Маркеев Олег Георгиевич

Переворот.ru

Олег Маркеев

Переворот.ru

политический роман

© Олег Маркеев, 2007 г.

От автора

В новом романе сериала «Странник», как в своё время в «Чёрной луне», вы найдёте все составные части политического триллера: паучью возню политиков, агрессивный непрофессионализм спецслужб и трагедию маленького человека, угодившего между кровавыми шестерёнками заговора. Но если роман «Чёрная луна» является авторской версией политических событий 1996 года, то «Переворот.ru» можно считать футурологическим триллером.

В «Перевороте.ru», как и в следующем за ним романе «Неучтённый фактор», действия разворачиваются в ближайшем будущем. Не в том, что рисуют нам в своих программах политики, а в том, о котором с тревогой говорят учёные. Возможно, учёные добросовестно заблуждаются, но зато они профессионально не врут, как это делают политики. Поэтому я склонен верить учёным. Хотя поверить в их прогноз просто страшно.

Согласно прогнозу отечественных учёных, примерно в 2015 году Земля войдёт в фазу глобального кризиса. Ни экономика, ни политика тут ни при чём. В дело вступят силы, над которыми человек, увы, не властен. Удары стихии — мощные землетрясения, сокрушительные тайфуны, вспышки эпидемий превзойдут всё, с чем ранее сталкивалось человечество.

Как ясно из названия, «Переворот.ru» является попыткой художественными средствами создать модель политического переворота в России. При этом меня как автора больше интересовала не сама технология создания «ситуации управляемой нестабильности», а мотивы резкого смены курса развития страны.

На мой взгляд, мотивом может стать необходимость мобилизации страны в свете надвигающейся глобальной катастрофы. В романе рассмотрен худший вариант развития событий. Пресловутые «игры патриотов» способны стать пусковым механизмом кризиса, опрокидывающего в катастрофу страну раньше, чем это сделает стихия. Нам ли, пережившим девяносто первый год, этого не знать?

Итак, сюжет романа развивается в недалёком будущем, вернее — в одном из вероятных будущих, и потребуются определённые усилия, чтобы превратить прогноз в реальность. В связи с чем считаю нужным сделать необходимые пояснения.

Во-первых, данный роман не относится к категории политических агиток, состряпанных по заказу тех или иных политических группировок. Он не является ни пропагандой чьих-либо взглядов, ни партийных программ. Сотрудничество в любой форме с политической тусовкой для меня исключено по чисто гигиеническим соображениям.

Во-вторых, могу заверить, что роман не является суррогатным продуктом лабораторий «психологической войны», призванным сканировать общественное мнение на готовность рукоплескать введению в стране «просвещённой диктатуры». Участие в подобного рода спецоперациях чревато не только потерей доверия читателей, но и просто небезопасно для здоровья. Шаманам из спецлабораторий психологической войны как никому другим должно быть известно, как скор и беспощаден суд Божий…

В-третьих, безусловно, не следует считать данное художественное произведение пособием по терроризму. И хотя, технология масштабного теракта и стратегия создания «ситуации управляемой нестабильности» прописаны достаточно подробно, роман не может конкурировать с секретными учебными пособиями. Здесь — вымысел и игра воображения, там — точный расчёт и утилитарность. Впрочем, ответственные товарищи из соответствующих ведомств могут использовать роман как один из «сценариев», просчитать вероятность описанных схем и заблаговременно принять упреждающие меры. Пусть роман станет моим скромным вкладом в их нелёгкую борьбу с международным и доморощенным терроризмом.

Многие персонажи романа легко узнаваемы. Но если совпадения с реально существующими лицами и организациями нельзя назвать случайным, то, безусловно, они непреднамеренны и не являются попыткой бросить тень на деловую и политическую репутацию.

Пролог

«Если вы не думаете о будущем, то у вас его не будет».

Д. Голсуорси

— Это что, типа, такое будущее? Отстой. Убери его!

— Бивис, я крут, но я не могу убрать будущее».

Бивис и Баттхэд, «звёзды» МТВ

Глава первая

Три Бориса

США, Калифорния, Сан-Диего

«Д» — 8 «Ч»

9: 35 (время западного побережья)[1]

Золотой мальчик

Сон был родом из детства. Солнечный, радужный, беззаботный сон.

Борису снилось, что он проснулся от тёплого прикосновения луча, пробившегося сквозь щель в шторах. Вставать не хотелось. Да и не было никакой нужды. В ненавистный сад не потащат, младшего брата, сопливого вредителя и ябеду, мама вчера увезла на дачу. Папа будет отсыпаться до обеда. Дома только и говорят, что папа много работает и сильно устаёт. Поэтому всё воскресенье он спит и смотрит телевизор. Папа зарабатывает деньги, а мама «тащит на себе дом», так она всегда говорит.

Борька представил себе, как мама взваливает на себя их двенадцатиэтажный дом, и прыснул от смеха. Внутри побежали весёлые мураши, как бывает, когда одним махом вливаешь в себя полстакана колючей газировки. И Борька, разбросав руки, зашёлся в беззаботном, беспричинном детским смехе.

Этим летним утром он твёрдо знал, что весь мир: и этот лучик, греющий лицо, и ещё не проснувшаяся квартира, и двор за окном, и синее небо и всё-всё до самого горизонта принадлежит ему и создано только для того, чтобы дарить радость. Захотелось сбить ногами одеяло, оттолкнуться руками от постели и взлететь вверх. По солнечному лучу упорхнуть в окно и, кувыркаясь и дурачась, как Питер Пэн в видаке, полететь к морю. Без мамы и папы и, конечно же, без нытика Вовки. Лильку из второго подъезда можно взять. Если она даст честное слово не приставать с девчоночьими глупостями.

Борис потянулся вверх всем телом лёгким и гибким, как у котёнка. Распахнул глаза. И окончательно проснулся…

Борис Бутов рухнул спиной на подушку и от этого окончательно проснулся. Мутным глазом осмотрел комнату.

Яркий свет пробивался сквозь кремово-белые шторы. На них было больно смотреть, как на экран в кинотеатре, когда рвётся плёнка. Мебель и обои были тошнотворно розовых тонов. Словно в игрушечном домике Барби. Постеры с качками и волосатыми маргиналами на стенах говорили о том, что мисс Барби вступила в опасный возраст, когда невинный петтинг на заднем сиденье машины бой-френда может привести к нежелательной беременности, а в косметичке появляется прозрачный пакетик с подозрительным порошком.

Борис с трудом согнулся пополам, сел, опершись на руки. В зеркале над комодом увидел отражение своего помятого лица. Волосы были всклочены так, словно их вытягивали пылесосом. Под глазами залегли серые тени.

— Most wanted[2] — шершавыми губами пролепетал Борис.

Пошевелил пальцами на ногах. Перевёл взгляд выше. Шорты были спущены до колен. В паху пристроилась сосиска в целлофане.

— Не кисло погулял, — констатировал Борис.

Он обморочно откинулся на спину. Постарался вспомнить, когда и ради кого надевал презерватив. Но неизвестный вирус стёр из памяти компьютера все данные за последние сутки.

Осталось только, чпокнув резинкой, отправить презерватив под кровать.

Борис полежал, закинув руки за голову. Драйвер хард-диска в голове явно накрылся от воздействия лёгких наркотиков, бился в истерике, и память выдавала порции обрывочной информации. Почему-то вспоминалась толпа металлюг в Ваккене[3], проливной дождь, превративший поле в месиво грязи. И остроносая девчонка с расплывшейся тушью под блудливо сверкающими глазами. Металлистка из Израиля, бывшая москвичка, так, во всяком случае, представилась.

— Очень даже может быть, — вяло пробормотал Борис.

Облизнул шершавые губы. В горле тоже словно поработали наждаком.

Тихо застонав, он переполз к краю кровати. Свалил себя на пол. Отдышался и стал, опираясь на кровать, медленно поднимать тело в вертикальное положение. Голова закружилась, перед глазами зароились яркие мушки.

— Boris, are you OK? — гнусавым сопрано протянул кто-то за дверью.

— Yes! — машинально ответил он на английском.

Покачнувшись, Борис сделал первый шаг. Последующие дались легче. Умудрившись вписаться в проем двери, он внёс себя в гостиную.

Жалюзи на окнах плотно задёрнуты. Полумрак цвета молока с чаем. Из динамиков кисельно капал микст камлания Вуду с заумной техно-чепухой.

На диванах и в креслах в позах изломанных манекенов валялись какие-то личности. Судя по виду, собратья по нирване. Все как один парили душами в ирреальном мире, сбросив на время бренные тела. Китаец, обесцвеченный до нордической белизны, спал в обнимку с белёсым конопатым потомком Ницше. Пол и раса остальных идентификации не поддавалась. Слишком темно, слишком вязко в голове, да и, в сущности, наплевать. Главное — явно свои люди. Нормальный обыватель давно бы свалил из такого гадюшника или вызвал полицию.

В гостиной густо пахло анашой. Дым висел такой плотный, что даже не понадобилось искать заныканную с вечера «пяточку»[4], чтобы унять похмельный колотун.

Борис просто втянул носом до полных лёгких терпкий травяной запашок. В голове немного посветлело, в глазах пропали серебристые блёстки, настроение заметно улучшилось.

Походкой Джона Траволты из «Криминального чтива»[5], в такт булькающим ритмам из динамиков, он протанцевал на кухню.

Здесь, похоже, побывала стая шимпанзе, неделю голодавшая в клетках. Повсюду валялись пивные банки и растерзанные цветастые коробки. В раковине из мутной воды торчал слоёный айсберг грязных тарелок. Семейство огромных калифорнийских тараканов, рассевшись на крае раковины, уже приступило к завтраку.

Борис едва сдержал приступ рвоты.

Отвернулся. Чуть не потерял равновесие. Пришлось упереться руками в кухонный стол. Тошнота отхлынула, и вновь отчаянно захотелось жрать. Он попытался найти что-то съедобное на длинном кухонном столе. Объедки годились только в пищу бомжам. Свежего, целого и не загаженного не наблюдалось, хоть плачь. На самом краю стола он с удивлением обнаружил высокий стакан, полный оранжевой густой жидкости. Сразу же отчаянно захотелось пить.

Он схватил стакан, понюхал содержимое и чуть не взвыл от восторга.

В свежевыжатом апельсиновом соке плавали острые искорки льда.

Борис одним махом отхлебнул половину.

— No, it’s mine! — с неповторимой жлобской интонацией, с которой американцы говорят, когда дело касается священного права собственности, взвизгнуло то же сопрано.

Борис, не отрывая стакана от губ, развернул себя на звук.

У посудомоечной машины стояла типичная калифорнийская девчонка в безразмерной майке с лейблом «Dell». Такие тишортки пачками раздают на компьютерных тусовках.

Борис, допивая сок, косясь, осмотрел девушку с головы до ног. Потом от узких ступней до ярко голубых глаз, смотрящих в упор сквозь упавшую русую чёлку.

«Если с ней, то ещё ничего», — решил Борис.

Осторожно поставил стакан на стол. Поймал равновесие и качнул себя по направлению к двери. Идти пришлось, загребая босыми ногами пустые картонки на полу.

Дверь, оказалось, открывается вовнутрь, а не наружу, как сначала решил Борис.

В незащищённые очками глаза хлынул солнечный свет. Сквозь выступившие слезы Борис с трудом разглядел небо. Разглядывать, в принципе, было нечего. Сплошная синь. Ни пёрышка, ни облачка.

Воздух ещё хранил утреннюю прохладу. Поёживаясь, Борис обхватил себя за плечи. Мелкими прыжками преодолел короткую дорожку, на ходу едва не свернув кадку с сочными листьями-лопухами, и боком рухнул в бассейн. Он успел помахать на прощанье девчонке, наблюдавшей за ним с порога.

Раньше, чем голова погрузилась в воду, до него долетел вскрик:

— You, crazy russian!

Воду никто не удосужился подогреть. Показалось, что попал в жидкий лёд. Мышцы вмиг сделались резиновыми. Борясь с удушьем, отчаянно барахтаясь, Борис едва дотолкал себе до бортика. Выскочил, ошпаренный холодом

Великий и могучий русский мат оглушил окрестности.

Спохватившись, Борис сбавил громкость до нуля.

— Всех вас и ваших бабушек, — шёпотом закончил он.

Вода вернула силы и память. Он даже вспомнил, как зовут девчонку — Джессика. И вспомнил, кто он, где и зачем оказался на другой стороне земного шара.

Джессика уже бежала к нему, распахнув пляжное полотенце.

* * *

Франция, Антиб

«Д» — 7

20:22 (по Парижу)

Сырой ветер с моря загнал Бориса в гостиную. Здесь было гораздо теплее, но уже достаточно людно, чтобы опасаться ненужного общения. А ему вдруг захотелось одиночества. Большинство гостей продолжало топтаться на лужайке.

Он холодным глазом следил за броуновским движением тел, перемещающихся от стайки к стайке. В их перемещениях не было никакой системы. Но, как он знал по себе, импульс был один у всех. Боязнь остаться в одиночестве.

Одиночество — это обречённость сильного. Его ещё надо выдюжить, переварить слабость в силу, зарядиться от полной, космической пустоты, что разверзлась внутри, впитать потусторонние живительные силы, кипящие в этой бездне, чтобы вновь материализоваться в мире людей. Сильным, холодно расчётливым, способным мечом разума проложить себе путь через скопище мелкоты, трясущихся от страха и мышиной алчности. Проложить путь к своей цели.

А там, на лужайке, несмотря на пафос и выставленные напоказ знаки успеха, тусовались крысоподобная шваль. Способная жить и быть только в стае. Женщины с прошлым, мужчины, спалившие за собой мосты, барышни без мозгов и их бой-френды без комплексов, мутные личности свободных профессии и проедатели грантов. Подчищенные биографии, купленные гражданства, свежеприобретённый светский лоск. Разное прошлое, общее настоящее и непредсказуемое будущее, где каждому умирать в одиночку.

Объединяло их только одно — все они выиграли в казино перестройки. Кто больше, кто меньше, но выиграли. Как рекламировал своё шоу «Что, где, когда» его бессменный безликий ведущий: «Это единственное интеллектуальное казино, где вы своим умом можете заработать реальные деньги». Что, где, когда? Ха-ха! Ответ: миллиарды долларов, в России, здесь и сейчас. Но для этого требовался интеллект, а не брикет догм вместо мозгов.

Большинство, тех, в промозглой и неуютной стране, проиграло. Впрочем, это удел большинства, посредственностей, берущих массой. Единственное их неоспоримое качество — серость и покорность власти, как судьбе, как климату их неприкаянной родины. Они так и не поняли, как их ограбили. Не на деньги кинули, не развели на собственность, ни первого, ни второго в серьёзных размерах у них никогда и не было. У них отняли государство и «распилили» между избранными, своими. А им, убогим, не пришло в голову, что это не только возможно, а очень даже просто. Главное — решиться и разрешить себе хапнуть.

Выигравшие, между прочим, в большинстве своём тоже оказались людишками, интеллектуально убогими. Их не хватило ума сообразить, что фишки в их руках скопились исключительно из-за благосклонности крупье. Он был в доле, таким же избранным, и тоже играл вместе с ними против нищей толпы.

Рулетка крутилась, как маховик компрессора, выкачивая деньги, силы и жизни ста пятидесяти миллионов обречённых. Выигрыш пилили «по понятиям», со ссорами, мордобоем и заказными убийствами. Но исключительно между своими.

А потом старый крупье отвалил от стола, доверив процесс молодому преемнику. И всё пошло наперекосяк. Быстро выяснилось, что новый крупье теперь играет на себя и на своих, кого поставил у стола. Очевидно, что рано или поздно обчистит тебя до нитки, и он даже этого не скрывает. Но от стола отойти нельзя. Единственный способ сохраниться — играть. Потому что деньги, как быстро выяснилось, отнимают на выходе. Просто за то, что ты вышел из игры. Такие правила установил новый крупье.

И единственный способ вновь ухватить фортуну за талию — сорвать такой куш, чтобы хватило купить всё казино с потрохами. Тогда можно сменить персонал, установить фейс-контроль на входе и положить ключи от сейфа в свой карман.

Борис ещё в начале Большого грабежа выработал личное ноу-хау успешного бизнеса. Идиоты, ошалевшие от свалившихся на них денег, покупали приватизированные предприятия. А он приватизировал головку управления.

Купить и посадить на прикорм администрацию явно дешевле, чем платить за изношенные материальные фонды и полуголодных работяг. Если продолжить аналогию с казино, то он превращал всё, что прибирал к рукам, в мини-казино со своим крупье, имевшим долю с нечестной игры. Вытащить свои деньги в таком случае проблем не составляло, сбросив все проблемы на администраторов рулетки.

Например, как с приснопамятной рулеткой по созданию «народного автомобиля». Деньги успешно собрали, освоили, распилили, а отдуваться пришлось шефу Автопрома, на базе которого организовали мини-казино. Он потом публично отрёкся от Бориса, но ничего на этом не заработал.

В оконном стекле возникло отражение человека в белом пиджаке. Борис развернулся, взял с подноса у официанта бокал красного вина, и снова уткнулся взглядом в окно.

Чутким ухом уловил фамилию Ходорковского, произнесённую кем-то в кучке, сбившейся у соседней оконной ниши. Сразу же расхотелось подходить к шептунам. Пусть себе шепчутся, перемывая косточки самому знаменитому зэка России. Для Бориса вопрос с Мишей был ясен, как это отмытое до полной прозрачности стекло. И потому закрыт раз и навсегда.

«Я играл исключительно «шорт». Короткие блиц-партии — это единственно, что разумно, а значит, единственное, что можно играть в России. А Мишу я стал уважать, когда он начал «лонг». Как я его уламывал вложиться в проект «Преемник»! Вложился какими-то крохами, лишь бы числиться в акционерах. А сам, как потом выяснилось, играл долгую партию. Надо признать, стратегия была виртуозной. Сначала самому отмыться от «периода начального накопления капитала», чтобы все действия были юридически безупречны и полностью легитимны. А потом всей мощью «ЮКОСа» и его зарубежных гарантов привести к власти новую администрацию казино.

Только вот одного не учёл. В бандитском казино нравы соответствующие. Крупье, увидев, куда катится шарик, просто приставил ствол ко лбу клиента и отобрал не только ставку, но и всё. Буквально всё.

Я-то знал, с кем сел играть. При первом же наезде просто пасанул, не открыв карты. Выскочил из казино, даже не угодив в камеру, как Гусь. Его-то общипали будь здоров. У меня отобрали «приватизированное» ОРТ, а у него личный телеканал! И так дали по яйцам, что про игру в казино «Россия» он даже слушать теперь не хочет.

А играть надо. Не просто играть, а идти ва-банк. Наша общая проблема в том, что настоящее мы себе обеспечили. Но только здесь и сейчас. А будущее наше — только там. И нигде больше».

Судя по отражению в зеркале стекла, за спиной опять кто-то нарисовался.

Борис решил, что хватит стоять букой, в приличном обществе такого не прощают. В местечковом мирке иммигрантов — тем более.

Он налепил на лицо дежурную вежливую улыбку и повернулся.

Петенька, один из пристяжных бывшего замминистра финансов, притащил на буксире какого-то протеже. Впрочем, протеже выглядел вполне пристойно, уж, во всяком случае, куда солиднее, чем Петенька. И Борис сохранил на лице благодушную улыбку.

