над миской свежей деревенской сметаны, наваленной щедро, с верхом. Рассматривая на свет рубиновое вино, налитое в пузатый хрустальный бокал, он довольно щурился от солнца и всем своим видом излучал самодовольство. — Ликвидация проведена блестяще, слов нет.

Вокруг шумели высоченные корабельные сосны, не умолкал щебет птиц, жужжали пчёлы. Для полной идиллии не хватало, пожалуй, только плеска крупной рыбы в пруду. Ну и ещё, может быть, обещанных мной Суходольскому полковничьих погон. Хотя нет — пруд, оказывается, имелся. «Небольшой такой, соток в шесть примерно», — прикинула я между делом. Но несмотря на кажущуюся добродушность генерала, что-то в его поведении настораживало и не давало мне покоя.

— Впрочем, вас, если останутся вопросы, я выслушаю потом, а сейчас, с вашего позволения, я зачитаю справку наших аналитиков. Поскольку, как я понимаю, у вас накопилось множество вопросов, оставшихся за рамками, ещё раз оговорюсь, блестяще проведённой вами операции, — генерал пригубил вино и, поставив на плетёный столик бокал, с явным удовольствием раскурил сигару:

— Итак, в июле 1941 года, как вы знаете, обстановка на Западном фронте складывалась явно не в пользу Красной Армии. Особенно на Смоленском направлении. Не будем углубляться в детали, но именно в тот момент в голове самого «страшного» наркома родилась поистине гениальная идея. Поскольку перед Смоленском, по большому счёту, наших войск было явно недостаточно, чтобы организовать серьёзную оборону города, да и учитывая изученную уже к тому времени тактику немцев, было понятно, что, мощным броском обойдя все оборонительные укрепления Смоленска, враг неминуемо устремится прямиком к Москве. Не буду загружать вас ненужными деталями, но цель в Кремле в те дни была только одна — любой ценой остановить врага. И вот, в голове Лаврентия Павловича родилась идея — используя всё многообразие доступных ему в то время средств, от радиоигр до прочих агентурных приёмов, провернуть хитроумную операцию под кодовым названием «Смоленский капкан». Берия, преследуя, впрочем, хоть и косвенно, как вскоре выяснилось, собственные интересы, предложил забросить немцам информацию об оставшихся в Смоленске ценностях. Причём таких, по сравнению с которыми меркла даже пресловутая Янтарная комната. А именно часть золотого обоза Наполеона Бонапарта, найденная в июне 1941 года, да так и остававшаяся до последнего момента в Государственном банке Смоленска.

— С тем, что клад под Смоленском был найден, я согласна. В архивах есть несколько упоминаний об этом. Я вам докладывала. Но вы сказали: часть золотого обоза, остававшаяся в Смоленске. Вы не оговорились? — встрепенулась я. — Ведь в найденных нами в «захоронке» ящиках никаких ценностей не было.

— Нет, Ростова, я не оговорился. И что у вас за скверная привычка — всё время «лезть поперёк батьки в пекло»? Немного терпения, и чуть позже вы всё поймёте, — с нажимом проговорил генерал.

— Рискованная операция, а при успешном исходе не так уж много плюсов, — почесав вихрастый затылок, включил, наконец, свой аналитический ум Суходольский.

— Полностью с вами согласен. Однако вы не в курсе, что начиная с 1919 года, у нашего наркома внутренних дел товарища Берии имелся личный заклятый враг, перед страстным желанием смерти которому для Лаврентия Павловича меркло буквально всё, — генерал раскрыл толстую папку, до этого мирно покоящуюся у него на столе.

— Прямо тайны Мадридского двора, — усмехнулась я.

— Ростова, — укоризненно покачал головой генерал, — у каждого человека есть свои большие или маленькие слабости. Так вот, разобраться в них и есть для нашего брата, оперативника, высший пилотаж, сродни запаху свежей крови. Без этого ничего не получится. Вы понимаете, о чём я?

— Я всё понимаю, товарищ генерал. Вы хотите сказать, что личные мотивации для человека, так или иначе, всё равно играют главенствующую роль? То есть, мы можем без конца твердить себе и окружающим о высоком чувстве долга, любви к Родине и тому подобным вещам… А на самом деле, всё равно в каждой, отдельно взятой человеческой истории, лежит сугубо личный побудительный мотив. И неважно, что это — власть, деньги, любовь или месть? Я правильно вас поняла, товарищ генерал?

— Поняли — более-менее. Но что двигало наркомом в данном случае, доподлинно мы не будем знать никогда. Ибо… — пауза продолжалась не менее минуты. — Возможно, самое главное во всей этой запутанной истории — так это то, как Берия просчитал, а может быть, и отлично знал, что именно его личный враг Вольдемар Шварц, а не кто другой, начнёт охоту за этими несметными сокровищами. А навязать Шварцу игру на нашем поле нарком мог только таким способом. Ликвидировать его за границей не удавалось на протяжении почти тридцати лет. Это был серьёзный вызов самолюбию наркома. Акцию физического устранения старого врага, несмотря ни на что, нарком считал делом чести. А что до мотиваций и прочих новомодных словечек, я вам, Ростова, отвечу так. Ещё неизвестно, как сложился бы весь ход войны в случае… И потом, если бы Лаврентием двигали сугубо личные мотивы, то, успешно внедрив к Шварцу Елену, он не стал бы ждать до 1943 года. Ликвидация последовала бы незамедлительно. Уж поверьте мне, я на этом вырос, можно сказать. Однако этого не произошло. В любом случае правду, в абсолютном её понимании, нам, по-видимому, не узнать уже никогда. Впрочем, мне и самому стало очень интересно, что за кошка пробежала в своё время между Берией и Шварцем. Казалось бы, что общего может быть у наркома внутренних дел с бывшим помещиком? Я порылся в архивах и установил, что связь существовала. И не только между ними. Вот извольте, — генерал надел очки и взял со стола папку, — я нашёл прелюбопытнейший документ. А именно прошение некоего Владимира Марковича Шварца, 1879 года рождения, сына Александрийского 1-й Гильдии купца, датированное апрелем 1915 года, о направлении его на службу вольноопределяющимся 2-го разряда. Дело происходило, как вы уже поняли, ещё в Первую мировую войну. Так вот, прошение было, по-видимому, удовлетворено, так как Шварц уже в октябре 1915 высадился в Персии в составе экспедиционного корпуса генерала Баратова. Что интересно, в архивах сохранились данные о награждении, причём в один день, Георгиевским крестом 4-й степени и премией в размере 25 рублей господина Шварца и, кого бы вы думали? Ни за что не догадаетесь! Унтер-офицера Глаголева Ивана Тимофеевича! Да, да, нашего пропавшего без вести старшего инкассатора Смоленского банка. Правда, потом пути-дорожки их разошлись. Глаголев к осени 1919 года уже воевал за Советскую власть в составе 11-й Армии, а господин Шварц — в армии генерала Деникина. Последняя их встреча произошла, с большой долей вероятности, у станицы Богатая под Астраханью, где армия Деникина потерпела сокрушительное поражение. Так как у нас имеется приказ о награждении Глаголева именным оружием за взятие Астрахани. А вот господин Шварц после поражения Деникина в Астрахани вскоре объявляется уже в Баку, сотрудником английской разведки. Там же, в Баку и, заметьте, в то же самое время служит в контрразведке при Комитете государственной обороны Азербайджанской республики Лаврентий Берия. Причём эта страница жизни «грозного наркома» имеет очень много «белых» пятен. В архивах сохранились свидетельства о том, что Берия в то время тоже активно сотрудничал с английской разведкой. Правда, все свидетели этой неприглядной страницы жизни наркома вскоре бесследно исчезли. А сам Берия позже в письме к Серго Орджоникидзе писал, что в буржуазную разведку был послан на нелегальную работу коммунистической партией большевиков. Этот вопрос, и на самом деле, подробно разбирался в ЦК Азербайджанской КП (б) в 1920 году, где Лаврентий Павлович был полностью реабилитирован в глазах своих партийных товарищей. Я лично думаю, что именно в Баку на поприще агентов английской разведки и пересеклись пути наших двух героев.

Единственным человеком, который мог бы нам рассказать о том, что именно произошло в бою за станицу Богатую в далёком 1919 году, был старший инкассатор Смоленского банка Глаголев Иван Тимофеевич. Но, как говорится, иных уж нет, а те далече. Так что, господа офицеры, на данный момент мы имеем что имеем. Ладно, будем считать этот небольшой экскурс в историю законченным и давайте теперь вернёмся к обстановке под Смоленском в 1941-м. Так вот. Немецким армейским генералам сокровища эти были бы, конечно, тоже не безразличны, но вся петрушка в том и состояла, что они о них просто ничего не знали. К тому же для простых армейских, ослеплённых пропагандой доктора Геббельса, не было тогда цели более желанной, чем Москва. Поэтому НКВД в разработке этой непростой операции основную ставку сделал на тех крупных функционеров Третьего рейха, которые были заядлыми коллекционерами. Таких, как Герман Геринг, Геббельс и другие. Они и тормознули вокруг Смоленска такое значительное количество войск, что наступление на Москву захлебнулось. Правда, немецкий генерал Гюнтер Блюментрит в своих воспоминаниях о Смоленском сражении писал совсем другое — цитирую:

«…В конце июля и начале августа мы потеряли несколько драгоценных недель, пока наше верховное командование размышляло о том, какой стратегии нам лучше всего придерживаться… Меньше всего Гитлер был заинтересован в Москве. Согласно его первоначальному плану, группа армий «Центр» должна была остановиться на линии р. Десна и севернее, передать большую часть своих сил группе армий «Юг» и в этом году прекратить какие-либо наступательные действия в направлении Москвы… Главнокомандующий сухопутными силами фельдмаршал Браухич и его начальник штаба генерал Гальдер не одобряли этого плана. Браухич настаивал, чтобы группа армий «Центр» двигалась прямо на Москву, в захвате которой он видел основную цель всей кампании… Эти моменты вызвали острые разногласия. Потому-то принятие окончательного решения и задержалось на несколько недель…»

— Вы, Ростова, можете поверить в то, что Гитлер вдруг ни с того ни с сего взял и остановил свои танковые армады в тот момент, когда все средства массовой информации Германии трубили о том, что Москва пала? Вот и мне не вериться. Я ни в коем случае не собираюсь умалять самоотверженной стойкости наших войск под Москвой. Тем не менее известно, что в результате фронт относительно стабильно установился на Днепре и дал нашим войскам передышку, нужную им в тот момент, как воздух. Ну а что до наших дел, то установлено, что после того, как информация о ценностях Московского Кремля достигла верхушек рейха, охота за сокровищами стала поистине масштабной. А это значит, что, как бы там ни было, а своего наша разведка добилась и расчёт Берии оказался верен. Необходимо добавить, что с нашей стороны к работе над операцией была привлечена группа лучших сотрудников НКВД — так называемых Грачей. Как вы уже догадались, это известные вам офицеры НКВД Пустовалов и Веретенникова. Муж и жена, кстати, с мая 1944 года, — глядя на наши растерянные от удивления лица и явно довольный произведённым впечатлением, Тарасов продолжил:

— Мы не знаем, каким образом Пустовалов внедрил Веретенникову к Вольдемару Шварцу, но теперь уже доподлинно известно, что именно она и есть та самая «Елена», любовница Шварца и его начальник контрразведки в одном лице. Излишне, наверное, объяснять, что с этого момента вся дезинформация без труда и особой проверки попадала к немцам и, наоборот, в Кремле сразу узнавали обо всех планах врага. Поскольку в грузовиках, вышедших из Смоленска под самым носом у немцев, никаких ценностей не было, в задачу агентов входило, кроме всего прочего, поддержание легенды о вывозившихся из смоленского банка несметных сокровищах Московского Кремля, захваченных в 1812 году Бонапартом. И именно этой автоколонной. Все эти заброски десантов, рейды партизанских отрядов, подброшенные весьма вовремя золотые слитки и так далее — всё работало на эту легенду. В месте захоронения груза, как вы сами убедились, на последнем этапе операции, действительно были ящики набитые вместо золота горкомовскими архивами. Правда, и тут не обошлось без курьёза. Чуть было не обернувшегося катастрофой для всех подпольщиков на Смоленщине. В спешке, в подставную колонну, которую вы нашли, по ошибке погрузили вместе с никому не нужным бумажным хламом и поистине бесценные документы. Тот самый пресловутый архив Смоленского НКВД. Который так упорно и безрезультатно пыталась найти в Смоленске зондеркоманда штурмбанфюрера Кюнсберга. Наши эксперты, вызванные на место проведения вами заключительного этапа операции, после поверхностного просмотра найденных документов были буквально шокированы. Сотни папок с личными делами офицеров НКВД, данными о месте проживания их семей и родственников, списки негласных осведомителей и внештатных сотрудников. Личные дела неблагонадёжных лиц, и так далее и тому подобное. Страшно себе представить, что было бы, попади эти документы в лапы Абвера. Вот так-то, товарищи офицеры. Так что Пустовалов, Гудков, Глаголев, да и все остальные бойцы, сопровождавшие колонну, были настоящими героями и внесли достойный вклад в дело Великой Победы. Осталось только повториться, что именно Веретенникова в 1943 году по личному заданию Берии грамотно и чисто провела ликвидацию на территории Белоруссии самого Вольдемара Шварца. Таким образом, нарком и тут добился своего.

— Теперь становится понятным, куда так внезапно пропал Шварц после ухода его «зондеркоманды» из Дорогобужского района, — пробормотала я.

— А Пустовалов? — осипшим голосом спросил Суходольский.

— Полковник Пустовалов пал смертью храбрых в 1945 году в районе Бреслау при выполнении особо важного задания командования. Ну, что ещё сказать, — молодцы. Ликвидацию провели грамотно. Так что эхо войны прозвучало в данном конкретном случае совсем тихо и незаметно. С чем вас и поздравляю, — и генерал торжественно показал Мишке небольшой свёрток, а мне — бархатную красного цвета продолговатую коробочку. — Вот здесь, — генерал махнул перед нашими носами двумя тоненькими папками, — приказы о ваших награждениях…

— …Но, — Тарасов сделал небольшую паузу и лицо его внезапно стало жёстким, а глаза сузились почти в щёлочки, — с поощрениями, как выяснилось сегодня рано утром, я сильно поторопился, — генерал поднял руку, упреждая все вопросы. — A теперь я отвечу на ваш вопрос, Ростова. Всё дело в том, господа офицеры, что вы на этот раз очень сильно облажались, — глядя на наши вытянутые физиономии, он продолжил. — Не спорю, мы выстроили прекрасную версию и так увлеклись, что не обращали внимания на некоторые нестыковки в общей картинке. И как молодые и голодные волчата, гонялись на протяжении длительного времени за пустышкой. Согласен, — продолжал Тарасов, прохаживаясь взад-вперёд по веранде, — мы нашли пропавшую колонну, но… Поставленную задачу мы не выполнили. Найти ценности Смоленского Главювелирторга и антиквариат из клада, обнаруженного в 1941 году в деревне Богданово Колодези мы так и не смогли.

— Так, не было же никаких ценностей! — воскликнула я.

— Увы, Ростова, как это ни огорчительно, но нам всем придётся смириться с мыслью, что клад на самом деле существовал, ценности Смоленского банка тоже. И отправлены они были из осаждённого города действительно в последний момент. Сейчас уже, можно с полной уверенностью сказать, что сокровища практически до последних дней обороны Смоленска оставались в хранилищах банка. И именно поэтому решено было послать нашу подставную колонну. А настоящие ценности были отправлены совсем другим путём несколькими днями раньше. Да, господа офицеры, я не оговорился, именно — другим путём.

— Получается, колонны было две? — не выдержала я.

— Не совсем так. Их решено было отправить не автоколонной, которая, как мы правильно выяснили, выполняла отвлекающий манёвр, а по железной дороге. В общем, господа офицеры, диспозиция следующая: ценности в 1941 году из Смоленска благополучно отбыли, но в Гохран в Москву так и не прибыли. Кроме того, ни один предмет из описи Геринга нигде до сих пор не всплыл. Ни на одном из аукционов мира, и это неоспоримый факт, — генерал долил себе вина.

— Описи Геринга? — мгновенно насторожилась я. — Если мне не изменяет память, в найденной за зеркалом описи не упоминается ни одного антикварного предмета…

— Ну это как на эту опись посмотреть, — генерал протянул мне пластиковый файл. — Ознакомься, Ростова, тебе, я думаю, будет особенно интересно. Пока вы лазили по Брянским лесам, наши эксперты всесторонне изучили найденный за зеркалом шкафа документ и выяснили: во-первых, что опись Смоленского госбанка печатали на пишущей машинке; во-вторых, вероятно, существовало всего три экземпляра. Так вот, а до этой описи печаталась на той же самой машинке ещё одна, та самая, которую ты, Ростова, держишь в руках… — усмехнулся генерал. — Помнишь найденную в ножке шкафа катушку от пишущей машинки? Вероятнее всего, немцы изъяли её прямо из приёмной генерала Галиева в здании Смоленского Главювелирторга. Вот по ней-то нашим экспертам и удалось почти полностью восстановить текст.

Я в буквальном смысле этого слова впилась глазами в бумагу:

«Слитки золота [общим] весом 2600 кг (две тысячи шестьсот кг), [маркированные] литерой N, по 1000 гр (одна тысяча гр) каждый;

Слитки серебра общим весом 4800 (четыре тысячи восемьсот) кг, маркированные [латинской литерой N], по 1000 (одна [тысяча] гр) каждый;

Старинные сабли, шашки, ружья — [украшенные] серебром и драгоценными [камнями] в количестве 32 (тридцати двух) штук;

Оклады [икон] серебряные [в количестве] 116 (сто шестнадцати) штук, общим [весом] — 159 (сто пятьдесят девять) кг;

Коллекция монет [старинных в] количестве:

— золотых: 3500 (три тысячи пятьсот) штук, [общим весом] 22 (двадцать два) кг;

— серебряных: 11 000 (одиннадцать тысяч) [штук, общим весом] 865 (восемьсот шестьдесят пять) кг;

— медных: 23 000 (двадцать три тысячи) штук, общим весом 1796 (одна [тысяча семьсот девяносто] шесть) кг;

Посуда серебряная с различными клеймами: 453 (четыреста [пятьдесят] три) предмета, [общим весом] 345 (триста сорок пять) кг.

Изделия ювелирные [с драгоценными] камнями (цепи, броши, кольца, перстни, крес[ты церковные] золотые и [сере]бряные: 222 (двести [двадцать] два) предмета…»

— Интересно девки пляшут… — пробормотала я, в горле мгновенно пересохло, и я залпом выпила заботливо и очень вовремя протянутый мне генералом стакан ледяной минералки.

— Кроме того, хочу огорчить вас ещё раз. По нашей версии, в 1974 году на Котельнической набережной, по трагическому стечению обстоятельств, на Веретенникову вышли двое иностранцев, граждан Германии, один — убитый пресс-атташе посольства, а второй — Алекс Шторм. Однако сегодня утром мне стало известно, что по результатам сравнительного анализа, а на Шторма было запрошено досье из Интерпола, дактокарта нашего фигуранта и отпечатки пальцев убийцы, снятые в 1974 году в квартире, где был обнаружен труп Веретенниковой, не совпадают. Также есть официальная справка 9 отдела КГБ СССР от, — генерал нацепил очки и пробежал глазами листок бумаги, — 28 мая 1974 года, о том, что Алекс Шторм, прилетевший в Москву всё по тем же документам гражданина ФРГ Отто Валенберга, 1910 года рождения, по прибытии снял номер в гостинице «Интурист» и на следующий день попал под машину. Так что до самого вылета обратно в Германию он постоянно находился на лечении в 1 Градской больнице, под присмотром врачей, о чём имеется соответствующая медицинская выписка. Таким образом, его причастность к убийству Веретенниковой доказать не представляется возможным.

— Может, он, таким образом, обеспечил себе алиби? А на Котельнической набережной были совсем другие люди? Сейчас ведь он засветился в этом деле? — продолжала настаивать я.

— Понятно, что всё организовал он, но так или иначе, сейчас нам это уже неважно. Даже останься он в живых, предъявить ему было бы всё равно совершенно нечего. Именно поэтому и было принято решение о его ликвидации. Кроме того, теперь совершенно очевидно, что Алекс Шторм, он же Валенберг, так же как, впрочем, и мы, всё это время шёл по ложному следу. Я изучил кое-какие архивные документы, допуска к которым вы пока не имеете, и выяснил, что в 1941 году, после того как вагон с ценным грузом по ошибке подцепили к санитарному поезду, в районе вероятного нахождения груза была предпринята попытка высадки десанта и даже готовился прорыв целой танковой группой. Но к сожалению, операция не удалась. Десантированная в район деревни Рябцево группа была уничтожена. Груз вывезен немцами в неизвестном направлении. Так что, как ни прискорбно, наша задача остаётся прежней. Надеюсь, повторять её не нужно? А теперь свободны, даю вам сутки, чтобы прийти в себя, привести мысли в порядок, и завтра, — генерал бросил взгляд на часы, — к десяти ноль жду вас у себя в кабинете. Будем работать дальше. Особенно это касается Суходольского. Должен же он, в конце концов, отработать свои новые полковничьи погоны? Которые, впрочем, как я уже сказал, пока полежат у меня в сейфе. На сегодня у меня всё, вопросы отставить до завтра. Накопилось, я понимаю, их много, но, я думаю, не стоит сейчас пороть горячку и наспех выдвигать новые версии. Свободны!

Слегка обалдевшие или пришибленные, это кому как нравится, мы вышли из калитки дачи Тарасова и тяжело плюхнулись в салон машины. Машина тут же жалобно скрипнула амортизаторами. Я нервно закурила, а Суходольский — всё-таки мужики всегда остаются детьми — долго и растерянно смотрел вдаль, вероятно, представляя себе так и не вручённые ему полковничьи погоны. Но, оказывается, я ошибалась и думал он совсем о другом:

— Знаешь, Ростова, я никогда не смогу понять вас, женщин.

— Женишься, поймёшь, — попробовала пошутить я.

— Я не об этом. Какие вы всё-таки сволочи! Как ты могла там, около палатки, с этим стариком? — голос Мишки задрожал от негодования.

— Постой, по-моему, ты забыл, что молодожёнами мы с тобой были только по легенде. Или я чего-то не понимаю?

— А с Егором у тебя тоже только по легенде?

— А причём тут Егор? — опешила я.

— Как при чём? Когда я увидел этого немца и… тебя — невесту моего лучшего друга — я думал, пристрелю вас обоих там же, на месте!

Ничего не скажешь, претензия была высказана прямо. И этот мой, в Мишкином понятии, прокол мог повлечь для меня в дальнейшем весьма серьёзные и нежелательные последствия. Поэтому я заставила себя улыбнуться как можно более беззаботно и чтобы скрыть дрожь в голосе и хоть чем-то занять руки, прикурила ментоловую сигарету.

— А скажи, мой друг, только по-честному, ты бы успел спеленать этих двоих здоровенных немцев в том чёртовом подземелье, если к ним в самый ненужный для тебя момент решил бы присоединиться третий, тот самый, который был в это время, как ты выразился, — со мной? И которого теперь ты ставишь мне в вину? — и глядя в растерянные глаза друга, я легонько хлопнула его по перебинтованному плечу и, повернув ключ зажигания, как можно более непринуждённо попросила:

— Подумай над этим на досуге и тогда сам всё поймёшь, — и секунду помолчав, на всякий случай чисто по-женски зачем-то ляпнула:

— А Егору мы ничего не скажем, правда?

Часть вторая. Испанский крест с мечами или тайна волчьей заводи

Устье Лены, сентябрь 1999

Старший пограничного наряда Посевкин пребывал с утра в самом хорошем расположении духа. Рассеянно глядя на мрачные скалы, громоздящиеся вокруг по побережью, на подтаявшие, практически исчезнувшие шапки снега и льда, сплошь покрывающие груды старого плавника, на россыпи огромных валунов, кажущаяся разнообразность которых только в глазах наивного новобранца приобретала таинственные очертания. У человека, впервые попавшего в эти места, могли возникнуть самые неожиданные ассоциации — от застывшей фигуры снежного человека до огромной тени пиратского фрегата, неизвестно какими ветрами занесённого из южных, богатых добычей широт в этот затерянный северный уголок нашей планеты. Посевкин давно знал здесь каждый валун, каждый изгиб рельефа, к тому же впереди рыскал его верный пёс Хасан. Эта огромная пограничная овчарка чепрачного окраса с чёрными подпалинами на боках и умными глазами обладала просто невероятным даже для розыскной собаки чутьём. Хасан неутомимо носился между завалами плавника, периодически заходил в воду по самое брюхо и, фыркнув для порядка, мчался дальше. В общем, окружающий ландшафт, как всегда, не вселял оптимизма. Но… Сегодня утром, наконец, пришло письмо от Маши. От радости Посевкин готов был петь, плясать и вообще… Писем от неё не было почти три месяца. А сержант не без оснований считал, что где-где, а уж в такой далёкой и родной Москве всегда найдётся какой-нибудь «хлыщ», готовый приударить, да с ещё особым шиком, за молоденькой и симпатичной студенточкой физкультурного института, к тому же мастером спорта международного класса по фигурному катанию. Сейчас, шагая привычным маршрутом, сержант не мог без умиления вспоминать точёную фигурку своей невесты. Но мысль о том, что теперь, в его отсутствие, эту легко парящую надо льдом хрупкую девочку в коротенькой юбочке при любом элементе, как у них там это называется, обязательной программы, держали сильные руки другого мужчины, сводила его с ума. Представляя, как её партнёр — Эдик, кажется, — касается в танце, пусть ненароком, самых интимных мест его невесты, сержант буквально сатанел. А тут ещё Машка по неизвестной причине перестала писать. Но сегодня всё, наконец, встало на свои места. Оказывается, Маша на тренировке получила серьёзную травму и только две недели назад выписалась из больницы. В письме она писала, что любит его, как и прежде, и с нетерпением ждёт встречи. Очень сильно переживает из-за того, что врачи говорят, будто к серьёзным тренировкам она сможет вернуться не раньше, чем закончится реабилитационный период. Так что, по самым оптимистичным прогнозам, ещё год о её выступлениях на льду не может быть и речи.

— Самое большее через четыре месяца я буду уже дома, — думал Посевкин, — и сделаю всё, чтобы она оставила этот сводивший меня с ума спорт. Поженимся, а там уговорю её перейти из парного в одиночное катание. Всё-таки, что ни говори, а тренер прав — Машка подаёт в фигурном катании большие надежды.

Внезапно сержант уловил еле слышный собачий рык и, мгновенно отбросив посторонние мысли, окинул внимательным взглядом местность. Овчарка Хасан стояла метрах в пятнадцати от среза воды и, прижав уши, глухо рычала, внимательно глядя на завал из валунов. Посевкин привычным движением сбросил автомат с плеча и, показав напарнику направление обхода, осторожно двинулся вперёд. Бесшумно пройдя по плотному слою плавника, он увидел край надувного плота защитного цвета с узкой оранжевой полосой. Здесь, в тылах пограничной заставы, в устье Лены, появление подобного плавсредства могло расцениваться только как чрезвычайное происшествие. Посевкин осторожно приблизился к плоту, заглянул внутрь и оторопел…

Тикси, сентябрь 1999

Если кто думает, что море Лаптевых сродни Средиземному или хотя бы Чёрному, тот ошибается и очень сильно. И то и другое моря значительно теплее, причём в любое время года. Уж в этом вопросе, я думаю, со мной согласится абсолютное большинство. Всех остальных упрямцев, имеющих диаметрально противоположное мнение, приглашаю, не откладывая в долгий ящик, посетить этот далёкий уголок нашей необъятной Родины. И самим насладиться путешествием не из зимы в лето, как принято под Новый год у наших соотечественников, толпами осаждающих чартерные рейсы в жаркие страны, а совсем наоборот — из знойного московского лета вдруг перенестись в этот суровый край вечной мерзлоты. Ощущение, должна я вам сказать, не из приятных, а для меня ещё и из разряда неожиданных. Только в силу крайней служебной необходимости мне пришлось совершить это изнурительное для моего молодого девичьего организма путешествие. Ещё находясь в воздухе и с тоской глядя на бесконечную тундру, медленно проплывающую под крылом самолёта, я в мельчайших подробностях вспоминала наш разговор с генералом две недели назад:

…Тогда, хмурые и мрачные, ровно в назначенное время мы вошли в кабинет генерала Тарасова. Излишне, наверное, говорить о том, что после столь неожиданного поворота событий мы зарулили в первый попавшийся по дороге приличный кабак. Где благополучно надрались с Суходольским как черти, угомонившись только под утро. Поэтому по прибытии в Управление Михаил, верный своей неизменной привычке, расположился подальше от начальства, которое могло без труда уловить специфический запах, которым прямо-таки благоухал наш несостоявшийся полковник. Кроме того, мой друг в такие грустные и тяжёлые моменты своей жизни предпочитал выпить бутылочку холодного «Боржоми», парочка которых всегда стояла на столике в углу кабинета начальника. Мне же было так плохо, что я, наплевав на то, пахнет от меня или нет, уселась прямо напротив генерала. Тот чуть заметно потянул носом и, укоризненно покачав головой, спросил:

— Отрывались всю ночь? — сочувственно поинтересовался он и, не дождавшись ответа, продолжил. — A напрасно, сегодня нам предстоит много работы. Ну, да ладно, у вас организмы молодые, выдюжите как-нибудь. Соображения, версии есть? Хотя не буду напрягать ваши и так замороченные головы, — генерал тяжело вздохнул и продолжил, — эксперты, по моему распоряжению, закончили повторное изучение рукописи с пометками Геринга и Шварца. И кое-что ещё накопали там интересного, — Тарасов протянул нам по тоненькой папочке. — Bот, ознакомьтесь. А то, я вижу, работы пока всё равно полноценной не получится. Ну а вечером, часиков этак в пять, жду вас снова здесь, бодрых и находчивых. Разрешаю в лечебных целях хлопнуть грамм по сто коньяка. Но не больше. Свободны.

— Ну и куда поедем? — спросил Мишка, хитро глядя на меня, когда мы неторопливо расселись в Мишкином «Лендровере», в котором мгновенно запотели все стёкла.

— Давай пока вперёд, как увидишь какой-нибудь приличный кабак, тормозни. А то голова гудит, что твой колокол.

Уютно расположившись в полутёмном подвальчике полупустого по причине раннего времени суток бара и заказав графинчик коньяка и лимон, мы дёрнули по стопарику, и пока Суходольский по телефону долго и нудно оправдывался перед своей очередной пассией за вчерашний загул, я попыталась собрать мозги в кучу и сосредоточилась на изучении материалов экспертизы.