«Высокий, широкоплечий, что называется, мужчина в полном расцвете сил. Явно богат. Чувствуется, причём отлично, что протеже за себя и свои интересы способен постоять. И очень-очень жёстко».

Незнакомец был обрит наголо. Кому-кому, а мода на лысую крутизну ему шла. Череп был литой, мощной, роденовской лепки. Загар естественный. Но не курортный. Кожа была смуглой, как у европейца, долго прожившего в южных широтах.

— Борис Абрамович, извините, что отвлёк…

— Ничего страшного, Петенька, — остановил раздражающее лебезение Борис. — Что за приём без общения?

Он вскинул подбородок, дав понять, что готов пообщаться. Но накоротке.

Петенька собрался, как перед прыжком с вышки.

— Позвольте представить… — Петенька заискивающе улыбнулся. Борис ещё помнил его щенячьи мелкие гнилые зубки, с тех пор прошло немало лет и прибыло немало денег, стоматолог поработал над зубами, но улыбочка у Петеньки так и осталась махонькой. — Хи-хи… Ваш тёзка. Борис. Борис Михайлович Хартман.

Борис изогнул бровь. Ничего семитского или нордического во внешности Хартмана не было. Крупного телосложения, по-крестьянски широкий в кости, гренадерского роста. Таких генералы любят брать в денщики и офицеры для особых поручений. Скорее всего, европеизировал фамилию, натурализовавшись в приличной стране. Сам Борис в виде политической хохмы выбрал себе политический псевдоним — Еленин. Как Владимир Ильич Ленин, жившего в иммиграции по украденному паспорту статского советника Еленина.

Протеже отвесил солидный поклон.

Помедлив, Борис протянул вялую кисть. Пальцы у Бориса Михайловича оказались сильными и горячими.

Петенька испарился.

Борис мысленно отвёл для общения минуту и отмерил четыре фразы.

— Я отниму у вас ровно минуту. Стоимость её определите сами, — произнёс Борис Михайлович.

Ход был неожиданным.

— Цену своему времени я знаю. Но сейчас я просто друг хозяина дома. Моё время отдано ему. — Борис машинально пригубил вино.

Меньше всего ему хотелось получить скороговоркой какое-нибудь «деловое предложение». Которое тут же выкинешь из головы, а визави будет нудно напоминать, и напрашиваться на переговоры.

Борис Михайлович с пониманием кивнул. Достал из кармана золотой футлярчик для визиток. Достал карточку.

— Сделайте одолжение, прочите на обороте.

Борис, помедлив, взял протянутую тыльной стороной вверх визитку.

Крупным, уверенным почерком на ней было написано:

«Ровно через десять минут рухнет НАСДАК[6]».

Скрыв недоумение, Борис с иронией спросил:

— Умеете предсказывать будущее?

— Нет. Я умею его создавать, — совершенно серьёзно ответил Борис Михайлович.

Он открыл крышку мобильного, одним нажимом набрал введённый в память номер.

— Начинайте, — коротко бросил он в трубку.

Захлопнул крышечку, демонстративно посмотрел на электронные циферки, показывающие время.

— Я отнял у вас минуту. Если сочтёте необходимым продолжить разговор, я к вашим услугам.

Отвесив солидный, какой-то военный поклон, он отступил. Как линкор, петляющий по бухте среди мелких судёнышек, прошёл в дальний угол гостиной.

Борис Абрамович покрутил в пальцах визитку.

«IT investments and consulting. MAH.DI Ltd». Boris M. Hartman. Vice-President», — прочитал он.

«Фирма «Рога, копыта и компьютеры». В принципе, если в деле Петенька, это и следовало ожидать», — подумал Борис.

Хмыкнув, небрежно сунул визитку в карман пиджака.

* * *

США, Южная Калифорния, Сан-Диего

«Д» — 8

9:45 (время западного побережья)

Золотой мальчик

Борис прочитал sms-ку: «Позвони мне через десять минут».

На всякий случай стёр. Хотя, как хакер, знал, что попало в электронную память, пребудет там во веки. Будет жить призраком, пока физически не уничтожишь сам носитель информации.

Сим-карта мобильного была приговорена к смерти в первую очередь. На абонентский номер, записанный в ею памяти, два месяца закладывали информацию, которую, перехватив или по иску суда получив от провайдера, следователь ФБР или любой другой, проявивший служебное любопытство, мог интерпретировать только одним образом: номер принадлежал московской студентке, через Германию оказавшейся в американской зоне роуминга «Билайна».

Следом за сим-картой гарантированному уничтожению подлежал сам мобильный. За ним по цепочке следовало уничтожить всё оборудование.

Борис погладил бок ноутбука.

— Это жизнь, брат.

Ноутбук урчал, как пригревшийся кот. Борис привык очеловечивать технику. Опыт подсказывал, от этого она работала лучше. И никаким разумом технаря понять такой феномен невозможно.

Он сверился с часами на дисплее. Беглыми ударами по клавиатуре набрал цепочку команд.

Ноутбук через ИК-порт выстрелил цепочку электронных импульсов во второй мобильный, тоже приговорённый к смерти. Из мобильного очередь сигналов ушла в эфир, чтобы влететь в антенну мобильного, присоединённого к ноутбуку, затерянному в муравейнике Сингапура.

Через двадцать шесть секунд на сингапурском компьютере произойдёт «сборка» атакующей программы. Компьютер свяжется с пятью сотнями компьютеров, превращённых «трояном» в «рабов». Компьютеры-рабы, чья воля подавлена вирусом, покорно отстреляют цепочку импульсов. Она, преодолев шлюзы в Сети, замкнётся на сервере в кампусе Техасского университета. Первый же пришедший сигнал от любого из «рабов» будет перенаправлен в офис фирмы «Beta Data instruments». Компьютер фирмы, введя свои коды доступа, загонит команду на головной сервер НАСДАК. Система безопасности опознает сигнал как заявку на участие в торгах. А потом…

Потом на сервере НАСДАК произойдёт сбой в работе основного и резервного центра обработки данных. Они перестанут понимать друг друга, превратятся в две независимые личности в расщепленном сознании шизофреника. Резервный центр попробует принять управление на себя, но засбоивший основной ЦОД заблокирует его попытки. Звучит заумно, технически сложно осуществимо, но гарантирует зрелище не хуже японского фильма ужасов.

Борис представил себе вытянувшиеся лица брокеров. Вечно взмыленные, вечно на грани нервного срыва, они почувствуют себя пассажирами скоростного лифта, остановившимся в темной гулкой шахте на высоте трёхсот метров от земли.

Темно, душно, разум отказывается верить, что жизнь споткнулась и проваливается в тартарары, а воздуха кабине осталось… Перемножь площадь пола на высоту стены, раздели по три литра воздуха каждого вздоха на человека, внеси коэффициент нарастания концентрации углекислоты до критической отметки в четыре процента. Ох, каким же страшным покажется результат простеньких вычислений на уровне первых классов школы! Ответ верный, но обжалованию не подлежит. Остаётся только уповать на ангелов-хранителей в робах техников.

— Вот вам виртуальный Конец света в виртуальном мире, ребятки! — прошептал Борис. — Have fun! Nothing personal. It’s just for fun[7].

* * *

Франция, Антиб

«Д» — 7

20 часов 45 мин. (по Парижу)

Мелкий дождик согнал всех гостиную. Теперь здесь сделалось тесно и шумно. И, несмотря на утончённый интерьер, до тоски неуютно.

Борис краем глаза пытался высмотреть в сутолоке лысую голову своего странного тёзки. Он, как назло, не попадался на глаза.

Но просто так уйти по-английски не мог. Насколько почувствовал Борис, его новоявленный тёзка был не из тех, кто выходит из-за стола до того, как противник вскроет карты.

Комбинаторный ум Бориса лихорадочно перебирал все возможные варианты партии. Проще всего было просто плюнуть на всё и забыть. Но он уже не мог выкинуть из головы ни игрока, ни сделанного им первого хода. Безусловно, шокирующего. Это был вызов. Прямой и неприкрытый. На подобные следует отвечать, если не хочешь сохранить лицо.

Борис делал вид, что слушает «видного кремлёвского политтехнолога». Глебушка ненадолго завладел вниманием небольшой группки и теперь старался во всю, чтобы произвести впечатление, запомниться и, по возможности, даже запечатлеться в памяти гостей.

Профессия его была сродни попсовому песнопению, в ней навязчивость и умение подать себя, чтобы потом продать подороже, были залогом успеха. Другие таланты были вторичны. Можно быть умным, но бедным. Но если хочешь быть богатым, или быть нужным богатым, надо быть б р о с к и м. Надо сотворить из самого себя «торговый знак», стать бросающимся в глаза и въедающийся в память, как вензель «Кока-колы».

Высшим достижением карьеры Глебушки была приставка «кремлёвский» к названию профессии. Что в условиях демократической России приравнивалось к дворянскому титулу. «Кремлёвский политтехнолог» звучит, согласитесь солидно. Почти как Суворов Рымникский.

Был ли он видным политическим деятелем, история ещё не решила. А пока Глебушка был известен всей стране хамоватыми манерами вошедшего во вкус власти интеллигентика, не преодолённой любовью к свитерочкам и помятым лицом, которое не облагораживали даже утончённые и дорогущие очки.

Народ цены очкам не знал и пиетета поэтому не выказывал. А всем присутствующим на приёме на цену «Сваровски» на носу Глебушки было наплевать, у каждого своих таких с десяток, зато знали цену «технологическим знаниям» манипулятора. Грош цена тем знаниям тайны души и сознания электората, если не накачать предвыборный проект помятого говорилки реальными деньгами.

А сколько нужно занести нужным людям, как личный капитал, контролирующим административный ресурс в своих вотчинах! Без их ведома, согласия и интереса говорилка может кликушествовать сколько угодно, ни один бюллетень правильно не заполниться.

— Да, да, да, да. — Борис закивал в ответ на какую-то адресованную ему фразу.

Политтехнолог воодушевился и с новыми силами пустился в разглагольствования.

— Пока у них есть «Газпром» и «Транснефть», им бояться нечего. Проблема только в том, что чекисты пытаются орудовать трубой, как дубиной. — Политтехнолог выдал саркастическую улыбочку. После того, как Глебушку попёрли с собственной телепередачи, где он пиарил свой интеллект на фоне невразумительной политики Кремля, Глебушка стал позволять себе тщательно дозированный сарказм. — Спору нет, дубина — предмет в политике полезный. Но что они могут предложить миру? Сменили «советскую военную угрозу» на «российский энергетический рэкет» и всё!

Он обозрел публику, ожидая восхищения. Лицо политтехнолога было слеплено из двух половинок: сверху до кончика носа — постаревшего мальчика, снизу — не перебесившейся климактерички. Именно эти по-женски истеричные, излишне подвижные и словно соком вишни измазанные губы Глебушки, почему-то, вызвали у Бориса непреодолимое раздражение.

— Их проблема, Глеб, в том, что вокруг трубы живёт сто пятьдесят миллионов человек, не участвующих в пилёжке дивидендов, — небрежно обронил Борис.

И сорвал все предназначенные политтехнологу аплодисменты. Все собравшиеся в кружок дружно расплылись в улыбках, закивали и засемафорили понимающими взглядами.

Политтехнолог сделал лицо дворецкого, получившего пощёчину от хозяина.

«Вот так, Глебушка! Знай, чью икру кушаешь и чьё шампанское пьёшь, — подумал Борис, ласково глядя на политтехнолога. — Опять вышел из доверия у крупье, сюда на брюшке приполз, терпи».

Он уже давно вычеркнул Глебушку из круга доверенных лиц. Во-первых, отработанный пар. Во-вторых, переметнулся на сторону противников. Значит, чересчур продажен. Вкладываться в такого — себе дороже. А беречь самолюбие никчёмного человечка, раздувшегося на предвыборных дрожжах, Борис не счёл ни нужным, ни выгодным.

Пригубил вино и ввернул:

— Ты лучше, Глебушка, расскажи анекдот, как ты политтехнично сманипулировал Вовой, что он аж три раза из Аргентины Януковича с победой поздравил. Анекдот «с бородой», но актуальность не потерял, правда же?

Лицо Глеба потекло, как у боксёра после нокаутирующего удара. Он не мог не знать, что Борис тогда «зарядил» в конкурента Кремля двадцать миллионов долларов. Поставил на кон и выиграл. Глеб, как всегда, «осваивал» чужие деньги. И с треском проиграл. Один черт знает, каких трудов ему стоило не утонуть. Но выплыл, черт возьми, выплыл наперекор всем прогнозам. Видно, был сделан их не тонущей субстанции.

И сейчас к его счастью никто не обратил внимания на его унизительное падение. В кружок вклинился Женя-Правдоруб с мобильником в руке. Он потряс им и объявил:

— Братцы, вы пропускаете самое интересное. У американцев рухнул НАСДАК!

— Чубайс им веерно свет вырубил? — с ходу ответил импровизацией Борис.

Кружок разразился дружным хохотом.

Женя-Правдоруб, телеведущий без телеканала и журналист без журнала ничуть не смутился.

— По CNN уже передали!

Кто-то полез в карман за мобильным.

Борис никак не прореагировал. У него было больше поводов, чем у всех, поддаться панике. Именно поэтому и запретил себе суетиться.

Очевидно, новость разлетелась по гостиной без участия Жени. Кто-то включил экран домашнего кинотеатра. Собравшиеся потянулись к большому монитору, на котором спешно замелькали картинки новостных телеканалов. Выбрали ту, где на фоне суеты в ньюс-руме феминистка в красном со строгим лицом читала по бумажке сводку новостей.

«НАСДАК… по техническим причинам… приостановили торги… на двадцать минут», — успел выхватить из её гнусавой американской скороговорки Борис.

Поискал глазами своего тёзку. Борис Михайлович стоял у столика с напитками. Рядом с ним была красивая молодая дама в элегантном смело декольтированном платье. Тело у женщины было от природы гибким и сильным, такого не создашь ни шейпингом, ни спа-салонами. С такими надо родиться, как некоторым выпадает счастье родиться в богатстве, а не горбатиться и драться за него полжизни. Цвета красного вина с золотой искоркой платье гармонировало с копной чудесных каштаново-золотистых волос.

«М-да, если судить о мужчине по женщине рядом с ним… Серьёзный противник».

Словно поймав взгляд Бориса, «тёзка» обернулся. Через всю гостиную они посмотрели друг другу в глаза.

Борис чуть заметно кивнул. И получил такой же кивок в ответ.

«Лучший способ нейтрализовать сильного противника — это сделать его временным союзником», — решил Борис.

И направился к двери на балкон.

Борис Михайлович вышел следом спустя минуту.

Они, теперь уже вблизи, посмотрели друг другу в глаза. В одних таилось настороженное любопытство, в других — сдержанная радость победы.

— Вы что-нибудь выиграли на этом? — Борис, понял, что теперь ход за ним.

— Только ваше внимание.

— Вот как? Не думаю, что оно того стоит.

— Тем не менее, вы здесь.

— Чистое любопытство. Ни к чему ни вас, ни меня не обязывающее. Или вы считаете иначе?

Поле, на котором предстояло померяться силами, было чётко очерчено. Хартман тут же показал, что умеет понимать без лишних слов.

— Условия приняты. Спрашивайте, я готов удовлетворить ваше любопытство. И постараюсь ничем вас не связать. Надеюсь, технические детали вас не интересуют?

— Естественно, нет. Меня интересуете лично вы. Ну и те, кто вас… м-м-м… Кого вы представляете.

Борис Михайлович покачал головой.

— Нет, так раскрываться я не буду. Боюсь связать вас невыполнимыми обязательствами и подставить своих партнёров. Ни мы не хотим включать вас в свой маленький клуб, ни вы, уверен, не горите желанием попасть в двусмысленное положение. Потребуется внести вступительный взнос, а вы побоитесь это сделать. Просто из опасения, что деньги всплывут у какого-нибудь полевого командира на Кавказе. Я прав?

— Ровно на столько, на сколько представляете себе мои интересы.

— Да, я могу заблуждаться. Но очевидно одно: вы стоите за жёсткий финансовый контроль при максимуме гражданских свобод, а ваш противник ставит на тотальный контроль при минимуме социальной активности, которую он понимает по-совковски — в виде «всенародного одобрения». И пока он не добил вас, а вы не скинули его, Россия будет барахтаться между либерализмом и диктатурой.

— Вы ошибаетесь. Там уже диктатура.

Борис Михайлович вновь покачал головой.

— Ещё нет. Но скоро будет. И никакой «оранжевой революцией» их из Кремля не выкурить. Можете не рассчитывать. Только зря деньги потратите.

— Ну, в таком случае, нам не о чем говорить.

Борис демонстративно повернулся к дверям. Но ровно на пол-оборота.

— Мы с вами бизнесмены, Борис Абрамович. Люди дела. В том, что я умею создавать ситуации управляемой нестабильности, вы только что имели шанс убедиться.

— И что с того? Это ваше умение и ваши, простите, проблемы. У меня хватает своих.

— А если я обрушу «русский долг»[8]? На обвале котировок можно неплохо заработать.

Показательно, что за неделю до войны в Югославии на международной бирже были скуплены акции т. н. «югославского долга». Финансовая операция позволила полностью обезопасить рынок любых колебаний, связанных с обострением ситуации на Балканах.

Борис замер, стоя бочком к собеседнику. В голове лихорадочно прокручивались варианты. От «бежать, сломя голову», до «выпытать все подробности». Промежуточных вариантов было столько, что интеллект не успевал обрабатывать. Мозг был взбудоражен, как от ударной дозы наркотика.

«Совершенно очевидно, что «русский долг» рухнет только в одном случае… Бог мой, это же заговор с целью свержения власти. Смертельно опасно! Но, чёрт возьми, какие деньги! Какие перспективы!!»

Борис Михайлович приблизился почти вплотную.

— Вы в праве распорядиться данной информацией по своему усмотрению. От себя скажу, она эксклюзивна. Вы в праве сделать ставку или пасануть. Никаких претензий с нашей стороны. Сигналом к началу операции станет выход на НАСДАК акций фирмы «MAH.DI». В качестве подтверждения мы предпримем короткую атаку акций «Рургаза». Как только его акции запляшут, знайте, мы начали игру.

Борис искоса посмотрел на собеседника.

— Я ничего не слышал, вы мне ничего не говорили. Ничего не знаю и знать не хочу. А даже если бы знал, никогда, слышите, никогда бы их не поддержал! — шелестящей скороговоркой выпалил он. — Это провокация Кремля, на которую я не поддался. Так и передайте тем, кто вас послал!

Он не удержался и обшарил взглядом одежду Бориса Михайловича. Никаких шансов высмотреть микрофончик не было. Но нервы, черт возьми, нервы!

— Если бы в Кремле были люди, способные на то, что сделал я, вы бы никогда не прижились в Лондоне. Это же очевидно.

— Возможно… Скажите, Хартман — ваша настоящая фамилия?

— Я взял её в девяносто шестом, когда уехал из России. Девяносто шестой — памятный для нас обоих год, не так ли?

Борис Михайлович отвесил солидный поклон и удалился.