Первое, на что мой затуманенный взгляд не замедлил зацепиться, — так это на тот факт, что отмеченная в первом заключении экспертов комбинация букв и цифр, а именно — U-3547, была признана не поддающейся точной расшифровке. И вот почему: обычно подобные маркировки несли на своих бортах немецкие подводные лодки. Однако в подводном флоте Третьего рейха субмарины под таким номером, по данным Военно-исторического архива, никогда не существовало. Ко второму же акту заключения, который я сейчас держала в руках, была уже приложена увеличенная фотокопия надписи и пояснительная записка. Я внимательно вгляделась в фотографию — рядом с обозначением U-3547 отчётливо виднелся довольно коряво нарисованный от руки символ. Чёрный круг, внутри которого от центра к периферии лучами расходились кривые линии. На оригинале рисунок был мелкий и почти совсем стёртый, разглядеть его стало возможно только на увеличенной и, видимо, сильно отредактированной фотографии. Я перевернула страницу отчёта:

«…30 марта 1945 года войска 2-го Белорусского фронта с боями овладели городом Данциг. В этом немецком городе располагалась судостроительная верфь «Schichau». На стапелях верфи советскими войсками были захвачены недостроенные немецкие подводные лодки разной степени готовности. Так, на заводе стояли практически готовые корпуса новейших немецких подводных лодок XXI серии, маркированные производителем соответственно номерами с U-3538 по U-3557. Согласно захваченной технической документации, строительство подлодок U-3558 — U-3571 (всего 14 штук) находилось на стадии сварочных работ по изготовлению секций. Летом того же года корпуса недостроенных подлодок с Данцигской верфи были спущены в воду и отбуксированы на советскую военную базу в Ристне (Эстония). В период с 1945 по 1946 год данные субмарины были включены в состав нашего флота, где получили различные буквенные обозначения (ТС, Н) с различными порядковыми номерами. Достроить субмарины планировалось по «Проекту 614» Ленинградским конструкторским бюро № 143. Однако в марте 1947 года в результате проведённой совместно с союзниками операции «Дедлайт», часть трофейных субмарин была затоплена в 20 милях к северо-западу от маяка Ристна, остальные же разобрали в период с 1947 по 1948 год. Таким образом, можно сделать предварительный вывод о том, что обнаруженная на описи надпись соответствует серийному номеру одной из недостроенных субмарин, захваченных советскими войсками в Данциге в 1945 году…

…Рисунок, выполненный от руки химическим карандашом, представляет собой, вне всякого сомнения, так называемый символ «Чёрного солнца». Сакральный оккультный символ, часто используемый нацистским обществом «Туле» в своих магических ритуалах…»

— Получается, — размышляла я, нервно покусывая подвернувшуюся под руку зажигалку Суходольского, — субмарина под таким номером всё же существовала, но не была достроена и, следовательно, считаться полноценным военным судном не могла. В итоге на воду её так и не спустили, в военных походах она не участвовала, экипажем соответственно укомплектована не была. Тогда непонятно, с какой целью Геринг собственноручно записал номер несуществующей субмарины на документе, вне всякого сомнения, имеющем для него очень большую важность? А, может, рейхсмаршал имел в виду что-то другое? Но аналитики нашей конторы провели тщательный анализ и пришли к выводу, что в данном случае либо имелась в виду недостроенная субмарина, к тому же захваченная советскими войсками в германском городе Данциг, либо «назначение данной комбинации букв и цифр — неизвестно». И, вообще, каким боком «всплыла» в этой истории данная подлодка, если, по последним донесениям капитана Пустовалова, следы почтового вагона с сокровищами теряются в районе Смоленска? А Геринг? Какое отношение к военному флоту он имел, если доподлинно известно, что в Третьем Рейхе командующим подводным флотом — как это по-немецки? — a… Befehlshaber der Unterseeboote был адмирал Карл Дёниц, почивший в 1981 году и служивший на подлодках ещё в Первую мировую войну? — я крепко задумалась. — А каким образом немцы могли эвакуировать груз из опасного на тот момент Смоленска? Логичней всего было бы предположить, что самолётом. По крайней мере, я именно так бы и поступила. А Люфтваффе — это Геринг. Возможно, вот откуда он был в курсе всего происходящего. Хотя, конечно, всё это притянуто «за уши». И ещё «Чёрное солнце» — что это? Рисунок, выполненный чисто машинально? Подобно тому как мы все бессознательно рисуем различные фигуры на полях блокнотов и ежедневников во время лекций в институтах, оперативных совещаниях и прочих длинных и скучных мероприятиях? И случайно ли он расположен так близко от заинтересовавшей нас надписи? При первом же взгляде на рисунок сразу напрашивается вывод, что он имеет прямое отношение к надписи «U-3547».

Я на мгновение подняла голову от документов и посмотрела на Мишку, который сосредоточенно жевал лимон и, по-моему, нагло разглядывал девок, в изобилии сновавших по питейному заведению. Возмущённая его наплевательским отношением к делу, я поднесла руку к его лицу и несколько раз громко щёлкнула пальцами прямо перед его раскрасневшимся от спиртного носом. Он оторвал мутный взгляд от длинноногого чуда, сидевшего за соседним столиком, и с недоумением уставился на меня. Переведя свой взгляд с его осоловевших глаз на подозрительно быстро опустевший графин с коньяком, я всё поняла и посмотрела на часы. К моему ужасу, былa уже половина четвёртого! Через полтора часа нас ждал генерал с рабочими версиями, а эта свинья… От негодования, бурлившего во мне, я просто задыхалась, не находя слов.

Генерал, как и следовало ожидать, встретил нас хмуро. Скупо поздоровавшись, мы бочком просочились в начальственный кабинет и расположились в самом тёмном его углу, куда практически не доходил зеленоватый свет большой, украшенной бронзовыми гербами СССР настольной лампы. Тарасов быстро прошёл к своему креслу и, усевшись поудобней, цепким взглядом оглядев нас, грешных, схватил со стола футляр, и достал свои знаменитые золочёные очки. По опыту я знала, что это был очень плохой признак.

— Итак, господа офицеры, подведём наши совсем неутешительные итоги. Кто хочет высказаться первым?

Краем глаза заметив, как Суходольский, втянув голову в плечи буквально начал сползать с кресла, я, видит бог, очень старалась, но всё же не смогла сдержать улыбку. За что тут же и поплатилась.

— Я смотрю, вам весело? — жёстко гаркнул генерал.

— Простите, это я от некоторой растерянности, — ответила я тихим голосом и посмотрела на шефа кротким взглядом воспитанной в пансионе девочки.

— Вот с вас, Ростова, и начнём, — непререкаемым тоном поставил точку Тарасов, — мы все во внимании.

— Если коротко, — пожала я плечами, — то имеем мы следующее. Я тут набросала кое-что, — я поднялась и быстрым шагом подошла к столу и передала генералу листок бумаги. — Тут всё, — добавила я, не вдаваясь в подробности, и села на место.

— Интересно, — задумчиво постучал генерал обратной стороной перьевой ручки по столу, — но, как всегда, коротко и по существу. Увы, зацепок я вижу немного, но всё же кое-что есть. Итак, первая: пистолет, вынырнувший через столько лет и опять канувший неизвестно куда. Насколько я понимаю, на завершающей фазе операции в Смоленской области «Вальтер» вами обнаружен не был. Значит, он ещё где-то гуляет. И уж если от него по каким-либо причинам не избавились в 1974 году, а затем и после убийства гражданина Шварца в Смоленске, то логично было бы предположить, что пистолет до сих пор находится в руках убийцы. Но, здесь всё слишком неопределённо, надуманно и хлипко. Вторая версия, на мой взгляд, более интересная и перспективная. Загадочная субмарина U-3547, якобы затопленная в Балтийском море в марте 1947 года. Это уже кое-что. Данную информацию мы можем проверить и, если повезёт, даже пощупать руками эту лодку. Думаю, нужно попробовать зайти именно с этой стороны. В связи с этим предлагаю незамедлительно создать оперативную группу в составе: майора Ростовой, майора Суходольского. Задача — обнаружить упомянутую подлодку и оценить назначение данного плавсредства. А также возможность её использования немцами для проведения каких-либо операций по транспортировке грузов. В первую очередь, как вы понимаете, меня интересует, каково было состояние лодки до её затопления. Действительно, ли она так и не была спущена на воду? Если это так, то мне непонятно, зачем Герингу, вообще, понадобилась именно эта подводная лодка? Он что же, предполагал её использование после полной готовности и приёмки Крингсмарине? По-моему, что-то здесь у нас не срастается. Согласно архивам, в марте 1945 года для этой субмарины был сварен только корпус. А времени у нацистов на завершение работ уже практически не оставалось. Кроме того, абсолютно непонятно, почему нельзя было задействовать для этих, пока неизвестных нам целей любое другое уже готовое подводное судно? Это значительно проще и менее хлопотно. Особенно учитывая сложившееся к тому времени положение на фронтах. Значит, лодка эта, видимо, чем-то должна сильно отличаться от своих остальных собратьев. Вот только чем? Это вам и предстоит выяснить. Сразу настраивайтесь на серьёзную работу. И ещё, — генерал опять цепко глянул на меня, — Ростова, очень тебя прошу, выбрось ты из своей прелестной головки все эти оккультные знаки и так полюбившуюся тебе мистику! Ищите подводную лодку, и всё! И чтобы больше, я очень надеюсь, что ты меня хорошо поняла, я ничего не слышал ни от тебя, ни от кого-либо другого в нашем отделе о чёрных, красных или белых солнцах! У вас и без всей этой мистики работы хватает. Ибо я могу привести вам, молодые люди, массу исторических примеров, когда немецкие спецслужбы с большим успехом проводили весьма замысловатые операции по запутыванию вражеских разведок самыми неожиданными ходами. Но в целях экономии времени делать этого не стану.

— И ещё… А впрочем, разберётесь на месте. Только помните о своеобразности взаимодействия с местными властями. Легенда — прежняя.

Вы — молодожёны. Медовый месяц и всё такое. Увлекаетесь сёрфингом, район Ристны — просто рай для занятий данным видом спорта. Ну, и, вообще, вы — фанаты водной стихии. Так что ваше увлечение ещё и дайвингом не должно привлечь особого внимания. Учитывайте тот факт, что, по последним сведениям, возможно столкновение с местными любителями понырять в поисках артефактов Второй мировой войны. Такого рода контактов любым путём пытайтесь избегать. Снаряжение, оружие и документы получите на месте у нашего резидента. Ну, что расселись? Вперёд. На подготовку три часа. Полный инструктаж, как всегда, получите у полковника Саботажа. Желаю удачи…

«…Вот именно удачи. Но, похоже, фортуна совсем отвернулась от нас, — грустно думала я, потирая раненое плечо. — В последнее время нас преследуют одни неудачи, хоть — плачь. А всего-то несколько дней назад мы с Суходольским летели в Таллин, полные самых радужных надежд. Чувствуя небывалый кураж и сгорая от нетерпения окунуться в мир скрытых на дне Балтийского моря тайн», — я мысленно улыбнулась, вспомнив инструктаж живой легенды нашего управления — полковника Саботажа…

…Полковник Саботаж радушно развёл руками, увидев нас на пороге своего кабинета:

— Ну, проходите, присаживайтесь. Чай будете? — и, заметив, кислую мину на Мишкином лице, спохватился. — Понимаю, Вам, молодой человек, — весело подмигнул он Суходольскому, — чего бы покрепче, но, увы, не держу, возраст, знаете ли…. Теперь к делу. Значит, Эстония? Нырять вам придётся примерно в 32 километрах от маяка Ристна, известной местной достопримечательности. Температура воды в это время года примерно пятнадцать градусов по Цельсию, сильные ветра, видимость под водой — как повезёт — от одного до тридцати метров. Но как правило, не превышает и пяти метров. Туристический сезон ещё не закончился, так что отдыхающих пока там предостаточно. Переправитесь с материка на остров Хийумаа вместе с машиной на пароме. В гостиницах не останавливайтесь. Они на острове все небольшие, так что будете там всё время на виду. Снимите на несколько дней хутор. Первый день пошатайтесь по городу, осмотритесь — не мне вас учить. Кстати, советую посетить, пользуясь случаем, маяк Ристны: с его смотровой площадки открывается поистине завораживающий вид на Балтийское море. Потом побродите по городу, вам будет интересно. Обязательно попробуйте луковый суп, очень рекомендую. Всё время проверяйтесь. В это время в курортной зоне острова много туристов и на вас никто не должен, по идее, обращать особого внимания. Но всё равно постоянно проверяйтесь. Если всё пройдёт нормально, к вечеру отправляйтесь на фермерский рынок, пройдёте по рыбным рядам, спросите дедушку Урмаса, любой торговец вам его покажет. Урмас будет ждать вас каждый день, кроме воскресенья, с 18.45 часов до 19.00, то есть до закрытия рынка. Время в Эстонии отстаёт от московского на один час летом и на два часа зимой. Как пересечёте границу, не забудьте перевести часы. Урмасу скажете: «Тётушка Эмма очень рекомендовала вашу камбалу». Ответ: «Сегодня лучше возьмите салаку». Катер, водолазное снаряжение и оружие предоставит вам Урмас на месте. Все вопросы, могущие возникнуть вследствие каких-либо непредвиденных обстоятельств, в том числе в плане срочной медицинской помощи, если, не дай бог, понадобится, и тому подобное — также решать только через него…

Мне тогда казалось, что разгадка так близка, что протяни руку — и вот она на блюдечке. Но в реальности всё получилось совсем иначе. Чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, я опять бросила взгляд в иллюминатор самолёта. Под самолётом до самого горизонта простиралась бескрайняя тайга. Тогда я смежила веки и вновь устало откинулась на жёсткую спинку сиденья. Равномерный гул самолётных двигателей не успокаивал, вопреки ожиданиям, а, наоборот, заставлял сердце учащённо биться в тревожном ожидании чего-то неотвратимого, помимо моей воли снова и снова возвращая меня в Эстонию, в тёмную глубину холодной и негостеприимной Балтики.

…Внизу, на небольшой глубине, насколько хватало глаз, — нагромождение металла, местами почти полностью занесённое песком. На первый взгляд, подводных лодок на этом кладбище кораблей лежало не меньше дюжины. Их поржавевшие и поросшие толстым слоем моллюсков корпуса были навалены самым причудливым образом, местами образуя намертво сросшиеся конгломераты, мало похожие по форме на боевые корабли вермахта. Несколько субмарин зарылись в песок чуть поодаль остального металлолома. Поскольку сверху, по крайней мере, по внешнему виду, а именно характерным бочкообразным боевым рубкам с провисшими леерами и площадками со станинами под небольшие зенитные пушки, они явно соответствовали параметрам искомых объектов, я подала Мишке знак спускаться глубже и быстро поплыла в направлении больших валунов, между которыми и застряли корпуса затопленных подлодок. Приблизившись к одной из затонувших лодок метров на десять, я направила фотокамеру на объект, и знаком показала Суходольскому, чтобы он зашёл с противоположной стороны, а сама тем временем сделала насколько снимков с разных ракурсов. Яркие всполохи фотовспышки вспугнули целый косяк мелкой салаки, которая облюбовала поросшую водорослями рубку и метнулась из открытого люка прочь, подняв целую тучу планктона. Вода стала мутной, видимость снизилась примерно до трех метров, и вот тут я спиной почувствовала опасность. Три неясные тени, мелькнувшие в нескольких метрах сзади, из-за плохой видимости под водой я заметила, к большому сожалению, не сразу. Это было непростительной ошибкой.

Попытавшись исправить положение, я метнулась в сторону. Крутанувшись волчком и сильно оттолкнувшись от воды ластами, я попыталась развернуться и встретить опасность лицом, но не успела. Острая боль внезапно пронзила мне правую руку. Я мельком посмотрела на широкий разрез своего гидрокостюма, откуда густым облаком уже поднималась тёмная кровь. Голова тут же стала ватной, боль в руке утихла, и я всё-таки попыталась увернуться от блеснувшего рядом с моим лицом хищного жала ножа. Мне удалось сместиться чуть в сторону и пропустить мимо себя, как мне показалось, огромную тень, которая в вихре воздушных пузырей стремительно проплыла надо мной, потом неожиданно замерла и, слабо покачивая ластами, стала медленно опускаться на дно. Зажав здоровой рукой рану, я подняла глаза и увидела над собой неясные, переплетённые между собой силуэты, среди которых мелькали ярко-оранжевые ласты Суходольского. Чувствуя от потери крови сильное головокружение, я стала медленно подниматься на поверхность. Справа от меня разворачивался скоротечный подводный бой. Гидрокостюм Суходольского я разглядела теперь метрах в десяти от нападавших, и Михаил, помня главное правило боевого пловца — не подставлять врагу спину, развернулся и успел произвести несколько выстрелов практически в упор. Пенные следы острых металлических игл калибра 4,5 мм, так называемых гвоздей, прошли сквозь плотную толщу воды и прямо на моих глазах прошили двух неизвестных. Их тела на мгновение замерли и, медленно покачиваясь и оставляя за собой целые облака смеси воздушных пузырей и быстро разраставшихся бурых клубов крови, через несколько минут полностью исчезли на дне меж нагромождения камней.

Всплыв на поверхность, я уцепилась здоровой рукой за борт лодки и, уже чувствуя, что теряю сознание, увидела показавшуюся из толщи воды сначала руку Суходольского с зажатым в ней специальным подводным пистолетом CПП-1, а затем и его самого в бурлящем круговороте воды. Метрах в ста правее мерно покачивался на волнах синий катер нападавших. Мишка помог мне забраться на борт, а сам, быстро скинув снаряжение и гидрокостюм, в одних плавках прыгнул в воду и стремительными гребками стал приближаться к катеру неприятеля. Через несколько минут я увидела, как Мишка ловко взобрался на борт и показал мне «два нуля», что значило, что на катере пусто и никакой опасности нет. Вернулся он довольно быстро, волоча за собой по воде плотный полиэтиленовый пакет с находками.

Рана, нанесённая мне одним из нападавших, оказалась при ближайшем рассмотрении всего лишь неглубокой царапиной, главную опасность которой представляла большая кровопотеря, вполне естественная на глубине под влиянием высокого давления. Суходольский, бегло осмотрев мою рану и укоризненно заметив, что нужно было надеть гидрокостюм, усиленный кевларом, оказал мне первую помощь, причём едва он закончил накладывать на рану давящую повязку, кровь чудесным образом сразу остановилась. Пока я полулежала в лодке с видом мученицы, Мишка завёл мотор и через сорок минут мы были на берегу. Добравшись до хутора, я первым делом отправилась на кухню и, сварганив себе большую кружку крепкого сладкого чая, щедро приправленного вкуснейшим рижским бальзамом, завалилась на широкую тахту. Потягивая чай, я с наслаждением прислушивалась к собственным ощущениям и бездумно щёлкала пультом от телевизора.

Суходольский же, доложив генералу по спутниковому телефону обстановку, прошёл в душ и, вернувшись уже завёрнутым в огромное полотенце и с фужером коньяка в руке, с недовольным видом уселся рядом.

— Ну, как там наш Тарасов? Бушует? — поинтересовалась я.

— Собирайся, — Мишка, проигнорировав мой недоумённый взгляд, выразительно посмотрел на часы, — через два часа у тебя самолёт до Таллина.

— Это что, шутка?

— Какие тут шутки, сегодня ночью Тарасов ждёт тебя в Москве. В общем, насколько я понял, «дан приказ ему на Запад, ей в другую сторону», — страшно фальшивя, попытался пропеть Мишка и решительно отставил в сторону фужер с коньяком. — Полетишь на Север, там труп какой-то интересный нашли.

— Какой ещё труп? А как же…

— Пришлют вместо тебя кого-нибудь. Ты ведь теперь у нас — раненая. Куда тебе нырять с такой рукой?

— Да какая такая рана? Царапина — курам на смех, — отмахнулась я.

— Всё. Вставай, а то опоздаем…

…Я смахнула непрошеную слезу и снова уставилась в мутный иллюминатор самолёта. Постаралась успокоиться и сделала три резких вдоха-выдоха. Стало немного легче. И, хотя ничего хорошего в ближайшем будущем явно не предвидится, совсем падать духом не стоит. В конце концов, все живы и здоровы. А, бог даст, и Суходольский чего-нибудь дельное привезёт из Эстонии. Я тяжело вздохнула и бросила взгляд на часы. Прошло всего немногим более двенадцать часов, как мой рейс из Таллина приземлился в аэропорту «Домодедово» и вежливый пограничник, скупо представившись и проверив мои документы, быстро провёл меня в обход зоны таможенного досмотра, через ВИП-зал на автостоянку, где я мгновенно узнала огромный чёрный «Мерседес» Тарасова, здорового смахивающий на танк. Без лишних слов нырнув в свежую прохладу кожаного салона, я удобно устроилась на просто необъятном диване, мысленно недоумевая, чем вызвана такая спешка и уж тем более — за что мне оказана такая неслыханная честь — прокатиться на машине «самого» генерала. Несмотря на поздний час, начальник встретил меня на пороге родного Управления и, подхватив под руку в буквальном смысле этого слова, потащил в свой кабинет, тщательно заперев двери изнутри и даже несколько раз для верности дёрнув ручку. Я сразу поняла, что предстоит весьма долгий и, по всей вероятности, строго секретный разговор. Вежливо отказавшись от «чая с дороги или чего покрепче», я уселась в кресло и вопросительно воззрилась на начальника. Тарасов несколько минут молча мерил шагами кабинет и, наконец, решившись на что-то, плюхнулся в кресло как раз напротив и внимательно посмотрел мне прямо в глаза. В нашем Управлении я пока ещё не встречала человека, обладающего способностью долго выдерживать внимательный взгляд этих холодных и поистине бездонных голубых глаз. Я не была исключением, а потому, помимо своей воли потупила взор, услышав негромкий голос генерала:

— Ростова, я пригласил тебя для того, чтобы ознакомить с некоторой информацией, которая в свете последних событий неожиданно приобрела особую актуальность. Сразу оговорюсь, что ты не имеешь, во всяком случае пока, допуска к такого рода документам. Но учитывая определённые обстоятельства, скажем так, частного характера, я счёл нужным нарушить некоторые должностные инструкции…

Я обомлела. Такого за нашим генералом не водилось.

— Я сейчас выйду на полчасика, а ты внимательно почитай. Уверен, тебе будет крайне интересно… — c этими словами Тарасов придвинул ко мне большую стопку толстых папок и, быстро поднявшись, упругой походкой вышел из кабинета, снова тщательно заперев за собой дверь…

Москва, Управление ФСБ, сентябрь 1999

Теряясь в догадках, я посмотрела на верхнюю папку и тотчас почувствовала, как учащённо забилось у меня сердце:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

«КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР

Научно-исследовательский центр «РОМБ»

«Проект «Орион», том 5»

С замирающим сердцем я осторожно открыла первую страницу и сразу узнала стремительный угловатый почерк — это, вне всяких сомнений, писал мой отец…

«…Секретная немецкая база, расположенная в устье Лены — по-видимому, всё-таки существует, хотя и поверить в этот факт довольно непросто. Сама мысль о якобы построенных нацистами в советской части Арктики так называемых аэродромов подскока, только для подводных лодок, до последнего времени казалась всем членам нашей экспедиции совершенно абсурдной. В принципе, широкомасштабные поиски, а также обследование и изучение такой базы, в случае её обнаружения, следовало начать сразу после войны, а не спустя столько лет…

…Первые же опросы местных жителей, которые мы осторожно проводили сразу по прибытии в Тикси, дали нам массу интересной и полезной информации. Оказывается, всё послевоенное время на берегах Лены и в окрестностях местные жители и работающие там специалисты в массовом порядке находили выброшенные рекой ржавые бочки с соляркой, маркированные символикой Кригсмарине. Несколько раз фиксировались случаи обнаружения вынесенных морем на берег немецких торпед, закреплённых на специальных рамах-поплавках. Местным органам КГБ СССР надлежало ещё тогда проводить тщательные расследования этих фактов и всячески препятствовать расхищению таких улик местными жителями, которые с успехом находили применение этим предметам в своём хозяйстве. Однако следует отметить, что тем, как и откуда эти бочки появлялись, никто всерьёз до сих пор не интересовался. За исключением, пожалуй, горстки энтузиастов, оказавших нам довольно большую помощь в получении и систематизации многочисленных и очень разрозненных фактов…

…18 июня 1990 года в 10 часов утра по местному времени мы в составе экипажа из пяти человек на вертолёте МИ-6 вылетели по маршруту Тикси-Хатанга. Несмотря на то что в состав нашей экспедиции входили опытные пограничные лётчики, из-за сильного тумана мы всё же несколько отклонились от намеченного маршрута и практически оказались у побережья моря Лаптевых. Снизившись до высоты двухсот метров, чтобы сориентироваться по местности, мы внезапно увидели тёмные очертания странных сооружений, которые были построены вдоль берега узкой протоки на сплошь поросшем мхами острове, укрытом от шквалистых северных ветров высокими скалами. Скорее всего, в тот момент мы пролетали над одним из островов, во множестве разбросанных в южной части дельты Лены. Точнее, нам определить не удалось вследствие того, что часть навигационных приборов вертолёта по каким-то неизвестным нам причинам вышла из строя…

По свидетельствам лётчиков пограничного отряда, налетавших этим маршрутом огромное количество часов, никаких строений в этом квадрате раньше они не видели. По этой причине сам факт обнаружения чего-то подобного в этом месте был довольно неожиданным и по меньшей мере странным. Поскольку расположение таких крупных капитальных объектов там попросту невозможно. Наши лётчики, утверждающие это, исходили прежде всего из того, что подавляющее большинство островов в дельте Лены в силу своих геологических особенностей абсолютно не годятся для создания такого рода баз. Острова эти состоят в основном из песка и ила, спаянных между собой вечной мерзлотой, и повсеместно сплошь покрыты многометровыми завалами плавника, скопившимися там за десятки лет, а потому не имеют постоянных географических координат. Кроме того, эти образования сильно подвержены влияниям различного рода внешних факторов: течений, ветров и довольно резких перепадов температур.

…Так вот, на левом берегу неизвестной протоки мы, снизившись и высматривая подходящую площадку для посадки, сквозь сильный туман разглядели просто огромный по своей протяжённости бетонный причал. На котором через равные промежутки примерно в 15 метров были установлены мощные металлические болванки — швартовные кнехты. Со стороны, обращённой в сторону материка к этому сооружению примыкала широкая трещина в скалах практически полностью закрытая сверху широким многометровым скальным козырьком. Вероятно, в этой расщелине под толщей базальта находилась большая пещера. Вход в неё зловеще темнел в нескольких десятках метров от нас. Командир вертолёта капитан Синцов принял решение о посадке. Пещера была явно естественного происхождения, но с заметными следами механической обработки каменного свода. Огромные глыбы — части обвалившегося каменного козырька почти полностью закрывали доступ внутрь. Местами между камней свисали уцелевшие обрывки маскировочной сети, как мы определили по характерной расцветке, немецкой. Отобрав несколько образцов сети, мы потратили некоторое время, чтобы убедиться в отсутствии признаков минирования входа. К тому моменту начался морской прилив и вход в подземную часть пещеры прямо на глазах стал уходить под воду. Не имея возможности исследовать пещеру изнутри, мы тщательно осмотрели верхнюю часть свода. В результате у нас сложилось стойкое впечатление, что обвал каменного козырька произошёл после сильного взрыва. Вскоре вход полностью исчез под водой.

Рядом с причалом располагалась потрескавшаяся и местами поросшая мхом обширная бетонированная площадка, на которой мы и посадили вертолёт. Чуть в стороне мы обнаружили тщательно замаскированный склад большого количества 200-литровых бочек с дизельным топливом и керосином, которые, вероятно, доставляли к причалу по рельсам специально здесь проложенной узкоколейки. Выход в море Лаптевых с этого причала был открыт сразу по двум довольно широким речным протокам…»

…Я переворачивала пожелтевшие страницы сводок, оперативных донесений, протоколы допросов свидетелей и никак не могла сосредоточиться на главном — понять, какое отношение к разыскиваемому нами золоту имеет эта северная командировка моего отца в 1990 году. Я хорошо помнила, как отец улетал во Владивосток, откуда он должен был лететь дальше — в Японию. А на второй день после его отъезда, вернувшись из института, я застала на кухне плачущую маму, которая взахлёб стала рассказывать мне, что в троллейбусе к ней подсела незнакомая старушка. Она долго и внимательно смотрела на маму и вдруг сказала:

— Что же ты к мужу не едешь? Вам с ним вместе жить осталось несколько месяцев…

Сказала и сразу вышла на остановке.

Мама плакала и всё приговаривала:

— А куда я к нему поеду? В Японию? Кто меня туда пустит?

На следующий день, к вечеру к нам по моей просьбе заехал Тарасов, тогда ещё полковник и прямой начальник папы. Он, увидя состояние мамы, сразу пообещал помочь. А через пару дней перезвонил и сказал, что папу на несколько недель отправляют в Тикси и, оформив маме все документы, достал ей авиабилет в этот закрытый тогда город-порт.

Из состояния оцепенения меня вывел генерал, неслышно вошедший в кабинет и усевшийся напротив.

— Ну что, Ростова, я вижу по твоим затуманенным глазкам — крепко зацепили тебя воспоминания? Ну да ладно, давай к делу. Вопросы есть?

— Товарищ генерал, хотелось бы ясности. Этот срочный вызов из Прибалтики, какой-то труп хоть и интересный, как выразился Суходольский, а теперь ещё и проект «Орион» и… — голос мой предательски дрогнул, — и отец.

— Ну-ну, Ростова, держи эмоции в руках. Ты же — чекист! Чего раскисла? Я понимаю — ранение, потом перелёт, устала с дороги, но и ты меня пойми — ситуация не терпит промедления. Прилетишь в Тикси — сама всё поймёшь. Сейчас же я просто хочу максимально сориентировать тебя в обстановке. Возможно, тебе придётся столкнуться с чем-то не совсем обычным, что ли. В общем, махни сто грамм, — генерал плеснул мне полстакана коньяку из тёмной пузатой бутылки, как по мановению волшебной палочки, появившейся у него в руке, — и слушай меня внимательно:

— Вообще, если посмотреть на тот объём оперативной информации, который буквально неиссякаемым потоком и с завидным постоянством идёт из арктических районов, сразу напрашивается закономерный вывод: в тех местах определённо творится чёрт знает что. Причём, что любопытно, никто до сих пор серьёзно толком не занимался этой проблемой. Конечно, в рамках нашего секретного проекта «Орион», в середине восьмидесятых и начале девяностых мы пытались создавать оперативные группы по проверке всех этих данных и даже внесли некоторую ясность, но потом в перестроечном угаре и постперестроечном бардаке всё это сошло постепенно на нет. И как следствие этого в итоге мы пришли на сегодняшний день к тому, что на нашей, заметь, исконно русской территории, пускай и значительно удалённой от «Центра», начала твориться, вообще, какая-то чертовщина. Ты знаешь, как я отношусь к такого рода непоняткам, но, по-моему, пришло время разобраться с этим вопросом. Анализируя известные нам факты, можно предположить, что немецкая морская база, о которой идёт речь в документах «Ориона», предназначалась для заправки топливом нацистских лодок, которые планировалось активно использовать на всём протяжении Севморпути и до выхода в бассейн Тихого океана. А, возможно, и оперативно обеспечивать топливом германские суда, которые во время Второй мировой войны периодически подолгу стояли на приколе в ожидании солярки у причалов. Что находилось в найденной при непосредственном участии твоего отца пещеры, весьма интересно, так как эта, можно без преувеличения сказать, — самая удалённая от Германии база. И судя по всему, существовала она абсолютно автономно и, несомненно, активно использовалась немцами в течение всех военных лет. Причём, как ты, наверное, уже поняла — в глубоком советском тылу практически под носом у всей нашей контрразведки. Кстати, это ещё один красноречивый факт о том, что в годы Великой Отечественной войны в Арктике базировалось и действовало специальное секретное соединение немецких подводных лодок, в задачи которого определённо не входила охота за советскими транспортными караванами, постоянно курсирующими по Северному морскому пути.

— В этих пыльных папочках, что лежат сейчас перед тобой на столе, практически все архивные материалы Кригсмарине бывшей нацистской Германии, которые удалось систематизировать. Все они, так или иначе, подтверждают транспортную деятельность германских субмарин в водах советского Заполярья, — генерал нацепил очки и взял одну из папок:

— Bот, возьмём, например, немецкую подлодку U-362. По официальным данным, эта субмарина совершила по меньшей мере шесть автономных походов в Арктику. Сразу напрашивается вопрос: зачем? Какая перед ней стояла задача? Судя по данным Военно-морского архива, в боях с нашими военными кораблями она не участвовала, а говоря прямо — просто по-тихому бродила по нашей Арктике некоторое время в поисках чего-то и затем так же незаметно убралась восвояси. Правда, в 1944 году эта лодка всё же была потоплена неподалёку от бухты Бирули и мысом Крутой. Далее — во второй половине сентября 1944 года сразу три германские субмарины пытались внаглую пройти проливом Вилькицкого и подойти к порту Нордвик.