Налетевший ветер швырнул в лицо Борису пригоршню мелких капель. Он машинально слизнул влагу с верхней губы.

* * *

США, Калифорния, Сан-Диего

«Д» — 8

10 часов 20 мин. (время Западного побережья)

Золотой мальчик

Сим-карта умерла в баночке с кислотой. В гараже ещё ощущалось облачко слабого кислотного запаха.

Борис закурил тонкую мексиканскую пахитоску. Густой запах чёрного табака перебил уликовый запах, оставшийся после убийства сим-карты.

С ноутбуком и мобильным, распотрошёнными на платы, Борис решил расправиться чуть позже. И в более укромном месте.

С тех пор как Агентство национальной безопасности[9] научилось точно идентифицировать компьютер, использовавшийся для атаки, единственным способом замести следы стало полное уничтожение «железа». Если нет орудия преступления, то нечего привязать его к конкретному обвиняемому, и обвинение повисает в воздухе. Компьютер и мобильный и так с трудом «привязывался» к Борису, всю технику покупали через третьи руки и подставных лиц, но лучше вообще не давать следствию ни малейшей зацепки.

В щели между полом гаража и наполовину поднятыми воротами возникла пара босых ног. По колено. Явно женские.

— Boris?

Борис закупорил баночку, сунул в сумку, в которой дожидались своей участи распотрошённый ноутбук и мобильный.

— Yah, Jes, I’m here.

Он выбрался из кабины, поднял капот своей малолитражки.

Кроме «япошки» в гараже стояли пижонский джип «ранглер», «форд» пятилетней давности, два «харлея» и микроавтобус «Фольксваген», раскрашенный во все цвета радуги. «Юнайтед калорс оф Бенеттон»[10] прозвал его Борис. И экипаж у машины соответствующий. Какая-то тусующаяся этно-фолк группа, в настоящий момент в полном составе приторчавшая на диванах в гостиной.

Борис уже восстановил в памяти, что «задружился» с ними в мотельчике на полпути в Лос-Анджелес. Ребята оттягивались по полной программе. Судя по всему, это и было основным поводом сбиться в банду, музыка — это так, повод и антураж.

Кому принадлежал дом, в котором десантировалась фолк-банда, неизвестно. Равно и кем доводилась им Джессика. Борису на это было наплевать.

Он наклонился над двигателем и для конспирации заелозил гаечным ключом по головке свечи.

Джессика кошкой прошмыгнула в узкую щель. Пританцовывая на холодных плитах пола, подошла к Борису. Помедлив, положила руку ему на поясницу между майкой и шортами. Ладошка была фарфорово холодной.

Он через плечо послал ей улыбку. Уже развил в себе привычку keep smile. За границей его хмурой родины, как оказалось, всем положено улыбаться с рождения и до гроба. Сначала умиляло, потом осознал, что люди от этого лучше не становились, но доходы стоматологов стабильно удерживались на астрономической отметке. Бизнес, черт возьми, всюду бизнес.

Выглядела Джессика на удивление свежо. Просто ходячая реклама лёгких наркотиков и маргинального образа жизни.

По своему опыту Борис знал, заигрывать во фрондёрство с обществом можно. Но не долго. Рано или поздно оно возьмёт тебя за глотку, встряхнёт и потребует либо встать в строй, либо отправляться на помойку. Есть ещё третий путь. Но он не для всех. Взять общество за горло, встряхнуть и выбросить на помойку. По нему идут святые безумцы и злые гении.

— Ты разбираешься в моторах? — спросила она его по-английски.

Он кивнул.

«Могла бы вспомнить, что вчера на трассе я на руках перебрал их убитый движок. Карбюратор засрали, как трубку для гашиша. Хоть ножом соскребай. Что за народ? Без специалиста спичкой чиркнуть не могут».

— Завидую. Мой папа тоже всё делал своими руками.

Борис для вида подёргал провода зажигания.

— Делал?

— Папа погиб.

— Извини.

— Уже прошёл год. — Она прижалась к нему бедром. — Не раскрылся парашют.

— Он был десантником?

— Нет, что ты! Адвокатом. Парашют — это так, развлечение. Ещё он гонял на трайках по пустыне. И вот на таком ездил по выходным.

Она указала на «харлей» в углу.

«Понятно. RUBer[11] довыёживался. Скучно было жить. Зато летел штопором, наверно, весело!» — подумал Борис, вытирая пальцы ветошью.

— Ты умеешь ездить на байке, Борис?

— Нет. Из принципа. Понимаешь, Джесс, вот здесь, — он постучал пальцем по виску, — находится результат пяти миллионов лет эволюции разумной жизни. По глупости размазать его по асфальту — преступление против природы и научного прогресса.

— Ты странный. — Ее ладошка отлепилась от его поясницы.

— Не спорю. Просто у меня есть свой способ получать острые ощущения.

— Какой?

Он не ответил. Закрыл капот. Обошёл машину. Не садясь на сиденье водителя, повернул ключ зажигания. Мотор радостно заурчал.

Джессика отбросила с лица волосы. Из-за шума мотора он не расслышал, что она сказала. Заглушил мотор.

— Повтори, пожалуйста.

Она вздохнула так, что под майкой подпрыгнули черные бусинки сосков. Помялась.

— Подбрось меня до Л.А., Борис.

— В Лос-Анджелес? Нет проблем. А что скажут ребята?

— Они мне надоели. Сначала было весело, а теперь… — Она наморщила вздёрнутый носик. — Слишком много драгз.

— И слишком мало музыки?

Она радостно закивала.

— А в Л.А. тебя ждёт мама?

— Нет. Сестра. Старшая.

Он посмотрел на часы.

— Десять минут на сборы, О’К?

Джессика подлетела, чмокнула в щеку и кошкой бросилась из гаража.

Борис пожал плечами.

«Почему бы и нет? За всё платит «Махди». Поту суёмся, а там видно будет. Для прикрытия вполне сойдёт».

* * *

Франция, Антиб

«Д» — 7

21 часов 27 мин. (по Парижу)

Борис вытащил из памяти мобильного телефон бывшего замминистра финансов. Теперь он управлял средненькой нефтяной компанией. Не бог весть что, но всё же лучше, чем ничего.

Соединили. Борис Абрамович решил сразу же бить в лоб:

— Скажи мне, друг мой, кого это твой Петюня мне пытался сосватать?

Расчёт был верен. Абонент замямлил, чем выдал себя: контакт не был личной инициативой Петеньки.

— Боря… Понимаешь, тут такое дело. Мне выкрутили руки.

— Не надо крутить мне бейцим! — прикрикнул на него Борис. — Если ты санкционировал контакт, тебе за него и отвечать.

— Я не могу по телефону…

— Хорошо. Завтра к тебе вылетит мой человек. Расскажешь ему всё. Или навсегда лишишься моей дружбы.

Борис отключил связь, сунул мобильный в карман.

Борис Михайлович в это время прощался с хозяином приёма. Судя по дежурно-вежливому лицу хозяина, он с трудом представлял, кто стоит перед ним. Гостей было слишком много, всех не упомнишь.

Спутница Бориса Михайловича, жена или подруга, точно не определить, вызвала больший интерес. Что называется, порода. И явные семитские корни.

«Стоп! — Борис потёр наморщившийся лоб. — Я же не собирался сюда приезжать! Вернее, всё решилось в последнюю минуту. Позвонил Саша, пригласил на тусовку в поддержку «Новой России». Неудобно было бы не показаться, пообещал, что заскочу на часок. Если позволят дела. Да, я так и сказал, если позволят дела. А потом позвонил Хант, предложил срочно встретиться по литовским проектам. И я решил залегендировать встречу с Хантом этой никому не нужной тусовкой. Летел личным самолётом до Канн, и только из аэропорта позвонил Саше и сказал, что буду. Черт, как же он успел? Это не импровизация, точно».

В сердце калёной иголкой воткнулась тревога.

«Интересно, а если бы я не показался здесь, что бы он делал? Такой не отстанет. Уверен, он бы нашёл подход. С такими-то возможностями. Да, да, да… И НАСДАК! Про это тоже забывать не надо. Если это был трюк, чтобы ошарашить меня… Смог бы он провернуть его в другом месте и в другое время? Надо проконсультироваться у специалистов. Но сердце мне подсказывает, этот может в с е!»

Борис Абрамович трясущейся рукой. Одним нажимом вызвал на связь охранника, затерявшегося где-то в служебных помещениях дома.

— Машину!

Не дождавшись ответа, он набрал лондонский номер.

— Да, слушаю, — на втором гудке отозвался абонент.

Голос был сух и бесстрастен, что Борису понравилось. Они договорились, что этот номер будут использовать только в особо опасных случаях.

— Ты знаешь, где я сейчас нахожусь? — спросил Борис.

— Да.

— Очень плохо, что не один ты. Как быстро сможешь оказаться здесь?

— Так… Четыре часа максимум. Устроит?

— Вполне. В аэропорту тебя встретят.

— Это лишнее. Доберусь сам.

— Отлично. Жду.

Борис достал платочек, промокнул испарину, густо высыпавшую на лбу.

Он никогда не держал при себе людей дольше, чем они были ему нужны. С человеком, снявшим трубку в Лондоне, он вёл дела уже не один год. И все эти годы человек умел доказать свою, нет, ни преданность, в подобную чепуху Борис не верил, а свою полезность. Бывший полковник ФСБ, знавший многих и многое в московском закулисье, сейчас был не просто полезен, а жизненно необходим.

Рука, сжимавшая платочек, вдруг сама собой забилась нервной дрожью. Борис сунул руку глубоко в карман. Воровато оглянулся по сторонам.

«Только не дёргайся, умоляю! Будь спокоен. Это просто очередное безумное предложение, только и всего. Сколько ты их выслушал? Мог бы уже привыкнуть. Просто очередное безумное предложение, просто очередное….»

Вдруг в его мозгу совершенно чётко вспыхнула схема.

Он чуть не вскрикнул, ослеплённый её простотой и изяществом.

«Господи, они всё-таки решились!»

* * *

Оперативная обстановка

Из книги Петра Токарева «Перун на Гудзоне»»

(фрагмент главы «9.11. по-русски»)

На сегодняшний день национальный долг США составляет восемь триллионов долларов. Для наглядности напишу цифрами: $ 8 419 923 112. Желающие могут проверить данные на сайте www.publicdebt.tears.gov, наверняка, с момента написания этих строк США задолжали миру ещё больше. Получается, что должник диктует свою волю кредиторам! Но совокупная мощь государства и транснациональных корпораций США — это лучший страховой полис от требований кредиторов. А если всё же заставить заплатить?

Нас, переживших дефолт девяносто восьмого года, уже ничему учить не надо. Мы и без Сороса знаем, что самое главное — создать условия, когда не заплатить невозможно, а оттягивать крах раздутого рынка более нельзя.

Думаете, что у нищей России нет финансового оружия? Глубоко заблуждаетесь!

Многие считали национальным предательством размещение Стабилизационного фонда России в 2 % облигациях правительства США. Наши горе-экономисты языки стёрли, доказывая, что рефинансировать прибыль в экономику потребителя нашей нефти — есть лучшая страховка от инфляции. Эдакий перпетуум-мобиле колониальной экономики, гарантирующий благосостояние элиты и прожиточный минимум населения. Признаться, я и сам охрип, доказывая, что нас очередной раз предали и продали. Пока не увидел простую и эффективную, как приём дзюдо, схему операции. Надо использовать силу противника!

Ленин учил, что удар следует наносить по самому слабому звену капитализма. Никто не станет спорить, что таким звеном опять является Россия. Это не государство в классическом понимании этого термина. Россия, а в моей терминологии — «Эрэфия», является эволюционным ублюдком, плодом совместного проживания в одной коммунальной квартире диссидентки, секретаря обкома, опера КГБ, подпольного цеховика и аспиранта-экономиста. «Эрэфия» давно находится в системном кризисе. И только усилиями компрадорского режима и западных консультантов в ней поддерживаются признаки жизни.

Когда вводили евро, как альтернативу американским «мавродикам», Россия, почему-то ровно на полгода запоздала с решением, в какой валюте осуществлять расчёты за экспорт нефти и газа. В результате рубль стал прокладкой между долларом и евро. А экономика Эрэфии вынуждено стала гасить собой все колебания евро к доллару. Ведь мы закупаем товары в Европе в евро, а газ и нефть поставляем за доллары.

В таких условиях режим может спать спокойно. Конечно, ни сам путинский режим, ни партнёры по G-9 никогда не допустят чего-либо серьёзней, чем жалкого подобия «оранжевой революции». Которая будет раздавлена по белорусскому варианту при молчаливом одобрении Запада. Нынешний режим жизненно необходим Западу. Путину даже иногда разрешают поиграть бицепсами на встречах в верхах и показать пару приёмчиков дзюдо Украине и Грузии. Должна же быть и у Эрэфии хотя бы видимость международной политики!

Но предположим, что произошло нечто, сломавшее «вертикаль власти» и заставившее всю систему «управляемой демократии» работать, как говорят техники, вразнос. Поверьте, достаточно временного выхода из строя одного элемента, чтобы спровоцировать коллапс управления с последующим лавинообразным развитием кризиса. В качестве примера вспомните аварию в Капотне и разразившийся следом кризис энергоснабжения Москвы и соседних губерний. Думаете инфраструктура страны крепче, чем у РАО ЕЭС? Ну-ну…

Итак, грянул системный кризис, достаточно мощный и продолжительный, чтобы Эрэфия временно перестала существовать как «самое слабое звено» глобализма. «Русский долг» превратится в горячие каштаны в кармане у западных банкиров. Западу плевать на население Эрэфии. Они бросятся спасать «русский долг» — все эти акции «Рургаза», «Мерседеса» и «Бритиш Петролеум». Думаете, за свои кровные? Конечно же, Эрэфии и предложат за свой счёт стабилизировать ситуацию. Нашим Стабфондом заткнут пробоину в финансовой системе Запада. А где лежит наш Стабфонд? В 2 % облигациях США!

Вот тут США поймут, что крупно влипли. Надо либо объявлять дефолт по облигациям, либо по доллару. Оба варианта смертельны для США. О роли лидера глобализма и жандарма мира можно забыть хорошо и надолго.

По оценкам моих друзей, кризис достигнет критической точки максимум за три недели, когда Китай предъявит к оплате свой пакет 2 % облигаций правительства США. Китай — это вам не Эрэфия с её нефтяной трубой и полностью разложившейся армией. Это девяносто процентов мирового производства товаров народного потребления и пятимиллионная сухопутная армия. Модернизированная, сытая и верная партийному руководству страны. Такому кредитору отказать — себе дороже. Какое-то время экономика Запада потрепыхается, а потом ляжет окончательно лапками кверху.

И тут Россия, Россия, а не Эрэфия, чёрт побери! наносит добивающий удар. Мы предлагаем ввести международное платёжное средство, обеспеченное универсальной ценностью — энергией. Это может быть российский рубль, или, чтобы не опускать уж ниже плинтуса Запад, можно новую красивую бумажку назвать его — «энерджи».

Идея «энерджи» (в русской транскрипции — «энерго») проста и эффективна, как автомат Калашникова. Мировая экономика не мыслима без потребления энергии. Можно точно посчитать, сколько джоулей или ватт ушло на изготовление того или иного товара. Почему не принять за базу для расчёта себестоимости количество энергии, потреблённой для изготовления товара? Зачем промежуточные расчёты по переводу барреля нефти в нефтедоллар, если мы используем собственно не объем углеводородного топлива, а энергию, содержащуюся в нем? Давайте считать честно и платить за энергию.

Чем отличается атомная энергия от тепловой? Физики могут не возбуждаться, мой вопрос адресован инженерам. Им, между прочим, абсолютно всё равно, откуда берётся ток в проводах и пар в теплоцентрали. Лишь бы были, иначе встанет производство. Экономисты, правда, тут же вставят, что энергия может различаться себестоимостью её производства. Так я о том же — давайте считать энергию, а не нефтетугрики и бочки! Давайте отредактируем марксову формулу «деньги-товар-деньги» в «энергия-товар-энергия», и всё обретёт свой истинный смысл.

Не буду приводить экономические выигрыши от введения энергии в качестве эквивалента обмена. Скажу одно, про «мавродики» США можно будет забыть.

Для России очевиднее всего выигрыши политические. Россия — единственная страна, способная экспортировать все виды энергии: от углеводородного сырья до атомной энергии включительно. Мы станем тем, кем сейчас являются США — казначейством мировой экономики. Мы будем своей экономикой гарантировать платёжеспособность мировой валюты — «энерго», как США гарантировали платёжеспособность доллара.

Чем наш план отличается от планов путинской Эрэфии стать «энергетической империей», спросите вы? Только тем, что мы действительно хотим Империи. Мы создадим пул из стран ОПЕК и подключим к себе Китай и Индию, как две самые динамично развивающиеся страны. Мы подключим стареющий Запад к нашей энергосистеме, как подключают дряхлый организм к аппарату «искусственной жизни». А сами будем развивать технологии прорыва в будущее: низкозатратные, высокоэффективные производства. Наши ядерные боеголовки и китайская армия гарантируют Западу тихую и убогую старость. На наших условиях.

…Вот она — Русская Империя, восставшая из пепла на руинах проекта «Глобализация».

Мы начнём битву под Москвой, а закончим на Гудзоне.

* * *

США, Калифорния, Сан-Диего

«Д» — 8

11 часов 05 мин. (время западного побережья)

Золотой мальчик

Диктор оттарабанил сводку о «зависании» сервера НАСДАКа. Подвывал голосом так, словно речь шла об очередной атаке авиашахидов на Нью-Йорк. Новости сменились блеяньем в стиле кантри.

Борис убавил громкость приёмника.

— Ужас. Кто-то потерял много денег, — прокомментировала Джессика.

— Не-а. Произошла аннигиляция фиктивной стоимости фиктивных продуктов, — небрежно бросил Борис. — Большая часть ноу-хау на рынке хай-тек — дутые. Оставшуюся часть изобретений никто и никогда не планирует внедрять. Иначе рухнет «технологический паритет». Можешь себе представить батарейку, от которой год питается всё энергопотребление в твоём доме? И цена ей при массовом производстве — тридцать центов?

— Фантастика?

— Ага, научная фантастика, которою никто не рискнёт претворить в жизнь. Ты слышала что-нибудь о «технологическом паритете»?

Как и ожидалось, не знала ничего.

— За «технологический паритет» погибло людей больше, чем за суверенитет государств.

— Серьёзно?

— Статистики нет. Потому что её никто не ведёт. Гении, вырвавшиеся за рамки «технологического паритета» уничтожаются обыденно и рутинно при всеобщем якобы неведении. Напоминает Холокост[12] до того момента, когда за него не начали вешать. Про Холокост ты, надеюсь, слышала?

— Конечно! Моя прабабушка успела убежать из Германии в тридцать третьем.

— Повезло. Было куда бежать. От «технологического паритета» не скрыться. Видишь эту машину? — Он похлопал ладонью по рулю. — Представь, что я изобрёл машину, работающую на воде.

— О, это было бы здорово! С нынешними ценами на бензин…

— Джесс, если залить в бак воду вместо бензина, то полетит в задницу вся мировая экономика, и политика туда же!

— Но ведь людям станет легче жить. И экология улучшится!