— Какая стояла перед ними задача? Неизвестно. Опять же, по архивным данным, в начале мая 1945 года в море Лаптевых с секретным заданием была направлена немецкая субмарина U-534. Известно, что подлодка была спущена на воду только в 1943 году, и к началу своего арктического похода она прошла срочный капитальный ремонт, в ходе которого подверглась полной модернизации, и в результате былa превосходно оснащена и подготовлена к дальним походам к берегам Арктики, а возможно, и Антарктиды.

По нашим данным, в мае 1945-го U-534 сначала должна была зайти на германскую морскую базу в Норвегии. Затем пересечь Баренцево и Карское моря и проливом Вилькицкого скрытно пройти в море Лаптевых. Здесь, по-видимому, ей необходимо было заправиться топливом на некой секретной базе. Возможно, этой самой, расположенной на берегах Лены и следовать дальше, к архипелагу Северная Земля. Судя по попавшим в наше распоряжение документам, субмарина должна была зачем-то доставить к одному из островов порядка 10 ящиков какого-то, видимо, ценного груза. А далее тем же путём проследовать обратно на свою основную базу в Киль в Германии. Успеваешь следить за моей мыслью? — спросил генерал, заваривая чай.

— Так точно, — промямлила я, чувствуя от такого обилия информации, а, может, и от усталости, лёгкое головокружение.

— Но уже в начале своего похода эта лодка затонула в проливе Каттегат, соединяющем Северное море с Балтийским, — Тарасов с видимым удовольствием сделал глоток чая. — Впрочем, детали этого похода могли быть и другими, но по каким-то неизвестным нам причинам эта субмарина обязательно должна была посетить секретную арктическую базу, находящуюся в глубоком тылу СССР. Более того, по возвращении из Арктики подлодка должна была отправиться в дальний поход к берегам Аргентины и далее в Антарктиду, возможно, в рамках участия в секретной операции «Огненная Земля», проводимой в то время германским командованием. По одной из версий, так называлась операция по доставке ценных грузов, а, возможно, и эвакуации официальных лиц Третьего рейха на секретные морские базы Южной Америки.

— Товарищ генерал, а можно спросить — откуда такая точная информация? — не выдержала я.

— С этой лодкой и информацией по ней, я считаю просто повезло. В 1977 году она была обнаружена на дне моря аквалангистами из Дании. После её осмотра по некоторым сохранившимся корабельным документам удалось вычислить примерный маршрут похода, а также почти достоверно установить, что на борту лодки должны были находиться несколько ящиков некоего спецгруза. Но как раз этого груза на подлодке обнаружено не было.

Что было в этих ящиках и кто должен был принимать этот таинственный груз на Северной Земле, в нашем глубоком тылу, так и удалось выяснить. Только в начале 90-х годов стало доподлинно известно, что менее чем через сутки после гибели подлодки, а именно 6 мая 1945 года, специальная команда Кригсмарине в экстренном порядке подняла весь груз на поверхность и эвакуировала его. Эти факты, заставляют серьёзно задуматься о том, что груз, находящийся на U-534, по-видимому, был весьма ценным. Согласись, что учитывая всё вышеизложенное, можно предположить, что и наша U-3547 шла тем же самым маршрутом.

— Но ведь можно предположить и другое, — медленно проговорила я, — что именно на этой лодке и был как раз наш груз. Ведь немцы могли в последний момент переиграть и погрузить наши ящики не на U-3547, как планировалось изначально. Наши с вами предположения о том, что ценности Смоленского банка должны были быть эвакуированы из Германии на этой субмарине, базируются лишь на рисунке Геринга. А если наши предпосылки не верны, что тогда? — я вопросительно посмотрела на генерала.

— Если бы я на сто процентов знал, на какой лодке находится наш груз, то этим вопросом уже давно занимались бы другие наши спецподразделения. А на данном этапе у нас с тобой выбор не особо-то и велик. Слушай дальше. Согласно найденным на этой подлодке документам, было установлено, что всего на борту находились предположительно 53 человека. А нам известно, что на субмаринах этого типа максимальная численность экипажа должна была состоять не более чем из 48 человек. Ситуация на подводном флоте абсолютно недопустимая и по сей день. Но в данном случае, это было, видимо, связано с тем, что после того, как на Балтике были потоплены немецкие транспорты «Генерал Штойбен» и «В. Густлов», на борту которых находились преподаватели и курсанты Школы подводного плавания Кригсмарине, на всех германских подводных лодках, такой некомплект личного состава был закреплён специальным приказом.

Простые расчёты показывают, что на Северную Землю подлодка должна была доставить помимо специального груза, ещё и пятерых неизвестных пассажиров. И потом, чисто теоретически могла обратно забрать на борт до десяти пассажиров, для которых на подлодке в связи с сокращением численности штатного плавсостава было свободное место. Но судя по всему, таинственные пассажиры так и не дождались субмарину.

— Это всё, конечно, хорошо, — подала голос я, — но на кой чёрт немцам, если они везли на субмарине смоленский груз, опять тащить его к нам в тыл? Или Советская Арктика представлялась им на тот период времени самым безопасным местом в мире? Разве это не абсурд? По-моему, что-то тут явно не сходится. Почему именно Арктика, а не Антарктида? Или скажем, Южная Америка? И потом, почему вы решили, что где-то в акватории моря Лаптевых непременно должен существовать некий тайник, куда нацисты большими транспортными подлодками стаскивали все награбленные ценности? Ведь этот склад обязательно должен был кто-то oхранять, обслуживать и так далее, — пожала я плечами.

— Вполне логично. В том-то и дело, что, по крайней мере, в конце весны 1945 года на берегу моря Лаптевых всё ещё находились представители вермахта. И это — известный факт, который находит подтверждение в отчётах КГБ СССР. В них ты найдёшь описание весьма интересной находки, сделанной в 1963 году в нескольких десятков километров от порта Тикси, на берегу одного безымянного залива, — генерал взял со своего стола следующий лист и зачитал:

«В тот день примерно в 20 километрах от Тикси, на каменной осыпи у залива, были найдены останки трупа. Ни документов, ни каких-либо бумаг у погибшего не обнаружено. На скелете сохранились части серой военной униформы. Так, на воротнике почти полностью истлевшей военной куртки погибшего частично сохранилась чёрная петлица с жёлтым узорчатым шитьём, а на левым рукавом куртки, — обрывок чёрной повязки с уцелевшими буквами «…sche Wehrm…». Рядом, обнаружился личный опознавательный знак с сильно повреждённой выбитой надписью. Расшифровка находок позволяет предположить, что, скорее всего, это был моряк с неизвестного судна Кригсмарине. Местность, в которой были обнаружены неизвестные останки, совершенно исключала возможность того, что он мог быть выброшен на берег течением из пролива Вилькицкого. Скорее всего, это был как раз сотрудник из германского военного подразделения, обслуживавшего секретную базу в дельте реки Лена», — генерал положил бумагу на место и с видом триумфатора посмотрел на меня поверх очков. — Но что с ним случилось сейчас, конечно, уже не установить».

— Хорошо, но давайте всё же вернёмся к секретной нацистской базе. У меня просто в голове не укладывается даже предположение о её существовании. И потом, вы что же, всерьёз думаете, что под носом у всей советской контрразведки возможно было в кратчайшие сроки создать столь фундаментальное сооружение, да ещё в условиях Арктики? Ведь на строительстве даже небольшого бетонного сооружения задействован бы не один десяток рабочих, я не говорю уже об инженерах. А представляете, сколько необходимо было перебросить в район строительства материалов?

И всё это тайно, в обстановке строжайшей секретности? Это, я так понимаю, не одна и не две тысячи тонн металла и цемента. А как осуществлять такое масштабное строительство без специальной техники? Нет, я уверена, что построить такой причал в столь сложных климатических условиях весьма и весьма проблематично. Более того, все возникающие в ходе строительных работ проблемы пришлось бы решать за три тысячи километров от Германии, да ещё в условиях сурового арктического климата. Таким образом, налицо опять явное противоречие: с одной стороны, мы имеем построенную немцами тайную базу, но с другой — совершенно непонятно, каким образом немцам удалось доставить в глубокий советский тыл квалифицированных специалистов, всю необходимую строительную технику и материалы. Вот тут, на странице 345, — я передала генералу открытую на нужной странице папку, — сказано, что как рабочую версию можно принять, что все грузы и техника, а также люди были доставлены в район строительства на борту немецкого судна «Комет». Который действительно в августе 1940 года находился в акватории моря Лаптевых, — я усмехнулась. — Но ведь это абсолютно нереально, так как выгрузку такого большого количества специалистов, техники и стройматериалов необходимых для строительства секретной базы не могли не зафиксировать советские лоцманы, которые, согласно документам, постоянно находились на борту этого корабля.

Кроме того хотя «Комет» мог, чисто теоретически, иметь у себя на борту эти необходимые для строительства грузы, но всё же, учитывая тот небольшой срок, за который судно прошло весь маршрут Севморпути, становится ясно, что для долгой разгрузки на совершенно пустынное побережье Арктики у экипажа «Комета» просто было недостаточно времени. И ещё! А куда тогда подевался весь технический персонал и собственно рабочие по окончании строительства? Если потом немецких специалистов-строителей всё же эвакуировали на тех же подводных лодках в Норвегию, а простых рабочих, скорее всего, это были советские военнопленные, ликвидировали на месте, то где тогда вся строительная техника, задействованная в ходе работ? Предположение о том, что её тоже вывезли само по себе абсурдно. Вероятно, немцы утопили всё это там же, рядом с базой. Я бы, например, поступила именно так. Кстати, неплохо было бы проверить эту версию и обследовать морское дно в акватории базы, что, естественно, значительно проще, да и чего уж там говорить — перспективнее для нашей, я так понимаю, совершенно безнадёжной экспедиции.

— Ростова, что-то раньше я за тобой не замечал столь ярко выраженных пессимистических настроений. Действительно, я тоже очень надеюсь, что вскрывать взрывами заваленные входы в мрачные пещеры вам не придётся. И абсолютно согласен, что на сегодняшний день по этим нацистским базам в дельте Лены пока одни вопросы, да ещё какие… Но самое грустное во всей этой истории то, что я пока сам не уверен имеет ли это всё какое-либо отношение к нашим поискам смоленского груза. Но как я уже говорил ранее, вами же выдвинутая версия с подводной лодкой мне тоже кажется наиболее вероятной. А искать её всё же нужно именно в Арктике. И вот почему.

Генерал взял в руки одну из папок, лежащих передо мной, и открыл заложенную страницу:

— После окончания Второй мировой войны в трофейных архивах в основном сохранилось множество документов, свидетельствующих об отдельных походах кораблей снабжения и отдельных субмарин Кригсмарине в Тихий и Индийский океаны, в Атлантику, а также на Балтику. А вот информация о походах боевых германских подлодок в Арктику достаточно скудна. А данных о деятельности немецких транспортных подводных лодок Третьего рейха, особенно в районах Карского моря и моря Лаптевых, в архивах, вообще, практически не сохранилось. Спрашивается, почему? Молчишь? Вот и я не знаю, тем не менее мы, наконец, подошли к самому главному. Теперь слушай очень внимательно. И как говорится — «мотай на ус». Я хочу, чтобы ты обратила самое пристальное внимание на информацию о секретной германской подводной эскадре «А». Субмарины этого подразделения официально никогда не числились в составе военно-морского флота Третьего рейха. Улавливаешь? В немецких архивах это соединение обычно именуется как «Личный конвой Гитлера», или реже — «Призрачный конвой». Хотя до сих пор мы не можем установить, о чём в данном случае идёт речь: o двух различных соединениях германских субмарин или об одном секретном подразделении.

— И вероятнее всего, искомая нами U-3547 была приписана именно к этой эскадре! На бумаге нашей подлодки как бы не существовало, потому и сведений о ней нет в Военно-морском архиве. А на самом же деле она не только была спущена на воду, но и успешно действовала в составе Крингсмарине! — воскликнула я.

— Я рад, что ты, Ростова, как всегда, всё схватываешь на лету. Теперь тебе понятно, почему перед вашим вылетом в Прибалтику я поставил задачу оценить затопленную подлодку именно с точки зрения возможности использования её не как боевой единицы, а как средства для перевозки грузов? Так вот, сегодня нам уже стало достоверно известно, что к эскадре «А» имели отношение те подводные лодки, которые изначально проектировались и строились немцами как постановщики минных заграждений, и соответственно имели по сравнению с обычными лодками гораздо большее водоизмещение. Это давало возможность ещё на начальных стадиях строительства лодки при необходимости переоборудовать её для перевозки грузов. Для этого, по сути, достаточно было снять вооружение и подвергнуть незначительной перепланировке внутренние отсеки. Правда, нам также известно, что работа над этим проектом была неожиданно прекращена, причём, по инициативе самого гросс-адмирала Карла Дёница.

Таким образом, немцы использовали для хозяйственных нужд переоборудованные субмарины, изначально предназначенные для постановки минных заграждений. Субмарины этого типа чаще всего не применялись немцами по своему прямому назначению, а использовались как подводные транспортные суда. Вообще-то, это секретное подводное соединение субмарин крайне интересно ещё и тем, что до начала активных боевых действий в ходе Второй мировой войны никто особо не задумывался о том, что в ближайшее время может очень остро встать вопрос о жизненной необходимости использовать подводные лодки Кригсмарине как транспортные суда. Но уже первые итоги боевых действий в Норвегии заставили гросс-адмирала Дёница шире посмотреть на использование своих субмарин. А вскоре и, вообще, стало очевидным, что для эффективной поддержки частей Вермахта, участвующих в боевых действиях в Норвегии, необходимо было максимально использовать практически все, имеющиеся в наличии боевые подлодки для доставки войскам боеприпасов и топлива. Но всерьёз об этой проблеме в немецком генштабе заговорили осенью 1942 года, когда особо остро встал вопрос об использовании подлодок для внезапного вторжения немецких войск в Исландию. С этой целью на верфях Третьего рейха были заложены и вскоре построены подводные транспорты, первым из которых стал танкер U-459. А вскоре в состав германских военно-морских сил вошли две серии специально построенных транспортных субмарин — «дойных коров», как называли их сами немецкие подводники. Хотя это уже чисто технические вопросы, и я даю тебе эту информацию, скорее просто как справочную.

Однако следует признать, что в водах советской Арктики подводные транспортники никогда не использовались. А вот склады боеприпасов и топлива, созданные на уединённых и безлюдных арктических островах. Косвенным доказательством этого можно считать неоднократные обнаружения в водах Карского моря и моря Лаптевых немецких торпед, установленных на специальных металлических рамах, оборудованных транспортными поплавками.

В 1943 году на верфях Германии были заложены 15 подводных лодок с системой «шноркель». Это устройство позволяло подводным лодкам Дёница ходить на дизельной тяге на перископной, то есть очень малой глубине. Такие, принципиально новые, субмарины предназначались для перевозки особо секретных и ценных грузов. Весь этот проект как раз и был связан с обеспечением лодок «Призрачного конвоя». Возможно, в Прибалтике Суходольскому удастся пролить свет на эту тёмную сторону деятельности Кригсмарине.

Таким образом, резюмируя всё вышесказанное, мы можем сказать, что основной деятельностью «Призрачного конвоя» в водах Арктики, скорее всего, былa не охота за советскими транспортами и кораблями, а доставка неких спецгрузов в пока неизвестное нам место назначения. Так как это, скорее всего, были совершенно особые грузы, я могу предположить, что и ценности, которые мы ищем, вывозились таким же образом. Конечно, мы пытались найти хоть какую-нибудь документацию о такого рода операциях Третьего рейха, но пока безуспешно. Как ты понимаешь, данные сведения, безусловно, должны были сохраниться в военно-морских архивах Третьего рейха, но, по-видимому, по иронии судьбы, они оказались в той части документов, которые достались после войны США. А между тем ознакомление с ними могло бы рассказать нам очень многое…

— Товарищ генерал, — наконец, не выдержала я, — если архивные данные так скудны, то не совсем понятно, что же послужило причиной того, что в 1990 году наше ведомство вновь заинтересовалось этим вопросом?

— Дело в том, что именно в 1990 году, благодаря одному московскому аспиранту-историку, который писал диссертацию по этой теме, в Военно-морском архиве неожиданно всплыл рапорт одного капитан-лейтенанта, командира советского тральщика, который подробно докладывал командованию Северного флота об интереснейших документах, попавших в его руки после того, как в сентябре 1944 года его тральщик потопил в Карском море немецкую подлодку, — генерал взял в руки очередную папку и, вновь открыв заложенную страницу, прочёл:

«…Утром 12 сентября 1944 года гидроакустик доложил, что слышит на небольшой глубине в пяти кабельтовых от нас неизвестную подводную лодку. Я спустился к нему и, взяв наушники, тут же услышал сначала едва различимый, а потом всё более нарастающий шум корабельных дизелей. Вскоре сомнений не осталось — среди безмолвия ледяной пустыни звенела дизелями немецкая субмарина. Я тотчас отдал команду: «Стоп машины». Замерев на месте, мы ждали. Когда звуки дизелей слышались уже в кабельтове от нас, я скомандовал «полный вперёд!» и через несколько секунд — «сбросить глубинные бомбы!». Возникший за нашей кормой громадный водяной столб на мгновение завис в воздухе, а затем обрушился в море. В середине его вдруг образовалась яркая вспышка. Это, по-видимому, сдетонировал весь боезапас субмарины. А через мгновение наступила полная тишина. Только утробное бульканье и хорошо слышимый гидроакустикам жуткий треск лопающихся под чудовищным давлением воды перегородок немецкой субмарины постепенно стихали в ледяной глубине. Вскоре, дым рассеялся и на поверхности моря спокойно покачивались лишь обезображенные взрывом трупы двух германских подводников в чёрных прорезиненных гидрокомбинезонах, а вокруг медленно расплывалось быстро увеличиваясь, прямо на глазах, пятно соляры. Мы сразу спустили шлюпку и подошли к месту гибели субмарины. Рядом с трупами плавал сильно обгоревший при взрыве жёлтый кожаный портфель и оранжевый спасательный круг. Больше на поверхности воды ничего не было…»

— обрати внимание, Ростова, — жёлтый кожаный портфель! Потом поймёшь, о чём я. Читаем дальше.

«…В портфеле оказался чудом уцелевший кусок карты с частью острова Земля Александры с нанесённым на ней неким неизвестным объектом…

…Примерно через две недели после этого происшествия наш тральщик вместе с минным заградителем были направлены в район Земли Франца-Иосифа и острова Северный Новой Земли для обеспечения зимовки членов экспедиции метеостанций. Кроме того, в полученном нами приказе был обычный и набивший всем нам оскомину дежурный пункт, ориентировавший капитанов и командиров советских судов на поиск и уничтожение нацистских субмарин и тайных немецких морских баз. В сентябре 1944 года наши корабли подошли к кромке льдов примерно в 50 милях от Земли Франца-Иосифа. Минный заградитель стал пробиваться через льды к полярной станции, а наш тральщик остался на свободной воде.

И вот тут, чтобы с пользой использовать почти недельное ожидание минного заградителя, я решил воспользоваться пунктом приказа о поиске тайных немецких баз и пошёл к острову Земля Александры. Это покажется невероятным, но мы не только практически сразу нашли секретную немецкую базу, но и сумели проникнуть в её подземные помещения по хорошо замаскированной каменной лестнице, вырубленной прямо в скале. Добравшись до самого нижнего яруса, мы прошли подземным коридором до двух хорошо оборудованных помещений, обшитых крепкими брёвнами. При тщательном осмотре самой базы было обнаружено два бетонных пирса, укрытых полуистлевшей маскировочной сетью. На одном из них стоял подъёмный кран, вероятно, предназначенный для подъёма и погрузки мин и торпед на борт субмарины. Другой пирс, видимо, использовался для ремонтных работ и зарядки судовых аккумуляторных батарей…»

— Дальше больше, — генерал встал из-за стола и стал важно прохаживаться по кабинету. — Выяснилось, что о появлении немцев на острове Земля Александры полярники сообщали ещё до начала войны — в начале 1941 года. Тогда лётчики нашей полярной авиации заметили над этим советским островом немецкий самолёт типа Dо-215. А летом 1942 года, они же засекли работу неизвестной радиостанции и видели, как кто-то подавал немцам сигналы ракетами. При осмотре острова с воздуха были обнаружены неизвестные ранее сооружения, накрытые металлической сеткой. Но почему-то ни руководство Главного Управления Севморпути, ни командование, ни разведка Северного Флота никаких мер не приняли. Потом вспомнили о Земле Александры только в сентябре 1951 года, когда ледокол «Семён Дежнёв» подошёл к островам Земля Александры и Земля Георга. На борту судна в это время находились научные сотрудники института «Арктикпроект» под руководством профессора Топоркова. Они-то и обнаружили ещё одну укреплённую немецкую базу. Причём по периметру всей территории была сооружена надёжная оборона. По периметру были выдолблены окопы в полный профиль с пулемётными гнёздами, несколько блиндажей и дзотов, с установленными в них ротными миномётами. В жилых землянках были найдены сохранившиеся служебные бумаги. В самом большом блиндаже была установлена радиостанция. Там же была обнаружена инструкция по ведению научных исследований и журнал с подробными записями метеорологических наблюдений. Записи в этом журнале регулярно велись вплоть до 24 мая 1944 года…

Жилой модуль включал несколько комнат, из которых две предназначались, по-видимому, для офицерского состава. Кроме спальни, рассчитанной на несколько десятков человек, здесь же была обустроена кухня, столовая и кладовые комнаты. Там было складировано большое количество разнообразных мясных консервов, несколько видов сухих супов, сливочное масло, сухое молоко, сушёные овощи, вяленое мясо, а в бочках — большое количество солёной рыбы, растительного масла и несколько ящиков красного и белого вина. Одним словом, там был оборудован прекрасно оснащённый склад продовольствия. Подобные склады, грамотно замаскированные нацистами на пустынных островах, которые в большом количестве разбросаны вдоль Северного морского пути, создавались, видимо, специально для экипажей немецких подлодок.

Кроме того, возле бункера были обнаружены алюминиевые гильзы от осветительных ракет, которые были маркированы 1941 годом. Все, обнаруженные там станки были хорошо смазаны и тщательно законсервированы. Рядом с мастерской лежала несколько лёгких моторных лодок, исправных и полностью готовых к использованию. Позже по записям в обнаруженных на базе дневниках удалось выяснить, что советские полярники нашли не что иное, как тайную военно-морскую базу № 24, пеленгаторной и метеорологической службы Кригсмарине. В непосредственной близости от основной базы в небольшой рубленой избушке находилась ещё одна мощная радиостанция. Найденные здесь документы свидетельствовали, что до 1944 года там располагалась немецкая метеопартия под кодовым обозначением «Кладоискатель» под командованием лейтенанта А. Маркуса и научного руководителя В. Дресса. Метеопартия занималась обеспечением немецких кораблей, подводных лодок и самолётов метеосводками и сообщениями о состоянии ледовой обстановки, радиоперехватами и дешифровкой наших радиограмм, а также радиопеленг советских и союзных военных конвоев. База «Кладоискатель» успешно просуществовала в Арктике до начала 1944 года. Вот так-то.

— То есть, если я правильно поняла свою задачу, то нам необходимо облазить всю Арктику и не только обнаружить все немецкие тайные базы, но и подлодки, причём где бы они ни находились? И всё это в надежде, что одна из них окажется искомой U-3547?

— В целом ты, Ростова, совершенно верно сформулировала поставленную задачу. Правда, по своей привычке, поняла свою задачу несколько шире. И я понимаю твою иронию. А если серьёзно, то мы же с тобой не знаем, успела эта субмарина доставить наш груз в место назначения. Если нет, значит, груз всё ещё на борту. Если успела — то искомые сокровища, скорее всего, ещё находятся где-то в Арктике. Я понимаю, что задача перед тобой стоит архисложная, но я не требую от тебя избороздить вдоль и поперёк всю Арктику. Я хочу, чтобы ты включила свои великолепные мозги и использовала на всю катушку уникальные аналитические способности, унаследованные от отца и, проанализировав имеющуюся у тебя информацию, нашла, хоть какую-нибудь зацепку, где искать. Понимаешь?

— Да, — закивала я головой, окончательно растерявшись и отчаянно покраснев. Поскольку слышать подобные хвалебные оды в свой адрес, да ещё из уст самого генерала мне ещё не приходилось.

— Как видишь, материала для анализа у тебя предостаточно. Вот тут, — генерал протянул мне очередную папку, при виде которой мне вдруг захотелось взвыть, и я почувствовала приступ лёгкой тошноты, — ты найдёшь исчерпывающую информацию по Земле Александры, а, вернее, по полуострову Полярных Лётчиков. Там, рядом с бывшим немецким аэродромом, наши специалисты приступили к строительству военного аэродрома. Немцы в своё время намного упростили задачу советским военным. Поскольку место размещения немецкой взлётно-посадочной полосы было выбрано настолько идеально, что летом она быстро просыхала из-за постоянных сильных ветров, а зимой по тем же причинам не требовала больших усилий для очистки ото льда и снега.

Известно, что при проведении строительных работ неподалёку от заложенного аэродрома строители обнаружили несколько вентиляционных отверстий, но к сожалению, далее никто не попытался ничего узнать об их истинном предназначении. В конце 50-х годов, эти вентиляционные шахты тайной немецкой базы были совершенно случайно обнаружены полярными лётчиками во время осмотра взлётной полосы бывшего немецкого аэродрома. В результате тщательного осмотра, лётчики нашли вход в подземелье, но, внутрь помещений подскальной базы спуститься не смогли, так как начался прилив и вход в пещеру стал стремительно уходить под воду.

Используя имеющуюся у нас информацию, логично предположить, что эту секретную базу надо искать где-то на берегу недалеко от восточного ледника острова. Вероятнее всего, вход на базу расположен где-то рядом с ледником, так как именно здесь ещё в советское время, была замечена атомная подлодка ВМФ США. Довольно длительное время её экипаж внимательно рассматривал что-то в бинокли на прибрежных скалах.

Второй раз американская атомная подводная лодка была обнаружена в этом же районе уже в этом году. Что-то же там искали американские подводники…

— Это хорошо, но весь вопрос в том, что я даже примерно не представляю себе, с чего начать поиски, — озадаченно проговорила я. — Информации, не спорю, очень много, но как её приложить на местности, пока мне непонятно.

— Пограничники помогут, — оптимистично ответил генерал, — я уверен: с твоим аналитическим умом задача вполне выполнимая. Вот тебе ещё подборочка. Здесь специально для тебя спецы обозначили наиболее вероятные места расположения немецких баз, исходя из различных факторов, в том числе: особенностей рельефа, интенсивности судоходства и климатических условий, а также результатов дешифровки немецких радиограмм в период войны. В общем, дерзай.

— Я польщена, товарищ генерал, — не зная, что ещё сказать, уныло взяла толстенную папку из рук начальника и углубилась в чтение. Чeстно говоря, голова у меня шла кругом. И в первый, наверное, раз в жизни я даже примерно не представляла себе с чего начать…

«…Белужья губа находится между островом Междушарский и южным островом Новой Земли, к западу от залива Рогачёва. Это место весьма удобно для базирования, так как все корабли, находящиеся в этой акватории, могут как легко заходить в неё, так и беспрепятственно выходить в океан сразу через два пролива: между мысом Лилье и северозападной оконечностью острова Междушарский, или — непосредственно через пролив Костин Шар.

Такая же система была предусмотрена в германском порту Киль, где базировались постоянно германские субмарины из «Призрачного конвоя».

Для решения основной задачи по определению мест наиболее вероятного нахождения немецких военно-морских баз необходимо проанализировать по возможности все случаи проявления активности не только германских субмарин, но и самолётов над советскими арктическими территориями:

Так, в июле 1942 года подлодка U-601 была замечена у Новой Земли. В тот день она из надводного положения расстреляла два гидросамолёта и сожгла постройки полярной станции. А через несколько часов довольно успешно атаковала советский гидросамолёт МБР-2, который, выполняя специальное задание командующего Северным флотом, приводнился в заливе Рогачёва».

Все эти события говорят о том, что наши самолёты помешали экипажу немецкой субмарины, чего-то ожидавшей в районе вероятного расположения секретной немецкой базы, например, своей очереди для захода в подскальные туннели для пополнения запасов топлива и продовольствия.

Скорее всего, этим и объясняется тот факт, что в вахтенном журнале U-601, а также других документах, попавших, в разное время в распоряжение Военно-морского архива отсутствуют записи об успешных атаках на советские суда и самолёты в Арктике.

Вероятно, в Кригсмарине существовали секретные приказы, категорически запрещающие любые боевые действия в районах размещения тайных морских баз. Следовательно запись, даже об успешной атаке, могла повлечь за собой серьёзные неприятности для командира подлодки.

Так, в конце августа 1942 года в район острова Междушарский открыто подошли одновременно две немецкие подлодки. Но их обнаружили дозорные корабли советской морской базы, расположенной в то время на островах Новой Земли. В результате немецкие субмарины, не приняв боя, быстро покинули этот район.

Радисты полярной станции, расположенной в заливе Благополучия летом 1943 года, неоднократно фиксировали работу неизвестной мощной радиостанции. После того, радист полярной станции «Залив Благополучия» открытым текстом доложил об этом на Диксон, напротив станции всплыла немецкая субмарина и артиллерийским огнём уничтожила постройки станции.

В августе 1943 года неопознанная немецкая подлодка вышла на радиосвязь с неизвестной маломощной радиостанцией у мыса Крашенинникова. Приняв радиосигнал, субмарина вошла в залив Благополучия.

Я перевела дух и под пристальным взглядом генерала продолжила «впитывать» информацию:

Бывший командующий Беломорской военной флотилией, тогда ещё вице-адмирал Ю. Пантелеев так описывал этот регион:

…Острова протянулись почти на тысячу километров. На суше — полное бездорожье. Сообщение между нашими полярными станциями возможно только морем или на оленьих упряжках. При этом на Новой Земле много глубоких, хорошо укрытых бухт на берегах которых даже во время войны так ни разу и не ступила нога североморца. Большая часть домов промышленников была нанесена на наши карты только по данным опроса охотников и рыбаков. А подробную карту архипелага подготовили и издали лишь через несколько лет после окончания Великой Отечественной войны.

И, хотя в 1942 году во многих местах архипелага появились наши посты наблюдения и связи, не исключено, что в некоторых бухтах существовали хорошо укрытые базы фашистских подводных лодок…

…По данным разведсводок Северного флота, появление немецких самолётов в различных арктических районах в период с 1942 по 1944 год фиксировалось — 161 раз…

— Всё, хватит, — решила я про себя, — иначе так можно сойти с ума. И поднявшись, собрала папки с документами в аккуратную стопочку, сдула с них невидимую пыль и, ещё раз обречённо посмотрев на генерала, тяжело вздохнула и направилась к двери.

— Ростова, вылет через три часа, — крикнул мне вдогонку генерал, — и прихвати с собой что-нибудь из тёплой одежды!

Тикси, сентябрь 1999

…Кое-что из тёплой одежды я с собой всё-таки прихватила. Тоненький пуловер в пластиковом пакете…

Если бы я только представляла себе, что меня ждёт впереди! Конечно, кое-какие предчувствия не покидали меня всю дорогу. И все они были весьма далеки от оптимистических.

…Но чтобы быть справедливой до конца, сразу обмолвлюсь, что на месте не всё оказалось так плохо. Например, с начальником местной пограничной заставы мы отлично поладили. Этот лихой капитан, молодой и очень стеснительный, был при всех своих очевидных достоинствах ещё и весьма умён. К тому же он обладал, на мой взгляд, редким чувством юмора и не менее редкой, но очень подходящей к данному географическому месту фамилией — Омулев (для непонятливых поясню: омуль — самая вкусная рыба в здешних местах). В общем, с капитаном мы подружились, и он сразу пошёл мне навстречу. Ну что же омуль, действительно, — рыба что надо — стремительная и, к сожалению жутко упрямая. Единственным его недостатком, опять же, по-моему, сильно хмельному на тот момент времени, мнению, была почти девичья стеснительность. Но как ни странно, именно вследствие оной мы и оказались в его постели. Прошу у читателя пардона за столь милые подробности, но что было то было. Как бы там ни было, настроение у меня после знакомства с ним определённо улучшилось. В общем, мы решили совместить ужин с завтраком, который (я имею в виду завтрак, а не ужин), забегая вперёд, скажу, не удался по не зависящим от нас причинам и, по моим наблюдениям, остались весьма довольны друг другом. Он, судя по всему, мной всей целиком, я же, в свою очередь, — его абсолютным неумением увлечь девушку именно сексом, а не рассказами бывалого пограничного волка. На которого, сразу скажу, судя по постели, он тянул явно на «троечку», правда, с «плюсом». Но обо всём по порядку.