— Зато усилится проблема голода. — Борис мрачно усмехнулся. — Представь себе, сколько людей живёт за счёт нефти. Начиная с рабочих на буровых и заканчивая командиром авианосца в Персидском заливе. И сколько людей обеспечивает трафик нефти. Включая толстые рожи на Капитолийском холме. Это же сотни миллионов! Они же просто порвут тебя на части за то, что ты отняла у них кусок хлеба. Нет, Джесс, благодетелей человечество распинает на крестах! Правда, чаще просто тихо убивает. Например, обрезком трубы в подъезде.

Борис мрачно усмехнулся.

— Фак! — Он резко вильнул вправо, пропустив рванувший на обгон трейлер. — Парень не понимает, что моя жизнь в сто раз дороже его!

Джессика насупилась.

— Так не бывает, Борис. Жизнь каждого ценна…

— Да, но моя мне дороже всего! Понимаешь, я не могу любить всё человечество с Того Света. А на этом оно не любит меня. Переубедить никого не могу, остаётся только любить себя. Разумно?

— Но можно сделать так, чтобы тебя полюбили. Об этом ты не думал?

— Люди не любят. Они завидуют или боятся. Можем заехать на ранчо к Майклу Джексону, он тебя расскажет, во что ему обошлась всеобщая любовь.

— Ты странный…

Она протянула руку и осторожно потрепала его жёсткие вихры.

На секунду Борис зажмурился. Губы его дрогнули.

— Джесс, я взял тебя с собой, потому что тоже потерял отца, — произнёс он севшим голосом. — Он изобрёл ту самую батарейку. И погиб. Ему проломили голову прямо в нашем подъезде. Он ещё полчаса полз вверх по лестнице. Умер, так и не позвав на помощь. Гордый…

Ее рука упала ему на плечо.

— И ты приехал в Америку, чтобы продать его изобретение?

Он отрицательно покачал головой.

— Нет, я не самоубийца. Я придумал кое-что получше.

— Сколько тебе лет, Борис?

— Двадцать два. — Он нервно хохотнул. — Ещё шесть лет мне надо прятаться от армии.

— Ты не хочешь идти на войну? Мой двоюродный брат сейчас в Ираке.

— Джесс, а наша армия воюет сама с собой прямо в казармах. Нет ни малейшего желания в этом участвовать. Меня там в первую же ночь насмерть забьют табуретками.

— Не поняла? — Она сделала круглые глаза.

— И никто этого понять не может. Поэтому я здесь. Пока не кончится «грин карт», во всяком случае.

— А кем ты работаешь?

— Только не смейся. В ай-тек[13].Пишу программы на заказ. Фирма «МАН.DI» купила мою прогу и как раз собиралась выйти на НАСДАК. Представляю, какая паника сейчас в офисе!

На обочине шоссе трёхметровый пластмассовый Панчо Вилья со смаком поедал гигантский буррито. Красная изогнутая стрела у его ног указывала дорогу в мексиканский гастрономический рай.

«Ты мечтал о славе, парень, ты её получил!» — подумал Борис[14].

Он вопросительно посмотрел на Джессику.

— Лично я жутко голоден.

Она немного замялась.

— Приглашаю, — сообразил он.

Джессика радостно кивнула.

* * *

Оперативная обстановка

Махди

Объект «Пингвин» первый этап отработал успешно.

В настоящее время движется к точке «два». К приёму всё готово.

Сообщаю, что «Пингвин» вступил в контакт с неустановленным лицом. Мною проводится сбор первичных установочных данных на данное лицо.

Салман

* * *

Махди

Подготовительные мероприятия в Санкт-Петербурге, Орске и Новокузнецке осуществлены успешно.

Группа «Зикр» сосредоточена в Москве в полном составе.

Жду дальнейших указаний.

Тимур

* * *

Глава вторая

«Дорожные споры — последнее дело…»

«Д» — 1,

1:15 (в.м.)

Санкт-Петербург, Россия

Серый ангел

Под сводами Московского вокзала плыла мелодия прощального марша. Проводники в форменных черных шинелях и белых перчатках, выстроились вдоль состава. Слаженно, как почётный караул, выполняли ритуальные телодвижения.

Особой строевой выправкой работники МПС не отличались, но действо глаз, тем не менее, радовало. В купе с острым запахом специфического вагонного дымка будоражило кровь, обещая скорое и не хлопотное путешествие в другую жизнь под бдительным присмотром дисциплинированных провожатых и вышколенной по евростандарту прислуги. А на конечной станции не будет никакого культурного шока, ждёт тебя тот же уровень сервиса и комфорт, если, конечно, ты можешь его оплатить.

И всё потому, что трасса Питер-Москва — последний отрезок культурной Европы, стальным шилом прошивший тело страны от одной её столицы до другой. Полверсты влево-вправо и далее, куда ни кинь — Евразия. Ни то, ни се, не понятно в каком веке существующее, то ли страна, то ли Империя, а то и целая цивилизация.

По пустому перрону в ускоренном темпе к пятому вагону подошла группа мужчин. Двое солидного, начальственного вида, суетливый референтик с папочкой и четыре качка, явно охрана. Проводница, не прерывая строевых упражнений, обратилась к солидным, намётанным глазом вычислив в одном будущего пассажира, а во втором, своего, питерского, — провожающего:

— Через минуту отправляемся, господа. Сколько вас едет?

— Один! — Тот, в ком она опознала питерца, хлопнул по спине соседа. — Сдаю с рук на руки. Довезёте до Москвы в целости и сохранности?

Проводница только улыбнулась в ответ. При этом подумала, что и не таких и не в таком виде довозили без проблем.

— Андрей Ильич, ты в надёжных руках! — объявил питерский.

По красному от выпитого «на посошок» лицу пассажира расплылась самодовольная улыбка.

Провожающий кивком послал охранника с баулом в руке в вагон. Второй, перехватив взгляд начальника, приспустил молнию на куртке, сунул руку подмышку и вошёл следом. Оставшиеся двое дружно развернулись спиной друг к другу, взяв под наблюдение перрон. Руки скрестили на причинном месте, как футболисты в «стенке» перед штрафным ударом, и выражение лиц сделали соответствующее.

— Андрей Ильич, не смотрите, что поезд дополнительный. Я специально узнавал, экспериментальный прогон совершенно нового состава. С иголочки! Даже телевизор в каждом купе есть, — скороговоркой произнёс референтик.

— И отходит удобно. Час с четвертью. Хоть посидеть успели, как полагается, — подхватил питерский. — А то вечная проблема, сам знаешь, из-за стола сорваться и лететь на вокзал. Что в Москве, что у нас, в Питере. Ты бы забросил главному железнодорожнику идейку — пусть введёт этот рейс в расписание. Самое оно, в почти в два ночи отправляться, как считаешь?

Андрей Ильич сделал строгое лицо.

— Как говорит один ваш «питерский», понимаешь, о ком я: «Серьёзный разговор должен вестись с документами в руках». А у меня компры на шефа МПС нет.

И первым захохотал над собственной шуткой.

— А на кого её нет? — сквозь смех спросил питерский.

— На нас с тобой нету! — подкинул Андрей Ильич и ещё громче захохотал.

Оттеснённый в сторонку референтик облегчённо вздохнул и вытер водочную испарину со лба. Судя по настроению московского гостя, организацией визита он остался доволен.

Из вагона вышел охранник, чуть заметно кивнул и занял свой наблюдательный пост, за спиной у прощающихся, лицом к вагону.

После мелодичного проигрыша из динамика раздался голос диктора: «Дополнительный скорый поезд номер двадцать два-четырнадцать по маршруту Санкт-Петербург — Москва отправляется со второго пути. Провожающим просьба покинуть вагоны».

Референт подскочил к проводнице, она пока ещё молча уже демонстрировала крайнюю степень беспокойства, из папочки достал билет, потом протянул полураскрытую красную книжечку удостоверения. Что-то прошептал, с напряжённым лицом. Проводница, отклонившись от водочных паров, ухнувших ей в лицо, только дрогнула тонко выщипанными бровками.

— Ну, с Богом, Андрей Ильич! — Он протянул руку.

— Ты, Алексей Дмитриевич, не расслабляйся… — начал было Андрей Ильич.

— Не беспокойся, всё на личном контроле. Так и доложи, — понизив голос, оборвал его Алексей Дмитриевич.

— Смотри, Алексей Дмитриевич, начнут трезвонить «бандитский Петербург, бандитский Петербург»… Нам сейчас только этого не хватало!

— Ох ты, боже мой… Я же осознаю всю ответственность, — поморщился Алексей Дмитриевич. — Сколько служу в Питере, столько и осознаю. То мы «колыбелью революции» были, то «форпостом демократии», а теперь вот угораздило родиной Самого стать. Ты успокой там наших, если сможешь. Так и передай: всё под контролем!

— «Успокой»! Второй эпизод за неделю. Сериальчик просматривается.

— Сериалы бабки по телевизору смотрят. А у нас — всё под контролем! И вот ещё что… — Он помял в пальцах лацкан пальто Андрея Ильича. — Не надо сюда «варягов» из столицы присылать, ладно? Своими силами разберёмся.

Андрей Ильич, подумав, кивнул.

— Решаю не я, но мнение своё выскажу. А оно в твою пользу.

— И на том спасибо.

Они обнялись на прощание, и Андрей Ильич шагнул на подножку вагона. Протиснулся мимо проводницы. По коридору на встречу ему скорым шагом пошёл охранник. Показал один палец, кивнув на купе. Потом сложил указательный и большой в колечко.

— Счастливого пути, Андрей Ильич.

Вагон дрогнул, и пол поплыл под ногами.

* * *

Соседа, о котором дал знать охранник, в купе не было. Только на диване лежала небрежно свёрнутая газета.

Андрей Ильич устало плюхнулся на своё место, осмотрелся. Вагон, действительно, был совершенно новый. Даже пах как-то по-особенному. Покосившись на плоский дисплей телевизора, вмонтированный над дверью, Андрей Ильич криво усмехнулся, мысленно набросав схему, по которой это чудо техники оказалось в столь неположенном ему месте. С учётом ставки «отката» в пятьдесят процентов, деньги на круг выходили не шуточные. На жизнь внукам хватит.

Выпитое «на посошок» ещё кружило голову. Андрей Ильич стал дышать по особой методе: на четыре счета вдох, на четыре — выдох, каждый раз увеличивая длину выдоха на два счета. Дошёл до «четыре на двенадцать», вернулся обратно. Помогло. Напряжение, сдавившее грудину и виски, заметно ослабло. И в голове развеялся сизый сивушный туман.

Раньше Андрей Ильич пил, как все «силовики», много и по любому поводу. Потом тягу к спиртному как отрубило. Но вливать в себя спиртное всё же приходилось частенько, иначе никакого общения с сослуживцами не получалось. Правда, ближний круг в Генеральной прокуратуре и взаимодействующих с ней оперсостав знал об отношении Злобина к спиртному и со стаканом, как с ножом к горлу, не приставал.

В Питере или информацию не передали, или, получив «ориентировку», решили использовать в своих интересах. Злобин вспомнил, как радостно заблестели глаза у Колосова, когда московский гость согласился на традиционную «отвальную». Пил Злобин наравне с питерскими и, как все, с интересом смотрел на выступление ресторанных стриптизёрш. К концу застолья Колосов уже не таил радости по поводу того, как ловко уделал соглядатая Генеральной.

С первых же часов командировки Злобин почувствовал, что его обложили плотным кольцом. Нет, препятствий не чинили, кто же рискнёт открыто бодаться с сотрудником Управления по надзору за законностью в органах дознания и следствия, но невидимую границу дозволенного Злобин ощутил чётко. До прямых намёков, что в случае излишнего рвения можно нарваться на окрик из Москвы, где у каждого питерского теперь свой «питерский» в верхах имеется, дело не дошло.

Злобин вёл себя максимально корректно, налепив на лицо маску вальяжного чинуши, плевавшего со столичной колокольни на местные интриги. Но работу свою выполнил, несмотря ни на что.

В результате запланированный суточный визит в Питер вылился в трёхсуточную нервотрёпку, и никакой «отвальной», организованной замначальником питерской прокуратуры, стресс уже не купировался.

Он вспомнил, как, стреляя глазами на полуголых танцовщиц, Колосов не раз закидывал удочку, не отправиться ли московскому гостю в дорогу утренним поездом.

«От такой жизни не то что стоять не будет, висеть станет некрасиво!» — проворчал Андрей Ильич.

Чертыхнулся и машинально потянул к себе газету. В глаза сразу же бросился заголовок статьи в полполосы, явно «гвоздь» номера.

* * *

Оперативная обстановка

«Невское время» № 38 от 03.09 с.г.

Новая война, об угрозе которой предупреждали аналитики «Агентства криминальных новостей», накрыла наш город.

В этом месяце в Питере прокатилась волна ликвидаций. Именно ликвидаций. Отстрел криминалитета происходил без объявления претензий, забивания стрелок и прочих атрибутов «понятий». Просто убивали. Сначала мелких сошек, потом членов авторитетных бригад, потом завалили троих бригадиров и, наконец, под пули попал видный авторитет Гоша Невский.

Показательно, что Гошу завалили на паперти церкви, охрана даже не успела среагировать на парный выстрел снайпера. Со слов отца Иллариона, мирянин Невский успел пройти обряд исповеди и получил отпущение грехов. Это не может не радовать, ибо сказано, что один раскаявшийся грешник угоднее ста праведников. А каяться Гоше Невскому, поверьте, было в чем.

Нас же тревожит то, что органы, как всегда, проспали. Волна убийств шла по нарастающей весь месяц. И если за бессистемными убийствами мелкой криминальной шушеры было трудно уловить, что же происходит на самом деле, то точечная ликвидация трёх бригадиров не могла не насторожить. Достаточно было связать личности убиенных с контролируемыми зонами влияния, наложить на сетку коррупционных связей и просчитать, кому выгодна и какова истинная цель новой криминальной войны.

А уж отправка на небеса Гоши Невского прямо с церковной паперти совершенно однозначно говорит, что в Питере началась самая настоящая война. И первый удар, как полагается на войне, нарушил систему связей и взаимодействия в стане противника, временно парализовал работу штабов и посеял панику в рядах «пехоты».

Наше агентство располагает достоверной информацией, что все три бригадира погибли по одной причине. Назначение ответственным за транзит партии наркотиков оказалось приговором без права обжалования. Первую смерть ещё можно было бы посчитать случайной, равно как и вторую, последовавшую спустя сутки после получения задания. Но когда третий «куратор» получил пулю в голову спустя час после того, как ему приказали заместить погибшего, даже на самых тупых из «братков» снизошло озарение. Причём настолько, что четвёртый кандидат в «кураторы» просто бросился в бега…

Нападавшая сторона пока ещё никак себя не обозначила. Но есть серьёзные основания предполагать, что войну развязали «пролетарии» преступного мира.

В № 6 «Невского времени» мы опубликовали обширную аналитическую статью «Свобода вас примет радостно у входа…», в которой предупреждали о подобном развитии событий. В ближайший год-два на свободу лавинообразно выйдут те, кто сел сам, кого сдали и кого повязали в период первых криминальных войн. Срока конкретным пацанам давали вполне конкретные — от восьми до десяти. И что они видели за эти десять лет, кроме скромных интерьеров ИТЛ строгого режима? А что они увидят, выйдя на свободу?

Кооперативные кафешки, за которые они бились битами на стрелках, давно стали ресторациями европейского уровня. Родные братки сменили спортивные штанцы и кожаные куртки на цивильные костюмы бодигардов. Бордовые пиджаки пора вывешивать в Русском музее, как историческую достопримечательность канувшей в лету эпохи.

Капиталы, нажитые утюгом и паяльником, отмыты и вложены в серьёзные инвестиционные проекты. Биографии подчищены, криминальный авторитет конвертирован в доброе имя бизнесмена. На разборки теперь ездят в арбитражный суд, а «рамсы разводят» по кремлёвским «понятиям».

Что им, проведшим решающее десятилетие на нарах, делать в тотально и необратимо изменившимся мире? Кто их приставит к делу, кто даст долю, кто уступит своё место? Никто.

Значит, война. Беспощадная и бескомпромиссная. Надеемся, что короткая.

Откинувшимся пацанам необходимо быстро накопить капитал, чтобы на Гороховой и в Смольном купить себе неприкосновенность. Иначе — обратно на нары. Или, что вернее и надёжнее, — в могилу. Получается, терять им нечего. А значит — и никого щадить они не станут. Они будут биться ни на жизнь, а на смерть.

Жаль, что под нашими с вами окнами.

Константин Андреев

* * *

Андрей Ильич отложил газету и отвалился к стене. Настроение окончательно ухудшилось. Во рту сделалось кисло от перегара.

«Не удержит он ситуацию под контролем, хоть божись, хоть гипнотизируй! — Андрей Ильич насупился, вспомнив, как Колосов на перроне примитивно и убого пытался вколотить в подсознание своё «все под контролем». — А хрен там два! «Под контролем»! И в глаза смотрел, голосом вибрировал, за лацкан щупал… Думает, я совсем дурак? Да эту белиберду теперь на каждом углу продают. Куда не плюнь — книжки «Думай, как я приказываю», «Тайный язык тела», «Что он скрывает, когда говорит». А толку? всё равно, как бараны чуркестанские общаемся.

Ясно же ему сказал: «Сериал намечается»! Нет, всё своё гнёт. На что рассчитывает? Думает, что свои из Москвы прикроют? Будто не знает, что своя задница всегда дороже чужой головы.

Журналисты из этого «Агентства» уж больно круто копают. Не дай бог, перешагнут региональный уровень, в два присеста свяжут питерскую «зачистку» с аналогичными ЧП в Новокузнецке и Орске. Впрочем, это Колосова головная боль. Рассчитывает на перевод в Москву, пусть пашет, как положено».

Андрей Ильич окончательно расслабился и уставился в окно, за которым промелькнул освещённый фонарями полустанок, и сразу же к стёклам прилипла асфальтово непрозрачная темнота.

Дверь, скрипнув на полозках, поехала в сторону, и в купе вошёл попутчик.

Андрей Ильич вскользь осмотрел вошедшего и остался доволен. Приличный гражданин средних лет, явно из разряда законопослушных и, судя по всему к власти и бизнесу отношения не имеющий. Одет аккуратно и неброско, явно не на рынке отоварился, но и не в бутике. Золотая середина, когда количество денег точно совпадает с уровнем проблем, связанных с их добыванием.

— Добрый вечер! — произнёс вошедший ровным голосом.

Положил на столик небольшую коробку конфет, раздвинув ею пластиковые коробки с МПСовским «дорожным набором»: бутербродики, булочка, пакетики с чаем и кофе, специи в одноразовых упаковочках.

— В ресторане оказался рахат-лукум. Не удержался, взял к чаю. Компанию составите?

— С удовольствием, — отозвался Андрей Ильич. Чаю, горячего и терпкого, и непременно в прикуску с лукумом почему-то вдруг захотелось зверски. Наверное, организм требовал разбавить перебродившее внутри спиртное и вымыть изо рта перегарный привкус.

— Вот и прекрасно.

Попутчик сел на свой диванчик, отодвинув в сторонку газету. Свет бокового светильника упал ему на лицо.

— Молодые люди, которые внесли ваши вещи, попросили меня на минутку выйти из купе, — непринуждённым тоном сообщил попутчик. — Вот я и отправился в ресторан. Извлёк удовольствие из необходимости.

Под пальцами попутчика хрустнула плёнка на коробке.

Злобин чуть прищурил глаза и хищно потянул носом. Больше ничем вскипевшую внутри злобу не выдал.

«Мог Колосов сунуть аппаратуру в купе? — спросил он себя. — Мог, потому что дурак. И чем-то очень напуган. Дурак, потому что девяносто процентов записи составит стук колёс и мой храп. Напуган так, что согласен на десять процентов любого трёпа, лишь бы иметь данные для анализа. Теоретически это не трудно, сунуть диктофон, а в Москве незаметно изъять из купе. Или они пишут из соседнего купе? Всё может быть… Включая мелкую пакость с девочкой или пьяным мордобоем».

Злобин не без злорадства вспомнил, что все рабочие записи ещё утром отправил спецкурьером в Москву. Прямо из-под носа Колосова, так, что тот и не заметил.

— Давайте знакомиться? Максим Владимирович, — представился сосед.

— Андрей Ильич. — Злобин решил, что фамилию называть нет необходимости.

Они прощупали друг друга взглядами. Кожу у Максима Владимировича покрывал лёгкий естественный загар, волосы на висках слегка выгорели на солнце.

— Из отпуска возвращаетесь? — спросил Злобин.

Максим Владимирович молча кивнул. В глазах прыгали весёлые бесенята.

Отпускная тема оказалось быстро исчерпанной, а в молчанку играть не хотелось. Сон же, как рукой сняло.

— Я, извините, вашу газету брал.

— Ничего страшного, — быстро отреагировал Максим Владимирович. — И ценного, кстати, ничего в ней нет. Одна интересная статья на восемь полос, забитых всякой ерундой.

Он ещё дальше отодвинул от себя газету. Указательный палец при этом лёг как раз на заголовок той статьи, что вызвала раздражение у Андрея Ильича.

— И что вы об этом думаете? — спросил он.

— Вы о продолжении сериала «Бандитский Петербург»? — улыбнулся Максим Владимирович. — Как новость — ничтожна. Ибо ожидаема. Что нового в том, что авторитеты умирают не своей смертью? В конце концов, это производственный риск их профессии. Но отрадна одна маленькая деталь.

Он выдержал паузу, ладони погладили покрывало.

— И какая? — не удержался Андрей Ильич.

— Покаяние перед смертью, — ответил Максим Владимирович.

Андрей Ильич посмотрел в его смеющиеся глаза и покачал головой.

— Не понял?

— А вы вспомните «Капитанскую дочку». Как казнили Емельяна Пугачёва? Две свечи в руки, поклон на четыре стороны света, и «прости меня, народ православный». И уж потом голову отрубили. Это наши реалии, но и в Европе Инквизиция требовала покаяния. Жиль де Ре[15],по сравнению с которым Чикатило — мелкий пакостник, каялся так, что весь город, по которому его вели на эшафот, прослезился. Правда, правда, хроники не врут! Сам плакал и слезу выжимал у горожан. Думаю, даже палач прослезился. Что не помешало отрубить буйную головушку тому, кто не просто истязал понравившихся ему мальчиков, но даже украшал изголовье кровати головами наиболее полюбившихся.

Андрей Ильич передёрнулся.

— Четвертовать таких надо, и всё!

Максим Владимирович кивнул. Вскинул указательный палец.

— Только одно «но». Не только со следствием и судом, но и с покаянием. Обязательно публичным! Перед народом и «братвой». А не как нынче, перед узким кругом лиц, большая часть из которых профессионалы карательной системы и ни в грош не ставят признание вины преступником. Для них же оно лишь проформа, облегчающая предъявление обвинения и вынесение приговора. Ведь так?

Теперь кивнул Андрей Ильич. Уж он то никогда не верил ни в добровольное признание вины, ни в искренность раскаяния. Зато добровольное признание вины, пусть и выбитое вместе с зубами, значительно облегчало всем жизнь и позволяло соблюсти закон, хотя бы в части, касаемой сроков следствия.

— И вы согласны, что преступник обязан страдать весь отмеренный ему срок заключения, чтобы хоть как-то искупить вину? — спросил Максим Владимирович.

— Естественно! И чем качественнее он страдает…

— Тем меньше толку, — закончил за Злобина Максим Владимирович. — Потому что цель страдания, если смотреть с религиозной точки зрения, есть покаяние. После чего и только в результате чего душа открывается Богу. А лишённое сакрального смысла страдание есть пытка, только озлобляющая душу и истязающее тело. В результате на волю выходят моральные и физические уроды. И всё возвращается на круги своя. Андрей Ильич, социальная значимость кары без очистки души преступника ничтожна, это же очевидно. В этом легко убедиться, стоит просмотреть такую вот газетку.

— И что, прикажете за каждым душегубом ходить с крестом и платочком для соплей?

Максим Владимирович повёл в воздухе раскрытой ладонью, словно отстраняясь от мутного облака агрессии, выстрелившего из Андрея Ильича.

— А вы перечитайте «Преступление и наказание», Андрей Ильич. Их Фрейд нашему Достоевскому в подмётки не годится, что, впрочем, признают все заслуживающие уважения профессионалы. Это вам не голливудский боевичок, где хапнули миллион, навалив два десятка трупов, всё шито-крыто, всё в шоколаде и никаких мук совести. Тут, всего-то, старушку студент зарубил. Сюжетик, вроде бы, для такой вот газетки. Тварь дрожащая погибла от дрожащей руки бог весть что из себя возомнившего ничтожества. А какие девятые валы чувств, какие бездны страдания, какие адовы муки! Такой сеанс психоанализа, такое копание в гнойниках души, ого-го! Не дай Бог, пережить такое. Всё там было, и следствие, зашедшее в тупик, и сам себя загнавший в угол преступник, и явка с повинной, сиречь покаяние, и суд, и приговор и каторга со всеми полагающимися «прелестями». Но гений тем и отличается от кропателя «дефективов», что идёт до конца. Ему мало «правды жизни», он ищет истину.

Максим Владимирович уронил ладони, до этого выписывавшие быстрые, округлые пасы, на колени.

— А истина в том, что возрождение души возможно только через покаяние. Истерзанная покаянием душа Раскольникова обретает покой у ног простушки с запятнанной репутацией. Ничего не напоминает? Никогда не приходило в голову, что Достоевский написал свой вариант евангелия, зашифровав своё послание в историю нищего студента, вознамерившегося стать «царём царей»?

— Занятная версия. Только, простите земного человека, а в чем сокрыта истина? В необходимости покаяния? Знаете, всегда считал, что преступника останавливает только неотвратимость наказания. Каторги и батогов он боится, а не Божьего суда.

— Поверьте, Андрей Ильич, но страшнее пытки, чем покаяние, ещё не изобрели. Эдакий Страшный суд в миниатюре и в индивидуальном варианте. Тут, извините, всё в руках Божьих. Даст сил, выдержишь и возродишься. Нет, погибнешь в муках. Одно из двух, и третьего не дано. И как сами догадываетесь, Бог взяток не берет, «телефонным правом» не руководствуется и запугать его невозможно.

— Вас послушать, то Гоша Невский на крылышках в рай вознёсся! — Андрей Ильич вполне отдавал себе отчёт, что иронией хотел защититься от воздействия, которое на него оказали слова попутчика. Вернее, всё сразу: слова, интонация, мимика и жесты.

— А мне не интересен сам Гоша, — с мягкой улыбкой парировал выпад Максим Владимирович. — Меня интересует, что от него осталось.

— Труп от него и остался! — не без удовольствия ввернул Андрей Ильич.

— Труп — это грубая материя. А меня интересует нечто материальное, что в просторечии зовётся душой. Более продвинутые товарищи называют это «тонким энергетическим телом». Так вот, с этой точки зрения, от раба божьего Григория не осталось ничего.

— А в чем тогда смысл?

Максим Владимирович удивлённо вскинул брови.

— Как «в чём»? В том и суть процедуры, или ритуала, если угодно, покаяния, что после него от демонической сущности, овладевшей телом, допустим, того же Гоши не осталось ничего. Она нейтрализуется и полностью аннигилируется. И уже никогда не захватит нового тела. Значит, спасён ещё один человек. Как минимум! Потому что эти сущности имеют тенденцию объединяться с себе подобными, невидимым черным облаком накрывая всё вокруг. И что хуже всего, втягивая в себя всё новые и новые души. Вместе с телами, естественно. Так и образуется тот особый феномен, что мы называем криминальным миром. Со своей идеологией, мировоззрением, моралью и культурой. Гоша Невский же был авторитетом?

— Так, во всяком случае, о нем написали, — как можно нейтральнее ответил Андрей Ильич.

— А какой авторитет у покаявшегося преступника? Тем более, что он уж точно больше не нагрешит. Вот так смерть одного становится дыркой в плотном облаке «коллективного эгрегора». И, поверьте, что на тонком уровне бытия, гибель Гоши имеет куда более далеко идущие последствия, чем вам представляется.

— Хо! — саркастически хохотнул Андрей Ильич. — Ошибка ваша в том, что свято место пусто не бывает.

— Вы себе противоречите. Именно, святое место пустует. Место героя и праведника. Желающих сесть на шконку даже среди профессиональных преступников, думаю, не так уж много. А принять мученическую смерть за «воровскую идею» — и подавно. Особенно в наше время, когда стало жить и лучше, и веселее. Только плати.

Максим Владимирович легко встал на ноги.

— Создалось впечатление, что кипятка нам не дождаться. А чаю всё ещё хочется, да?

Андрей Ильич согласно кивнул.

Пока сосед отсутствовал, Андрей Ильич успел препарировать его странные речи. Визави излагал мысли так, что не подкопаешься и не подточишь, остаётся только слушать, а если ещё точнее — внимать.

Представив себе Колосова и его «крышу», коптящих мозги над анализом диктофонной записи, Злобин улыбнулся. За себя Злобин не беспокоился, хотя разговор крутился вокруг тайны следствия, он был уверен, что ни за что не сболтнёт лишнего. Прикинув, как будет смотреться в глазах Колосова этот Максим Владимирович и ещё шире улыбнулся.

«По первому впечатлению, типичный интеллигент. Грех творения советской высшей школы. Развитый интеллект, широкая эрудиция, а в профессии им тесно, ввиду её полной социальной ничтожности. Вот и выдаёт качественный анализ чужого опыта, а по сути — беспочвенные рассуждизмы. Опыта реального дела же нет! А кто «на земле» каждый день работает, у того правда своя: тупая, как кувалда, примитивная, как лом, безотказная, как автомат Калашникова, зато эффективная. И сносу ей нет, как армейскому сапогу. А эти мозгляки… — Андрей Ильич презрительно покривился, войдя в роль «силовика». — Они же убеждения по сто раз на дню меняют. Как новая мысль в голову стукнет, так в ней, как в калейдоскопе, всё по-новому перетряхнёт. Хотел бы я посмотреть, как он в «Крестах» проповедует. Такое бы «покаяние» за такие базары устроили, только штаны держи!»

Мысли Злобина, споткнувшись об образ «Крестов», вдруг скакнули назад, в Питер. Он вспомнил, какие похороны закатили Гоше, видеозапись просматривал в кабинете Колосова.

Такого размаха и пафоса со времён пресловутых «бандитских войн» не бывало. Если сравнить с теми, что прошли на этой же неделе в Орске и Новокузнецке, а там по такой же схеме завалили местных авторитетов, то Северная Пальмира отличилась только стильностью и неистребимым аристократизмом. Что ей, впрочем, на роду написано. А в остальном — типичная демонстрация силы, сплочённости и неприкрытый вызов.

Хоронили, как армия хоронит генерала, погибшего в походе. Смертью предводителя не остановить потока человеческих воль, спаянных одной целью и повязанных пролитой кровью. Пока есть цель, коллективная воля, злость и некуда отступать, какая разница, кто верховодит ордой. Любой сможет.

«Вот тут ты, Максим Владимирович, в корне не прав! В том и проблема, что ни одно место пусто не бывает. Ни одно! А знал бы, какая конкуренция идёт за первые места, так вообще бы заткнулся. Даже в «Крестах» всякий мечтает лечь на шконку «смотрящего», потому что на ней, у окна, свежим воздухом обдувает. Привилегия должностная, так сказать. Авторитет он и там не только духом, да тонкой материей питается, а вполне конкретными жизненными благами живёт. За них и грызня идёт. А за что ещё, если живём один раз и только на этом свете?!»

И опять из-за проклятых «Крестов» мысли подбросило, как на колдобине, и приземлило совсем уж не туда. Андрей Ильич вдруг отчётливо вспомнил нательные крестики. Новенькие нательные крестики у погибших «пехотинцев».

Всего за неполные две недели завалили восемнадцать «правильных пацанов». Системы в их гибели не усматривалось, входили в разные группировки, специализировались в разных направлениях, лично не контактировали, даже уровень авторитетности и стаж не совпадали. Короче, восемнадцать не связанных друг с другом эпизодов. Можно списывать на уличную преступность, можно на мелкие внутренние разборки. Если бы не точное совпадение по количеству и «качеству» погибших в Орске и Новокузнецке. И грянувшие вслед за несистемным отстрелом прицельные выстрелы по авторитетам.

На нательные крестики, фигурировавшие в описях, обратил внимание следователь районной прокуратуры, включённый в бригаду Колосова. Молодой пацан, глаз ещё не замылен, голова интригами не перегружена… Но дальше трёпа на совещании, на котором Андрей Ильич присутствовал в качестве «смотрящего от Москвы», дело не пошло. Кресты были у всех нехристей. Только у семерых — новенькие. Вот и не среагировали.

«А пацан-то въедливый, за таким глаз да глаз нужен, — подумал Андрей Ильич. — Пусть пробьёт по своим каналам, крестились ли семеро убитых, если да, то когда именно. Если в один день, да ещё в одной церкви, тогда аврал объявлять надо. Только… Только «покрестить» их могли уже после смерти».

Мысль так обожгла его, что Андрей Ильич охнул от боли. Он лихорадочно сунул руку в карман за мобильным. Но усилием воли разжал пальцы.

«Не спеши, — приказал себе он. — Пусть Колосов работает. Проспит след — его проблема. Пацан в его подчинении, при свидетелях версию выдвигал, с меня взятки гладки. А вот в Орск и Новокузнецк звоночек сделать надо. Но до утра потерпит. Если и там крестики в деле фигурируют, то бессонница гарантирована очень и очень многим. А когда пойдёт первая волна паники, потребуется светлая и трезвая голова. И надо чтобы она была моей».

Открылась дверь, в купе, балансируя с двумя стаканами кипятка в руках, вошёл Максим Владимирович.

— Полное самообслуживание за наши же деньги, — улыбнулся он, ставя стаканы на стол. — Итак, чаек!

Он наклонился, из полураскрытой сумки достал железную коробку чая.

«Артист!» — хмыкнул Андрей Ильич, проследив за движениями Максима Владимировича. Как тот не таил, а всё-таки невольно проступали хищная пластика и гибкая сила циркача.

— А пить мы будем не труху из пакетиков, а как полагается, натуральный настой правильно собранного и правильно высушенного чайного листа. И как полагается, горячим. Вы же любите горячий чай?

Андрей Ильич кивнул. Странно, но вместе с попутчиком в купе вошло умиротворение и покой. Тревога улетучилась сама собой.

— И сладкоежка вы, конечно же, ужасный.

— По фигуре видно?

— По всему. — Максим Владимирович раскрыл коробку рахат-лукума. — Угощайтесь. А я пока с чаем поколдую.

Андрей Ильич вскользь наблюдал за быстрыми, уверенными движениями соседа, живой мимикой лица, и пришёл к заключению, что сидит перед ним чрезвычайно опасный тип.

За годы работы в прокуратуре Злобин выработал свою систему, ничуть не хуже, чем у Ломброзо[16]. По незначительным признакам, не бросающимся в глаза обычным людям, он мог определить, какой статье УК соответствует тот или иной человек. Диссертацию на эту тему защищать не собирался, так и оставил личным секретным «ноу-хау», решив, что методика слишком уж личная, по сути базирующаяся на интуиции и тем особым талантом, что зовётся «чутьём».

По совокупности признаков, явно демонстрируемых, тщательно скрываемых и случайно засвеченных, Злобин сделал вывод, что Максим Владимирович убийца.

Они бывают разные: аффективные, идейные и прирождённые.

Аффективных большинство. Просто в какой-то момент в определённых обстоятельствах голову может снести у любого. В каждом сидит зверь, способный убить за добычу, самку или защищая себя. Как говаривал шеф ВЧК Дзержинский: «Если вас не посадили, то это не ваша заслуга, а наша недоработка». Развивая мысль теоретика и практика «чекизма», можно сказать, что, если вы не убили, то это не ваша заслуга, просто вас не допрессовали: люди или обстоятельства.

С идейными всё просто. Как точно заметил Иван Бунин: «Возьмите человека, изымите из него божью душу, вложите на её место динамит — и вы получите террориста». Идей, разрешающих убивать, человечество наплодило множество. И прекрасно научилось осиновым колом засаживать их в головы и сердца человеческие. Стоит только изъять идею, как потоком идут гной и сопли раскаяния. Взять того же Раскольникова.

Прирождённых убийц мало, катастрофически мало. Из них большую часть составляют просто двуногие звери, так и не обрётшие божьи души. Дегенераты, короче. Существа опасные и социально вредные.

Особую группу прирождённых убийц составляют элитные особи с повышенной хищностью. Они умны, обладают тонким чутьём и по-особому жестоки, интеллигентно жестоки, безо всякого аффекта и червоточинки. Как в меру и умно жестоки хирурги. Такие не мучают, не истязают, не наслаждаются насилием и не захлёбываются от безнаказанности. Они просто убивают. Быстро, чётко и без раскаяния. Такие «убийцы божьей милостью» на вес золота во всех спецслужбах мира.

Вычислив прирождённого убийцу элитного класса, Злобин остался совершенно спокоен. Такие типы совершенно не опасны, если ты не их очередная жертва. И можно чувствовать себя, как у Бога за пазухой, если они приняли тебя в свой «внутренний круг».

Максим Владимирович придвинул стакан, над которым поднимался ароматный пар. Стекло тонко постукивало о края подстаканника.

— Пейте, пока не остыл. Этот сорт надо пить непременно горячим, почти кипяток.

Андрей Ильич с подозрением покосился на банку. Таких он ещё не видал, а аромат чая был абсолютно незнакомым.

— И что это за сорт?

— Редкий. — Максим Владимирович первым сделал короткий глоток. — Уникальное сочетание вкуса красного чая и всех свойств зелёного. Название на арабском вам ничего не скажет. Да я правильно и не произнесу.

— Были на Ближнем Востоке?

Максим Владимирович бросил в рот кусочек лукума, посмаковал и лишь потом кивнул.

— Только вернулся. Работал по контракту в одной консалтинговой фирме. Сначала в Иордании, потом в Ираке. Когда запахло войной, перебрался в Иран, потом опять в Иорданию. Затем в Сирию. И под конец — в Судан.

— А почему в Судан?

— Отпуск решил провести с пользой, — пожал плечами Максим Владимирович. — Мечта идиота: проплыть по всем великим рекам. Из Хартума проплыл по Нилу до Каира. Потом ненадолго в Париж. И паромом через Швецию — в Питер.