Если у кого-то возникнет шальная мысль о том, что вся эта история была мне по душе, тот, как говаривала моя бабушка, сразу попадёт пальцем в небо. Ибо, поверьте на этот раз, секс-туризм — не цель моего прилёта в этот затерянный мир, по крайней мере, — не основная. Всю дорогу я не уставала мысленно произносить «хвалебные» оды главному инициатору моей поездки генералу Тарасову, который совершенно неожиданно сорвал меня из Эстонии, где начинался первый этап одной очень секретной и оттого интересной операции, и, окончательно заморочив мне голову просто немыслимым количеством сверхсекретной информации, в приказном порядке загнал на самый край Земли. Правда, как вы уже поняли, в Прибалтике Балтийское море тоже не баловало нас ни тёплой водичкой, ни гостеприимством, но море Лаптевых, скажу я вам, — просто сплошной экстрим.

Как я сюда добиралась — отдельная песня. Если до Хатанги летают, в общем-то, неплохие пассажирские самолёты, то до Тикси — конечного пункта моего путешествия — по неизвестной никому причине пришлось трястись на почтенного возраста транспортнике АН 12. Так что майор ФСБ Ростова в течение нескольких часов делила салон самолёта с картонными коробками, мешками с почтой и тремя здоровенными клетками, в которых весь полёт неистово кудахтали и пытались вырваться на волю несколько десятков кур. Мало того, в транспортной авиации, как я очень скоро поняла, кормить пассажиров не принято, так как, видимо, всё, что находится в грузовом отсеке, считается просто «грузом», в еде не нуждающимся. Так что, сами понимаете, с трапа я сошла злая, уставшая, зверски голодная и при этом жутко лязгала от лютого холода зубами.

Не удивляйтесь: когда я улетала из Москвы, а на сборы мне оставалось после долгой беседы с генералом всего полчаса, погода в столице стояла жаркая, градусов 25 по Цельсию, и одета я была соответственно. Во льняной короткий сарафанчик голубого цвета и босоножки цвета василька. Из самолёта же я вылезла, кутаясь всё в тот же, к счастью, захваченный мной из Москвы тоненький пуловер. Ибо у нас в конторе так много заботливых сотрудников, но, как всегда, никто не потрудился предупредить хрупкую девушку, что на побережье моря Лаптевых в сентябре запросто может идти мокрый снег с дождём, а температура воздуха частенько не превышает отметку в плюс 2 градуса. Правда, опять-таки справедливости ради необходимо уточнить, что генерал посоветовал мне прихватить тёплую одежду. Но я же не знала, что, оказывается, он имел в виду ватные штаны и овчинный тулуп, который следовало надеть поверх стёганной телогрейки! Вот при таких неблагоприятных для моего хрупкого девичьего организма обстоятельствах и подвернулся мне под руку означенный выше начальник заставы. Конечно, оказался он на аэродроме не случайно, а специально встречал меня по звонку из Москвы.

— Капитан Омулев, начальник здешней пограничной заставы, — коротко представился он, и что было особенно приятно, без промедления заботливо укутал меня в огромного размера белоснежный овчинный полушубок, и только после этого доброжелательно поинтересовался, как я долетела. Услышав мой не слишком любезный ответ, усмехнулся и для начала сразу, там же на аэродроме, пригласил меня, как он выразился, в ресторан, правда, со странной покосившейся от времени вывеской «Пельменная». Увидев название этого заведения, я даже не насторожилась, потому как от голода и холода уже начинала терять сознание. Накормили меня там, правда, по-царски. И вот пока капитан «умасливал» меня роскошным обедом, я успела в общих чертах узнать, что здесь всё-таки произошло.

Со слов начальника заставы, который на протяжении всего рассказа с живым и неподдельным интересом наблюдал, как я уписываю за обе щёки настоящие сибирские пельмени с густой и жирной сметаной, выяснилось, что не далее как позавчера примерно в 14.00, пограничный наряд в составе старшего сержанта Посевкина и ефрейтора Лопехо обнаружил на побережье выброшенный на берег надувной спасательный плот. На нём, помимо различных предметов первой необходимости, а именно ракетницы с комплектом сигнальных ракет и аптечки, лежал интереснейший во всех отношениях труп. В принципе, как говорится, о трупах или ничего, или хорошо, однако, в данном исключительном случае всё меняло на корню одно обстоятельство. Тело было полностью облачено в добротный серого цвета прорезиненый комбинезон, под которым обнаружилась… полная форма Кригсмарине с многочисленными боевыми регалиями. Для тех, кто не в теме, охотно поясню: Кригсмарине (Kriegsmarine) — военно-морские силы Третьего рейха, то есть времён Второй мировой войны. На вид покойнику было лет сорок, и сохранился он превосходно. Вся одежда на нём была тоже в полном порядке. Он смирно сидел в своём спасательном плоту, который, видимо, автоматически надулся при всплытии на поверхность и теперь мирно покачивался на прибрежных волнах. Пограничники в своём мнении были единодушны, что если не его форма и прочий сопутствующий антураж, то покойнику навскидку дали бы с момента смерти три дня от силы. Причина смерти пока была не выяснена — над загадочным трупом ещё колдовали эксперты, но капитан Омулев сразу уверил меня в том, что ничего сверхъестественного в этом случае лично он не усматривает. По его словам, в здешних местах, где температура воздуха даже летом, которое длится от силы месяц-полтора, как правило, не поднимается выше 12 градусов по Цельсию, а зимой — страшно сказать — опускается до минус 55 по той же шкале, покойники прекрасно сохраняются. Единственное обстоятельство, которое насторожило начальника заставы, так это тот факт, что спасательный плот, на котором находился покойник, как уже было сказано, был надувной и на момент обнаружения упругих очертаний своих не потерял. Каким образом за пятьдесят с лишним лет конструкция плота удержала внутри именно то количество воздуха, сколько и было положено для данной конструкции, пока сказать никто не мог. Даже учитывая хвалёное немецкое качество, что-то тут было явно не так. Но с этим чисто техническим вопросом капитан весьма самонадеянно пообещал разобраться в самое короткое время.

Наконец, насытившись, окончательно согревшись и вежливо отказавшись от добавки, я почувствовала в себе достаточно сил, чтобы поближе ознакомиться с обстоятельствами дела. Однако сразу выяснилось, что всё не так просто. По словам начальника заставы, местный судмедэксперт по фамилии Мороз ещё вчера отправился на рыбалку, так как начались выходные. Ключи от городского морга он всегда и везде носил с собой, и поэтому до понедельника, который должен был наступить только завтра, попасть в печальное помещение и осмотреть покойника не было абсолютно никакой возможности.

— Понимаете, при всём уважении к вам, — смущённо говорил Омулев, — в данном вопросе я вам ничем помочь не могу. У нас здесь совсем иной, нежели у вас в столице, уклад жизни. Более патриархальный, что ли. Так что до завтра, — он развёл руками, — время есть, и мы можем посмотреть на месте, где мои ребята нашли плот. Кроме того, вчера утром мой наряд обнаружил ещё кое-что крайне любопытное недалеко от места первой находки. Уверяю, вам будет интересно. Впрочем, если вы устали, могу устроить вас в гостиницу, отдохнёте, а завтра с утра, со свежими силами займётесь делами. Только я уже не смогу вас сопровождать, сами понимаете, должен быть на вверенной мне заставе, — огорчённо добавил он.

Глядя в плутоватые глаза пограничника, я сразу поняла, что он очень хочет всеми правдами и неправдами затащить меня на свою заставу. Его мысли нормального здорового мужика, явно долгое время обходившегося без женской ласки, предельно ясно читались на его смущённом лице. Я окинула внимательным взглядом этого рослого, молодого и в меру симпатичного капитана и тут же представила себя коротающей вечер и ночь в холодной городской гостинице, где наверняка нет даже горячей воды, с тоской подумав, что придётся засыпать под завывание ветра за окном, по которому барабанит дождь со снегом… В общем, зная наперёд, чем это всё закончится, я решилась. В конце концов, по долгу службы я была просто обязана ознакомиться с местом обнаружения плота и допросить наткнувшийся на него наряд. Успокоив, таким образом, свою совесть, я протянула капитану руку:

— На заставу, так на заставу.

Но оказалось, что до пограничной заставы нужно было ещё добираться. «Полчаса на вертолёте, и мы на месте», — так, по крайней мере, выразился капитан. После сытного обеда меня со страшной силой вдруг стало клонить в сон, и я, отчаянно зевая, вышла из «Пельменной» и тяжело загрузилась в «Уазик», который и домчал нас за пять минут до пятнистого пограничного МИ-6, в ожидании пассажиров терпеливо перемалывающего воздух огромными лопастями. «Вертушка» данной конструкции со своими металлическими клёпаными полами, жёсткими скамейками по бортам и абсолютным отсутствием звукоизоляции была хорошо мне знакома ещё по финской границе, где я отбарабанила без малого два года старшим инструктором службы собак. Так что, уже забираясь внутрь салона по шаткой металлической лесенке, я обречённо подумала о том, что «покемарить» в воздухе после сытного обеда вряд ли удастся.

Пограничная застава располагалась на большом острове, название которого, из вполне понятных соображений, я здесь приводить не буду. Длинное жилое здание из белого кирпича для рядового и сержантского состава притулилось одной стороной к огромному плато, крутым обрывом срывающемуся в море, а перед ним простиралась довольно широкая полоса песчаного пляжа, местами заваленного тёмными валунами, среди которых хорошо были видны торчащие из песка деревянные столбы сигнализационной системы «Гордина». Это, имея богатый опыт пограничной службы, я определила сразу. Рядом, на сравнительно небольшой, но тщательно очищенной от камней площадке располагались: пара деревянных коттеджей комсостава, питомник служебных собак, да пограничная вышка с маячившим на самой верхотуре часовым. В общем, всё точно как в песне: «вот и вся она как есть пограничная застава». А дальше, насколько хватало глаз, простиралось серое, а точнее, прямо-таки тяжёлого свинцового цвета, слегка подёрнутое рябью холодное море Лаптевых.

Пока подбежавшие пограничники выгружали из вертолёта большие, выкрашенные в зелёный цвет деревянные ящики, я тоскливо оглядывала пейзаж, кутаясь в овчинный полушубок. Минут через десять разгрузка закончилась, и мы, уворачиваясь от мощных зарядов мокрого снега, наконец, добрались до здания заставы. При входе с правой стороны, как и положено, располагалась «дежурка». Едва мы вошли, из-за стола вскочил дежурный и коротко доложил начальнику:

— Товарищ капитан, в ваше отсутствие на участке заставы без происшествий.

Омулев кивнул дежурному и, отперев расположенную слева дверь кабинета с табличкой «канцелярия», галантно пропустил меня вперёд. Я вошла и, сразу почувствовав тепло, с облегчением скинула с плеч тяжеленный тулуп, затем оглядевшись, присела на один из стульев, стоявших в ряд вдоль стены.

— Может, коньячку? — предложил капитан, сняв камуфлированный бушлат, и аккуратно повесив его вместе с моим тулупом на вешалку.

— А, знаете, — ворчливо отозвалась я, внезапно почувствовав кураж, — не откажусь.

— Ну и замечательно, — Омулев достал связку ключей, и, отперев выкрашенный тёмно-зелёной краской сейф, извлёк оттуда початую бутылку армянского «Арарата» с пятью звёздочками на этикетке, пару гранёных стограммовых стопок явно ещё советского производства, блюдечко с нарезанным лимоном, и выставил всё это прямо на свой письменный стол.

Меня дважды приглашать не нужно, поэтому я молча взяла бутылку и, пока капитан убирал в сейф свой служебный пистолет, быстро разлила коньяк.

— Ну, Наталья Александровна, как говорится, с прилётом, — капитан поднял стопку и, хитро посмотрев на меня, представился:

— Дмитрий, но для вас можно просто Дима.

— Будем знакомы, Дима. — я подняла рюмку, — надеюсь, сработаемся, — опрокинув в себя коньяк, я с наслаждением положила в рот кусочек сочного лимона, сразу почувствовав, как приятное тепло разливается по всему телу и слегка начинает кружиться голова.

— А вы очень красивая женщина, Наталья Александровна, — Омулев посмотрел мне в глаза и, уловив мою улыбку, расценил её, видимо, по-своему, — поймите правильно, в наших широтах мы совсем одичали, поэтому прошу относиться снисходительно к моим неуклюжим комплиментам, хорошо?

— Да всё в порядке, Дима, только давай сразу перейдём на ты, так мне общаться более комфортно, к тому же женщины не любят, когда, пусть косвенно, но намекают на их возраст.

— Помилуйте, — капитан запнулся, — и в мыслях не держал тебя обидеть. Прости, дурака, говорю же, недостаток общения с женщинами накладывает свой отпечаток.

— А как же твоя жена? — задала я явно провокационный вопрос. — Или жена — это уже не женщина?

— Увы, Наташа, мы тут живём в таких условиях, что жёны надолго здесь не задерживаются. Прошли нынче времена декабристок. Моя, например, выдержала всего полгода, хотя это на нашей заставе пока абсолютный рекорд. Так что, все мы здесь неженатые и свободные. Выбирай любого. Ну вот, опять пошутил неудачно, — огорчённо произнёс Омулев и разлил ещё по одной.

— Дима, а всё-таки, что вы можете ещё рассказать об обнаруженном плоте? — попыталась я перевести разговор в деловое русло, так как по глазам захмелевшего капитана, уже с откровенным интересом разглядывающего мои коленки, поняла, что он вполне готов перейти к более решительным действиям.

— А тут и рассказывать-то особенно нечего, смотри сама, — с этими словами он открыл ящик стола и вывалил передо мной целую пригоршню немецких орденов.

Я осторожно разложила их на зелёном сукне письменного стола. Тусклый блеск регалий из прошлого завораживал взгляд. Железный Крест первого класса на игольчатой заколке с характерным серебрением «Берлинский снег», с серебряной свастикой посередине, отливал чёрным лаком. Следующая награда — испанский крест с мечами в золоте — был поистине произведением искусства: золотой мальтийский крест с двумя скрещёнными мечами, рукояти которых напоминали по форме еловые шишки. На каждом мече парящий орёл, держащий в когтях свастику. Лента Железного Креста второго класса, видимо, вынутая из петлицы кителя, безусловно, оригинальная, в идеальном состоянии, ничуть не выгоревшая, несколько медалей за выслугу. Я отодвинула награды в сторону и вопросительно посмотрела на Омулева.

— Это я приказал снять все цацки с немца перед отправкой в город. Сама понимаешь, городок там хоть и маленький и все друг друга знают, но от греха подальше, решил оставить эти регалии у себя в сейфе до твоего прибытия. Согласись, так надёжней.

— Безусловно. Молодец! А сфотографировать в изначальном виде труп догадались?

— Обижаешь. Конечно, всё зафиксировали, — капитан опять потянулся к сейфу, достал фотоаппарат «Casio» и протянул мне. — На, любуйся. Прямо красавец. Почти сотню снимков отщёлкали.

Я осторожно взяла в руки аппарат и покачала головой:

— Откуда такая роскошь? Цифровой? Последняя модель?

— Да, — не без гордости заявил Омулев, — моряки подарили. Японский, последнего поколения.

— А как включается? — я нерешительно вертела аппарат в руках.

— Давай покажу, — Омулев взял камеру у меня из рук и нажав кнопку, протянул мне.

Я опустила глаза и несколько минут тупо смотрела на тёмный дисплей, на котором словно насмехаясь надо мной, мерцала белая надпись: «снимков нет». Потом молча протянула капитану. Тот тоже помолчал секунду, потом потянулся к селектору и, нажав красную кнопку, рявкнул так, что у меня заложило уши:

— Ефрейтора Лопехо ко мне! Бегом!

— Это что? — гневно спросил Омулев раскрасневшегося и запыхавшегося, видимо, от бега, ефрейтора, едва тот переступил порог кабинета.

— Фотоаппарат! — громко и чётко доложил Лопехо.

— Я сам знаю, что это такое. Я спрашиваю, снимки где? — опять рявкнул капитан.

— Не могу знать, товарищ капитан. Я всё отснял, как вы приказали, и передал фотоаппарат вам. Лично в руки.

— Свободен! — уже спокойней приказал начальник и, едва за Лопехо закрылась дверь, растерянно посмотрел на меня. — Чертовщина какая-то, действительно только позавчера вечером я показывал снимки Бадаляну. Ну, это начальник смежной заставы. Всё было в порядке.

— Может, случайно, кто-то из вас нажал не ту кнопку? Только честно — выпивали с Бадаляном? — я в упор посмотрела на Омулева.

— Честно? Ну, собирались. Но успели махнуть только по одной, вот из этой самой бутылки, — капитан показал рукой на почти полную бутылку «Арарата», стоящую на столе. — Но в это время сработал третий участок, и мы выехали по сработке.

— А дальше? — продолжала давить я.

— А что дальше? Выехали. Сработка была техническая. Проверили КСП и назад. Третий участок совсем близко к заставе, за полчаса управились.

— А фотоаппарат перед тем, как выйти из кабинета, ты догадался убрать в сейф? — резко спросила я, зная наперёд ответ.

— Нет, аппарат остался на столе. Но кабинет я запер. А по возвращении сразу убрал фотоаппарат в сейф.

— У кого ещё есть ключи от канцелярии?

— Как у кого? У обоих моих заместителей и у старшины заставы. Но вчера в моё отсутствие их на месте не было. Заместитель по боевой подготовке сейчас на учёбе в округе, замполит в Тикси, к нему сестра приехала, а старшина тоже выезжал с нами по сработке. Я с тревожной группой, а он с заслонами. Остальное время я был на заставе. Исключая сегодняшний день, я имею в виду те несколько часов пока вас… — Омулев запнулся и тут же поправил себя, — тебя встречал.

— А сегодня ночью? Ты же ночуешь у себя?

— Я был ответственным по заставе и всю ночь находился здесь, в канцелярии. И что теперь делать? — растерянно пробормотал капитан.

— Не знаю. Будем надеяться, что, хоть в морге всё сделают как надо. Кстати, вы сами отвозили обнаруженный труп в город?

— Нет, прилетел судмедэксперт, всё осмотрел и забрал труп в морг.

— Это тот, который сейчас на рыбалке прохлаждается?

— Так, у гражданских выходные же. Тем более все ждали вашего прибытия.

— Чёрт знает что! Действительно, патриархальный у вас городок. Все такие неторопливые и простые. Ну хорошо, а судмедэксперт этот позавчера тоже заходил в твой кабинет?

— Естественно. Бумаги какие-то свои заполнял.

— А потом?

— Дал мне подписать протокол осмотра, собрал свой чемоданчик и улетел.

— Так, сразу и улетел? Что, даже не махнул с вами по сто грамм? По такой-то погоде? — подозрительно покосилась я на бутылку.

— Ну почему сразу? Что мы не люди? Конечно, посидели чуток, но кроме меня, эксперта и Бадаляна никого в кабинете не было! Честно.

— Омулев, похоже, ты не до конца понимаешь, что произошло. Почему сразу не сказал, что выпивали втроём?

— Да не выпивали мы! Говорю же, только собирались, а тут сработал третий участок и мы с Бадаляном выехали…

— Это я уже слышала. Почему не сказал, что сидели вместе с экспертом? — рявкнула я.

— Пропуска на заставу у него не было. Сама понимаешь, пятница, вечер. Ну, не успел человек получить пропуск. Так что с того? Его же здесь все сто лет знают, как облупленного. К тому же все необходимые допуски у него есть.

— Ладно, с этим позже разберёмся. А что ещё из вещей при нём было? — спросила я строго.

— Портфель рядом с ним лежал. Сейчас, — Омулев бросился ко второму сейфу и загремел ключами. От волнения он никак не мог попасть в замочную скважину и справился с замком только с третьей попытки. — Фу, слава богу, на месте, — Омулев повернулся ко мне, счастливо улыбаясь. В руках он держал потёртый кожаный портфель рыжего цвета.

Я молча, но уже предчувствуя самое плохое, взяла из потных от волнения рук Омулева находку. Щёлкнула вытертыми до блеска бронзовыми замками и заглянула внутрь. Портфель был пуст. Я подняла глаза на капитана — он, всё поняв по моему взгляду, побледнел как полотно.

— Что было в портфеле? — едва сдерживаясь, спросила я.

— Алюминиевый тубус, а в нём рисунки какие-то цветные, карты, но все надписи на каком-то непонятном языке. Похоже, на арабском. Буквы такие интересные, полукруглые, написанные как будто вязью. Но некоторые на немецком, и в углу каждого листа стоял штамп — орёл со свастикой. У нас Лопехо немецкий хорошо знает, — совсем упавшим голосом промямлил Омулев.

Я долго сидела молча, глядя на окно. Ветер остервенело продолжал бросать снежные заряды в стекло, они тут же таяли и мутными водяными струйками стекали вниз. Потом налила себе полную стопку коньяка и залпом выпила. В голове внезапно прояснилось, и я, хлопнув ладонью по столу, посмотрела на совсем сникшего капитана.

— Значит, говоришь, Лопехо хорошо знает немецкий? Срочно давай его сюда!

Начальник снова наклонился к селектору. Через минуту на пороге возник ефрейтор Лопехо. В руках он держал пачку фотографий.

— Вот, товарищ капитан, я подумал, это может пригодиться. Я снял для себя некоторые, особенно интересные, на мой взгляд, рисунки. — виновато потупил взгляд боец.

Я вскинулась и, подскочив к ефрейтору, буквально выхватила из его рук ещё сырые фотоснимки. Быстро просмотрела их и с облегчением откинулась на спинку стула. Фотографии были, естественно, чёрно-белые. Качество, конечно тоже не ахти, но наши эксперты, я была уверена, разберутся. Хотя — стоп. Я быстро опять перелистала снимки и положила на стол один. На мгновение мне показалось… Я внимательно всмотрелась в нечёткое изображение какой-то старинной карты. Определённо, где-то я уже видела это… Нет, точно видела! Я даже тряхнула головой, пытаясь вспомнить где. Но как назло, мысль эта, занозой засевшая где-то глубоко в подсознании, никак не хотела оформляться во что-либо конкретное.

— Спасибо, вы свободны, — отпустила, наконец, я пограничника. — Фотографии я вам вернуть, к сожалению, не могу. Они останутся у меня. Почему, надеюсь, понятно? О том, что вы фотографировали содержимое портфеля, никому ни слова. Думаю, причины объяснять вам не нужно?

— Никак нет, — ответил ефрейтор и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Глядя на совсем сникшего начальника заставы, я налила себе и ему. Протянула стопку:

— Эти фотографии нужно немедленно отправить в Москву, в Главное управление ФСБ, генералу Тарасову. Сможешь устроить?

— Сержанта Фролова ко мне, — вместо ответа приказал по селектору Омулев.

— Не дрейфь, Дима, я своих не сдаю. Сама отпахала два года на финской, старшим инструктором службы собак. Так что 28 мая для меня такой же святой праздник, как и для тебя. Успокойся. Разберёмся. Часть рисунков и схем из портфеля есть на фотографиях ефрейтора, а это уже не так уж и мало. Дай команду с утречка подготовить «вертушку», полетим завтра вместе с тобой в город, посмотрим на нашего покойничка в натуре, так сказать. Лады? Ну, вздрогнули?

— Спасибо, Наташа, — окончательно севшим голосом пробормотал капитан.

— Ты только посмотри, как тебя перекосило. Успокойся, всё в порядке, — поспешно сказала я бодрым голосом, опасаясь, как бы его ни хватил удар. — Вот что, бери, Дима, бутылку и пошли к тебе. Что смотришь? Стресс снимать будем, самым древним и надёжным средством. Или ты против? Накинув на плечи тяжеленный тулуп и взяв окончательно растерявшегося капитана за вялую руку, я буквально вытащила начальника заставы на свежий воздух. После жарко натопленного помещения влажный морской воздух приятно освежал. Около офицерского коттеджа я остановилась:

— Давай покурим, Омулев, на природе, а то на вашей заставе я прямо взмокла вся, вода-то, хоть горячая у тебя есть? — и, уловив еле заметный кивок, с наслаждением затянулась терпким дымом любимых сигарет.

Внутри коттеджа оказалось очень уютно, и в маленькой гостиной даже присутствовал небольшой камин. Заставив капитана разводить огонь в очаге, я отправилась в душ. С удовольствием поплескавшись с полчаса, я тщательно вытерлась и бросила взгляд на сарафан. Из гостиной лилась приятная мелодия. Подумав секунду, я махнула рукой и как была, нагишом, вышла из душа, мягко и неслышно ступая по ворсу ковра, подошла к капитану сзади и, положив руки ему на плечи, прижалась всем телом.

Он резко повернулся ко мне, в глазах его читалось такое смятение, что я невольно улыбнулась. Какие же всё-таки мужики — дети. И это боевой офицер!

— Вас что-то смущает, товарищ капитан? Если нет, то разрешите пригласить вас на танец?

Он в одно мгновение подхватил меня и понёс в стремительном вальсе. Никогда не думала, что в пограничных училищах так хорошо преподают ритмику. Мы кружились, и я, закинув голову, полностью отдалась собственным ощущениям. Внезапно партнёр замедлил ритм, а потом и вовсе остановился как вкопанный. Я подняла глаза и, посмотрев на партнёра, всё поняла. Мужики всегда останутся мужиками. Но, как говорится, со всеми бывает. Стараясь не смотреть на сконфуженный взгляд капитана, я медленно опустилась перед ним на колени и, преодолев последнее препятствие в виде офицерского ремня, ощутила во рту сладкий вкус мужского наслаждения.

Снять с него форму оказалось делом одной минуты, и вскоре высокий ворс ковра и приятно потрескивающий камин унесли нас далеко с этого проклятого острова.

Пробуждение оказалось далеко не таким приятным. Сначала долго откуда-то из прихожей раздавался дребезжащий зуммер телефонного звонка. Потом этот режущий слух звук, наконец, умолк, зато начали раздаваться громоподобные удары в дверь. Я с трудом разлепила глаза и, накинув прямо на голое тело китель капитана, побрела к двери. На пороге дома стоял сержант. Увидев перед собой длинноногое чудо, да ещё женского пола, в коротком капитанском кителе, воин-пограничник сначала оторопел, а потом робко спросил:

— Капитан Омулев на месте?

— На месте, никто не съел вашего начальника. Что случилось?

Однако сержант молчал, переминаясь с ноги на ногу.

— Майор Ростова, — представилась я, — докладывайте…

Глядя на груду обгоревших брёвен, бесформенной кучей наваленных друг на друга, и ощущая приторный запах сгоревшей резины, я чувствовала, как тошнота упрямо подступает к горлу. Самое обидное то, что всё это можно было предвидеть, но ожидать такой прыти… Здание городского морга сгорело полностью, рассчитывать на то, что после такого пожара уцелеет, хоть что-нибудь, было детской наивностью. Я оглянулась по сторонам. Пограничный вертолёт, доставивший нас на место, стоял, грустно повесив лопасти, пожарная команда не спеша, с удручённым видом сматывала шланги. А мы с Омулевым стояли над ещё дымящимся пепелищем и думали только об одном: как прикрыть перед Москвой свои собственные задницы.

Наконец, стряхнув с себя оцепенение, я внимательно огляделась вокруг и решительно направилась к старенькому пожарному ЗИЛу, возле которого, перекидываясь явно плоскими шутками, беззаботно курили прапорщик со старлеем.

— Майор Ростова, ФСБ, — раскрыла я перед сразу умолкнувшей парочкой своё грозное удостоверение. — Какие версии возникновения пожара?

— Вероятнее всего, поджог, — первым пришёл в себя прапорщик, — хотя, возможно, и замыкание проводки. Здание-то старое, полностью деревянное, ремонтировалось в последний раз, наверное, ещё при Советах, году этак в восьмидесятом. Но, точнее, скажет экспертиза.

— Понятно, — я отвернулась от пожарных, так как буквально в метре от меня с противным визгом тормозов остановился грязный «Уазик». Замызганная водительская дверка распахнулась и наружу вылез необъятных размеров дед с грубым, будто высеченным из камня серым лицом. Скользнул по мне недобрым взглядом нахмуренных неприветливых глаз и направился к застывшему столбом Омулеву. Я развернулась и пошла следом.

— Привет, Иваныч! — поздоровался с неприятным типом капитан. — Вот, знакомьтесь, майор Ростова к нам из Москвы по вашу душу.

— Моя фамилия Мороз, судмедэксперт, — коротко и сухо представился тот.

— Интересная фамилия, — улыбнулась я и тут же заметила, как едва уловимая тень пробежала по лицу эксперта.

— Что же вы нашли в ней такого интересного? Фамилия как фамилия. К тому же довольно распространённая, — дедуля уже явно нервничал и торопливо засунул едва подрагивающие руки в карманы полушубка.

— Ну как же, Омулев — есть, Мороз — тоже есть. Только Лаптева не хватает. Или он сейчас подойдёт? — опять пошутила я и улыбнулась. Омулев, видимо, оценив мою шутку — тоже. А вот мой новый знакомый только усмехнулся через силу, поспешно отведя глаза в сторону.

— Может, вы как-нибудь прокомментируете случившееся? — поинтересовалась я, а сама подумала: «Неужели он так нервничает из-за сгоревшего здания морга? Или по какой-то причине боится ФСБ? Странно, все работающие в Тикси специалисты периодически и в обязательном порядке проходят всевозможные проверки. В том числе и наши — фээсбэшные. Город-то закрытый».

— Пока, милая девушка, я не в курсе всех подробностей. Сам только вернулся, — было видно, что судмедэксперт уже взял себя в руки и заметно успокоился.

— И всё же, где нам можно спокойно переговорить? У меня к вам есть несколько вопросов.

— Ну, поскольку мой кабинет, как вы сами успели убедиться, сгорел дотла, — с долей горькой иронии произнёс он, — давайте попросимся на постой к главврачу больницы. Я думаю, он не откажет нам в любезности и выделит угол для моего допроса.

— Ну зачем вы сразу так, — я сделала паузу и внимательно посмотрела на собеседника. С каждой минутой он мне нравился всё меньше и меньше.

— Извините, я не представился. Василий Иванович, к вашим услугам. Запомнить легко, я полный тёзка Чапаева.

— Так вот, Василий Иванович, я вовсе не собираюсь вас допрашивать. Во всяком случае, пока. А хочу просто прояснить некоторые вопросы, связанные отнюдь не с пожаром во вверенном вам учреждении, с этим, я уверена, с успехом разберутся оперативные службы. Меня же интересует труп, поступивший к вам в пятницу с пограничной заставы.

— И на том спасибо, — в голосе Мороза явно послышалось облегчение. — A что конкретно вас интересует? Дело в том, что вскрытие мы сделать не успели…

— Я так и поняла, очередь к вам на приём, наверное, большая, покойники за год вперёд записываются, — я почувствовала, как во мне начинает закипать злость. — Hу, а без вскрытия, навскидку, что можете сказать? Поймите, дело очень серьёзное. И если моё расследование зайдёт в тупик, Москве всё равно нужен будет, как бы это поделикатнее выразиться, «козёл отпущения», что ли. Hу, вы меня понимаете? А лучше вашей кандидатуры им не найти. Я говорю с вами так откровенно только потому, что вы лично, как человек, мне глубоко симпатичны. — Правильно, товарищ капитан? — Омулев, выслушавший мой монолог, открыв рот, в знак согласия быстро закивал головой. А судмедэксперт прямо на глазах побледнел как полотно, похоже, до него, наконец, стало доходить, что вляпался он не на шутку.