— Завидую. — Злобин по прокурорской привычке всё уточнять не сдержался и спросил: — А почему такой крюк? В Питер можно из Каира напрямую самолётом попасть. А уж из Парижа и подавно.

— А акклиматизация? — Излишнее любопытство случайного попутчика никак не растревожило Максима Владимировича. Он по-прежнему держал на губах вежливую улыбку. — К нашему, прости господи, лету только в Скандинавии и привыкать.

— Да уж… Вот я после каждого отпуска на юге с неделю маюсь насморком. Улетаешь из Крыма — бабье лето, прилетаешь — в Москве уже снег с дождём. Кстати, как вам Питер?

Максим Владимирович иронично улыбнулся.

— Ну, на пару саммитов «семёрки» ещё хватит. Потом придётся декорации реставрировать тщательнее.

— Ох, какой вы едкий!

— Я же жил не в «Прибалтийской», а у старого знакомого в обычном питерском «колодце». И видел то, что из кортежа не увидишь.

— Недели хватило, чтобы осмотреть все потайные уголки?

Улыбка сошла с лица Максима Владимировича.

— Две. Две недели, Андрей Ильич. Ровно столько, сколько требуется, чтобы восстановить старые связи в узком мирке археологов.

«Две недели для организации выстрела в Гошу вполне достаточно, — мысленно отметил Злобин. — В сети розыска ты, мил человек, не попал по чистому недосмотру. Ну, ничего, завтра Колосов закинет невод пошире. Тогда и тебя «пробьют» как находившегося в городе в момент совершения преступления. Надеюсь, что ты абсолютно не при делах».

Андрей Ильич стал пить чай, он оказался вкусным, с особенной вяжущей горчинкой. Именно такого вкуса и хотелось, чтобы избавиться от сивушной тошноты. А сочетание с тягучей сладостью лукума добавляло вкусу новые, неожиданные нотки. В теле разлилась приятная истома, но мысли от этого медленнее не стали. Так и сновали вспугнутыми мышками.

Собеседник явно и неожиданно раскрылся для любых вопросов. Андрей Ильич стал спешно выстраивать стратегию беседы. Главное было не вспугнуть собеседника.

— Знаете, пока вас не было, я обдумал ваши слова. Признаюсь, вы меня положили на обе лопатки. Спорить без толку, правда ваша: неотвратимость наказания и обязательность покаяния. Только так! — Андрей Ильич свободной рукой сделал рубящее движение. — Вор не только должен сидеть в тюрьме и страдать. Перед выходом он обязан покаяться. Искренне и прилюдно. Иначе пусть сидит, пока не сгниёт.

Максим Владимирович согласно закивал.

— Только мне не понятно… Кто вы по профессии, Максим Владимирович? Чувствуется широкая эрудиция, а специализации я не уловил.

— Историк. Если точнее — археолог. У арабов работал на раскопках. Ну и консультировал в меру познаний. Они же трепетно относятся к своей культуре и прекрасно осведомлены о ценах на всякие полезные культурные ископаемые.

— Простите за чисто русский вопрос, платят хорошо?

— Если вы о зарплате, то у них это вопрос не сумм, а личных отношений. Там ещё не забыли, что деньги есть единый эквивалент обмена. А не фетиш и полубог, как у нас. Счёт деньгам знают, но обожают осыпать подарками. Причём, сами при этом счастливы, как дети. Корысти в этом нету, вот что важно.

— А что же они Багдад за деньги сдали? — ввернул Андрей Ильич.

Максим Владимирович пожал плечами.

— Пиррова победа. Багдад никогда не был символом арабского духа. Во-первых, потому что Ирак официально считался светским государством, во-вторых, правило им суннитское меньшинство. Америка оккупировала не страну, а половину района расселения шиитов. Вторая их часть живёт в Иране. Вот пусть попробуют теперь сунуться в Тегеран с таким партизанским контингентом в тылу. А в Иране их ждёт семьдесят процентов населения страны в призывном возрасте, вполне приличная армия, оружие массового поражения, жёсткая идеократия, война с неверными как государственная доктрина и явная или скрытая поддержка газавата против «новых крестоносцев» со стороны всего арабского мира. Пусть идут, мало не покажется!

— Анализ, скорее, военного, чем историка, — безо всякой надежды на поклёвку закинул удочку Андрей Ильич.

— А я был военным, — спокойно, будто и не осознавая, что сдаёт слишком важную информацию ответил Максим Владимирович.

— Офицером?

— Да, — коротко ответил Максим Владимирович.

И тут Андрей Ильич понял, что настал его черед вещать «под микрофон».

— Офицер бывшим не бывает, запомните это! — назидательным тоном изрёк он. — Или он есть всегда, или его никогда не было.

Максим Владимирович скосил глаза в окно, помолчал, словно взвешивая свинцовую тяжесть истины, прежде чем взвалить себе на плечи.

Он передёрнул плечами и тихо произнёс:

— Увы, не катит. Как выражались в годы моей армейской юности, как в водосточную трубу… Не к столу будет сказано. Звук есть, а смысла — нету.

Злобин крякнул в кулак.

— Как у всякого лозунга, логика хромает. — В глазах Максима Владимировича прыгали весёлые бесенята. — Стоит немного подумать, как формулировка рассыпается в словесную труху. Как бывший офицер Советской Армии не могу согласиться. Хотя и отдаю себе отчёт, что лозунг чрезвычайно для вас важен, и явно имеет прямое отношение к структуре вашей личности. Разрешаете покуситься на святое?

Андрей Ильич хмыкнул и кивнул.

— В девяносто первом офицерский корпус в массовом порядке изменил присяге. Это же очевидная истина, как не стыдно это признать. — Максим Владимирович вскинул раскрытую ладонь, упреждая поток возражений. — Как можно присягать стране, клясться с оружием в руках до последней капли крови защищать её территориальную целостность, а утром проснуться целым и невредимым в раздробленной и поруганной стране? И пойти в кадры оформляться в новую армию? Обратите внимание, что я не спрашиваю, что лично вы делали в том августе. Мне достаточно знать, кем были и чем занимались нынешние «ура-государственники». Все были на государственных должностях, а многие и при погонах. На каком, скажите, основании они до сих пор считают себя офицерами?

Андрей Ильич почувствовал, как кровь приливает к лицу. Но вслух возражать не стал.

— В том-то и дело, Андрей Ильич, что жить-то надо, — подхватил невысказанную мысль собеседник. — И товарищей офицеров, кстати, вместе со всем народом голосовавших за сохранение Союза, на утро поставили перед выбором: или голодная смерть, или служба новой власти. Беспрекословная, как того требует устав. Думаете, если бы у армейских был выбор: служить или благополучно устроиться «на гражданке», кто-то бы долго раздумывал? Дайте офицерам реальную альтернативу армейской лямке: жильём, трудоустройством, земельными наделами, в конце концов, казармы в миг опустеют! — Максим Владимирович отхлебнул чай и с улыбкой закончил:

— Именно поэтому власть никакой альтернативы военным и не даёт. Не только не может, а просто не хочет. В результате мы имеем рабоче-крестьянскую армию в капиталистическом государстве. Для обороны страны она не годится по определению, но по составу, менталитету и уровню нищеты вполне пригодна для успешной и длительной гражданской войны.

— Занятно вы рассуждаете…

— Не занятно, а честно. Я честно говорю, что я бывший офицер, бывшей великой армии, которая пальцем не пошевелила, когда её страна потерпела сокрушительное поражение. В сорок первом была массовая сдача в плен, но по вполне объективным обстоятельствам. Но не было массового перехода на сторону врага, как в девяносто первом… Такого ещё в истории не было. — Максим Владимирович расслабленно отвалился к стене. — А теперь я лишь историк. И глазами историка смотрю на всё происходящее.

Он уставился в окно, за которым замелькали тусклые огоньки какого-то городка.

— И что же вы видите?

— Уверен, то же, что и вы. Смертельно больную страну, которую надо либо спасать экстренными мерами, либо добить из милосердия. Антибиотики инвестиций и нефтяные компрессы не спасут, а только продлят агонию. Вы же видели людей на улицах. Серые лица, изнурённые позы, усталость в каждом движении. Не надо быть врачом, чтобы с уверенностью сказать, что большинство протянет ещё лет десять, максимум. А на другом полюсе — полная расторможённость, «безбашенность», как сейчас выражаются. Эти, молодые, умрут быстрой смертью от передоза или по неосторожности, так и не успев ничего понять.

Максим Владимирович повернулся. Глаза его, до этого живые и лучистые, вдруг сделались непроницаемыми и холодными, как темень за окном.

— А вбрасывать в коллективное подсознание лозунги типа «Бывшим офицер не бывает», значит провоцировать офицерский корпус на участие в военном перевороте, — понизив голос, произнёс он. — Не играйте с огнём.

Он скрестил руки на груди. На безымянном пальце правой руки тускло блеснуло серебряное кольцо с черным крестом.

Андрей Ильич, борясь с вдруг накатившей дремотой, пробормотал:

— Интересно, интересно… Интересное колечко у вас.

Максим Владимирович протянул руку, позволив лучше рассмотреть широкое кольцо. Оказалось, что рядом с крестом в соседнем сегменте помещаются три дырочки, одна над другой.

— Это кольцо Иштар. Богини Луны, смерти и возрождения, — пояснил он.

Уронил руку на колено. Давящая усталость сразу же навалилась на плечи Андрея Ильича. Он, прикрыв рот, смачно зевнул.

— А мы засиделись. Беседа беседой, но пора и поспать. — Максим Владимирович встал. — Я отнесу стаканы, чтобы не звенели всю ночь над ухом.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

Снился Злобину сон сладострастный до неприличия. Каким-то уголком не погрузившегося в жаркое забытьё сознания, он отдавал себе отчёт, что образы, вихрем обрушившиеся на него, стоило уронить голову на подушку, имеют прямую связь с реальностью и, скорее всего, навеяны сценой в ресторане, где Колосов организовал «отвальную». Там между сменами блюд подавали стриптиз. Особенно запомнился номер с укротительницей ягуара.

Девица с точёной фигуркой, постепенно освобождаясь от лоскутов ткани, заигрывала с ягуаром, накрепко прикованным к стальному першу. Ягуар хищно щерился и пытался смазать когтями по гибкому телу, когда оно приближалось на опасное расстояние.

Во сне женщина была другой. Крутобёдрой, с осиной талией, чётко обозначенным выпуклым животом и гордо выставленной грудью, формой подобной двум крупным плодам граната. Та, ресторанная, была крашеной блондинкой, а эта, из сна, запускала растопыренные пальцы, унизанные перстнями с крупными самоцветами, в иссиня-чёрную гриву, густую и непокорную, тугими прядями хлещущую по плечам. А глаза…

Глаза Иштар манили, влекли, отталкивали и пронзали насквозь. То лёд, то огонь, то густой чёрный мёд, то горячая смола, то могильный мрак, всё было в них. Губы, цвета лепестков розы, разлеплялись в манящей улыбке, и тогда было видно, как между жемчужными зубами хищной змейкой бьётся кончик алого языка. Она была женщиной, царицей, способной стать рабой, и рабыней, одного движения мизинца которой достаточно, чтобы опрокинуть к своим ногам все царства мира.

Зверь, кошачий хищник неизвестной породы, ластился к её ногами, нервно подрагивающих в танце, как у стреноженной кобылицы, заваливался на спину, когтями цеплялся за звенящие браслеты, рассыпавшие золотые искорки и нежный перезвон, алым языком воровал выступивший на смуглой коже пот, терпкий от благовоний.

Неожиданно, униженный и растоптанный собственной же похотью хищник стал расти, наливаться густо-красным свечением. Он вскинулся на задних лапах. В миг вымахал метров на десять в высоту, обрёл крылья орла, распахнул пасть, обнажив страшные клыки. Он на секунду завис на упавшей на пол женщиной, а потом всей тяжестью исполинского тела рухнул на неё.

По напрягшим буграм мышц покатились тугие волны, тело хищника ритмичными ударами стало сотрясать землю. Андрей Ильич с ужасом осознал, что крылатый лев насилует царицу. Между разведёнными передними лапами проклюнулась её закинутая от боли голова. Но на искусанных в кровь губах плясала улыбка победительницы…

Андрей Ильич отчаянным усилием попытался вынырнуть из кипящей смолы сна. Широко распахнул глаза и сипло втянул ртом густой воздух.

Чья-то ладонь проплыла над лицом, закрыв ворвавшийся в окно свет фонаря. Тускло блеснуло серебряное кольцо.

Вдруг сделалось оглушительно тихо, волна невесомости подхватила Андрея Ильича, качнула и плавно погрузила в прохладную глубину.

* * *

Проснулся он моментально, безо всякой хмари в голове и ставшей уже привычной ломоты во всем теле. Прислушался к своим ощущениям. Кроме странной, какой-то совсем уж молодецкой бодрости, проявилось ещё нечто. Эрекция была просто мучительной.

Андрей Ильич приподнял голову и с удивлением уставился на стоявшее колом одеяло.

«Нифига себе! Как в казарме перед подъёмом».

Со времён срочной службы подобного сухостоя у Андрея Ильича не было. Уже начал подзабывать, каково это, просыпаться от гудящей силы в члене.

Он рукой проверил своё мужское хозяйство. Удостоверился, что это не розыгрыш, всё своё и всё готово к бою, как ракетный комплекс С-300.

Смущённо покосился, соседа, слава богу, рядом не оказалось, только на аккуратно застеленной постели лежало влажное полотенце, источающее аромат хорошего одеколона и пены для бритья.

Андрей Ильич вскочил на ноги, суетясь, оделся. Выглянул в коридор.

Максим Владимирович у соседнего окна о чем-то оживлённо беседовал с питерской дамой лет тридцати на вид. Дама уже не отрывала глаз от лица собеседника.

«Вот же гад. Наш пострел везде успел!», — беззлобно ругнулся Андрей Ильич.

Максим Владимирович оглянулся на звук открывшейся двери их купе.

— Доброе утро! А я уже хотел будить. Полчаса до санитарной зоны. Успеете?

— Постараюсь, — буркнул Андрей Ильич и бочком протиснулся в тамбур.

В туалете из зеркала на него взглянул мужчина в полном расцвете сил. Никаких следов вагонной помятости и служебной нервотрёпки на лице. Андрей Ильич удивлённо дёрнул бровями.

Очевидно, что такие перевёртыши с организмом случайными не бывают.

— Чем расплачиваться будем, господин Мефистофель? — спросил он вслух.

Ответа не последовало.

Злобин и без подсказки знал, если в его жизни вновь появился Странник, конец привычному, рутинному течению дел. Начинается магия.

А ему, Злобину, из обычного чиновника от юриспруденции придётся вновь на время превратиться в Серого Ангела — того, на кого Посвящением возложено право и бремя вершить суд по Высшему Закону в мире — Закону Баланса Добра и Зла.

* * *

Когти Орла

Срочно

Навигатору

Прибыл в Москву. Располагаю достоверной информацией об угрозе масштабных терактов в столице.

Операция поддерживается по линии фундаменталистских кругов Ближнего Востока. Личность руководителя, скрывающегося под псевдонимом «Саид эль Махди», установить не удалось. Известно, что финальный этап операции он возглавит лично.

С учётом развития событий, предполагаю его присутствие в Москве либо прибытие в самое ближайшее время.

Работаю под плотным контролем. Личный контакт исключён.

Мной инициирован объект Аметист. Обеспечьте поддержку его действий.

Странник

Глава третья

«Чума на оба ваших дома…»

«Д» — 1

9:32 (в.м.)

Москва, Россия

Серый Ангел

Перрон быстро опустел. В дополнительном поезде, пришедшим из Питера вне расписания, оказалось на редкость мало пассажиров. Встречающих почти не было.

Вопреки анекдоту, никто партикулярного вида по перрону не сновал и не предлагал питерским «поработать в правительстве». Шутка времён первых лет правления Путина так и осталась шуткой.

Если кто и рассчитывал, что кадровый резерв нового президента, сделанного из чиновника среднего звена, окажется недостаточным для проведения самостоятельной политики, тот глубоко заблуждался. Питерская мэрия, конечно же, не Газпром, там не обрастёшь минимумом десятью тысячами лично преданных тебе исполнителей, которых ты рассадишь на ключевые посты по всей стране. А без многочисленной «команды» нечего делать в Большой политике. Так считали те, кто рассчитывал из преемника сделать марионетку.

Ошибка Березовского была в том, что кадровый резерв КГБ, оперативный и агентурный, не шёл ни в какое сравнение ни с одним отраслевым лобби. Им, чекистам, штатным, выведенным за штат, трудоустроенным в многочисленные службы безопасности, ЧОПы, поднявшимся до второго эшелона управления в финансах и бизнесе, нужен был только лидер и символ. А дальше структурирование системы управления под «своего президента» прошло, как кристаллизируется насыщенный раствор, когда в него бросишь затравку. Моментально и необратимо.

Что касается Андрея Ильича, то он в приглашениях «поработать в правительстве» не нуждался. Уж чем, а работой на благо державы его завалили.

«И сейчас ещё добавят», — заключил он по виду подошедшего к вагону Сергея.

Парня он приблизил к себе за немногословность, повышенную сообразительность и беспрекословную исполнительность. И язык за зубами держать умел. Сложной кадровой комбинацией молодого опера закрепили за управлением Генпрокуратуры, в котором служил Злобин. Длинное название конторы Сергей свёл до лаконичного «гестапо». А как ещё назвать службу внутренней контрразведки?

Сергей расплылся в улыбке.

— Ну вы, Андрей Ильич, даёте! С поезда «Адлер — Москва» люди мрачнее выходят. А вы так вообще — солнышком светитесь. Чем вас питерские опоили?

— Будто сам не знаешь, чем, — пробурчал Злобин, сунув помощнику баул.

— На меня так водка не действует, — вздохнул Сергей.

Впереди по перрону, неся чемоданчик дамы, шёл Максим Владимирович. Дама влиться в московскую толчею явно не спешила. Спутник интересовал её больше, чем вся Москва вместе взятая.

«Артист!» — покачал головой Злобин.

Сергей по-своему истолковал его жест и тихо спросил:

— Проблемы?

— Причём такие, что нужна пауза, — ответил Злобин. — Ты позавтракать успел? — Дождавшись утвердительного кивка, добавил: — А я нет. Здесь есть что-нибудь приличное, где глаза не будем мозолить?

— На «трёх вокзалах» ничего приличного нет, Андрей Ильич. По дороге, разве что…

Но Андрей Ильич для себя ещё в вагоне решил, что не сделает ни шагу по московской земле, пока не разложит по полочкам информацию, до отказа заполнившую голову. А они уже дошли по края эстакады, у которой парковались служебные машины.

— Ну, включай свою соображалку! За десять лет реформ должны же были в этом гадюшнике хоть одно приличное место организовать.

Сергей на секунду задумался. Потом кивнул влево.

— «Белые ночи». Подвальчик с ресторанчиком. Кормят вкусно и не дорого. В это время там тихо.

— Ну, можешь же, если хочешь! Пошли, поможешь начальнику догулять командировочные.

Андрей Ильич добродушно шлёпнул охранника по широкой спине.

* * *

Вслед за невесть откуда взявшейся бодростью, пришёл зверский аппетит. Варварский просто какой-то. Захотелось свиного шашлычка, с горой травок и овощей, кислого сыра и, почему-то, лимона. И не дольками, а просто кусать, как яблоко, упиваясь жгучим соком.

— И лимон. — Официантка поставила точку в блокнотике. — Что ещё?

— Лимон сейчас… — Андрей Ильич для конспирации добавил: — Ну и кофе, само собой.

Он проводил взглядом пышный зад официантки. В брюках сразу же ожила тугая сила.

— Еть твою… — Андрей Ильич заелозил задом, усаживаясь поудобнее. — Что улыбаешься?

— Жизнь налаживается, вопреки диагнозу врача. Шутка!

— Интуиция подсказывает мне, что это твоя последняя шутка на этой неделе.

— Не дождётесь! — Ещё шире улыбнулся Сергей.

Злобин осмотрелся. Подвальчик был вполне приличный, чистый и без лишнего пафоса. Чтобы клиенты не забывали, где находятся, на стенах висели цветные фотографии с видами Питера.

«Кстати, не мешает из вежливости отзвонить», — решил Андрей Ильич.

Достал мобильный, набрал питерский номер Колосова.

— Доброе утро, Алексей Дмитриевич! Злобин докладывает о прибытии.

Сергей навострил уши. Злобин заговорщицки ему подмигнул. В ухо булькал бодрый голос Колосова.

— Да, всё остаётся в силе. И ещё раз спасибо. Как «за что»? За всё сразу.

Злобин отключил связь. Поморщился.

— А теперь проверка на вшивость, — объявил он, набрав ещё один номер.

Ждать пришлось семь гудков. Когда соединили, из трубки хлынул гул запруженной улицы.

— Пётр? — Молодого питерского следака звали иначе, но Злобин для конспирации «перекрестил» его в Петра, в честь основателя города на Неве. — Привет из Москвы. Новости для меня есть? Так… И сколько? Вообще, ни один?! А что голос такой убитый? Радоваться надо! — Услышав новость, Злобин поджал губы. — Когда? Значит, сегодня с утра… Ладно, не переживай. Отстранили, ещё не уволили. Держись, парень! Я тебя запомнил.

Он положил мобильный на стол. Из пачки Сергея достал сигарету, прикурил, сделал несколько затяжек и расплющил в пепельнице. Сергей курил свою сигарету с абсолютно равнодушным видом.

— Серёжа, когда следака, взявшего след, вдруг исключают из следственной бригады, о чем это говорит?

— Говорит, что скоро по чью-то душу придёт «гестапо». — Сергей стряхнул пепел. — В курс дела вводить будете?

— Дела пока нет. Команды «фас» ещё не поступало.

— Ну, с этим у нас не заржавеет, — усмехнулся Сергей. — О, вот и кофеёк!

Официантка расставила на столе чашки и блюдце с мелко нарезанным лимоном.

— Может, коньяк? — спросила она.

— Я — за рулём. — Сергей вопросительно посмотрел на Злобина.

— А я месячную норму уже перебрал. — Злобин не сдержался и сразу же сунул в рот лимонную дольку.

Официантка понимающе улыбнулась.

— Шашлычок будет через пятнадцать минут. Вам повезло, как раз повар по мясу пришёл.

— А у вас они разные? — спросил Злобин.

— Женщина на гарнирах, салатах и первых блюдах. А мясо готовит мужчина. — Официантка почему-то смутилась. — У кавказцев свои понятия…

«Лет тридцать с чем-то. Разведёнка с ребёнком. Скорее всего, не москвичка. Блондинка к тому же. Вот и трудоустроили. — Злобин проводил взглядом удаляющуюся официантку. — «Понятия»… У всех своё понимание счастья. Дай бог, что ты своё нашла».

Сергей, словно прочитав мысли Злобина, покосился на двух мужчин-кавказцев, о чем-то тихо переговаривающихся за крайним столиком.

Злобин посмотрел на часы, сделал поправку на часовые пояса, взял мобильный. Щурясь на мелкие буковки на дисплее, набрал sms-ку.

«Проверь наличие новых нательных крестиков в вещдоках. Сразу же перезвони».

Через три секунды мобильный заурчал, получив подтверждение о прочтении. В Новокузнецке такой же «смотрящий» за следствием, каким был в Питере Андрей Ильич, принял вводную к исполнению, ещё через минуту пришло сообщение лично от него.

«Не понял, но сделаю. Включи телик. Любой выпуск новостей. Подробности получишь по нашим каналам».

Андрей Ильич сунул в рот дольку лимона, прожевал, щурясь от едкой кислоты, жгущей язык. Запил глотком кофе.

— Серёжа, телевизор можно громче сделать? Хочу новости послушать. Не дай бог, войну объявили, пока я в поезде спал.

Сергей стрельнул глазами на мобильник Злобина, быстро встал из-за стола. Прошёл к стойке, где, скучая полировал стаканы, молодой бармен. Двигался Сергей так решительно, что Злобину подумалось, если трансляции новостей сейчас нет, то помощник их, черт знает, как, но организует. Потому что начальнику и старшему товарищу очень надо. А когда для дела надо, удержу Сергею нет. Это Злобин уже знал. И в драку полезет, и сутками напролёт головой работать сможет.

Попсовая музыка, плюхающая в динамиках, резко стихла. На широком экране телевизора замелькали переключаемые каналы. Новости шли на втором. Сергей увеличил громкость и вернул пульт бармену. Кавказцы повернули головы к стойке, но оценив рост и боевые качества Сергея, опять окунулись в беседу.

— Кого-то опять завалили без нашего ведома и согласия? — поинтересовался Сергей, садясь за стол.

— Типа того.

Кукольной внешности дикторша отчитала новости с биржи. Переложила листок. На заднем фоне высветилась карта России с тремя красными кружочками.

— Вспышка острой инфекционной болезни зарегистрирована в Орске и Новокузнецке. В этих городах уже госпитализировано около двухсот человек. Состояние некоторых — тяжёлое. Эпидемиологи затрудняются поставить диагноз. Пока это — пищевое отравление. А наш корреспондент из Питера сообщает, что в северной столице так же зарегистрирована вспышка инфекции. Здесь госпитализировано сто двадцать три человека. — Девушка на экране согнала с лица озабоченную мину, выдала рекламную улыбку и продолжила: — А теперь — новости культуры.

— Мойте руки перед едой, — сделал вывод Сергей.

Злобин помассировал глубокую складку над переносицей.

— Серёжа, мы сейчас очень быстро едим. Потом быстро встаём. И очень быстро едем на «базу».

Сергей сразу же подобрался.

— Андрей Ильич, может, отменим банкет?

Злобин покачал головой.

— Из-за того, что наши клиенты мрут, как мухи, я не собираюсь лишать себя аппетита.

Из дверей кухни вышла официантка с подносом в руках.

* * *

Оперативная обстановка

Срочно

Секретно

Генеральная Прокуратура Российской Федерации

Управление по надзору за законностью в органах

дознания и следствия прокуратуры

г-ну Зарайскому Игнатию Леонидовичу

Шифрограмма

Сообщаю, что все госпитализированные с острой кишечной инфекцией неустановленного генезиса (общее число на настоящее время — 92 человека) имеют прямое отношение к организованным преступным группировкам города Новокузнецка. Пострадавшие входили в число гостей, участвовавших в поминках по убитому неделю назад Дмитруку С.Г. («вор в законе» по кличке «Семён»).

Зафиксировано три летальных исхода, состояние большинства больных резко ухудшается. Возбудитель инфекции на настоящий момент не выявлен. Токсикологическая экспертиза погибших дала отрицательный результат.

В связи с происшедшим резко ухудшилась криминогенная обстановка в городе. Бандитскому нападению подвергся ресторан, в котором проходили поминки. Персонал избит, владелец увезён в неизвестном направлении. Предприняты меры по розыску и задержанию нападавших.

В ответ на Ваш запрос № 221 от 03.10. сообщаю, что в материал дела по факту убийства гр. Ложкина, Думова, Жукова, Пантелеева и Шамакина, находящимся в производстве районных прокуратур г. Новокузнецка действительно в качестве вещественных доказательств имеются новые нательные кресты, обнаруженные на телах погибших.

На настоящий момент с родственников и близких знакомых Ложкина и Шамакина сняты показания, исключающие возможность прохождения обряда крещения погибшими. Мною даны указания о проведении следственных действий по данному направлению в отношении остальных погибших.

ст. следователь УНОДС Генпрокуратуры РФ

Пархоменко Э.В.

* * *

Генеральная Прокуратура Российской Федерации

Управление по надзору за законностью в органах

дознания и следствия прокуратуры

г-ну Зарайскому Игнатию Леонидовичу

Шифрограмма

Сообщаю, что среди госпитализированных в больницы г. Орска (общее число на 17 часов местного времени — 144 чел.) большинство составляют лица, причастные к местным ОПГ и присутствовавшие на поминках убитого девять дней назад гр-на Жумбаева Х.М. (кличка — «Казах»).

В ответ на Ваш запрос от 03.10 сообщаю, что в материалах уголовных дел, возбуждённых прокуратурой г. Орска по факту убийства гр. Цыганюк, Павлова, Эркмана, Хорькина, Довлатова, Юрова и Гаджиева в качестве вещдоков, имеются новые нательные кресты, снятые с тел погибших.

Проводится снятие показаний с родственников и близких друзей потерпевших. На настоящий момент располагаю данными, что Юров, Эркман и Довлатов обряда крещения не проходили.

ст. следователь УНОДС Генпрокуратуры

Коробейников В.И.

* * *

ИТАР-ТАСС

14:00 (в.м.)

Первые жертвы неизвестной инфекции

По сообщению наших корреспондентов, вспышка неустановленной инфекции уже унесла первые жизни. В Орске скончалось 8 заболевших, в Новокузнецке 11, в Санкт-Петербурге — 3. Всего на настоящее время госпитализировано 351 человек в различной степени тяжести. Болезнь сопровождается высокой температурой, рвотой и сильной головной болью.

Как заявил главный эпидемиологический врач России, принимаются все необходимые меры по локализации инфекции; в города, в которых зарегистрирована вспышка болезни, срочно командированы специалисты Главэпиднадзора, они помогут местным врачам выявить возбудитель болезни.

«Совершенно исключено, что это «птичий грипп». При нем поражается лёгкие, в данном случае летальный исход вызван отказом работы печени и селезёнки. Скорее всего, речь надо вести об остром пищевом отравлении, осложнённом патологическими заболеваниями у пострадавших. Оснований для паники нет. Сейчас не девяностые годы, мы располагаем всем необходимым, для локализации и подавления любой инфекционной вспышки», — заявил главный эпидемиологический врач страны.

* * *

«Д» — 1

10:22 (в.м.)

Серый Ангел

Игнатий Леонидович слушал Злобина, стоя у окна. Что высматривал шеф в золотой чаще Фишевского парка, и где витали его мысли в этот момент, осталось загадкой. Он стоял неподвижно, сцепив руки за спиной. Только пальцы шевелились судорожно, как щупальца угодившего в сеть осьминога.

Со спины Зарайский смотрелся весьма забавно: наполеоновского роста и комплекции Бонапарта периода пожизненной ссылки, только волос было побольше, короткий чёрный ёршик топорщился на маленькой голове, казалось, по ошибке посаженной на широкие, подчёркнутые погонами плечи. В общем, выглядел Игнатий Леонидович снеговиком, обряженным в прокурорский мундир.

Только ничего забавного в напряжённом молчании маленького человечка в голубом мундире не было. Решения Зарайский принимал с трудом, зато всегда их доводил до победного конца. С костным хрустом и кровавыми брызгами, как и полагается полководцу великой армии.

— Злобин, а ты рапорт об отставке на стол бросить не хочешь? — неожиданно спросил он.

Андрей Ильич не успел ответить, как Зарайский резко развернулся на каблуках.

— Накат в голосе такой идёт, что, если я не приму твою точку зрения, то ты, того глядишь, рапорт на стол выложишь. Я правильно понял?

Он посмотрел в закаменевшее лицо Злобина.

— Вы можете не принять мою точку зрения, Игнатий Леонидович, но высказать её я обязан.

— С рапортом не торопись. Лично я такими людьми не разбрасываюсь. — Игнатий Леонидович выдал иезуитскую улыбочку. — Если меня об этом настойчиво не попросят. Намёк понял?

Злобин пожал плечами.

Игнатий Леонидович, возглавляя службу внутренней безопасности Генпрокуратуры, имел право прямого доклада в Кремль. Через голову Генерального. Для «кремлёвских» это был ещё один независимый канал информации, а для Зарайского возможностью участвовать в интригах. Что он и делал, играя компроматом, добытым при анализе всех уголовных дел, находящихся в производстве всех прокуратур страны.

За умение играть по-крупному, но оставаться в тени, Игнатия Леонидовича окрестили «Игнатием Лойолой». Правда, узнай глава Ордена иезуитов об информационной сети и оперативных возможностях своего тёзки, умер бы от зависти. На счету у Зарайского был не один сбитый влёт зарвавшийся карьерный живчик. Самой крупным трофеем был сам и. о генерального прокурора, так и не дождавшийся своего назначения на должность Думой.

Злобин в интригах Игнатия Леонидовича участие принимал исключительно в силу служебной необходимости и старался максимально дистанцироваться от «подковёрных драк». Считал, что выполняет свою работу честно, выявляя нарушения закона, а как распоряжается данными Игнатий Леонидович, не его дело. Так или иначе, но справедливость торжествовала.

Ещё по службе в прокуратуре Калининграда, откуда его сложной кадровой рокировкой двинули в Москву, Злобин понял главное: куда бы ни вертели дышло закона, а всё равно возмездие неизбежно. Не было на его памяти ни одного случая, чтобы оно не настигло того, кто умудрился открутиться от писаного закона.

А уже в Москве он вошёл в тайный круг тех, кто принял на себя право и бремя хранить Баланс. Кто стоит на тонкой грани между Добром и Злом, не давая миру рухнуть в зыбучие пески абстрактного добра и кипящую смолу запредельного зла. Они называли себя Серыми Ангелами…[17]

Игнатий Леонидович удобно устроился в кресле. Пошаркал короткими ножками по полу, подъехав вплотную к столу.

— А Колосова, чтоб ты знал, прочат на хороший пост в Наркоконтроль, — как бы мимоходом объявил он.

— Слава Богу, что не к нам, — вставил Злобин.

— А ты перспективного сотрудника питерской прокуратуры… — Игнатий Леонидович голосом выделил «питерской». — Злобин, Злобин, как жаль мне будет с тобой расставаться!

— Я только утверждаю, что Колосов «зарубил» реальную версию о серийном характере убийств. И молчит до сих пор, хотя из Орска и Новокузнецка наши уже оттрубили. Что выжидает?

— Мы же ему запрос не посылали, вот он и молчит. — Игнатий Леонидович хитро улыбнулся. — А когда позвонит, тогда и спросим, почему так долго сопли на палец наматывал. И про крестики уточним. Обязательно. Новенькие крестики на некрещёных трупах проворонил. Это же чистой воды непрофессионализм, ты же это имел ввиду?

«Похоже, Колосову Москвы не видать, как своих ушей, — заключил Злобин. — Или решили нашествие «питерских» приостановить, или кресло в Наркоконтроле Лойола для своего человечка облюбовал. Черт, и когда они перебесятся! Ладно, поиграю и я в ваши игры».

— Колосов слишком узко мыслит, это его основной недостаток. Гошу Невского снайпер снял с предельной дальности — метров восемьсот. Парным выстрелом в затылок. Бил в голову, очевидно по тому, что страховался на тот случай, если Гоша ходит в церковь в бронежилете. Явно работал мастер высокого класса. Колосов при мне аж захлёбывался от восторга, когда обсуждал работу киллера: порывистый ветер с Невы, требующий внесения поправки в прицеливание, мелкая морось и смог в воздухе, без специальной оптики стрелять бесполезно, наличие в секторе других людей, постоянно перекрывающих цель, никаких следов на «лёжке», грамотный отход после выстрела. Не учёл Колосов только одного — сам момент выстрела.

Игнатий Леонидович подпёр подбородок кулаком. Изобразил максимальное внимание.

— И в чем прокол?

— Это заказное убийство, очевидный факт. Сверхсложное по исполнению. Уверен, что целью была не жизнь Гоши, его можно было убить десятком других способов. Почему заказчик выбрал именно этот и именно в этот момент? — Злобин выдержал паузу. — Чтобы всё выглядело, как кара Господня. Аналогия с подброшенными крестиками просматривается чётко. Преступления разные, а почерк один.

Игнатий Леонидович выдохнул и отвалился в кресле.

— Продолжай, — обронил он.

— Уверен, кто-то поставил целью запугать криминал до смерти. Скорой, беспощадной и неизбежной расправой. Судите сами, сначала ликвидируют восемнадцать человек «пехоты». Никакой системы в убийствах не просматривается, если не учитывать, что все они были мелкой бандитской шушерой. Значит, отбирали по чисто видовому признаку. Опознать таких по внешнему виду легко. Судя по обстоятельствам преступления, убивали их сразу же, без предварительной подготовки. По «бригадирам» ситуация сложнее. Без разведки так прицельно отработать нельзя. Кто-то доподлинно знал, о том, что в Питер идёт партия наркотиков. Про Гошу я уже сказал. Остаётся странная болезнь.

— Которая, по твоей логике, является тоже карой Господней, — подсказал Игнатий Леонидович.

— А как иначе объяснить избирательный характер поражения?

— Уж постарайся. Только Бога не привлекай к ответственности, — саркастически усмехнулся Игнатий Леонидович.

— Могу и без Божьего промысла. Только легче от этого не станет.

— Организация? — Спросив, Игнатий Леонидович устремил взгляд в окно.

— Да. С разветвлённой сетью. Способная спланировать и осуществить в трёх городах одновременно акции по одному сценарию. Уверен, что их цель — оказать на криминалитет шоковое психическое воздействие. Криминал посчитал, что Гошу ликвидировали государственные структуры, и ответил демонстрацией своей силы и сплочённости. И всех «демонстрантов» тут же уложили на больничные койки. С перспективой отправить оттуда в морг. Думаете, много найдётся желающих пойти на очередные поминки?

— Если так прессовать, они же могут психануть, — задумчиво произнёс Игнатий Леонидович. — Тогда нам придётся, заставив генералов милиции порвать все негласные договорённости с криминалом, спустить на них МВД. В драку подпишется ФСБ со всеми своими возможностями. И поминок станет ещё больше. С обеих сторон баррикады, естественно. А чем это чревато? Тем, что начнётся не борьба с преступностью, а поголовное уничтожение криминала без суда и следствия. Оно нам надо? Возможно, да. Но команды не было. И это тревожит меня больше всего.

На столе зазвонил телефон внутренней связи.

Игнатий Леонидович, поморщившись, снял трубку.

— Да! — Слушая, он нервно барабанил указательным пальцем по трубке. — Отслеживайте ситуацию. Свяжитесь с эпиднадзором, пусть дерьмо в уши нам не капают, а скажут все, как есть. Наших экспертов потеребите, что они по этому поводу думают. Все!

Он бросил трубку.