— Ну вот, а теперь мы все вместе отправимся в кабинет к вашему главврачу, — я мягко взяла эксперта под руку, — где выпьем крепкого горячего чайку, и вы поделитесь вашими впечатлениями о странном покойнике.

— Ну что ж, извольте, — Мороз сделал приглашающий жест рукой в сторону видневшегося вдалеке здания городской больницы.

— Видите ли, милая девушка, — начал рассказ судмедэксперт, едва мы «удобно» расположились в кабинете главврача на скрипучих стульях с намалёванными на них белой краской корявыми инвентарными номерами, — как я уже говорил, вскрытие не проводилось. Но моей вины в этом нет. Всё было согласовано с Медуправлением пограничных войск. Я так понимаю, ждали вашего прибытия. А я что? Мне дали указание, я его выполнил. И если бы не этот пожар, то сегодня после обеда результаты вскрытия и гистологического исследования трупа были бы у вас на руках, но, как видите, вмешалось само провидение.

— Хорошо, о провидении и тому подобных явлениях мы обязательно поговорим позже, — осадила я его, — сейчас меня больше интересует ваше мнение как специалиста: что могло послужить причиной смерти? Вы же, насколько я понимаю, труп видели?

— Да, я осмотрел его, но поверхностно, не вдаваясь в детали. Я же не знал, что в силу непреодолимых обстоятельств вскрытие будет невозможным. А навскидку… — судмедэксперт задумался, видимо, тщательно подбирая слова, — не берусь судить о времени смерти, потому как выглядел труп довольно свежо. А учитывая нацистскую форму, в которую он был одет, сам нахожусь в некоторой растерянности. Но тем не менее кое-что скажу вам вполне определённо. Даже с некоторой степенью ручательства за свои слова. Дело в том, что у этого покойника были все признаки так называемой кессонной болезни, или как говорят подводники, «кессонки». Синюшность и одутловатость лица, ну и прочие мелочи, вам как не специалисту неинтересные. Скажу одно — этот человек подвергся серьёзным перегрузкам, я имею в виду запредельное давление. Понимаете?

— Не совсем, — честно призналась я.

— Милая девушка, я долгое время служил врачом на дизельной подводной лодке и смею вас заверить: данные симптомы вижу сразу без всякого вскрытия. Судя по его внешнему виду, возможны только два варианта. Если коротко, буквально в нескольких словах, то версия первая: этот человек очень быстро, в нарушение всех правил, всплыл на поверхность моря с большой глубины. Видите ли, при слишком быстром подъёме человека с глубины газ, которым насыщены кровь и мягкие ткани тела, начинают из них выделяться. Пузырьки газа попадают в кровь, вызывая закупорку сосудов. А, вообще, каждый подводник знает, что кессонная болезнь не возникает при резком поднятии с глубины до 9 метров. Пребывание же на глубине, например, 30 метров в течение часа требует при подъёме одной двухминутной остановки на глубине 6 метров и 24-минутной — на глубине 3 метров. Такие паузы в подъёме позволяют растворённому газу проникать через ткань к кровеносным сосудам, по которым он вместе с кровью поступает в лёгкие, а оттуда в окружающую среду, так и не образовав пузырьков. Так что, если бы у нас была возможность сделать вскрытие, то уверяю, в его крови мы нашли бы просто запредельное количество азота. И версия вторая, более прозаическая: этот человек мог умереть от банального ларингоспазма, т. е. проще говоря от удушья. Температура воды в этих широтах очень низкая, и на фоне переохлаждения произошёл спазм дыхательных путей, и как следствие этого наступила смерть. Покойник определённо служил на подводной лодке, я, правда, не очень разбираюсь в нацистских знаках различия, однако, с уверенностью повторюсь: этот человек всплыл с большой глубины, по каким причинам он не проводил декомпрессионные мероприятия, мне, естественно, неизвестно. Скорее всего, в силу отсутствия у него какой-либо дыхательной аппаратуры. Я не очень силен в немецких средствах защиты, но думаю все подводные лодки времён второй мировой должны были быть оснащены индивидуальными спасательными аппаратами. Тем более что именно немцы первыми разработали подобные устройства, если я ничего не путаю, — они назывались «драгерами», хотя я могу и ошибаться. У нас на дизельной подводной лодке такие устройства были и назывались — ИПА. Что обозначает — изолирующий подводный аппарат.

— Совершенно верно, на плоту никаких дыхательных аппаратов обнаружено не было, — подтвердил Омулев.

— Это как раз ни о чём ещё не говорит. Своё спасательное оборудование он мог утопить сразу после всплытия на поверхность. Дело в том, что если при подъёме на поверхность он всё-таки пользовался дыхательным аппаратом, то нужно учитывать, что он дышал воздухом, сжатым до давления, равного давлению воды на данной определённой глубине. Однако оборотная сторона, как всегда, присутствует и в этом случае. В сжатом воздухе значительно увеличивается концентрация газов, его составляющих. При этом, например, азот превращается в опасный наркотик, вызывающий так называемое глубинное опьянение, очень похожее на наркотическое. Так что, если вам необходимо установить точную причину смерти, то ищите на дне дыхательный аппарат. Тем более, если вы посмотрите карту глубин моря Лаптевых, то убедитесь, что в прибрежных районах глубина, как правило, не превышает и пятидесяти метров. Так вот, для опытного ныряльщика поиски будут не очень затруднительны. Хотя, если честно, вы что же всерьёз допускаете, что спустя столько лет после войны где-то в море Лаптевых продолжает блуждать фашистская подводная лодка? По-моему, это просто абсурд! Согласен, внешний вид трупа кого угодно сбил бы с толку… Но я без результатов вскрытия и гистологических исследований о времени смерти судить не берусь. Боюсь повториться, но, вполне возможно, что свеженьким он выглядел только на первый взгляд. А на самом деле… Мясо в морозильнике тоже выглядит неплохо, а между тем заморожено оно могло быть неизвестно сколько лет назад.

— Согласна, — задумалась я и сразу вспомнила, как старшина нашей заставы, ругаясь, на чём свет стоит, притащил мне на питомник на корм собакам огромную свиную тушу, на которой ясно читался чернильный штамп — 1965 г.

— Тогда как объяснить появление такого красивого покойника в пограничной зоне? — в лоб поинтересовалась я.

— Чья-то неуместная шутка, розыгрыш, не более того, — развёл руками врач.

— А вот мы и поищем шутника. Вы же сами понимаете, что мы не можем оставить без внимания это, прямо скажем, чрезвычайное происшествие, — я повернулась к начальнику заставы. — Hа каком расстоянии от берега был обнаружен плот?

— Наталья Александровна, я вам уже докладывал, плот прибило к берегу.

— Василий Иванович, вас не затруднит подробнейшим образом изложить на бумаге всё, что вы нам сейчас так доходчиво и профессионально растолковали?

— Хорошо, как скажете, чем могу, — охотно согласился Мороз и даже, как мне показалось, вздохнул с облегчением, — но боюсь, что в итоге вы придёте к выводу, что искомый вами шутник — не что иное, как вечная мерзлота и многолетние паковые льды.

— Возможно, вы и правы. В любом случае большое спасибо, вы очень нам помогли.

Попрощавшись с судмедэкспертом, мы быстро вышли из больницы и почти бегом устремились к вертолёту. Не понимая, куда я так вдруг заторопилась, Омулев еле поспевал следом.

Пока мы летели на заставу, я не проронила ни слова. Мне необходимо было сосредоточиться и хорошенько обдумать всю сложившуюся ситуацию. Зато едва мы оказались в канцелярии, в моей голове уже созрел целый список вопросов, ответы на которые мог дать мне только Омулев.

— Ну, Дима, наливай, — сказала я, едва мы вошли в канцелярию, и пока капитан возился с бутылкой, я задала первый вопрос:

— А скажи мне, друг мой ситный, на вашей заставе есть прожекторная станция, а попросту говоря — ПРС? Или такой вид наряда в боевом расчёте вашей заставы отсутствует?

Капитан удивлённо посмотрел на меня и, отставив в сторону бутылку, утвердительно кивнул головой:

— Естественно, мы каждую ночь выставляем этот вид наряда и ведём наблюдение за акваторией моря.

— И радиолокационная станция у вас, я так понимаю, тоже есть? — задала я очередной вопрос, сразу вспомнив увиденную мной огромную тарелку локатора, возвышавшуюся над заставой, на соседней сопке, и направленную в сторону моря.

— Наташа, я не понимаю, к чему эти вопросы. Ты ведь не хуже меня знаешь, что РЛС тоже есть, и наряды несут там службу круглосуточно.

— Тогда как могло получиться, что ни ПРС, ни РЛС не зафиксировали надводную цель, приближающуюся к вашей заставе со стороны открытого моря? Я так понимаю, что плот этот плыл спокойно и совершенно открыто. И уж тем более, он меньше всего заботился о скрытности передвижения. Кстати, примерно на каком удалении от берега находятся паковые льды?

— Километрах в ста пятидесяти, — растерянно сказал начальник заставы.

— Ну и? — негромко спросила я.

— Ты хочешь сказать, что плот с покойником преодолел значительное расстояние, возможно, даже в сто пятьдесят километров, так и оставшийся незамеченным для пограничных нарядов и береговой охраны, пока не причалил к нашему берегу в нескольких километрах от заставы? Но это же полный бред! — пожал плечами капитан.

— А ты думаешь, что немецкая подводная лодка подошла вплотную к нашему берегу? Как бы то ни было, я хочу услышать вразумительное объяснение данного феномена, — потихоньку начала я выходить из себя.

— Постой! Ты что, это сейчас вполне серьёзно сказала насчёт фашистской подводной лодки? Вы что там, все сбрендили в своей Москве? Это же невозможно.

— Полегче на поворотах, капитан! — повысила я голос. — Если это невозможно, объясни мне, дуре, откуда покойник, — стояла я на своём.

— Да откуда угодно! Вмёрз в лёд ещё в своём сорок третьем, а потом так и путешествовал в паковых льдах всё это время. А сейчас кусок льда откололся и растаял, оказавшись близко к берегу. Вот и вся разгадка!

— Ну, Дима, мы так с тобой никогда не договоримся. По-моему, мы начали по второму кругу. Ты говоришь, вмёрз в лёд? Хорошо, пусть так. Но ты же сам только что сказал, что расстояние от берега до полосы, где начинаются паковые льды…

— Километров сто, сто пятьдесят ближе к полюсу, — неохотно повторил Омулев.

— Тогда опять тот же вопрос: где были все твои службы наблюдения и наряды? Почему ни твои орлы, ни катера береговой охраны ФСБ не засекли цель? И, заметь, довольно крупную?

— Даже если допустить невероятное, что мои наряды пропустили такую большую цель, то служба береговой охраны ФСБ не могла её не засечь. Пограничные катера постоянно патрулируют акваторию на расстоянии тридцати-пятидесяти километров от берега, практически, в открытом море. Их суда оснащены самыми современными средствами слежения и обнаружения.

— Пусть так, но факт остаётся фактом. Предположим, ты прав и плот освободился из ледяного плена и попал на чистую воду в ста пятидесяти километрах от берега. В этом случае, поскольку он был неуправляем, то блуждал по морю в полной зависимости от направления ветра, течений и тому подобных природных факторов. Если исходить из этой предпосылки, то он мог так плавать и год, и два, и, вообще, целую вечность, причём всё это происходило прямо под носом у ваших доблестных пограннарядов. И это ещё нам очень повезло, что какой-нибудь даже незначительный шторм не утопил его. Ведь так?

— Ну, не знаю, — начальник заставы растерянно почесал макушку.

— А я знаю! Знаю пока только одно: плот благополучно причалил к вашему берегу, и ни одна из служб наблюдения его не зафиксировала. И я хочу знать — почему? А, знаешь, пригласи-ка ко мне сержанта Посевкина. И Книгу службы — мне на стол…

— Сержант Посевкин, — я открыла толстую книгу службы в алом коленкоровом переплёте с золотым тиснением, — здесь указано, что последние два месяца, а интересуют нас именно они, поскольку в этот период начал сходить снежный покров, вы ходили дозором 68 раз, и это, не считая выездов по сработкам сигнализационной системы. Следовательно, сержант, я предлагаю вам обратиться к элементарной логике. Плот с покойником никак не мог появиться на участке вашей заставы раньше, чем началось таяние снега. Соответственно, лёд у побережья вскрылся, Лена тоже «пошла», а это значит, что найденный вами только позавчера плот торчит в этих чёртовых завалах плавника уже как минимум месяц?

— Никак нет, товарищ…

— Обращайтесь ко мне — товарищ майор.

— Товарищ майор, если бы он, в смысле плот, появился там раньше, то Хасан…

— Не стройте из себя цацу! — рявкнув, прервала я его. — Cама служила инструктором службы собак и потому прекрасно представляю, как всё это выглядит, так сказать, на местах.

— Товарищ майор, — голос сержанта дрогнул, и он бросил тоскливый взгляд на настенный календарь, — ещё 17-го не было там никакого плота. Точно.

— Почему вы так уверены? — спросила я с вызовом.

— В тот день мы с напарником, ефрейтором Лопехо, останавливались на перекур именно на том самом месте. Я хорошо запомнил, потому что в этот день мы задержались там дольше обычного.

— Почему? — спросила я.

— Мы поспорили. Видите ли, мне давно не писала невеста, и вот Лопехо высказал предположение…

— Понятно, — прервала я его, — то есть вы были заняты спором, эмоции кипели. Ясно. А где всё это время, пока вы выясняли отношения, была собака?

— Я и хотел вам доложить. Хасан постоянно крутился рядом, все валуны облазил и вёл себя абсолютно спокойно, словом, как обычно. А уж он не пропустил бы такой объект.

— Вы уверены? (Глупый вопрос: сама на месте сержанта с пеной у рта утверждала бы то же самое).

— На сто процентов.

— Как же в таком случае могло получиться, что плот находился в акватории заставы самое малое трое суток? По крайней мере, как утверждают эксперты, давность трупа именно такая. — Гнула я свою линию.

— Давность трупа? — искренне удивился Посевкин. — A вы его видели?

— Конечно, — на всякий случай соврала я.

— В таком случае вас ничего в его облике не удивило? Да это же просто чья-то глупая шутка! — усмехнулся сержант.

— Посевкин, не наглей, здесь вопросы задаёт товарищ майор, — приструнил его начальник.

— Ну, товарищ капитан, не было там плота!

— Ладно, сержант, свободны. Пока, — отпустила я его, не удержавшись напоследок от милицейского штампа.

На селекторной установке, молчавшей до сей поры на столе начальника заставы вдруг раздался зуммер и Омулев проворно схватил трубку и, нажав кнопку, стал внимательно слушать, изредка кидая на меня многозначительные взгляды. Потом положил трубку и воззрился на меня.

— Ну? — не выдержала я. — Что там опять стряслось?

— Звонил Мороз. Говорит, если всё же предположить, что наш покойник всплыл с подводной лодки сравнительно недавно, то нужно искать аварийный буй. Он вспомнил, что при возникновении внештатных ситуаций на подводной лодке автоматически, либо вручную выбрасывается буй, связанный с лодкой буйрепом, вместе с ним выбрасывается спасательный плот, который автоматически надувается при всплытии на поверхность. Буй же оснащён сигнальными лампочками и КВ и УКВ радиопередатчиками, которые включаются автоматически при всплытии буя и передают сигнал бедствия каждые две минуты в течение тpёx секунд. Правда, аккумулятор, по крайней мере, на наших, советских лодках рассчитан только на 72 часа непрерывной работы.

— Ваши радиолокационные станции последнее время фиксировали какие-либо подобные сигналы? — сразу поинтересовалась я.

— Сигналов не было, это точно, — капитан на мгновение задумался, потом хлопнул рукой себя по лбу, — но буй был!

— В каком смысле был? — насторожилась я.

— Понимаешь, совсем я со всей этой кутерьмой запамятовал. Выловили мы недавно какой-то буй, дня за два до обнаружения плота с покойником. Я дал команду его в гараж бросить, так сказать, до выяснения.

— Что же ты молчал, обормот!

— Я же тебе говорил там, на аэродроме, когда встречал. Но ты, наверно, пропустила мимо ушей.

Пограничная застава, побережье моря Лаптевых, сентябрь 1999

«…Главное Управление, генералу Тарасову. Прошу операцию в Эстонии (район Ристна) свернуть. Срочно выяснить возможность немедленного направления в район порта Тикси быстроходного научного гидрографического судна, оснащённого барокамерой, современными гидролокаторами, дальномерами и эхолотами, подробными картами глубин акватории моря Лаптевых. Необходимо наличие на судне легководолазного снаряжения. Прошу также при оперативной необходимости согласовать с береговой охраной ФСБ выделение для проведения операции двух современных быстроходных морских катеров, полностью укомплектованных командами, подготовленными к глубоководным погружениям. Также сообщите, какими данными о нахождении немецких субмарин в этом районе в период ВОВ располагает Военно-морской архив. В первую очередь необходимы точные координаты мест, где когда-либо в период ВОВ фиксировалось обнаружение немецких подлодок и самолётов. Ростова».

Омулев прочитал мою телефонограмму в Москву и покачал головой:

— У тебя что, действительно есть такие полномочия?

— Капитан, ты даже не догадываешься, какие мне даны полномочия. Если нужно будет, я тут всё переверну, так что скажи дежурному, пусть срочно отправляет, — сказала я, усмехнувшись.

Решение попросить у генерала столь массированную поддержку, пришло мне в голову сразу, как только Омулев с помощью двух пограничников выволок из самого дальнего угла гаража большой алюминиевый предмет, представляющий собой усечённую в верхней части сферу, на которой отлично сохранился рисунок — круг с расходившимися в разные стороны ломаными линиями — рунами. Вне всяких сомнений, это было изображение чёрного солнца! Внимательно присмотревшись, я обнаружила и едва заметную на слегка позеленевшей поверхности буя маркировку — U-3547! Каким образом аварийный буй с разыскиваемой нами в Балтийском море подводной лодки оказался в буквальном смысле слова на другом конце земли, было совершенно непонятно. Но, очевидно, было другое: сам по себе, морем, этот буй никак не мог приплыть в море Лаптевых. А это значило, что мы на верном пути и искомая субмарина где-то рядом.

«…Главное Управление пограничных войск. Ст. оперуполномоченному майору Ростовой. Научно-исследовательское судно «Академик Виноградов», находящееся в настоящий момент в районе порта Диксон, выдвигается в ваше полное распоряжение. С береговой охраной ФСБ вопрос решён. Взаимодействовать в случае необходимости будете с капитан-лейтенантом Лисовским. Дополнительно сегодня в 15.00 из Москвы в ваше распоряжение вылетела команда опытных водолазов-аквалангистов с полным комплектом необходимого снаряжения. Старший группы — подполковник Егор Волочий. Встречайте…»

Прочитав телефонограмму, я подняла её над головой и, взвизгнув, закружилась по дежурке в темпе вальса, чем повергла в полное изумление всех находившихся рядом. Потом поцеловала полученное сообщение и, схватив, ничего непонимающего капитана Омулева за руку, буквально затащила его в канцелярию и захлопнула за собой дверь. Толкнув начальника заставы на стул, который жалобно скрипнул, но, по счастью, не развалился, я, больше не в силах сдерживать эмоции, завопила:

— Егор вернулся!

…Накинув на плечи тяжёлый полушубок, я задолго до прибытия вертолёта, на котором должен был прилететь Егор, уже торчала на вертолётной площадке. Уворачиваясь от порывов шквального ветра, я бродила среди мелких валунов и пыталась сосредоточиться. Но ничего не получалось. В голову лезли, помимо моей воли, разные воспоминания. Вот мы с Егором сидим в ресторане в Керчи, оплывшие свечи бросают причудливые тени на стены, играет рубиновым светом вино в бокалах… Память услужливо возвращала меня то на бандитскую яхту, мерно покачивающуюся на волнах, где я стояла не в силах сдержать слёзы, сжимая в руках пулемёт, то снова видела спокойную гладь Чёрного моря, как мне казалось тогда, навсегда поглотившую моего Егора, то большую холодную луну на тёмном южном небе. Снова возвращала мыслями в ту далёкую и прекрасную золотую осень, в милую моему сердцу деревню Острожное, где я неожиданно вновь обрела своего любимого Егора… Интересно, каким он стал? Слишком долго мы не виделись. А, правда, сколько? Кажется, целую вечность. Он улетел в командировку в сентябре 1995-го. Надо же, прошло ровно четыре года! Слёзы опять стали наворачиваться на глаза, когда сквозь завывание ветра сначала неясно, а потом всё явственней послышался рокот вертолётных лопастей. И не было для меня в тот момент на свете звуков прекрасней…

…В ожидании гидрографического судна мы провели с Егором два чудесных дня в уютном коттеджике Омулева. Сам он, благородно уступив нам свою жилплощадь, временно переселился к своему заму по боевой подготовке. Две ночи мы буквально не могли насытиться друг другом, а с рассветом, позавтракав, Егор засыпал, а я сидела рядом, смотрела на его, загорелое почти до черноты сильное тело, гладила его иссушенные палящим солнцем Пакистана мощные руки и, плакала. Плакала от счастья…

…«Главное Управление пограничных войск. Ст. оперуполномоченному майору Ростовой. По последним данным, разыскиваемая нами подлодка «Чёрное солнце», бортовой номер в архивах отсутствует, входила в состав так называемого Конвоя фюрера. По архивным данным, в ночь на 7 мая 1945 года она вышла из германского порта Киль для выполнения особо важного задания Дёница. На борту находилось шеcть металлических ящиков. Дальнейшая судьба субмарины неизвестна.

Также по Вашему запросу в дополнение к уже полученной вами информации сообщаю:

1. В сентябре 1943 года в нескольких милях от полярной станции «Полюс» морем были выброшены три немецкие торпеды. Боеприпасы были закреплены на металлических рамах, оснащённых специальными поплавками.

2. Осенью 1944 года на Земле Александры была обнаружена большая нацистская морская база с вместительными и хорошо замаскированными топливными и продовольственными складами, ремонтные мастерские, казармы для личного состава, а также два подскальных пирса для стоянки и ремонта гитлеровских субмарин.

3. В 1954 году довольно далеко от береговой черты, среди завалов плавника пограничниками была обнаружена корабельная моторная лодка с опознавательными знаками Кригсмарине и пустыми топливными баками.

4. В начале 1955 годa на Земле Александры геологами обнаружены, закрытые решётками вентиляционные отверстия, уходящие в глубь скальной породы.

5. В октябре 1965 года на песчаной отмели, среди завалов плавника пограничниками была обнаружена гитлеровская субмарина. Все бортовые отверстия на ней были заварены.

6. В сентябре 1963 года местными дайверами была обнаружена секретная нацистская база, представляющая собой двухсотметровый бетонный причал высотой в 5 метров, с расположенными через каждые 10 метров швартовыми кнехтами. База была оборудована на острове в большой пещере, где был также обнаружен склад горюче-смазочных материалов. Также от моря вглубь пещеры вела узкоколейная железная дорога.

7. В том же 1963 году местными жителями на берегу залива была обнаружена 200-литровая бочка с соляркой, маркированная свастикой.

Следует также принять во внимание, что после окончания Второй мировой войны нацисты часто взрывали входы в подводные бункера, не выводя из них подводные лодки (например, в Гамбурге, в немецком морском бункере FINK II, предназначенном для укрытия субмарин).

По полученным фотоснимкам из портфеля, обнаруженного при трупе, точной информации пока нет. Но по предварительным данным, присланные вами документы представляют собой промеры глубин и частично — морские лоции Кригсмарине, которые ориентированы исключительно на восточное побережье Антарктиды, в связи с чем прямого отношения к проводимой вами операции в арктических районах моря Лаптевых, по-видимому, не имеют. Тарасов».

Борт гидрографического судна «Академик Виноградов», сентябрь 1999

В пять часов утра сторожевой катер береговой охраны ФСБ доставил нас на гидрографическое судно «Академик Виноградов», прибывшее вчера вечером и стоящее на рейде порта Тикси. Ветер немного стих, снег прекратился, и видимость значительно улучшилась. Предполагалось, что «Академик Виноградов» пройдёт от устья Лены, вдоль побережья, мимо Хатанги к островам Северной Земли и далее, при необходимости, в Карское море до островов Новой Земли. Однако все мы искренне надеялись, что столь длительный переход не понадобится. На судне был установлен так называемый МЛЭ — современнейший многолучевой эхолот с компьютерной системой обработки данных, поэтому вероятность обнаружения на дне моря такого крупного объекта, как подводная лодка, была очень высока. Кроме того, нам предстояло обследовать непосредственно береговую линию материка и островов. Для этой цели предполагалось использовать гидрографический катер с малой осадкой, позволяющей подойти на максимально близкое расстояние к берегу.

— Борис Александрович, — обратилась я к капитану судна, — взгляните, пожалуйста, на эти снимки. Как вы думаете, что на них? — с этими словами я протянула ему папку с фотографиями манускриптов из портфеля немца.

Капитан не спеша протянул руку, взял документы и осторожно разложил картинки на стекле штурманского стола. Закончив, он неторопливо раскурил закопчённую дочерна резную трубку и стал задумчиво смотреть на изображения. Этот в меру полный мужчина, с умными и внимательными глазами на широком загорелом лице, закрытом до половины пышной бородой, всем своим видом соответствовал моим представлениям о том, как должен выглядеть старый морской полярный волк. Через несколько минут, пригладив начавшие седеть на висках тёмные волосы, он, наконец, повернулся ко мне и удивлённо произнёс:

— Насколько я понимаю, — он взял один из снимкoв, — здесь везде изображена Антарктида. А мы, милая моя, находимся в Арктике. Вы улавливаете разницу?

— Это понятно. Извините, я, вероятно просто некорректно поставила вопрос. Что именно изображено на карте Антарктиды?

— Что изображено на самой карте, судить не берусь, это, скорее, по части вашего ведомства. К тому же немецкому, сожалею, — не обучен. Но вот в нижней части — определённо — карта прохождения морских глубин. Обычно каждая подводная лодка снабжается подобными картами конкретного района при получении боевого задания, — ровно произнёс капитан и оглянулся назад, где на приставном столике в углу включился факс. На командирском мостикe, тишину которого нарушали лишь приглушённые звуки, издаваемые навигационным оборудованием, ясно послышался шелест выползающих один за другим из факсимильного аппарата листов. Старший помощник подошёл к аппарату и, взяв в руки большую стопку листов, протянул мне:

— Это для вас, — пробормотал он, удивлённо подняв брови.

Я буквально выхватила из его рук пачку документов и, ни слова не говоря, выскочила из помещения. Смотрелось это со стороны, конечно, не совсем вежливо, но мне, честно говоря, было наплевать. Даже Егор, как я успела заметить, недовольно зыркнул в мою сторону. Скатившись по лестнице на нижнюю палубу, я рывком открыла дверь в кубрик и, усевшись за маленький столик, зажгла лампу.

«…Ростова, сразу перехожу к делу. Я, конечно, считаю, приведённые ниже сведения полным вымыслом, но, по настоянию Суходольского, отправляю тебе всё, что он накопал. Ты уж там сама отдели, как говорится, «зёрна от плевел». Я уже дал задание нашим аналитикам разобраться со всем этим, но в целях экономии времени пока отправляю весь материал, как есть.

На представленных, выполненных от руки рисунках, вероятно, изображено так называемое легендарное подземное царство Агарта. Относительно данных манускриптов специалисты в этой области расходятся во мнениях. Одни считают, что данные манускрипты привёз с собой, вернувшись из экспедиции с Тибета, Эрнст Шеффер (штурмбанфюрер СС, один из руководителей «Анaнербе»). Суходольскому удалось раскопать в архивах НКВД несколько интересных трофейных документов «Ананербе», связанных с данными рисунками. Это различные карты-лоции для подводных лодок, следуя которым якобы возможно было попасть через подлёдные области Антарктиды во внутреннюю полость Земли. Ими, вероятно, как мы и предполагали, пользовались субмарины из так называемого Конвоя фюрера. По другим сведениям, эти схемы привезла с Тибета экспедиция ОГПУ, и это косвенно подтверждается материалами допроса сотрудника ОГПУ Якова Блюмкина. В 1926 году он являлся представителем ОГПУ в Улан-Баторе, одновременно выполняя функции резидента на сопредельных территориях Тибета, Монголии и некоторых районах Китая. Вероятно, разыскиваемая нами подводная лодка после посещения акватории моря Лаптевых и выполнения некоего секретного задания должна была после дозаправки вернуться тем же путём в Киль и далее проследовать на секретную базу нацистов в Антарктиде. Обнаружение сигнального буя у побережья моря Лаптевых с большой достоверностью означает, что искомая подлодка потерпела крушение, либо по причине других обстоятельств непреодолимой силы не имела возможности продолжать движение по заданному маршруту. Теперь, возвращаясь к рисункам. Всё дело в том, что на них, правда, схематично и весьма приблизительно обозначены входы во внутреннюю полость Земли также и через арктические подлёдные области…»

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я и тут же вспомнила: «Блюмкин! Точно, вот гдe я видела картинку, похожую на найденные в портфеле немца! В квартире на Котельнической набережной. А фамилия мужа Веретенниковой — Блюмкин!» В мгновение ока многое для меня встало, наконец, на свои места.

— Наталья, — в кубрик протиснулся Егор, — поднимайся на мостик, там мореманы на эхолоте что-то увидели.

Поднявшись на мостик, я вопросительно глянула на капитана:

— Борис Александрович, есть что-нибудь?

— Вот посмотрите сюда, — капитан, чуть отодвинувшись, указал на монитор эхолота. — Видите на дне большое затемнение эллипсовидной формы? Возможно, это как раз то, что вы ищете. Что будем делать? — капитан посмотрел сначала на Егора, а потом перевёл взгляд на меня.

— Какая глубина? Температура воды? — поинтересовалась я.

— Глубина небольшая, всего 22 метра, — капитан сверился с приборами, — здесь мелководье, максимальная глубина не превышает 50 метров, а температура воды 6 градусов по Цельсию со знаком плюс, — и, наклонившись к селектору, приказал:

— Стоп машины, малый назад, выбросить буй.

— Егор, можно погрузиться с вами? — спросила я. — Глубина небольшая, а внутрь, если что, я не пойду. Так что хлопот со мной у вас не будет.

— Если тебе интересно, то почему бы и нет, — пожал плечами Егор. — Tолько захвати камеру, поснимаешь там для отчёта, ладно? — и обняв меня, слегка отодвинул в сторону.

Мимо нас матросы пронесли какую-то небольшую железную штуковину с заушинами, за которой тянулся спусковой конец. Вскоре раздался всплеск, и пеньковый канат, закреплённый на чугунной болванке, стал, змеясь по палубе, быстро уходить за борт.

…На глубине первых десяти метров я почувствовала небольшую боль в ушах и привычным движением продула нос и продолжила спуск. Гидрокостюм всё плотнее обжимал тело. Я бросила взгляд на глубиномер — пятнадцать метров. Стало значительно светлее, ровное песчаное дно великолепно отражало солнечные лучи. Егор бесшумно двигался чуть левее. Сначала я увидела на жёлтом фоне дна хвостовое оперение. Мелькнула мысль о затонувшем самолёте, но, приблизившись, я поняла: под нами слегка покрытая ржавчиной и чуть занесённая песком, окружённая россыпью тёмной гальки и небольших валунов, нечётко выступая из зеленоватого сумрака, лежала на ровном киле огромная (а на глубине все предметы кажутся несколько больше) гитлеровская субмарина. Она притаилась на песке, словно большая хищная рыбина, поджидающая свою жертву много лет среди ледяного безмолвия Арктики. На её характерной формы бочкообразной рубке, окружённой чуть провисшими леерами, торчала вверх небольшая пушка. Егор знаком показал нам, что можно спуститься ниже. Видимость не превышала и пяти метров. Подойдя вплотную к морской хищнице, я сразу увидела обрывки маскировочной сети, местами сохранившейся на огромном и абсолютно целом, без единого повреждения, рыжем от коррозии корпусе. Мы медленно осмотрели субмарину со всех сторон и подплыли к корме. Егор провёл рукой в перчатках по выпуклым крышкам кормовых торпедных аппаратов, и я сразу увидела широкий сварной шов по всему диаметру. Сделав несколько снимков, я ещё раз проплыла над рубкой и вернулась к Егору, который дал команду на всплытие.

Забравшись на откидную площадку, удобно расположенную на корме гидрографического судна, мы с удовольствием скинули кислородные баллоны и тяжёлые пояса со свинцовыми кубиками груза, после чего расслабленно опустились на палубу.

— Встречаемся в кают-компании, — поднявшись и бросив взгляд на часы, приказал Егор, — давайте в темпе. Я думаю, двадцати минут вам достаточно, чтобы привести себя в порядок?

Это уже относилось ко мне. Я кивнула и побрела в кубрик. Спустившись и открыв дверь, я первым делом расстегнула силиконовый ремешок и сняла с руки глубиномер, компас и часы — «всё в одном флаконе», скинула утеплённые резиновые сапожки и с наслаждением стянула неприятно холодный гидрокостюм. Оставшись в одном шерстяном водолазном белье, я прошла в душевую кабину и врубила на полную мощность горячую воду. Скинув приятно покалывающие замёрзшее тело шерстяные кальсоны и рубаху, переступила порожек поддона и встала под упругие струи обжигающей воды. Постепенно я согрелась и, поборов в себе огромное желание поплескаться ещё, с сожалением вылезла из ванной.

Через десять минут я поднялась наверх, где в уютной кают-компании уже собралась вся команда.

— Ну, что будем делать? — поинтересовался Егор. — Лодка абсолютно целая, лежит на грунте на ровном киле, все отверстия заварены экипажем. К тому же по всему корпусу сохранились остатки маскировочной сети. Ясно, что субмарина законсервирована экипажем и оставлена им до лучших времён.

— При этом признаки минирования полностью отсутствуют, — продолжил прилетевший с Егором и нырявший с нами молоденький старший лейтенант с красивой фамилией Белосветов.

— Мне тоже думается, что это не та подлодка, — взяла я на себя смелость высказаться, — поскольку, если бы на этом судне был наш груз, немцы ни при каких обстоятельствах не оставили бы его просто так, да ещё на мелководье. Странно, что до сих пор её никто не обнаружил.

— Да, прямо скажем, лодочка лежит на самом виду. Это говорит о том, что экипаж рассчитывал вернуться в самом скором времени. Ладно, пойду, доложу Тарасову, пускай он сам принимает окончательное решение. В принципе, мин там нет, так что для очистки совести можно было бы и вскрыть эту консервную банку. Благо, оборудования навалом, — поднялся Егор и, махнув рукой, направился на капитанский мостик.

— Подожди, я с тобой, — подскочила я, — мне тоже Тарасов нужен, на пару cлов.

Пока Егор по спутниковому телефону докладывал обстановку, я стояла, прижавшись лбом к холодному выпуклому стеклу капитанского мостика, и смотрела на серое унылое море, по которому до самого горизонта были разбросаны белоснежные плавучие льдины, напоминающие облака на тёмном, начинающем хмуриться небе.

— Наташка, — позвал меня Егор, — ты будешь разговаривать с генералом?

Я взяла массивную трубку:

— Товарищ генерал, это Ростова. Я здесь вспомнила очень важную деталь. Отправьте кого-нибудь из наших сотрудников на Котельническую набережную, там в квартире Веретенниковой, слева от входа в гостиную, в серой рамке на стене висит картина. Пускай сделают копию. И срочно отдайте её экспертам. Мне кажется, что Блюмкин оставил нам важное послание.

— Ты какого Блюмкина имеешь в виду? Мужа Веретенниковой или того самого?

— Того самого. Который Яков. — ответила я.

— Я не ослышался? Ростова, ну ты, я смотрю, жить не можешь без мистики и призраков. Сначала Суходольский мне всю плешь проел, а теперь и ты туда же? Этого же чекиста расстреляли ещё… — генерал сделал паузу, — дай бог памяти, 3 ноября 1929 года, — снова поразил меня своей информированностью Тарасов. — Хорошо, я отправлю сотрудника. Что-нибудь ещё?

— Да. Запросите все данные на судмедэксперта Мороза Василия Ивановича, год рождения не знаю. Думаю, ему лет семьдесят — семьдесят пять. Работает в горбольнице Тикси.

— Это ещё зачем? — недовольство в голосе начальника росло.

— Отрабатываем его причастность к пожару в морге, — не моргнув глазом, соврала я.

— Если что путное будет, дам знать, — уже совсем сварливо закончил генерал и отключился.

— Ну, что поведало тебе руководство? — спросила я строго, увернувшись от любимого, попытавшегося обнять меня за талию.

— Пока ничего. Ищем дальше. Вскрытие этой субмарины, — Егор показал большим пальцем вниз, — шеф считает пока бесперспективным. Приказал только нанести на карту координаты лодки и двигаться дальше.

— Да ты только посмотри вокруг, — широко обвела я рукой унылую панораму за бортом судна, — какая ширь, а просторы? Да тут без точной информации можно болтаться по волнам до второго пришествия.

— А ты что предлагаешь? — пожал плечами Егор. — Кстати, пока мы были на глубине, локатор зафиксировал неизвестную надводную цель в трёх милях западнее нашего судна. Капитан говорит, что создаётся полное впечатление, что вокруг нас курсирует неизвестное судно малого водоизмещения. Судя по скорости перемещения, это, скорее всего, быстроходный катер средних размеров.

— Может, это катер береговой охраны ФСБ? — пожала я плечами.

— Не думаю. Так что на всякий случай держим «ушки на макушке».

Новости из Москвы поступили неожиданно быстро. Из телефонного разговора с генералом, состоявшегося ночью, стало ясно следующее: на пыльной и почти выцветшей картине, десятки лет, провисевшей на стене в квартире Веретенниковой на Котельнической набережной, определённо была схематично изображена карта Арктики. Причём мнение экспертов отличалось редким единодушием. В районе Мыса Неупокоева, на острове Большевик, в южной части Северной Земли, были нанесены некие неизвестные ранее объекты, расположенные на 300 метров ниже уровня моря. Также учёных мужей немало удивило то, что на схеме подробно отражалась система рек и озёр, которые открыты на этом острове сравнительно недавно, в начале семидесятых. А между тем на обороте картинки ясно читалась дата: «Тибет, 1929 г.». После проведения компьютерной обработки изображения с наложением на современную карту, получены точные координаты этих объектов. Кроме того, Тарасов сообщал, что на дактилоскопической карте, снятой с самой картины и рамы, помимо прочих, идентифицирован отпечаток большого пальца правой руки того самого Блюмкина — старшего уполномоченного иностранного отдела О.Г.П.У., капитана госбезопасности, расстрелянного 3 ноября 1929 года. А посему, приказ генерала был однозначен: нам предписывалось немедленно выдвигаться в район Северной Земли.

Через три дня пути на горизонте, наконец, появился остров Большевик, входящий в состав архипелага Северная Земля. Вскоре, зайдя в пролив Вилькицкого, мы подошли к мысу Неупокоева — конечной точке нашего маршрута. Егор попросил капитана встать на рейде точно напротив мыса. Нашим взорам предстала сильно изрезанная, с большим количеством укромных бухт береговая линия. Высота обрывистых берегов местами достигала метров тридцати, а то и поболее, далее простиралась пологая равнина, повсеместно занятая россыпями валунов и гальки, местами поросших мхами и лишайниками. У горизонта, насколько хватало глаз, были видны холмистые долины, переходящие в платообразные возвышенности, вершины которых скрывались под белоснежными ледниковыми куполами. В небе носились, как авторитетно поведал нам капитан, серебристые чайки, с высоты птичьего полёта с интересом разглядывающие непрошеных гостей. Теперь следовало неторопливо и вдумчиво изучить обстановку. Однако едва мы встали на рейде, как снова последовал гневный звонок из Москвы:

— Чем вы там заняты? — грозно поинтересовался Тарасов.

— Вышли в заданный квадрат и встали на рейде, товарищ генерал, можно сказать, только бросили якорь, — спокойно доложил Егор.

— Слушайте меня очень внимательно, подполковник. Служба спутникового слежения докладывает, что на законсервированной полярной станции, расположенной на мысе Неупокоева как раз напротив вас, фиксируется постоянное движение, кроме того, в нескольких километрах от «Академика Виноградова» непрерывно курсирует неизвестное судно. Я дал команду береговой охране проверить надводную цель, а вот с полярной станцией придётся разбираться вам самим.

— Катер уже засекли наши локаторы, а насчёт станции… Не знаю, возможно, там белые медведи бродят? — пошутил с ходу Егор — Здесь они встречаются гораздо чаще, чем люди.

— Кончайте острить! На острове Большевик, по нашим данным, действующих полярных станций в настоящее время нет. Поэтому я прошу вас посмотреть на месте, в чём там всё-таки дело. Срочно выяснить и доложить. Вы меня поняли? — непререкаемым тоном приказал генерал.

— Есть, товарищ генерал, разберёмся и доложим. В кратчайшие сроки. Только непонятно, почему этим вопросом не может заняться береговая охрана ФСБ? У нас и так дел по горло.

— Подполковник! — повысил голос генерал. — Hе заставляйте меня вам дважды, как сопливому лейтенанту, ставить задачу. У меня всё. Отбой.

…С верхней палубы мне было отлично видно, как катер с Егором и Белосветским отвалил от «Академика Виноградова» и взял курс на берег. Я перевела окуляры отличного цейссовского бинокля, любезно выданного мне капитаном, чуть левее и вверх. На крутом обрывистом склоне возвышался над морем большой деревянный крест с табличкой. Что на ней было начертано, как я ни старалась, прочесть не смогла. Опустив бинокль ниже, я на несколько секунд остановила взгляд на огромном, явно старинном, ржавом якоре, лежащем у подножия креста. Дальше виднелись жилые и рабочие блоки полярной станции, которые были разбросаны достаточно далеко друг от друга по прибрежной равнине. На всех дверях в пределах видимости висели большие замки, а окна на совесть заколочены толстыми досками. На совершенно открытом пространстве вокруг сооружений станции не было заметно ни единой души. На первый взгляд, территория полярной станции казалась абсолютно безлюдной. Я снова перевела бинокль на катер. Он уже был довольно далеко, обходя справа полярную станцию и высокий изрезанный волнами и льдами берег мыса, держа курс на небольшую бухточку с песчаной отмелью. Вот, наконец, он ткнулся носом в прибрежный песок, и мои друзья, выскочив из катера, вытянули его на берег. Постояв немного, видимо, определяя порядок дальнейших действий, Егор с Белосветским бегом направились в сторону станции и через несколько минут скрылись из виду в небольшой балочке, неглубоким шрамом протянувшейся по равнине.

Зябко поёжившись, и ещё раз внимательно осмотрев обширную территорию законсервированной полярной станции, и окончательно убедившись в отсутствии на ней каких-либо живых существ, я опустила бинокль и отправилась на мостик. Честно говоря, со вчерашнего дня у меня сильно разболелась рана на плече. Скорее всего, я застудила руку во время нашего последнего погружения к фашистской субмарине. Вода была просто ледяная, это чувствовалось даже через шерстяное бельё и утеплённые гидрокостюмы. При Егоре, дабы он не уложил меня в приказном порядке в судовой лазарет, я молча терпела боли, перебиваясь анальгетиками. Теперь же, воспользовавшись благоприятным моментом, пока Егор на судне отсутствовал, я, испросив из вежливости разрешения у капитана, отправилась к судовому врачу. Спустившись по трапу в медкабинет, я постучалась в дверь и, услышав:

— Войдите, — решительно зашла внутрь, сразу попав в царство голубого света бактерицидных ламп и неистребимого запаха карболки.

Доктор был как две капли воды похож на капитана судна. Я даже вначале опешила и несколько секунд откровенно разглядывала этого средних лет высокого бородатого мужчину в толстом свитере и накинутом на плечи белом халате. Судовой врач просто чудом умещался на малюсеньком табурете, приставленном к такому же крохотному почти игрушечному письменному столику.

— Чем обязан визиту столь прекрасной незнакомки? — широко улыбнулся доктор и, приподнявшись, коротко представился. — Борис Теплов, судовой врач.

— Здравствуйте, доктор. Наташа, — протянула я ему ладошку, которую он сразу сграбастал своей огромной лапой и, осторожно пожав, тут же отпустил, указав мне на круглый стульчик напротив.

— Итак, я весь во внимании, — улыбнулся Борис.

— Доктор, десять дней назад я получила небольшую травму и вот теперь второй день мучаюсь. Ноет, дёргает, в общем, болит, — я без лишних слов скинула куртку и водолазку, выставив под свет настольной лампы больное плечо.

Доктор открыл ящик стола, достал к моему удивлению очки и водрузил их на нос, отчего в мгновение ока приобрёл такое поразительное сходство с мультяшным Айболитом, что я невольно улыбнулась.

— Ну-ка, посмотрим, что у нас тут, — доктор снял повязку с моего плеча и, надев медицинские перчатки, стал осторожно осматривать рану.

Я, не удержавшись, из чисто профессионального интереса всё-таки в своё время окончила Второй мединститут, скосила глаза. Рана почти совсем затянулась, но по краям виднелась ярко выраженная гиперемия, с небольшими очагами нагноения в центре.

— Ну-с, барышня, — доктор закончил осмотр и уселся за стол, — ничего страшного я пока не вижу, сейчас наложим повязочку с одной чудодейственной мазью, и дня через два, я думаю, всё пройдёт.

Закончив с перевязкой, доктор ещё раз осмотрел своё творение и, видимо, оставшись весьма довольным своей работой, произнёс:

— Одевайтесь, — и, отвернувшись к раковине, стал снимать перчатки. Вот тут-то я и услышала то, что меньше всего ожидала, а именно: где-то наверху дробно и достаточно громко простучала автоматная очередь.

Доктор от неожиданности выронил из рук полотенце и удивлённо посмотрел на меня:

— Вы слышали?

— Слышала, — коротко бросила я, поспешно стягивая с себя камуфлированную форму и оставшись только в чёрной водолазке и белых трусиках, запихнула свои куртку и брюки под белоснежный медицинский шкафчик, притулившийся в углу кабинета. — Борис, у вас не найдётся для меня белого халата? — быстро спросила я, прекрасно понимая, что сейчас на счету каждая секунда, и старательно навинчивая глушитель на табельный «Макаров». Закончив, я дослала патрон в патронник и, не ставя пистолет на предохранитель, отправила его под шкаф, следом за своим обмундированием. Последней под шкафом исчезла «сбруя» — наплечная кобура скрытого ношения с двумя запасными магазинами.

— Конечно, найдётся. Посмотрите, вон там на вешалке, — на растерянном лице доктора, который во все глаза смотрел на мои манипуляции, проступили красные пятна.

Я бросилась к вешалке и, быстро надев белый халат, стала застёгивать пуговицы:

— Борис, что бы ни случилось там, наверху, я — ваша медсестра. Всё понятно?

Едва я закончила говорить, как дверь в кабинет распахнулась и на пороге нарисовался пренеприятнейший субъект в камуфлированном комбинезоне с автоматом «Калашникова» в руках.

…Всю команду судна поспешно согнали в кают-кoмпанию и тщательно обыскали. Нападавших, по моим наблюдениям, пока было трое. Ещё троих я, вообще, не видела, ибо они, как вскоре выяснилось, находились на мостике вместе с капитаном. Поскольку его в нашей некогда уютной кают-кoмпании не наблюдалось. Но те трое, что находились постоянно рядом с нами, своими чёткими и быстрыми действиями невольно внушали уважение. «Профессионалы, едрить их через колено», — в сердцах подумала я.

Сидя на мягком плюшевом диване в самом тёмном углу кают-компании, я быстро раскладывала в уме ситуацию. Егор с Евгением — на острове, связь у них есть, но только с кораблём. Две маломощные коротковолновые рации сродни любительским, позаимствованные у гидрографов, радиус действия которых не более двух километров. Мощные средства связи, с помощью которых можно было бы вызвать береговую охрану ФСБ, установлены на капитанском мостике и, вероятно, уже находятся в руках террористов.

— Нет, Ростова, — размышляла я, — с бандитами тебе, даже с учётом того, что в медицинском кабинете под шкафом лежит твой табельный «ПМ», определённо не справиться. На Егора, надо признать тоже надежды мало. Разве что они слышали выстрелы и с наступлением темноты попробуют пробраться на судно. Но… На катере к «Академику Виноградову» незаметно подойти невозможно даже ночью, звук мотора бандиты услышат издалека, а вёсла на судёнышке моих друзей предусмотрены не были. Конечно, если Егор слышал выстрелы, я была уверена, он найдёт способ добраться до корабля. Хотя как? Если только вплавь? — От этой мысли я даже поёжилась — температура воды в этих широтах долго находиться в море не позволяет. Поскольку у них нет с собой никакого специального снаряжения. Даже простых гидрокостюмов. Они вышли налегке, так как никаких погружений при проверке станции не предвиделось. Так что пока остаётся только ждать.

В томительном ожидании прошло несколько часов. Вдруг корпус корабля задрожал и послышался характерный шум судовых дизельных установок.

Следом, судя по громкому металлическому скрежету, выбрали якорь, и через несколько минут корабль начал движение. Я поменяла своё местоположение на диване, стараясь делать это как можно более осторожно, чтобы не привлечь внимание охранника. Теперь я могла, пусть краем глаза, но всё же видеть часть иллюминатора. Правда, за стеклом наблюдалась пока только бескрайняя морская даль с кусочком серого неба.

Постепенно начинало смеркаться. Мы шли, обогнув мыс, по моим подсчётам уже около трёх часов. Наконец, корабль остановился, смолк рокот двигателей и лязг отдаваемого якоря. В кают-компанию ввели капитана судна. Борис Александрович выглядел совершенно разбитым. Он тяжело дышал и всё время держал руку на области сердца. Я резко встала и, подойдя к капитану, проверила пульс. Потом посмотрела на охранявшего нас террориста:

— Капитану необходима срочная медицинская помощь. Свяжитесь с мостиком, кто там у вас главный? Нам нужно пройти с больным в корабельный медпункт.

Громила в камуфляже слушал меня очень внимательно, но я сразу поняла по выражению его глаз, что он меня не понимает. И только тут до меня дошло, что за всё время эти типы, захватившие корабль, не проронили ни слова! Они всё делали абсолютно молча.

— Борис Александрович, где мы находимся? — шёпотом спросила я капитана, едва он тяжело опустился рядом.

— Мы прошли проливом Шокальского и в данный момент находимся в бухте восточнее мыса Песчаный, — прошептал в ответ капитан.

— Борис Александрович, — снова обратилась я к капитану, — они спрашивали вас о чём-либо там, на мостике? Ну, вообще, они говорили между собой, или с вами?

— А, знаете, нет, — удивлённо пробормотал капитан, — они и вправду ведут себя странно, словно немые. Изъясняются исключительно жестами, да и то редкими, скупыми. Такое впечатление, что они и без слов прекрасно понимают друг друга, — промямлил он испуганно и посмотрел на охранника. Правда, один из них, наверное, старший, пожилой высокий блондин с длинными волосами, спросил меня про компрессор, — капитан опять оглянулся на охранника.

— Борис Александрович, — шёпотом продолжила я, — говорите спокойно, он нас не понимает. Я думаю, что он просто не знает русского.

— Похоже. Зато их главарь очень даже неплохо говорит по-русски. Правда, с небольшим акцентом, — капитан заговорил ещё тише, — я так думаю, он из Прибалтики.

— О чём ещё они вас спрашивали? Поймите, это очень важно.

— Их интересовал только компрессор. Я ответил, что, естественно, он есть и показал где. Похоже, им необходимо зарядить баллоны для аквалангов. У них на катере их не меньше дюжины.

— А как они попали на судно?

— Подошли с выключенными моторами с западной стороны мыса Неупокоева и пришвартовались на кормовой площадке. В тумане мы их даже не заметили.

— О своих планах они не распространялись?

— Мне сказали, что пробудут на судне недолго. А сколько именно — неизвестно, — капитан развёл руками. — Hемного же мне удалось выяснить, правда? — виновато посмотрел на меня Борис Александрович.

— Я думаю, что они будут удерживать корабль до тех пор, пока у них не отпадёт необходимость в компрессоре. Как вы считаете, нас могут обнаружить в этой бухте другие корабли? — спросила я.

— В этой бухте — маловероятно. Это — Волчья заводь. Слишком дурная слава о ней ходит среди моряков. Во время войны здесь немало судов бесследно исчезло, так что без крайней необходимости сюда корабли никогда не заходят.

— Капитан, — опять перешла я на шёпот, — а сколько бандитов на мостике?

— Трое.

— Значит, всего шестеро, — задумчиво произнесла я. — А кто поддерживает связь судна с материком?

— На все запросы с Диксона и Тикси отвечает старший помощник, он остался там, — капитан сделал паузу, — с приставленным к голове пистолетом.

— А он никак не может подать сигнал тревоги? У вас не предусмотрено никаких условных фраз, сигналов? — опять прошептала я.

— Милая моя, мы — гидрографы. Исключительно мирное научное судно. Ну, скажите на милость — какие тайные сигналы? Здесь, в Арктике, всегда были совершенно спокойные и безопасные воды. К сожалению, ничем не могу вас порадовать…

Мыс Неупокоева, законсервированная полярная станция, октябрь 1999

Прибрежная равнина, раскинувшаяся перед ними, была сплошь усыпана небольшими валунами, местами в естественных углублениях грунта наблюдались скопления серой гальки, слегка подёрнутой пятнами лишайников. Жилые помещения станции представляли собой небольшие модули с наглухо заколоченными окнами, стоящие на невысоких сваях. Слева, прямо над обрывом, подполковник Волочий увидел высокий деревянный крест с большим ржавым якорем у подножия. Егор знаком приказал напарнику обойти станцию с другой стороны. Подполковник присел, внимательно осмотрев грунт у входа в главный жилой модуль. Пока следы присутствия людей на территории станции отсутствовали. Они уже почти заканчивали осмотр, как вдруг Егор остановился как вкопанный, предупредительно подняв правую руку. Он ясно почувствовал запах дыма. Тянуло со стороны холмистой равнины, которая, простираясь в глубь острова и далеко впереди переходила в платообразную возвышенность. На вершине её сиял ослепительно — белоснежный ледниковый купол. Бесшумно разойдясь в разные стороны, оперативники стремительным броском пересекли равнину и залегли на покрытой льдом гряде. Внизу, прямо под ними, раскинулось огромное голубое озеро необычайной красоты. На берегу как ни в чём не бывало стояла большая выцветшая почти добела брезентовая палатка, рядом мирно дымился костерок. У берега покачивалась на спокойной воде крохотная надувная лодка зелёного цвета. Бесшумно приблизившись к палатке, Егор быстро и качественно осмотрел место стоянки, но она была пуста. Вернувшись на исходную позицию, оперативники стали продолжать наблюдение. Вскоре появился пожилой человек, одетый в утеплённый меховой камуфлированный комбинезон. Он неторопливо поставил на землю большую плетёную корзину, по-видимому, с рыбой, присел возле костра и, подбросив в огонь сухого плавника, закурил.

Убедившись, что неизвестный у палатки один, а единственное оружие незнакомца — карабин — стоит прислонённый к валуну довольно далеко, Егор принял решение и, дав знак напарнику, поднялся во весь рост и открыто подошёл к костру.

— Илья Тимофеевич, — представился неизвестный, нисколько не удивившись столь внезапному появлению двух вооружённых до зубов субъектов, и спокойно протянул Егору руку. — Я так понимаю — ФСБ? Кого ищете?

— Да вот, поступил сигнал, — неопределённо ответил Егор. — A вы здесь какими судьбами, если не секрет?

— Какой уж тут секрет. Отбарабанил как изменник Родины «четвертак» да, так и остался здесь, на Севере. Живу потихоньку. Вот — рыбачу иногда. Да вы присаживайтесь к костру, сейчас уху сварганим.

Услышав про измену Родине и «четвертак», Егор покосился на карабин, прислонённый к замшелому валуну.

— Карабин не зарегистрирован, сразу говорю, — проследив за взглядом подполковника, проговорил рыбак, — я его здесь, на островах нашёл, 1910 года выпуска, возможно, ещё от экспедиции Бориса Вилькицкого остался. Почистил. Теперь — отличная машинка.

— Да уж, прямо раритет, — проговорил Егор, поднялся и взял в руки карабин, погладил осторожно потемневшее от времени цевьё, поставил на место. — Знатный бой?

— Не жалуюсь. Так, вы спрашивайте, кого или чего здесь ищете? Станция давно законсервирована, а чужого народа мне здесь сроду не встречалось.

Вдруг со стороны моря отчётливо донеслась автоматная очередь. Егор схватил рацию:

— Чайка, Чайка, я — Остров, как обстановка? Что у вас там за стрельба? — сквозь шипение и помехи донёсся далёкий, как будто с другого континента, голос старшего механика «Академика Виноградова»:

— Остров, я — Чайка, у нас всё в порядке. Это не стрельба. — после небольшой паузы ответили с судна, — проверяли лебёдку. А как у вас? Приём.

— Осмотр закончили, возвращаемся на базу. Как понял? Приём.

— Москва просит продолжить осмотр. Необходимо проверить заброшенную станцию в пятидесяти километрах севернее. Там спутник также зафиксировал движение. Как понял? Приём.

— Вас понял, — Егор удивлённо посмотрел на напарника. — Тарасов там в Москве что-то опять дуркует. Предлагает нам продолжить осмотр и до утра успеть преодолеть пятьдесят километров до другой станции и ещё вернуться.

— Что-то тут не так, какая к чeртям собачьим лебёдка? — задумчиво пробормотал Белосветский. — Что я очередь из «калаша» от тарахтенья подъёмного крана не отличу?

— Вот и я думаю, откуда у гидрографов «Калашников»? И потом, что тут ещё можно осматривать?

— Это, конечно, не моё дело, но если решите остаться, — рыбак радушно обвёл руками своё хозяйство, — места всем хватит. Да и согреться есть чем. Всё равно осматривать здесь больше нечего. А на станции, что километрах в пятидесяти отсюда, я вчера был. Это такая же полярная станция, только брошенная. Никого там нет. Да и больно далеко она отсюда. Туда если только морем, через пролив Шокальского. Так что решайте.

— И, правда, товарищ подполковник, — тихо сказал Евгений, — у нас ведь совсем другая задача. На кой чёрт нам эта станция сдалась? Пускай береговую охрану вызывают или погранцов, в конце концов, правильно я говорю?

— Разговорчики! Ты, молодёжь, смотри у меня. Я ещё ничего не решил. Но от ухи, тем более из такой рыбки, — Егор заглянул в корзину, — отказываться просто грех.

— Вот и хорошо, — Илья Тимофеевич присел рядом с костром и, подтащив поближе улов, принялся чистить рыбу.

Мыс Песчаный, борт «Академика Виноградова», октябрь 1999

Светлая полярная ночь прошла спокойно. Судя по звукам, доносившимся с палубы, бандиты работали не покладая рук. Примерно до трёх часов постоянно гудел компрессор, передвигались какие-то предметы, шумела лебёдка. К четырём часам утра всё, наконец, стихло. Я, всю ночь не сомкнувшая глаз, чувствовала себя просто отвратительно. Время от времени, пользуясь тем, что охранник отворачивался, я подскакивала на диване и быстро выглядывала в иллюминатор. По счастью, в него прекрасно была видна залитая светом судового прожектора корма, на которой шли погрузочно-разгрузочные работы. Правда, от кают-кoмпании всё это происходило довольно далеко и детально разобрать, чем именно заняты бандиты, я не могла. Но я искренне благодарила Бога и за эту скудную информацию. Тем более, когда я узнала, что мы ушли так далеко от мыса Неупокоева, рассчитывать на Егора уже не приходилось. Только под утро я услышала рокот мотора и, воспользовавшись очередным удобным моментом, прильнула к иллюминатору. Катер с тремя бандитами на борту отшвартовался и через минуту скрылся в сумеречном тумане. Сон слетел с меня в мгновение ока. С отплытием на катере трёх бандитов, мои шансы на успешное освобождение экипажа выросли вдвое. Пора было начинать действовать. Я стала осторожно будить сопящего рядом капитана. Он проснулся, резко сел на диване и ничего не понимающими глазами уставился на меня. Я быстро приложила палец к губам и торопливо прошептала:

— Капитан, просыпайтесь быстрее, нам с вами нужно под любым предлогом оказаться в лазарете. Поэтому прошу вас: сделайте вид, что вам очень плохо, совсем плохо. Сможете?

Борис Александрович тряхнул головой, видимо, отгоняя остатки сна, а может быть, таким образом, входя в сценический образ. Как бы там ни было, через минуту я поняла, что в лице отважного капитана, несомненно, пропадает гениальнейший артист. Он внезапно тяжело задышал, закатил глаза и начал медленно сползать с дивана. Я кинулась к нему, осторожно приподняла голову, подложив руку под затылок, и, обернувшись к смотревшему на эту сцену во все глаза охраннику, показала жестами, что больному необходимо срочно сделать инъекцию. Тот внимательно оглядел сначала меня, потом капитана и, приблизившись, ещё раз тщательно обыскал меня. И только после этого согласно кивнул головой в сторону двери. Я облегчённо вздохнула и махнула рукой врачу тоже проснувшемуся и безучастно сидевшему поодаль. Взяв капитана под руки, мы провели его мимо охранника и открыли дверь. В коридоре оказался ещё один террорист, который, ни слова, ни говоря, поправил на плече автомат и двинулся следом за нами.

Уложив «больного» капитана на койку, я подошла к медицинскому шкафчику и, открыв стеклянную дверцу, стала не торопясь перебирать коробки с ампулами для внутримышечных инъекций. Найдя препарат, содержащий комплекс витаминов, я набрала шприц и сделала капитану инъекцию. Охранник, как статуя с каменным выражением лица, продолжал стоять в дверях, не сводя с меня внимательных карих глаз. Я ходила от шкафа к койке несколько раз, моля Бога, чтобы врач сообразил, наконец, отвлечь охранника, хоть на мгновение. Но всё было тщётно. Тогда я выдвинула ящик стола, достала манометр и измерила капитану давление. Оно и в самом деле было высоковато. Что, впрочем, было совсем неудивительно в данной ситуации. Потом опять вернулась к шкафчику и, встав на цыпочки и пытаясь достать лежащую в самом дальнем углу верхней полки коробку с ампулами, незаметным движением локтя скинула на пол несколько упаковок. Коробки шлёпнулись на мягкий линолеум и стеклянные ампулы и флаконы раскатились по всему лазарету. Я обернулась к охраннику и, глупо улыбнувшись, виновато развела руками. Тот продолжал стоять, даже не сменив позы. Тогда я решительно повернулась к нему спиной и, присев на корточки, стала собирать стеклянные флакончики. Подняв всё с пола и подобрав как можно выше подол и без того коротенького медицинского халатика, я встала на коленки и нагнулась, запустив руку под шкаф. Предоставив, таким образом, возможность охраннику и остальным мужчинам обозревать свои шикарные ягодицы, обтянутые символическими трусиками. Я шарила под шкафом, пока моя рука не нащупала, наконец, ребристую рукоятку пистолета. Я облегчённо вздохнула, развернулась и, упав на бок, не глядя, выстрелила.

— Дерьмо! — раздался у меня за спиной сдавленный крик по-немецки, который заглушил негромкий хлопок выстрела. Расчёт оказался верным. Когда я встала с колен и обернулась, охранник с изумлёнными глазами смотрел на меня и медленно сползал по стенке. На его бедре, чуть выше левого колена, камуфлированные брюки дочерна намокли от крови, сквозь сцепленные на ране ладони обильно текла тёмная кровь, крупными вишнёвыми каплями капая на линолеум.

— Что стоите как истуканы? Проявите же, наконец, гуманность и окажите нашему немецкому другу первую помощь, — сказала я, усмехнувшись, доктору.

Подойдя ближе и отпихнув ногой валявшийся на полу автомат, я грубо схватила террориста за плечо и рывком опрокинула его на линолеум пола лицом вниз, заломив руки за спину, не обращая никакого внимания на сдавленные стоны раненного.

— Доктор, не стойте же соляным столбом! Есть у вас скотч или широкий лейкопластырь? — рявкнула я.

Видя, что доктор, будто очнувшись, резво метнулся к шкафчику с медикаментами, я перевела взгляд на капитана:

— Сейчас я его качественно спеленаю, доктор перевяжет ему рану, и вы тихо, как мышки, посидите в лазарете, пока я схожу на мостик, а затем мне предстоит ещё один малоприятный визит — в кают-кoмпанию. Насколько я понимаю, на борту осталось всего двое дееспособных фрицев?

— Вероятно, — пожал плечами бледный, как только что загрунтованный холст, капитан.

— Ну вот и славненько. Оставайтесь здесь, пока я не вернусь, — с этими словами я выскользнула из лазарета, плотно прикрыв за собой дверь.

Мыс Неупокоева, законсервированная полярная станция, октябрь 1999

…Костерок догорал, из котелка умопомрачительно пахло настоящей дальневосточной ухой, на равнину опустилось светлое покрывало тумана, и вот уже только снежные купола вдали излучали призрачный голубоватый свет. Белая полярная ночь окончательно вступила в свои права.

— Илья Тимофеевич, — спросил Егор, — а, может, вы нам всё-таки поведаете свою историю? Двадцать пять лет лагерей, это ведь, можно сказать, целая жизнь.

— Хорошим людям чего ж не поведать? Расскажу, — задумчиво произнёс рыбак, наливая в железную кружку водку из помятой солдатской фляжки. — Tолько кружка одна, уж не посетуйте, — проговорил он, пуская выпивку по кругу.

Выпили. Помолчали. Стало заметно холоднее. Егор встал и подбросил в костёр плавника. Пламя весело взметнулось вверх.

— Началась эта история в Смоленске, ещё в 1941 году. Я тогда совсем молодым лейтенантом был, командовал взводом НКВД. Мы городской вокзал удерживали, что в южной части города. Немец наступал, почитай, беспрерывно, не давая нам передышки. Восемь атак мы отбили, вокзал в руинах, от роты человек пятнадцать осталось. И вот на девятой контузило меня. Очнулся среди погибших товарищей, а кругом немцы. Отлежался до темноты, и потихоньку выбрался из города, и подался в леса. А на второй день мне повезло — на партизан наткнулся. Действовал в тех краях отряд, «Дед» назывался. Оклемался я только дней через десять. Командир наш, Харитоныч, в разведку меня определил. И вот пошли мы в поиск и на окраине города напоролись на головорезов из зондеркоманды СС. В общем, приняли бой. Трое нас было. Через несколько минут остался я опять один. Последний патрон не оставил, в фашистов выпустил. И спеленали они меня, как котёнка.

— Не успели застрелиться? — спросил Белосветский.

— Да нет. Жизни себя лишить — дело нехитрое. Задание я ещё одно секретное имел. Разведка эта так, для отвода глаз, была. Мы сами эту зондеркоманду искали. Так что не застрелиться, а живым к ним попасть — вот какая задача была. Дело в том, что примерно через неделю после того, как я в отряд попал, начальник мой непосредственный ещё по Смоленскому НКВД на отряд вышел, с медсестрой молоденькой и несколькими бойцами. Вообще-то, окруженцев тогда много к нам выходило. Так вот полковник этот, или майор НКВД, что тогда было одно и то же, поставил мне задачу: сдаться немцам и выдать «особо секретную информацию». «Мульку» — значит. Только попасть в плен следовало как бы случайно. Нужно было, чтобы немцы во что бы то ни стало в эту дезинформацию поверили. На допросах я выложил немцам всё, как было задумано, не сразу, конечно, покочевряжился несколько дней для правдоподобности. Хоть и хитрые они черти, но, как вскоре выяснилось, всё же поверили мне. А ещё через неделю отправили немцы меня под охраной на аэродром, в Берлин лететь. Вылетели, но самолёт наши зенитчики сбили. Совершили аварийную посадку на поле. Тут уж я не оплошал, вырубил лётчиков и дал дёру. Перешёл линию фронта и докладываю:

— Так, мол и так — задание выполнено. А в особом отделе спрашивают: «Какое задание?» Я доложил, как положено. Связались они с партизанским отрядом, а там понятия не имеют, о каком таком секретном задании я толкую. Я говорю: «Полковника спросите». A из отряда сообщают: «Погиб ваш полковник в ночном бою». Помутузили меня ещё маленько особисты и на заседание ОСО, или «тройки», бросили, так тогда военный трибунал назывался. Там приговор в течение двух минут — расстрел. Вывели на задний двор, конвой уже в шеренгу с винтовками на изготовку стоит, а тут генерал, не помню его фамилию, приехал. Посмотрел на это всё, а обстановка на фронте, сами знаете, какая была. В общем, приговор изменили и отправили меня в штрафбат.

— Ну ты, батя, даёшь, — проговорил Егор и протянул рыбаку кружку.

— А что? Всё нормально, всё правильно. Время, сынки, такое было. Иначе никак нельзя. Оказался я со своим штрафбатом под Волоколамском. Метель, холод, горячую жратву три дня не подвозили, оно и понятно, кто с нами, врагами народа, считаться будет. Впереди нас высотка, за высоткой деревня, и приказ — взять всё это хозяйство немедленно. Пошли в атаку, а на высотке одних пулемётов штук пять. Залегли, немец лупит из пулемётов, да так, что головы не поднять. Ракеты в небо пускает, видно всё, как днём. А мы лежим на белом снегу в своих чёрных ватниках и подыхаем по очереди. Рядом со мной кореш залёг, Виталька Скороходов, бывший капитан. Шепчет мне на ухо, что, если сейчас не встанем и не пойдём в атаку, всем хана — перебьют, как зайцев. Я киваю, мол, согласен. А он мне: «Поднимаемся — на раз два». Встали мы и броском вперёд, оглянулся я уже на высоте, наши все, как один, в атаку бросились. Ворвались на высоту, сшибли немцев и, не останавливаясь, погнали их до деревни. На окраине до рукопашной дошло, вот тут меня в грудь и достала пуля немецкая.

— Вас должны были реабилитировать как искупившего свою вину кровью, — авторитетно заметил Белосветский.

— До этого дело, к сожалению, не дошло, — горько вздохнул Илья Тимофеевич, — упал я без сознания, а немец в контратаку пошёл и отбросил наш батальон на исходные рубежи. А я так и остался лежать на высоте, в трёх метрах от немецких траншей. От холода пришёл в себя, слышу совсем рядом немецкую речь. Ну, думаю, всё — отвоевался. А как представил себе, что опять у немцев в тылу оказался, меня аж в жар бросило. Теперь мне один путь — в расход. Наши второй раз ни за что не поверят, что не сам к немцам ушёл. Осмотрелся осторожно вокруг, гляжу: рядом Виталик лежит, ну, я вам рассказывал — капитан. Пощупал, а он холодный уже. Я ватник на нём расстегнул и документы забрал. Собрался с силами и пополз потихоньку, да только силы не рассчитал — потерял всё же сознание. Очнулся в избе деревенской, рядом бабка хлопочет. Оказалось, внучка её семилетняя поехала на дровнях в лес за хворостом и нашла меня. Я без сознания, снегом замело почти целиком, хорошо, что на лице снег растаял. Девочка меня откопала, растормошила, я на сани влез и опять вырубился. В общем, вылечила меня бабка. По счастью, немцев в деревне постоянных не было. А если заезжали, бабка с девочкой меня в сарае прятали. Когда уходил от них, бабка попросила:

— Обещай, если жив останешься, внученьку мою удочеришь. А то помру я, круглой сиротой ребёнок останется. А я ей скажу, что ты отец ей. Как тебя полностью величать-то?

Тогда-то, неожиданно для себя, я и назвался именем своего друга, который погиб у меня на глазах ещё в Смоленске. Там в июле 41-го такая «каша» была, что «похоронку» вряд ли кто на него послал. А документы свои от греха подальше решил я у бабки в сарае схоронить. Дал ей обещание позаботиться о внучке и двинул на восток. А вскоре перешёл линию фронта. Меня опять в особый отдел направили, только теперь я учёный стал. Проверили меня особисты, всё оказалось чисто, и вот так стал я лейтенантом Прохоровым Олегом Васильевичем. Потом воевал, дошёл до Берлина уже подполковником, командиром разведбата, полным кавалером орденов Славы.

— И что произошло? Узнал кто-то из бывших сослуживцев? — предположил Егор.

— Прямо в точку. Узнала меня 11 мая 1945 года в городе Берлине одна сволочь. Из особого отдела, и как вспомнил-то, гад? Арестовали меня и впаяли двадцать пять лет лагерей. Вот так-то.

— А девочку удочерили? — севшим от волнения голосом тихо спросил Белосветский.

— Да, обещание своё я выполнил. Списался с ней из лагерей. Она документы сама все оформила.

— А сейчас она где? — спросил Егор.

— Вышла замуж, сейчас во Владике живёт с мужем и двумя сыновьями. Я раз в год к ним в гости выбираюсь.

— Давай, батя, выпьем за тебя, — поднял кружку Егор, — выпало на твою долю немало. Но я искренне преклоняюсь перед вашим мужеством и стойкостью. А вы не делали попыток восстановить себя в правах? Ну, чтобы звание вернули, награды?

— Нет, не пытался. Столько лет прошло, к чему прошлое ворошить…

— Ладно, отец, закуривай, — протянул Егор старику сигареты, — а я пока на связь с судном выйду, а то время уже подошло.

— Чайка, Чайка, я — Остров, — начал вызывать судно Егор, но ответа не последовало. — Чайка, Чайка, я — Остров, приём. Странно, уснули они там, что ли? Белосветский, давай пулей, доскачи до берега, посмотри — судно-то, хоть на месте.

— Товарищ подполковник, туман сильный, видимость плохая, но, похоже, корабля на рейде нет. Навигационных огней не видно, — доложил вернувшийся через пятнадцать минут Белосветский.

— Вероятно, они ушли к мысу Песчаный, — предположил рыбак, — решили сами проверить брошенную полярную станцию. Или подобрать вас там. Вы на катере? Я слышал звук двигателя.

— Да, вытащили его на берег. Вот там, на песчаной отмели, — махнул рукой Белосветский.

— Тогда давайте я вас до Песчаного провожу, а то в таком тумане вы без меня своё судно ни за что не найдёте. Да и места там — гиблые. Недаром Волчьей заводью назвали.

— Если вас это несильно затруднит, то мы от помощи не откажемся.

— Тогда по коням.

Мыс Песчаный, борт «Академика Виноградова», октябрь 1999

…Едва дверь лазарета мягко закрылась за мной, я, скинув кроссовки, выглянула в коридор. Всё было чисто. Быстро миновав довольно длинный переход до капитанского мостика, я успокоила дыхание и, уже не таясь, зашла внутрь. Рядом со старшим помощником капитана сидел с автоматом на коленях террорист, который при моём появлении тут же вскочил как ужаленный. Но узрев направленный ему прямо в переносицу пистолет, быстро сел на место. Я подошла ближе и неожиданно нанесла бандиту удар рукояткой пистолета в голову. Оставив лежащее на полу тело на попечение старшего помощника, я кинулась в кают-компанию. На моё счастье, охранявший заложников бандит расслабленно сидел в кресле спиной к двери. Не останавливаясь, я молнией влетела в помещение и в прыжке опустила пистолет на бритый затылок террориста. Обведя взглядом застывшие от изумления лица членов экипажа корабля, я, тяжело дыша, одёрнула белый халатик и, присев на диван и громко сказала:

— Быстро приходим в себя. Ты и ты, — я указала пистолетом двум матросам на лежащего бандита, — свяжите его. А вы двое, — знаком подозвала я ещё двоих, — бегом на мостик, там разберётесь что к чему. Ещё двое в лазарет. Ну что застыли? Бегом, — рявкнула я и, вздрогнув, стремглав помчалась на корму судна, где ясно слышался шум мотора. Выскочив на откидную площадку, я в предрассветном тумане увидела приближающийся тёмный силуэт гидрологического катера. Опустив пистолет, я облегчённо вздохнула и уселась прямо на ледяной металл палубы, зябко обхватив руками колени.

Егор с первого взгляда на меня понял, что случилось что-то экстраординарное. Он бережно поднял меня с палубы, подобрав мой пистолет, и, выщелкнув магазин и с ходу, определив, что одного патрона не хватает, покачал головой, загнал магазин обратно и сунул пистолет себе в карман. Я сделала шаг, крепко прижалась к Егору и, безуспешно пытаясь унять дрожь во всём теле, быстро обрисовала ему обстановку.

Поручив заботу обо мне Белосветскому, мой любимый бегом припустил на мостик. Когда я добрела до кают-компании, допрос захваченных пленных уже шёл полным ходом. Я немного постояла в дверях, слушая, как подполковник быстро задаёт вопрос по-немецки и, выслушав ответ, тут же выстреливает следующий. Судя по всему, пленные заливались соловьями. Мне там пока делать было нечего, поэтому я спустилась в кубрик и, наплескав себе большой бокал коньяка, завалилась на койку.

Примерно через час зашёл Егор и, ещё раз недоумённо глядя на мой наряд медсестры, проговорил, озадаченно почесав макушку:

— Наташка, твои ролевые игры эротического характера, судя по всему, немцам не понравились. Только понять не могу — почему? По-моему, выглядишь ты — просто обворожительно. Мне так и хочется завалить тебя в койку. Но сейчас, к сожалению, времени на это нет. Так что в темпе переодевайся, и я жду тебя наверху. Фрицы утверждают, что остальные во главе с самим Куртом Краузе…

— Даже так? Самим Куртом? А кто это? — промямлила я.

— Вот ты и свяжешься по спутнику с генералом, и, надеюсь, через несколько минут мы будем точно знать, что это за птица. А пока нам известно следующее: они ищут немецкую подводную лодку времён Второй мировой с какими-то сокровищами. И я очень надеюсь, на этот раз речь идёт именно о том, что мы ищем. Так вот, этот Курт и ещё двое должны были сегодня ночью обследовать подводную пещеру в миле в востоку от мыса Песчаного. По их словам, они располагают достоверной информацией о месте нахождения этой субмарины.

— А корабль наш им зачем понадобился? Баллоны заправить? — медленно спросила я, чувствуя, как живительное тепло от выпитого глотка коньяка уже полностью овладело каждой клеточкой моего тела.

— Я всегда знал, что ты у меня умница. Но делать всё нужно быстро, немцы говорят, что команда Курта должна вернуться уже завтра утром. А нам очень желательно застукать их на месте погружения, поскольку точное место знает только Курт. А я очень сомневаюсь, что он будет таким же разговорчивым, как остальные его соратники. Давай поднимайся и в темпе вальса доложись генералу, а мы пока подготовим снаряжение. Возможно, там понадобятся металлодетекторы, ну и ещё много чего. На всё про всё у нас полчаса. Договорились? Ну давай, соберись, детка, и больше не пей, — кивнул Егор на рюмку с коньяком, — нам ещё погружаться, — потом наклонился, чмокнул меня в щёку и выскочил за дверь.

Чувствуя себя совершенно разбитой, я доплелась до мостика и вышла на связь с Москвой. Коротко, не вдаваясь в подробности, я доложила обстановку и попросила генерала срочно, в течение ближайшего получаса, собрать и отправить нам всю имеющуюся информацию по интересующему нас гражданину.

Когда наш катер отвалил от борта «Академика Виноградова», я уныло посмотрела на удаляющееся гидрографическое судно, на радиомачте которого ещё можно было разглядеть три небольших вымпела, развевающихся на ветру, — изображение ромба, расположенного между двумя кругами. Международный морской сигнал, означающий, что в данном квадрате ведутся водолазные работы. Потом огляделась вокруг и только сейчас обратила внимание на незнакомца, примостившегося рядом со мной. Я поднялась и подошла к Егору:

— Товарищ подполковник, разрешите поинтересоваться, кто это? — шёпотом спросила я, кивнув на неизвестного.

— Где? — развернулся Егор на сто восемьдесят градусов.

— Вот там, в уголке сидит, на корабле я его не видела. Откуда он взялся? С неба свалился? — нахмурилась я.

— Это, Наташка, наш проводник. Очень полезный во всех отношениях для нас человек. Потом обязательно расскажу, только напомни.

— А почему он с карабином? — не унималась я.

— Здесь все с оружием ходят. А как же иначе? Тут же медведи белые повсюду бродят, да и полярные волки попадаются, — хитро прищурился Егор.

Катер боевиков Курта мы обнаружили быстро. Он стоял примерно в тридцати метрах от скалистого берега на якоре и мирно покачивался на волнах. Осторожно приблизившись и убедившись, что посудина пуста, мы пришвартовались рядом. Я перепрыгнула на катер неприятеля и спустилась в каюту. Мой взгляд сразу упал на откидной столик, где посреди грязной посуды с ещё свежими остатками еды я увидела небольшой блестящий пистолет. Я подошла и осторожно, за спусковую скобу подняла изящную восьмизарядную игрушку. На рукоятке, отделанной накладками из слоновой кости, тускло блестела потемневшая от времени медная пластина. Я поднесла пистолет к горевшей настольной лампе и с замиранием сердца прочитала: «капитану НКВД Веретенниковой Е.В. от наркома внутренних дел. 1944 г.». Выскочив на палубу, я легко перепрыгнула обратно на наш катер и сразу попала в объятия Егора, который, внимательно посмотрев на меня, спросил:

— Нашла что-нибудь интересное?

— Да, — коротко ответила я и протянула ему «Вальтер».

Егор внимательно изучил дарственную гравировку и, удовлетворённо кивнув, спросил:

— Ну что, вперёд?

…Оставив на хозяйстве нашего проводника с карабином, мы один за другим начали погружение в ледяную пучину. Проверив глубиномер, компас и часы, я оттолкнулась от борта катера, развернулась вниз головой и медленно пошла на погружение, держась одной рукой за спусковой конец. Видимость под водой была неплохая, и вскоре на глубине примерно двадцати метров в отвесной скале мы обнаружили большое углубление, из которого бурлящим потоком вырывалась в море Лаптевых широкая река. Поразительно, но приборы показывали, что температура воды по мере того, как мы продвигались по руслу, поднималась всё выше. Преодолевая нешуточное сопротивление, мы упорно продолжали двигаться вперёд и вскоре попали в небольшую пещеру. Чтобы миновать её, пришлось проплыть ещё метров триста. Вскоре стало значительно светлее и, наконец, нависающий над нами скальный потолок резко ушёл вверх, и мы стали осторожно подниматься на поверхность. Течение почти совсем исчезло, и, всплыв, все члены нашей команды оторопели от неожиданно открывшейся нам картины. Мы оказались на поверхности большого озера с песчаными, девственно — чистыми берегами. И снова показания приборов, которые по настоянию гидрологов мы захватили с собой, зафиксировали удивительный факт — вода в озере оказалась абсолютно пресной. Выбравшись на песчаный берег и скинув тяжёлые акваланги, мы стали осторожно обследовать местность. На песчаных берегах, на спокойной глади поверхности озера и на прибрежных скалах мерцали зеленоватым светом блики неизвестного нам происхождения. Этот призрачный свет, казалось, проникал откуда-то сверху. Но источник света, как мы ни пытались, обнаружить не удавалось. Воздух в пещере был чист и свеж. При этом ощущался довольно сильный запах озона, который люди обычно хорошо чувствуют после грозы или гуляя в сосновом лесу. Непонятное свечение вполне сносно освещало окружающую нас местность. Я повернулась и увидела в нескольких метрах загадочно темнеющий грот. Егор включил фонарь и, знаком показав Белосветскому, чтобы он оставался около наших аквалангов, махнул мне рукой. Мы осторожно вошли внутрь. Липкая темнота тотчас обволокла нас, начисто лишая возможности ориентироваться в пространстве. Узкий луч фонаря, блуждающий в кромешной темноте коридора, метался из стороны в сторону, то и дело натыкаясь на грубо обработанные своды туннеля. Неожиданно ход закончился и мы оказались в огромной пещере. Эхо наших шагов гулко отражалoсь от стен и потолка, и мне на мгновение показалось, что темнота вокруг полна неизвестными существами. Егор провёл фонарём по периметру и осветил вырубленный прямо в скале зал. Увиденное нами иначе трудно было назвать. Я не выдержала и тоже врубила фонарь. Ослепительно — белые снопы света бродили во мраке, выхватывая из темноты полированные мраморные плиты пола, конической формы каменные колонны зелёного цвета, уходящие вверх, и… искусно вырубленного в камне на северной стороне скалы огромного орла, сжимающего в чёрных блестящих когтях венок из дубовых листьев, в центре которого призрачно белела свастика. Около восточной стены пещеры свет фонаря вырвал из темноты несколько металлических навесов. Продолжая медленно продвигаться вперёд, мы наткнулись на боковой проход, который через несколько метров привёл к двум небольшим комнатам, вырубленным прямо в толще скалы. Одна была очень похожа на жилой блок, поскольку кругом стояла полуразобранная деревянная мебель, да высокий штабель панцирных сеток от железных кроватей. Другая — буквально забита множеством больших деревянных ящиков. Егор, достав нож, осторожно вскрыл один из них. Надёжно завёрнутые в промасленную бумагу, там обнаружились упакованные части и механизмы различных станков и шанцевый инструмент, покрытые толстым слоем смазки. Мы переглянулись и двинулись дальше. Ход резко повернул направо, и примерно через двадцать метров мы оказались в следующем небольшом гроте, где аккуратным штабелем стояли до самого потолка два десятка обитых металлическими лентами прочных деревянных ящиков. Мелькнула мысль — неужели нашли? Однако моя радость снова оказалась преждевременной. Часть из них была заполнена небольшими примерно килограммовыми жестяными банками, окрашенными серой краской для защиты жести от коррозии с немецкими, норвежскими и датскими консервами, американскими сушёными фруктами и изюмом в прочных бумажных мешках. А часть — большими и тяжёлыми жестяными коробками, обшитыми аккуратно подогнанными деревянными рейками. В них мы с удивлением обнаружили запас листового чая, кофе и шоколада в полукилограммовых плитках. Там же, тщательно завёрнутые в фольгу, хранились несколько банок с немецким яичным порошком. В следующем ящике оказалась датская консервированная ветчина в небольших плоских металлических банках. Последним нам попался неприкосновенный запас качественного на вид спиртного — несколько нераспечатанных ящиков с бутылками шнапса, французского красного вина и коньяка, тщательно переложенных соломой.

Егор вдруг остановился и, присев на корточки, махнул мне рукой.

— Интересное местечко, — шёпотом проговорила я.

— Да уж. Нечасто такое встретишь. Я думаю, раз уж мы здесь просто необходимо составить точную схему расположения помещений. Авось потом пригодится. Поскольку признаки присутствия двуногих полностью отсутствуют, я предлагаю нам с тобой вернуться на берег озера, где мы оставили Белосветского. Ты его сменишь. А мы с ним разделимся и ещё раз внимательно обследуем все ходы. Конечно, весьма сомнительно, что здесь мы обнаружим наш груз. Но проверить нужно.

— Согласна, особо рассчитывать на удачу здесь не приходится. Сюда может добраться только аквалангист, а для подводной лодки, проход слишком узкий. Но проверить всё же необходимо.

— Добро. Тогда возвращаемся по нашим следам.

Вскоре мы без приключений добрались до берега озера. Белосветский встретил нас там же, где мы его оставили.

— Командир, — обратился к Егору Белосветский, тревожно озираясь по сторонам, — это зелёное свечение периодически меняет свою интенсивность, и при этом слышатся какие-то непонятные звуки, похожие на стоны.

— Старший лейтенант, отставить панику. Мы с Ростовой почти всё проверили. Очень похоже, что никого здесь нет. Сейчас мы оставим её охранять снаряжение, а сами прошвырнёмся, по-быстрому, вон в ту сторону, — Егор показал рукой на противоположный берег озера, — и, таким образом, завершим осмотр. Всё понятно? Тогда вперёд. Наташа, будь осторожна, — Егор повернулся ко мне, — смотри на всякий случай в оба. И никуда не отходи одна, здесь вполне можно наткнуться на мины. Договорились?

— Договорились, только и вы, смотрите там, поаккуратней.

— Мы быстро, — Егор чмокнул меня в щёчку и заспешил в обход озера.

Едва мои друзья скрылись на том берегу, я стала тоже различать непонятные звуки, отдалённо напоминающие голоса. Внимательно присмотревшись к поверхности озера, я заметила, что зеленоватый свет, отражаясь от воды, дорожкой переходит на скалы чуть левее меня. Я осторожно огляделась и, убедившись, что Егор с напарником уже далеко, прямиком направилась туда, где световая дорожка скрывалась под нависшей над озером скалой. Для того чтобы пролезть под этот каменный козырёк, под которым оказался завал из камней, мне пришлось сначала опуститься на корточки, а потом и вовсе принять коленно-локтевую позу и в таком неудобном положении двигаться дальше. Хорошо, что я вовремя включила фонарь. Без него я ни за что бы не разглядела блестящую тонкую проволоку, натянутую поперёк направления моего движения. Замерев на мгновение, я успокоила дыхание и осторожно прикоснувшись к растяжке подушечками двух пальцев, провела рукой по всей её длине. Она оказалась короткой — сантиметров пятидесяти, и на конце её, как и следовало ожидать, притаилась небольшая, но чрезвычайно опасная противопехотная немецкая мина нажимного действия, тёмно-зелёным пятном выделяющаяся на размытом жёлтом песке. Стальная нитка вела к вкрученному в тело квадратной железной коробки боковому взрывателю. Осторожно отсоединив проволоку и с замиранием сердца выкрутив взрыватель, я отложила обезвреженную мину в сторону и, мысленно перекрестившись и переведя дух, поползла дальше. Едва продвинувшись вперёд, я вдруг почувствовала под коленкой что-то небольшое и твёрдое. Решив, что наткнулась на камень, я пошарила рукой в песке и, нащупав маленький холодный предмет, поднесла его к лицу. Разжала пальцы. На моей ладони лежала сплющенная и позеленевшая от времени солдатская латунная пуговица с пятиконечной звездой. Не поверив своим глазам, я в свете фонаря послюнявила палец и тщательно потёрла поверхность предмета. Сомнений не осталось, и я ещё быстрее поползла вперёд. Через несколько минут моему взору открылся небольшой грот с озерцом посередине. Я встала нa дрожащие от усталости ноги и подошла к краю. Наклонилась над водой и, уже зная наперёд, что увижу, всё равно отшатнулась от неожиданности. Озеро доверху было заполнено человеческими костями. Я обессиленно опустилась на песок. Передо мной, вне всякого сомнения, лежали останки советских солдат — без вести пропавших военнопленных, строивших эту фашистскую базу…

Егор с Белосветским, едва перебравшись на противоположный берег озера, сразу наткнулись на немецкий вещевой склад. Чего там только не было! Уложенные с немецкой аккуратностью на деревянных поддонах зимние комплекты форменных двухсторонних камуфлированных бушлатов на тёплых подкладках, несколько штабелей курток на овечьем меху и таких же кожаных рукавиц, меховые шапки с кожаными назатыльниками и наушниками, пара деревянных ящиков с прочными тёплыми ботинками из оленьей шкуры. Кроме того, рядом лежал запас шерстяного белья и суконных утеплённых брюк, а также несколько жестяных коробок со спичками. Неподалёку стояли в ряд несколько десятков тёмно-зелёных металлических двадцатилитровых канистр с бензином, на которых были отчётливо видны выдавленные надписи — Wehrmacht, 1940. Вскоре стало окончательно ясно, что они наткнулись на обычный склад предметов первой необходимости и обеспечения жизнедеятельности, оставленный здесь немцами, скорее всего, для экипажей немецких подводных лодок. Тщательно осмотрев содержимое склада и окончательно убедившись в том, что никаких следов разыскиваемого груза на базе нет, Егор принял решение возвращаться.

Мы снова ушли под воду и, проплыв до противоположного берега озера, обнаружили на глубине пятнадцати метров ещё один проход. Течение в нём было настолько сильным, что нам приходилось отчаянно бороться за каждый преодолённый метр. Вскоре туннель стал расширяться и разделился на два коридора. Одно ответвление резко уходило вправо и, судя по показаниям компаса, уводило вглубь острова, другое же просто огромное в диаметре, отчасти напоминающее туннель метрополитена, только раз в десять шире, круто поворачивало налево, в сторону моря. Мы на мгновение остановились, но Егор показал влево и вверх. Высоко над нами, сквозь толщу воды, на фоне отсвечивающих зеленоватым призрачным светом ледяных сталактитов я сразу разглядела какие-то тёмные фигуры, распластанные на своде туннеля. Я знаком показала Егору, что намерена подняться выше и осмотреться. Подполковник одобрительно кивнул и, приблизившись ко мне вплотную, застегнул на моём поясе титановый карабин страховочного троса. Я стала медленно подниматься и вдруг почувствовала, как неведомая сила подхватила меня и, закружив в бешеном водовороте, неумолимо потащила вверх. Под самым сводом пещеры оказался огромный воздушный пузырь, в который подземная река и выбросила меня с такой силой, что я вылетела на поверхность точно пробка из бутылки шампанского. Немного придя в себя и оглядевшись по сторонам, я постепенно успокоилась. Очень мешал страховочный трос. На глубине, где я попала в зону водной турбулентности, канат тянуло вниз просто с нечеловеческой силой. И у меня даже сначала мелькнула шальная мысль — отстегнуть карабин. Но когда я успокоилась, благоразумие всё же взяло верх. Оставшись без страховки, подобно альпинисту в горах, я не смогла бы преодолеть стремительное течение реки, которое неистово ревело всего в нескольких метрах ниже меня, и присоединиться к своим спутникам. Течение почти наверняка протащило бы меня по подземному коридору, и одному Богу известно, чем это всё закончилось бы. Достаточно было случайно задеть аквалангом за какой-нибудь выступ скалы или ледяной сталактит, и судьба моя была бы в тот же миг предрешена.

Не обращая больше абсолютно никакого внимания на резкие рывки страховочного троса, отзывающиеся острой болью в боку, я подняла глаза к своду пещеры. Там, прямо надо мной, некогда прижатые мощным потоком подводной реки и в разных позах вмёрзшие в лёд, а затем покрытые тонким прозрачным ледяным панцирем, точно креветки в супермаркете, покоились четыре трупа в чёрных комбинезонах. На груди у каждого угадывались металлические ребристые ранцы, выкрашенные в характерный цвет «фельдграу» — по-видимому, это были аналоги наших изолирующих дыхательных аппаратов — драгеры. Вероятно, в то время, когда несчастные попали в ледяной плен, воздушного пузыря ещё не было, и подземная река была намного более полноводной. А, соответственно, и сила потока была тогда значительно мощнее. Её стремительное течение, застав врасплох незадачливых аквалангистов и протащив по подземному коридору, вытолкнуло наверх, с непреодолимой силой прижав к ледяному своду пещеры.

Окончательно успокоившись и осветив покойников мощным фонарём, я разглядела под тонким слоем льда на чёрных комбинезонах мертвецов немецкие знаки различия. Рядом с крайней слева фигурoй, я разглядела чёткий след пятого. Отпечаток его тела отлично просматривался на льду. «Вероятнее всего, — подумала я, — это и был тот самый труп, который вынесло за несколько десятков километров отсюда, в расположение пограничной заставы Омулева. И произошло это, скорее всего, вследствиe резкого повышения температуры воды. Лёд подтаял, и труп отлепившись от свода, упал в воду и, подхваченный быстрым течением, был выброшен вместе со спасательным плотом на берег, где его и обнаружили пограничники».

Однако пора было возвращаться. Несколько раз сильно дёрнув страховочный трос, я подала сигнал Егору, что собираюсь присоединиться к своим. Несколько минут отчаянной борьбы со стихией, и течение отпустило меня. Увидев совсем рядом Егора, в нарушение всех правил показывающего мне кулак, я облегчённо вздохнула, и мы стали осторожно продвигаться дальше.

Метров через пятьсот подземная галерея начала ещё более заметно расширяться. Датчики показали, что температура воды быстро поднимается и уже почти достигла трёх градусов выше нуля, солёность тоже стала увеличиваться, судя по приборам, прямо на глазах. Внезапно мы увидели впереди тонкие жёлтые лучи света, которые метались под сводом пещеры. Подплыв ближе, я хорошо различила тёмные силуэты трёх неизвестных аквалангистов, методично исследующих… застывшую на дне огромную субмарину. Несмотря на скудное освещение, я сразу узнала её. Та же характерная для этих типов подводных лодок бочкообразная рубка, внутри ограждения которой смотрели вверх ржавыми стволами две спаренные артиллерийские установки с 20-миллиметровыми пушками. Но существенное отличие от остальных лодок, виденных мной раньше, заключалось совсем не в более мощном вооружении… Всё внутри меня ликовало. Мы нашли её! Я не выдержала, и, наплевав на осторожность, врубила мощный подводный прожектор, и направила его ослепительно — белый луч на переднюю часть рубки. Теперь на ней ясно можно было различить намалёванный чёрной краской древний символ шумеров и тамплиеров — Чёрное солнце. Я замерла на мгновение, заворожённая этим зрелищем. А вокруг субмарины тем временем уже разворачивался жестокий подводный бой. Переплетение тел и мелькание ласт разных окрасок. Целые облака воздушных пузырей из перерезанных шлангов, почувствовав свободу, рвались вверх, к сводам мрачного тоннеля. Клубами поднимающиеся вверх и быстро разрастающиеся в стороны красно-коричневые облака мути. Пузырящиеся дорожки пуль-гвоздей, распарывающие толщу ледяной воды и пронзающие мечущиеся фигуры врагов. Подводная схватка всегда скоротечна, и буквально через несколько мгновений всё было кончено. Три тела в тёмных комбинезонах в ореоле воздушных пузырей, похожие на нелепых больших морских звёзд, подхваченные сильным течением, быстро стали удаляться, мигая нам напоследок светом фонарей, закреплённых у них на запястьях, пока совсем не исчезли из виду в чёрном жерле туннеля. Я мазанула прожектором по полю битвы. С облегчением увидев целого и невредимого Егора, который обернувшись на свет, показал мне сложенные цифрой «0» большой и указательный пальцы, я стала спускаться ниже. Подлодка стояла на грунте на ровном киле, прижавшись бортом к стенке тоннеля, вдоль которой угадывался бетонный пирс с большими ржавыми швартовочными кольцами. Подплыв вплотную, я поняла, что правая сторона скалы, как и пирс, сплошь покрыты толстым слоем прозрачного льда. Субмарина одним бортом буквально вмёрзла в лёд. Вокруг неё, полузанесённые песком, под разными углами торчали из грунта несколько десятков ржавых кислородных баллонов синего цвета с белыми орлами, державшими в когтях свастику. Рядом, ощерившись хвостовым оперением, лежала рыжая, со следами чёрной краски торпеда внушительных размеров. Заметив, что мои друзья направились к носовым торпедным аппаратам подлодки, крышка одного из которых была распахнута настежь, я, вслед за мелькнувшими у моего лица ластами Егора тоже направилась внутрь «морской хищницы Дёница». Едва мы оказались в первом отсеке лодки, стало понятно, что вооружение с неё, вопреки нашим предположениям, не снято, и лодка явно предназначалась отнюдь не только для транспортировки грузов. В свете фонарей, блуждающих по чреву морского монстра, я увидела огромные закрытые крышки торпедных аппаратов, расположенных вертикально один над другим. Под нами, покрытые чёрным илом, угадывались тонкие рельсы с навеки застывшими на них причудливыми остовами зарядных тележек. Проплыв в отверстие распахнутой металлической двери, мы оказались во втором — аккумуляторном отсеке. Об этом я догадалась, рассмотрев по обе стороны от себя висевшие на заржавленных цепях рамы — всё, что осталось от матросских коек. Внизу, прямо под нашими ногами, чернели большие прямоугольные аккумуляторные ямы, заполненныe всяким мусором. С трудом пробравшись через хитросплетения проводов, в беспорядке свисавших сверху, я попала в большое помещение со странной толстой трубой посередине, уходящей куда-то вверх. И только приблизившись вплотную, поняла — это центральный пост подводной лодки, а труба — не что иное, как командирский перископ. Егор указал мне рукой на большой металлический сейф, стоявший у переборки и покрытый всё тем же чёрным илом. Я кивнула головой и, оставив напарников на центральном посту, поплыла дальше. Вероятно, я попала в кормовой аккумуляторный отсек, так как сразу увидела внизу всё те же большие прямоугольные ямы, а подняв глаза и поведя прожектором в сторону, едва не задела аквалангом угол железной койки, свисавшей буквально с потолка. Чертыхнувшись про себя и мысленно решив впредь быть как можно более осторожной, я поплыла дальше. Когда позади остался дизельный отсек с непонятными для меня агрегатами и хитросплетениями трубопроводов, я попала в помещение почти всё пространство которого, насколько я могла судить, занимали несколько огромных электромоторов. Не обнаружив для себя ничего интересного, я быстро осмотрелась по сторонам и, не останавливаясь, продолжила путь.

В последнем или, правильнее сказать, в первом кормовом отсеке, где, по моим довольно дилетантским представлениям об устройстве подводной лодки, должны были находиться приводы рулей, запасы баллонов со сжатым воздухом и мастерская, я сразу увидела на палубном настиле два белых черепа. Они лежали в углу у переборки, бессмысленно уставившись пустыми глазницами на непрошенную гостью. Я вздрогнула и, переведя дух, снова направила свет фонаря на останки подводников. Рядом с ними в беспорядке были разбросаны гаечные ключи различных размеров и пустые кислородные баллоны, судя по открученным до отказа вентилям. Эти двое моряков почему-то не покинули лодку вместе со всеми, а продолжали пытаться устранить неисправность, возникшую, видимо, в рулевом управлении. Стало понятно, что они оставались в этом отсеке до самого последнего момента, пытаясь спасти лодку. Эти двое подводников боролись, пока у них не кончился кислород. Я впервые с уважением посмотрела на моряков Вермахта. Опустившись чуть ниже, я разглядела в иле чудом сохранившийся правый ботинок одного из погибших и блестящий металлизированный шеврон, тускло блестевший в стороне. Наклонившись и, взяв в руки этот кусочек ткани, я сразу увидела лежащих в иле рядом друг с другом два овальных алюминиевых медальона, так называемых личных опознавательных знака, с выбитыми в зеркальном отображении на двух половинках, разделённых прерывистой линией разлома, личными данными военнослужащих Кригсмарине…

«Однако пора возвращаться», — подумала я, посмотрев на часы и манометр. Кислорода оставалось как раз на то, чтобы вернуться. В последний раз бросила взгляд на останки немецких моряков, развернулась и, зажав в руке немецкие медальоны, поплыла в обратном направлении.

В четвёртом кормовом аккумуляторном отсеке один из медальонов случайно выскользнул у меня из рук и, на мгновение блеснув в свете фонаря, исчез в темноте.

Я остановилась, и, несмотря на то, что была сильно ограничена во времени — запас воздуха продолжал катастрофически таять, опустилась почти к самому палубному настилу, и вдруг увидела подо ржавыми металлическими рамами нижнего яруса матросских коек что-то, накрытое почерневшим от воды брезентом. Я опустилась ниже и, ухватив рукой край склизкого и тяжеленого брезента, потянула eго на себя. Полусгнившая ткань легко поддалась и соскользнула мне под ноги, открыв моему взгляду ряд выкрашенных тёмно-серой краской больших металлических ящиков с надписями, сделанными через трафарет белой краской:

«Smolensk, 1941».

Я замерла на месте и, ещё не веря в удачу, осторожно провела рукой по крышке верхнего ящика. Видение не исчезло. Ящики были самые настоящие. Затаив дыхание, пересчитала взглядом — их было ровно шесть штук…

Москва, октябрь, 1999

Мы с Егором отгуляли положенные две недели отпуска, большую часть которого «били баклуши» и валялись в постели. В один из вечеров, когда мы решили выпить по бокалу вина при свечах, то есть устроить романтический ужин, Егор рассказал мне историю жизни нашего арктического проводника — Козлова Ильи Тимофеевича. Рассказанное потрясло меня до глубины души, я долго после того, как Егор закончил рассказ, молчала, приходя в себя. Я отчётливо вспомнила строчки, прочитанные мной на выцветших страницах архива:

«…Так, Борисов показал, что по приказу Шварца подготовил и успешно осуществил операцию в результате которой был пленён лейтенант НКВД Козлов Илья Тимофеевич, участвовавший в перевозке ценностей, обнаруженных в д. Богданово Колодези в июне 1941 года. Козлов на допросах сообщил немцам сведения, содержащие государственную тайну. А, именно, о количестве и примерном составе клада ценностей, доставленных в Смоленское отделение государственного банка СССР из д. Богданово Колодези. О дальнейшей судьбе ценностей Козлов И.Т. ничего не знал и был расстрелян осенью 1941 года…»

Выходит, Козлов остался жив? Это было просто невероятно! Если бы мы нашли этого ценного свидетеля в самом начале, насколько короче был бы наш путь к сокровищам! Но жизнь, как всегда, своенравно поступила по-своему, предоставив нам самим пройти весь путь, от самого начала до самого конца…

Посёлок Валентиновка, октябрь, 1999

В последний погожий денёк перед выходом на службу мы всей командой решили завалиться к Тарасову на дачу. Октябрь в этом году выдался по-летнему тёплый. Валентиновка стояла, как всегда, в убранстве величественных корабельных сосен, сочную зелень которых чувственно обрамляла золотая роспись клёнов и лип. Солнце пригревало совсем по-летнему, и мы, утеплившись было утром, с нескрываемым наслаждением скинули куртки и свалили их в необъятный багажник Мишкиного «Лендровера».

Генерал встретил нас как радушный хозяин, поворчав немного по-стариковски и на прекрасную погоду, и на пробки на дорогах.

Вскоре весело затрещал мангал, и мы, наконец, расселись за большим круглым столом на застеклённой террасе старого бревенчатого дома.

— Товарищи офицеры, — поднял первый тост генерал, — первым делом хочу поблагодарить вас за службу. Но прежде, чем поставить в этой, без увеличения сказать, запутанной и опасной операции точку и вручить вам заслуженные награды, я позволю себе прояснить для вас некоторые моменты, оставшиеся за кулисами всей этой истории, — генерал выпил и, крякнув от удовольствия, продолжил. — Так вот, три дня назад на участке известной вам заставы, — генерал хитро подмигнул мне, — выбросило на берег тела трёх аквалангистов. Они в точности, по словам гидрографов, повторили путь спасательного плота со свеженьким покойником, который оказался в расположении заставы капитана Омулева. Два из них абсолютно никакого интереса для нас не представляют, а вот третий, — генерал выдержал эффектную паузу, — по данным посмертной дактилоскопии оказался неким Дитером Хоффманом, оберштурмбанфюрером СС, лицом, кстати, весьма и весьма приближённым к Герману Герингу. Этакий высокопоставленный офицер для особых поручений. Он безуспешно разыскивался как военный преступник с мая 1945 года и по сей день полициями Польши, Германии, США, Израиля, России и даже бывшей Чехословакии. Последний раз его видели в Берлине осенью 1944 года. А в Москву он прилетел по документам Курта Краузе, под этим именем он и проживал последнее время в Эквадоре. Так вот, вам будет интересно узнать, что полученные с его трупа отпечатки пальцев полностью соответствуют отпечаткам, зафиксированным на месте убийства Веретенниковой, а также на наградном пистолете системы «Вальтер», обнаруженном вами на катере преступников. Таким образом, теперь мы можем с большой долей вероятности воссоздать произошедшее 23 мая 1974 года в квартире № 5-бис, в доме № 1 по Котельнической набережной.

Итак. Примерно в 11 часов утра в квартиру позвонили. Веретенникова открыла дверь, и в квартиру вошли двое. Как вы уже поняли — Дитер Хоффман и сотрудник германского посольства Карл Вассерман. Трудно представить, конечно, что испытала женщина, увидев двух призраков из прошлого, но самообладания опытная разведчица явно не потеряла. Допрос, вероятно, вёл Вассерман, поскольку именно он и остался навсегда лежать в той квартире. При этом следует иметь в виду, что пришли они к ней исключительно как к подельнице Шварца. И, естественно, оба понятия не имели, кто на самом деле Веретенникова. Так вот. Шварц в своё время был тоже, как и Хоффман, человеком Геринга. Они спрашивали о грузе, это бесспорно. Веретенникова приняла правила игры и выдала им место захоронения архива Смоленского горкома. Так как знала, что захоронка эта ложная. Но тут, вероятно, Хоффман увидел манускрипт, висевший на стене, и понял, что женщину придётся убрать, чтобы завладеть тибетскими документами. И Веретенникова это сразу просекла или просто что-то почувствовала. Вот только после того Веретенникова достала пистолет и ухлопала Вассермана, а Хоффман убил женщину. Но Хоффман не сразу покинул квартиру, а как выяснилось, забрал с собой кожаную папку с оригиналами бесценных тибетских манускриптов, которые достались мужу Веретенниковой по наследству от его боевого отца Якова Блюмкина.

— Но ведь профессор утверждал, вернувшись из Швейцарии, что в квартире ничего не пропало, — напомнил Суходольский.

— Действительно, в материалах следствия зафиксирован этот факт, — невозмутимо согласился генерал, — вот только следователь, снимавший с профессора показания, понятия не имел о том, что профессор Блюмкин — не кто иной, как сын пламенного революционера Якова Блюмкина и машинистки ОГПУ Елизаветы Мироновой. Яков и сам, скорее всего, не знал, что от этой случайной связи у него родился сын, но, как бы там ни было, когда для него запахло жареным и перед тем, как принять решение рвануть за кордон, Яков пришёл к Мироновой и оставил ей на вечное, так сказать, хранение эту самую папку с манускриптами. Потом, как известно, Блюмкина арестовали и расстреляли, а Елизавета дала сыну свою фамилию, я так полагаю, побоявшись за жизнь ребёнка и собственную. Таким образом, ни одна душа не знала, где искать эту заветную папку. А Блюмкин взял фамилию отца только в 1956 году, когда регистрировал брак с Веретенниковой. И, скорее всего, сам всё это время понятия не имел, что за папка столько лет пылится у него в шкафу.

— Тогда непонятно, почему Хоффман не забрал с собой манускрипт со стены? — спросил Суходольский.

— Забрать этот манускрипт, значило навести КГБ СССР на верный след. И Хоффман сразу это понял. Поэтому он, скорее всего, просто сфотографировал картинку. Для него это было достаточно. Таким образом, обстановка в квартире осталась нетронутой. И никому в голову не пришло, что всё дело в старой и забытой всеми папке с непонятными тибетскими рисунками. — ответил генерал.

— Но ведь немцы в своё время привезли с Тибета такие же манускрипты? Зачем тогда им понадобились манускрипты Блюмкина? — в свою очередь, удивилась я.

— Ну, во-первых, доступа у таких, в общем-то, рядовых сотрудников, как Хоффман, к документам высшей степени секретности, какими являются секретные отчёты «Ананербе», скорее всего, не было. А, во-вторых, повторяю, нацисты заявились к Веретенниковой вовсе не за манускриптами, а выяснить место захоронки груза, поскольку им было известно, что Елена во время войны работала на Шварца, который, вероятно, убедил Геринга в том, что знает о местоположении груза.

— Но ведь самый важный груз, я имею в виду вагон с драгоценностями, был и так уже в руках у немцев, — не поняла я.

— Да, у немцев. Только вот Геринг неожиданно повёл свою игру. И, кроме него, никто не знал, где содержимое того почтового вагона. И, вероятно, только после войны, Хоффман выяснил, что ценности либо остались в смоленских лесах, либо уплыли в неизвестном направлении на одной из субмарин Дёница. Вот чтобы проверить первый вариант, они и завалились к Веретенниковой. А получилось так, что помимо информации о месте захоронения груза им достались ещё и манускрипты. Таким образом, карта возможного пути следования субмарины у него была. А то, что лодка вышла из Киля с шестью ящиками ценного груза на борту, ему было, скорее всего, известно и раньше. Нельзя забывать, что Хоффман был очень близок к Герингу. И, конечно, какой-то, пусть неполной информацией, но он всё же, бесспорно, владел. А дальше всё просто. Алекс Шторм лежал в больнице и о манускриптах, похищенных из квартиры Блюмкина не знал, а Хоффман ему, как мы видим из дальнейшего развития событий, ничего не сказал, ограничившись, видимо, только информацией о месте захоронения в Смоленском лесном массиве. Вот поэтому его и не было с Алексом Штормом во время проведения вами первого этапа операции. Пока Шторм вместе с вами копался в лесу, Хоффман наведался к Шварцу младшему и, застрелив его, вероятно, чтобы окончательно обрубить все концы, бросил все силы на поиски субмарины.

— А что произошло с подлодкой? Hа вид она выглядела совершенно целой. И что случилось с командой? — cпросил Егор.

— Кстати, о субмарине. Специалисты осмотрели подводное судно и сделали вывод, что у подлодки произошла так называемая заклинка горизонтальных рулей глубины. Причём, что бывает чрезвычайно редко, одновременно и носовых, и кормовых. Скорее всего, из-за сильного обледенения корпуса субмарины. А экипаж, судя по открытой крышке одного из носовых торпедных аппаратов, после безуспешных попыток исправить поломку, покинул лодку. На борту остались только двое, до конца выполнившие свой долг. Их останки и обнаружила Ростова в первом кормовом отсеке. Кстати, по выбитым на медальонах данным через посольство Германии нами были найдены и оповещены родственники погибших немецких подводников.

А остальных, покинувших лодку, скорее всего, подводная река протащила по подземному туннелю и выбросила в море Лаптевых. Может, кто-то и добрался до острова Большевик, но это маловероятно. Ну а остальных бедолаг должно было течением выбросить на берег в районе известной вам пограничной заставы.

— Товарищ генерал, а что всё-таки было?.. — не вытерпела я.

— Как я понимаю, вы томитесь вопросом «A что же было в тех самых шести злополучных ящиках?» — перебил генерал, в который раз поразив меня своей проницательностью.

— Хотелось бы, — усмехнулась я, — после всего, что нам пришлось пережить.

— Ну что же, вы действительно имеете на это право, — генерал встал, подошёл к секретеру и достал пачку фотографий, — держи, Ростова, любуйся. Надеюсь, в скором времени вся эта красота займёт своё законное место в экспозиции Государственного исторического музея.

Я внимательно рассматривала великолепные цветные снимки, мгновенно узнавая на них предметы из описи Геринга, восстановленной нашими экспертами по отпечаткам, сохранившимся на ленте от пишущей машинки, изъятой немцами из кабинета Галиева в июле 1941 года. От красоты творений старых мастеров, честно говоря, у меня перехватило дыхание. От трепетного созерцания произведений искусства меня отвлёк вопрос Суходольского, ответ на который мучил меня последнее время:

— А интересно, почему, прожив столько лет в законном браке, Веретенникова так и не рассказала мужу о том, чем занималась во время войны? Ни разу не показала ему свои заслуженные ордена? И откуда в тайнике у Веретенниковой оказался слиток золота? — спросил задумчиво Суходольский.

— Ответ на эти вопросы, боюсь, мы не узнаем никогда, — вздохнул Тарасов. — По поводу золота не знаю, а насчёт орденов, я думаю, она просто не хотела, чтобы у мужа возникли в связи с ней какие-либо ассоциации с ОГПУ, расстрелявшим его отца, а, может, причина кроется и совсем в другом…

Москва, 9 мая 1944 года

…Георгиевский зал Московского Кремля показался ей огромным, может быть, даже размером с целое футбольное поле, и сразу поражал воображение своим бело-золотым убранством. Ярко горел свет шести тяжёлых бронзовых люстр, алая дорожка, пересекающая зал прямо по изумительному наборному паркету, мягко пружинила под начищенными до блеска хромовыми офицерскими сапожками. Новенькая портупея, охватывающая тонкую девичью талию, приятно поскрипывала при каждом движении, гимнастёрка с капитанскими погонами, отливающими золотом, была идеально подогнана в только что открывшемся ателье на улице Горького и старательно отглажена. Елена, впервые в своей жизни попавшая в Кремль, была в приподнятом настроении. Она с восторгом оглядывалась по сторонам — стены зала украшали золотые звёзды и орденские ленты с девизом «За службу и храбрость», между витыми колоннами виднелись мраморные доски с высеченными на них фамилиями Георгиевских кавалеров. Она в растерянности остановилась посреди всего этого великолепия и стояла, в восхищении глядя по сторонам, пока к ней не подошёл молодой полковник, мелодично позванивая орденами и медалями:

— Елена Владимировна, — он показал на огромный белоснежный бархатный диван с резной спинкой, — присядьте, пожалуйста, народный комиссар сейчас подойдёт.

Он появился внезапно, из боковой, неслышно отворившейся двери. Невысокого роста, в генеральской форме. Холодный взгляд из-за круглых очков. Он посмотрел на Елену внимательно, но отнюдь не дружелюбно, как можно было бы ожидать в данной обстановке, а скорее, презрительно. Но всё же улыбнулся, как на миг показалось Елене, через силу. И девушке вдруг стало неуютно и зябко, несмотря на тёплый майский вечер. Поборов в себе первый испуг, она открыто улыбнулась в ответ. Нарком подошёл ближе и с сильным акцентом произнёс сквозь зубы:

— Весь советский народ благодарен вам за то бесстрашие и профессионализм, с которым вы в логове фашистского зверя блестяще выполняли свой долг перед Родиной. Сегодня, 9 мая 1944 года, весь Советский Союз салютует нашей героической армии, освободившей Севастополь. В этот торжественный день Указом Президиума Верховного Совета СССР от 1 мая 1944 года, за мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, вы награждаетесь орденом Суворова 2 степени, — он, не оборачиваясь, протянул назад руку, и молодой полковник с готовностью передал ему алую коробочку с орденом.

Берия подошёл вплотную к Елене, как ей показалось, значительно ближе, чем требовалось для того, чтобы вручить награду. Но как оказалось, нарком решил собственноручно прикрепить орден. Под его требовательным взглядом ей пришлось расстегнуть три верхние пуговицы гимнастёрки. Почувствовав лёгкое прикосновение его рук к своей груди, Елена вздрогнула. Ей на мгновение показалось, что её коснулась рука мертвеца. Наконец, Берия привинтил орден, и снова появился полковник, но уже с подносом в руках. На подносе стояли два высоких бокала с шампанским. Нарком опять едва уловимо улыбнулся, поднял бокал и выпил:

— Ещё раз поздравляю.

— Служу трудовому народу, — тихо произнесла Елена, совсем сникшая под этим хищным взглядом, и тоже выпила вино.

Нарком ещё раз оглядел девушку с головы до ног, и опять Елене стало не по себе. Потом Берия резко поставил бокал на поднос, повернулся и молча покинул зал.

Только выйдя на свежий воздух, Елена немного пришла в себя. Ничего подобного она не испытывала ни разу в жизни. Она вдруг почувствовала себя разбитой, как будто из неё выкачали все силы. Утром она планировала после Кремля ещё побродить по вечерней Москве, помечтать. Ведь завтра с фронта должен был приехать Иван, которого она не видела долгих три года. А послезавтра в полдень они должны были расписаться и, наконец, официально стать мужем и женой. Но сейчас её вдруг так сильно стало клонить в сон, что она едва добралась до своего номера в гостинице «Москва». Поднявшись на третий этаж и попросив горничную не будить её, она открыла дверь, распахнула окно и, не раздеваясь, провалилась в глубокий сон, едва коснувшись головой подушки.

Сон был отрывочным, тревожным и больше походил на полузабытьё. Сначала ей приснилось, что в номер неслышно вошли три тени и, быстро пройдя по номеру, растворились во тьме. А потом пришёл он. Зверь. Девушка почувствовала его по запаху страха и крови. Он сорвал с Елены одеяло и набросился на неё. Затрещала по швам и упала на паркет, жалобно звякнув новым орденом гимнастёрка, следом полетела юбка и нижнее бельё. Она с отвращением чувствовала во сне его тяжёлое дыхание, руки, покрытые жёсткой шерстью, блуждающие по её телу, слышала его звериный рык, когда он, раздвинув ей ноги и грубо, с ходу, вошёл в неё. Девушка застонала во сне от невыносимой боли. Но движения зверя становились всё мощнее и глубже. Елена задыхалась под тяжестью его волосатого тела, не в силах проснуться, с омерзением ощущая его сильные лапы на своей нежной девичьей груди. Потом он перевернул её на живот, легко приподнял за талию и снова вошёл в неё. Казалось, это продолжалось бесконечно долго. Всё тело Елены пронзало, как раскалённой иглой, и этот не знающий жалости огонь выжигал девушку изнутри…

Проснулась она только далеко за полдень. С ужасом вспомнила сон, и её снова бросило в жар. Девушка встала с кровати и, покачиваясь, поплелась умываться. Голова буквально раскалывалась на части. Только войдя в ванную комнату, она сообразила, что идёт абсолютно голая. Елена же точно помнила, что перед сном смогла скинуть только сапоги и портупею и сразу уснула. Подойдя к зеркалу, она с ужасом увидела, что всё её тело покрыто синяками. Низ живота нестерпимо болел, а на внутренней стороне бёдер виднелись размазанные следы засохшей крови. Она залезла под душ и долго стояла, приходя в себя. Вернувшись в спальню, она с недоумением подобрала с пола разодранную гимнастёрку и смятое одеяло, и тут взгляд её случайно упал на прикроватную тумбочку. На ней лежал маленький блестящий пистолет. Не веря своим глазам, Елена подошла и взяла оружие в руки. На рукояти блестела медная пластина с гравировкой: «Капитану НКВД Веретенниковой Е.В. от наркома внутренних дел, 1944 г.» Девушка сразу всё поняла и, выронив пистолет, который с глухим стуком упал на пол, села на смятую кровать и, обхватив руками раскалывающуюся от боли голову, горько заплакала…

Посёлок Валентиновка, октябрь, 1999

…Генерал Тарасов встал и поднял бокал:

— Интересная всё-таки штука — жизнь. Подумать только: операция, задуманная Берией в июне 1941-го, продолжалась целых 54 года и успешно завершилась только сейчас, в 1999-м. И за все эти годы в сети, умело расставленные НКВД столько лет назад, до сих пор продолжали исправно попадаться довольно крупные фигуры Третьего рейха, казалось бы, навсегда избежавшие карающего меча правосудия. Ан нет. Как говорится, сколь верёвочка не вейся… Да, умели наши деды и отцы работать…

— Кстати, Ростова, чуть не забыл. Мы по твоей просьбе качественно «прокачали» тиксинского судмедэксперта Мороза. И получили неожиданный результат. Так вот, на самом деле это — безуспешно разыскиваемый сначала МГБ, а потом и КГБ СССР гражданин Морозов И.А., 1912 года рождения, предатель Родины и фашистский пособник. Активный сотрудник зондеркоманды штурмбанфюрера СС Кюнсберга. Начальник, созданного немцами в Смоленске так называемого Архивного бюро Морозова. Следствием установлено, что он был завербован немцами и как законсервированный агент был оставлен фашистами на советской территории. На него и вышел Алекс Шторм, когда ему понадобилось нелегально проникнуть в Тикси. Морозов выправил немцам все необходимые документы и разрешения, пользуясь своими обширными связями в городском отделе милиции и паспортном столе. Кроме того, уже доказана его причастность к пожару в городском морге. На допросе он признался и в том, что воспользовавшись моментом, похитил содержимое портфеля немецкого подводника, а также удалил все снимки этих документов из фотоаппарата начальника пограничной заставы. Ну вроде теперь всё. Хотя нет, подождите, — генерал улыбнулся, — между прочим, майору Ростовой пришло на адрес нашего Управления письмо, — генерал хитро подмигнул и протянул мне конверт.

Я посмотрела на штемпель отправителя — Владивосток, пожала плечами и тут же вскрыла конверт.

«…Уважаемая Наталья Александровна! Огромное спасибо Вам за хлопоты. С радостью и гордостью сообщаю Вам, что ваш покорный слуга Козлов Илья Тимофеевич полностью реабилитирован и восстановлен в воинском звании подполковник. Назавтра вызван в городской военкомат для вручения в торжественной обстановке боевых наград, которых я был несправедливо лишён. Большой привет и благодарность Вам от всей моей семьи. Ещё раз огромное человеческое спасибо за Вашу доброту и чуткость к человеческим бедам. Дай Вам бог здоровья и удачи во всём.

С глубоким уважением, полный кавалер орденов Славы, подполковник запаса Козлов И.Т.»

Я вложила письмо обратно в конверт и, к изумлению присутствующих расплакалась, как девчонка. Слёзы радости текли в три ручья и я никак не могла остановиться.

— Наташка, ты что? — Егор обнял меня за плечи и осторожно притянул к себе. — Успокойся, всё же хорошо закончилось.

— Ничего-то вы так и не поняли, мужики. Вот теперь операцию «Смоленский капкан» действительно можно считать завершённой… — я выскользнула из объятий Егора и, уже не скрывая радости, положила на стол перед генералом мокрое от слёз открытое письмо…

Уважаемый читатель! Готовится к изданию продолжение серии романов о сотруднице спецслужб Наталье Ростовой.

Content

А. Костенко
Операция «Смоленский капкан» или пропавший обоз НКВД

Часть первая. Операция «Смоленский капкан» или пропавший обоз НКВД

Смоленская область, июнь 1941

Смоленская область, июль 1999

Москва, Лубянка, июль 1999

Москва, май 1974

Смоленск, июль 1941

…«Разведсводка № 53. Штаб Западного фронта

Смоленск, июль 1941

Калужская область, июнь 1999

Москва, июль 1941

Смоленская область, июль 1941

«…Разведсводка штаба Западного фронта № 69 к 8 часам 1 августа 1941 г. о боевых действиях противника

«…Из журнала боевых действий 5-го механизированного корпуса о боевых действиях корпуса при выходе из окружения 3 августа 1941 г.

Москва, Управление ФСБ, июль 1999

Смоленская область, август 1999

Смоленская область, август 1941

«…Сообщения Советского Информбюро за 2 августа 1941 года

Утреннее сообщение

Вечернее сообщение

Москва, июль 1999

Москва, июль 1999

Москва, спецархив ФСБ, июль 1999

Москва, Лубянка, июль 1999

Смоленская область, август 1941

Смоленская область, август 1941

Москва, Лубянка, август 1999

Смоленская область, август 1941

Смоленская область, август 1999

Смоленская область, август 1941

Смоленская область, август 1999

Смоленская область, август 1941

Москва, 4 Управление НКВД, август 1941

Москва, Кремль, август 1941

Москва, август 1941

Смоленская область, сентябрь 1999

Подмосковный посёлок Валентиновка, сентябрь 1999

Часть вторая. Испанский крест с мечами или тайна волчьей заводи

Устье Лены, сентябрь 1999

Тикси, сентябрь 1999

Москва, Управление ФСБ, сентябрь 1999

Тикси, сентябрь 1999

Пограничная застава, побережье моря Лаптевых, сентябрь 1999

Борт гидрографического судна «Академик Виноградов», сентябрь 1999

Мыс Неупокоева, законсервированная полярная станция, октябрь 1999

Мыс Песчаный, борт «Академика Виноградова», октябрь 1999

Мыс Неупокоева, законсервированная полярная станция, октябрь 1999

Мыс Песчаный, борт «Академика Виноградова», октябрь 1999

Москва, октябрь, 1999

Посёлок Валентиновка, октябрь, 1999

Москва, 9 мая 1944 года

Посёлок Валентиновка, октябрь, 1999