— Накаркал ты, Андрей Ильич! — Игнатий Леонидович бросил на Злобина укоризненный взгляд. — Семьдесят три трупа. В кандидатах ещё столько же. Смертность нарастает лавинообразно. Врачи боятся, что через сутки никого в живых не останется.

— На обычных граждан не перекинулось?

— Нет. Пока мрут те, кого уже свалило.

Игнатий Леонидович уставился на Злобина. Неожиданно на его лице всплыла дежурная иезуитская улыбочка.

— Андрей Ильич, ты телевизор часто смотришь?

— Иногда.

— А что ты там видишь?

— Картинки яркие я там вижу, Игнатий Леонидович. — Злобин нахмурился.

Игнатий Леонидович, напротив, оживился.

— Во! Яркие, красивые картинки. И улыбающиеся лица. А почему? Потому, Злобин, что есть мнение считать, что все у нас нормально. «Вертикаль власти» сунули всем по самое не балуй, что дало мощный импульс развития страны. — Игнатий Леонидович жестом пояснил, как и куда именно засовывали. — В результате чего жизнь стала лучше, краше и веселее. С отдельными негативными проявлениями проклятого социалистического прошлого и недавнего периода накопления капитала успешно боремся, Внутренним врагам спуска не даём, внешним кажем ядерную фигу. Моральные устои крепнут, хотя стриптиз ещё не запрещён. Все ясно?

— Так скоро и окончательную победу коммунизма объявят!

— Надо будет, объявят, — отмахнулся Игнатий Леонидович. — Для стабилизации ситуации в стране, что хочешь объявят. Покажут, расскажут и воспоют! Потому что, Злобин, как сказал классик: «Разруха начинается в головах». Вот и принято решение разруху в мозгах залатать красивыми картинками. Народ надо успокоить, тогда и жизнь войдёт в нормальное русло. Доходчиво изложил?

— Но мы же с вами не в телевизоре живём! — возразил Злобин.

Игнатий Леонидович укоризненно покачал головой.

— Не понимаешь… Очень ты ещё много не понимаешь, Андрей Ильич. — Он понизил голос почти до шёпота. — Кто заказывает «картинку», тот в неё первым и верит. Ясно тебе?

— Вы это серьёзно?

— Во всяком случае, со знанием дела говорю.

Злобин поскрёб висок.

— Это у тебя, Андрей Ильич, в голове не укладывается. — Игнатий Леонидович перешёл на начальственный тон. — А я себе не представляю, как я им такое доложу. Но уже ясно вижу, какие рожи при этом будут.

Злобин чётко уловил, что назрел момент для решающего удара. В нокаут не отправит, не того класса противник, но после такого потрясения выиграть бой по очкам — дело техники и выносливости.

— Не доложим первыми, окажемся в положении Колосова. Непрофессионализм потому и непростителен, что подозрителен.

Дальнейших пояснений шефу службы, которая была призвана за служебной глупостью и юридической безграмотностью усматривать преступный умысел, не потребовалось.

Лицом Игнатий Леонидович был похож на пикового короля. И на какой-то миг на его лице мелькнуло выражение, будто по королю сверху шлёпнули козырным тузом. Но ровно на миг.

— Думаешь, убедил? — со своей иезуитской улыбочкой спросил он.

— Согласен, нужны доказательства. Дайте разрешение поднять материалы по концерну «Союз — Атлант».

— Основания?

— Психологическая война, — веско произнёс Злобин. — Против криминального мира начата психологическая война. В ход пущены массовые зачистки, точечные ликвидации и, другого определения дать не могу, — бактериологическое оружие избирательного действия. Первый шоковый удар уже нанесён. Каким будет следующий, предугадать не берусь. Но уверен, он будет нанесён в самое ближайшее время. Я не большой спец в психологической войне. О подобном читал только в материалах по «Союз — Атланту». А как вы верно заметили, команды воевать с криминалом не поступало. Вот мне и хочется знать, кто без команды задействовал разработки «Союз — Атланта».

Игнатий Леонидович медленно развернул кресло, выбрался из него, валкой походочкой прошёл к окну. Замер, сцепив пальцы за спиной.

О трагической гибели владельца концерна «Союз — Атлант» непосвящённые в его тайны успели давно забыть. Прошло достаточно времени и случилось достаточно шокирующих событий, чтобы стереть из сознания обывателей столь незначительный факт. Ушёл в отставку Ельцин, с энтузиазмом выкликнули на царствие преемника, на Кавказе вновь хлынула кровь и пал Багдад. Добавьте к этому ещё конфетти из новостей вроде суда над Майклом Джексоном, женитьбы Бритни Спирс, нового избранника всесоюзной Примадонны и прочей глянцевой «пудры для мозгов», чтобы стало ясно, что смерть некого предпринимателя Матоянца надёжно похоронена[18].

Только узкий круг знал и хранил память о том, как трагедия на секунду приоткрыла завесу в тотально иное будущее.

По линии концерна «Союз — Атлант» тайно нарабатывались технологии для стратегического индустриального прорыва. За рывок в будущее, как водится, пришлось бы заплатить жизнями многих и многих. Вопрос лишь в том, кого живьём бросать в топку прогресса: лучших или худших. Целый раздел в разработках посвящался стратегии, тактике и технологии предстоящей «чистки».

Зарайский и Злобин по стечению обстоятельств попали в круг осведомлённых. В рамках уголовного дела по факту смерти Матоянца они сумели получить достаточно информации, чтобы знать и при этом остаться в живых. Другие знали несравнимо больше, но то же хотели жить. За эти годы никто не нарушил заговор молчания и с трудом восстановленный баланс сил.

Злобин вдруг отчётливо ощутил, с какой адовой перегрузкой сейчас работает мозг Игнатия Леонидовича. Он просматривал хитросплетение всех известных ему ниточек, связывающих явные, тайные, нарождающиеся, отмирающие и законсервированные до лучших времён группировки «сильных мира сего». Некоторые имена их руководителей известны широкой публике, большинство звучит только в узких кругах, а есть и такие, что никогда не будут преданы гласности. Ему нужно было просчитать каждый ход, малейшее телодвижение, чтобы, упаси господь, не порвать нужные нити и не задеть чужие.

В том, что Зарайский будет действовать, Андрей Ильич не сомневался. Настал именно тот момент, которые с таким трудом все пытались избежать. Когда знания обяжут к действию.

* * *

Оперативная обстановка

Собственность концерна «Союз — Атлант»

Строго конфиденциально

Ознакомление согласно списку

Аналитическая записка

Социо-психологические аспекты проекта «Водолей»

Основной характеристикой коллективного сознания русского суперэтноса на данном этапе исторического развития следует признать его запредельную криминализацию. В Российской империи, в СССР и ныне на территории СНГ криминальный тип сознания является доминирующим и его фрагменты в большей или меньшей степени легко обнаруживаются во всех социальных стратах.

Криминальный тип сознания формировался исторически, в условиях примата произвола над правом. Общеизвестно изречение одного из высокопоставленных чиновников императорского двора: «В России есть два вида законов — одни для подданных, другие — для начальства». В результате подвластные не могли жить и вести активную хозяйственную деятельность, не нарушая непродуманных и вольно интерпретируемых законов. А властвующие (в русской ментальности — «начальство») не считали себя связанными никакими правовыми нормами, за исключением круговой поруки.

Мощным импульсом криминализации сознания стала система идеологического (внеэкономического) принуждения к труду, созданная в СССР. К важнейшим факторам следует отнести запрет на частую собственность как экономическую основу свободы личности и создание системы эксплуатации труда заключённых, как одной из отраслей экономики, т. н. «ГУЛАГ». Очевидно, что нельзя вести речь ни о каком «перевоспитании трудом» в условиях «ГУЛАГа». Более того, усвоенные в условиях лишения свободы стереотипы мышления выносились освобождёнными в социум и способствовали нарастающей криминализации коллективного сознания.

Многие отрасли экономики, так или иначе контактировавшие или структурно входившие в систему «ГУЛАГа», прежде всего — лесохимический комплекс, горнодобывающая промышленность и тяжёлое машиностроение, были поражены настолько, что в 80-х годах открыто заговорили о т. н. «черных заводах», чьи трудовые коллективы практически полностью состояли из лиц, отбывших срок в исправительно-трудовых учреждениях. Очевидно, что бытовая и трудовая жизнь данных социальных ячеек протекала по нормам, характерным для криминального типа мышления.

…«Перестройка экономики» вылилась в неприкрытый криминальный захват и передел государственной собственности. С психологической точки зрения, основная масса населения оказалась в условиях «ГУЛАГа», если понимать под этим термином не систему мест лишения свободы, а специфическую социокультурную и социоэкономическую среду. Наши исследования подтверждают, что криминальные установки социальной жизни разделяются практически всеми группами населения.

Население страны чётко разделено на страты, тождественные лагерной иерархии: бюджетники, включая получателей гос. пособий и пенсий — «опущенные», наёмные работники, включая топ-менеджмент — «мужики», привилегированная часть общества, до 15 % населения страны, извлекающая личную выгоду из сложившегося положения, — «блатные».

Как вывод следует, что любые инициативы по выводу страны из кризиса невозможны без «чистки» коллективного сознания. Самым очевидным способом является, по нашему убеждению, показательно беспощадный удар по криминальному сообществу.

При этом целью удара должно стать шоковое психологическое воздействие, разрушающее устойчивую пси-матрицу криминального сообщества в коллективном сознании. Удар должен выглядеть как «кара Господня», а не очередная государственная кампания по борьбе с преступностью. Особо следует подчеркнуть, что карать следует не по совокупности преступлений, а за сам факт принадлежности к криминальному сообществу.

Целью акции должны стать не количественные (пресловутая «статистика» МВД), а качественные показатели, прежде всего — социопсихологические. Цель акции — не ликвидация криминальной прослойки общества, а внедрение мощной блокировки на криминальный стиль мышления в коллективном сознании всех без исключения социальных страт.

Криминальная армия как совокупность организованных преступных группировок, существующих в маргинальном виде или легализованных в виде ЧОПов, молодёжных националистических группировок, ориентированных на совершение насильственных преступлений, неформальных общественных группировок (т. н. «фанаты») является реальной дееспособной силой, способной организованно выступить на защиту пси-матрицы криминалитета.

Первая же попытка задействовать криминальную армию должна быть беспощадно подавлена. Смертность по неустановленным причинам должна нарастать по экспоненте на всех уровнях криминальной социальной иерархии, включая высшие государственные должности, вплоть до получения достоверных данных о каталептическом состоянии объекта.

Если на короткое время, по нашим расчётам — до двух месяцев, удастся заблокировать активное и системное сопротивление, шоковое психологическое воздействие «Кары Господней» запустит механизмы самоуничтожения по всем уровням криминального сообщества.

Глава четвёртая

«В Багдаде всё спокойно…»

«Д» — 1

10:30 (в.м.)

Странник

В офисе юридической фирмы солидно, как гаванской сигарой, пахло большими деньгами. И тишина висела такая же, густая и непоколебимая. Классический викторианский интерьер в сочетании с ново-русским державным стилем и шведскими светильниками под потолком сосуществовали в добропорядочном симбиозе, как счёт в швейцарском банке с думской неприкосновенностью и патриотической риторикой.

Мальчик-клерк, приняв визитку Максимова, прытко выскользнул из-за стола и испарился. Максимову в компанию остался только бронзовый атлант, тужащийся поднять на плечах земной шар.

Бронзовая статуэтка украшала стол, явно заняв место, предназначенное для более уместной здесь Фемиды. Атлант был знаком, единственным в офисе, который указывал на источник происхождения денег. Да и то тому, кто знал о существовании концерна «Союз-Атлант». Непосвящённому в тайные хитросплетения политических и экономических связей оставалось только глупо пялиться на бронзовые бугры мышц атланта и гадать, что забыл антикварный истукан в солидной юридической конторе.

Двери бесшумно распахнулись и впустили низкорослого пожилого человека в солидном костюме и не менее солидной папочкой под мышкой. Лицо у человека в контраст с костюмом было совершенно не солидное. Ёрническое, плутоватое и чуть-чуть вороватое, как у юмориста из «Аншлага».

— Добрый день, добрый день! — почти пропел человечек, потрясая вскинутой рукой.

Протянул её Максимову.

— Давид Александрович. Александрович — не отчество, поимейте в виду! Фамилия, как у Абрамовича. Ха-ха-ха! Давид Исаевич Александрович к вашим услугам. Владимир Максимович, так?

— Максим Владимирович, — поправил Максимов.

— Так-так-так… — закивал Давид Исаевич. — Да вы присаживайтесь, молодой человек, присаживайтесь! В ногах правды нет, это я точно знаю. Есть только варикоз.

Он забрался за стол. Отдышался. Откинулся в кресле. Морщинки на лице растянулись в ироническую гримаску.

— Я вот что вам скажу, уважаемый Максим Владимирович. Адвокат должен быть, как старая дева. Всегда готов, но никому не нужен. Но я ощущаю себя какой-то куртизанкой. Все хотят, всем нужен, причём всем разом. И никому отказать не имеешь права, иначе конец карьере. Хи-хи-хи!

Максимов из вежливости улыбнулся.

— Я вам хоть чуть-чуть поднял настроение? — участливо поинтересовался Давид Исаевич. — Вижу, вижу, не зря старался! А все потому, что у адвоката надо сидеть, как в кресле гинеколога. Терпеть и оптимистически смотреть в будущее. Хи-хи-хи!

Он согнал с лица улыбочку. Распахнул папку. Пробежал взглядом по строчкам на документе. Поднял на Максимова изучающий, пронзительный взгляд.

— Потребуется удостоверить вашу личность, — произнёс он.

Максимов потянулся. Снял со стопки цветастых квадратиков верхний. Написал короткую фразу, заверил подписью. По столешнице послал листок адвокату.

Давид Исаевич приложил листок к нужному месту на документе. Долго, сопя, сличал, потом удовлетворённо кивнул.

— И последнее…

— Кодовое слово — «Ашхабад», — не дожидаясь вопроса, произнёс Максимов.

Давид Исаевич вновь кивнул. Глазки сделались лучистыми и ласковыми.

— Господин Максимов, в качестве первого поручения мне полагается поздравить вас с возращением живым и я, надеюсь, невредимым.

— Спасибо.

— Иными словами, компенсации за ущерб здоровью вы требовать не намеренны?

— Нет.

— Отлично! Новость обоюдно радостная. Для вас и для моего доверителя.

Давид Исаевич откинулся в кресле. Пальцы пробарабанили по папке бравурный мотивчик.

— Я должен прояснить юридическую тонкость происходящего, Максим Владимирович. — Он пошевелил кустистыми седыми бровями, от чего от переносицы по широкому лбу к лысине пробежала волна морщин. — Самим фактом обращения ко мне, фактом подтверждения своей личности, в отношении которой моим доверителем даны строго определённые поручения, вы ясно, недвусмысленно и безоговорочно подтверждаете выполнение взятых на себе обязательств. Я достаточно ясно выразился?

— Совершенно ясно. Поручение выполнено.

— Я это должен понимать, как заявление о том, что вы являетесь обладателем информации, интересующей моего доверителя?

— Да. Если она ещё не потеряла актуальность, я готов предоставить информацию в любой удобной форме.

Давид Исаевич вскинул руку, останавливая Максимова.

— Не более того, не более того, что нужно для дела! Это мой девиз, молодой человек. В рамках мне порученного я узнал все, что требовалось.

Он достал из кармана плоскую чёрную коробочку. Положил на раскрытую папку и придвинул к Максимову.

— Мой доверитель решил в качестве оплаты передать вам недвижимость. Цена сопоставима с оговорёнными с вами суммами. Сделка оформлена как дарение, вопрос с налогами улажен. Есть возражения по форме оплаты?

Максимов пожал плечами.

— Мне, если честно, без разницы.

Давид Исаевич хмыкнул в ответ.

— Будьте любезны, распишитесь в получении оплаты. Текст произвольный, число сегодняшнее. Там, под текстом есть местечко.

Он скрупулёзно изучил расписку. Захлопнул папку. Шумно, как после тяжкой работы выдохнул.

— У-у-уф.

— Как камень с души? — вежливо поинтересовался Максимов.

Давид Исаевич всплеснул ручками.

— Молодой человек, вы просто не представляете, что за глыбы лежат на моих плечах! И все чужие.

— Сочувствую.

— Ладно ещё, что за переноску чужой тяжести мне немного платят. А каково было Сизифу, вы подумали? Кошмар!

— Кто виноват, что у Сизифа не хватило ума нанять грузчика? За приличный гонорар, думаю, нашлись бы желающие.

Давид Исаевич прикрыл один глаз, словно снимая с Максимова мерку.

— Ай, найти дурнее себя, много ума не надо. Как найти умного и назначить сумму гонорара, достойную его, вот в чем проблема, молодой человек! В вашем случае, как я погляжу, мой доверитель не ошибся. Вы стоите тех денег, что вам выплачивают.

Максимов встал. Через стол протянул руку.

— Будут проблемы, дайте знать. О цене договоримся.

— Могу себя представить, что за проблемы, с такими-то гонорарами. Не дай мне Бог тех проблем!

Давид Исаевич пожал ему руку с энтузиазмом и явным облегчением.

* * *

Оперативная обстановка

Срочно

Секретно

т. Салину В.Н.

Обнаружен и установлен объект «Дикарь».

По информации источника «Эдуард» сегодня в 10.30. (в.м.) «Дикарь» вскрыл пакет. Источник «Эдуард» утверждает, что тем самым «Дикарь» подтвердил выполнение миссии в интересах известного Вам лица.

С учётом установочных данных на «Дикаря», наружное наблюдение за ним осуществляется силами двух бригад наиболее подготовленных специалистов.

Жду дальнейших указаний.

Владислав

Приложение:

Установочные данные на объект «Дикарь»

Максимов Максим Владимирович, 1965 г.р. окончил Военный институт в 1987 году, проходил службу во 2-м отделе (разведка) штаба 14-й армии, направлен для дальнейшего прохождения службы в в/ч 56712 (13-ая бригада спецназначения Московского военного округа). По окончании курсов при Военно-дипломатической академии получил назначение в 10-е Главное управление (военные советники) Генштаба Минобороны СССР.

В 1989-90 гг. в составе специальной группы ГРУ ГШ выполнял задание Правительства СССР в Эфиопии. Участвовал в антипартизанских операциях против сил провинции Эритрея. Награждён Орденом Красной звёзды, присвоено воинское звание «капитан» (досрочно).

В ходе событий в Вильнюсе в 1990 году Максимов М.В. командовал отдельной группой спецназначения 3-го отдела 2-го управления (разведка) штаба ПрибВО. За неподчинение приказу уволен из рядов ВС с формулировкой «за дискредитацию офицерского звания».

С использованием родственных связей (проф. Арсеньев С.П.) устроился на должность младшего научного сотрудника (без степени) в отдел поиска утраченных культурных ценностей при Минкультуры СССР. По служебной линии выезжал за границу СССР.

Имеются достоверные оперативные данные об участии Максимова М.В. в боевых действиях в Нагорном Карабахе, Приднестровье и Сербии. Есть основания считать, что действия Максимова М.В. в районах боевых действий осуществлялись в интересах ГРУ ГШ.

По нашей линии Максимов М.В. в 1994 году был негласно использован в операции «Перевал», в ходе которой предположительно мог получить информацию на фигуранта операции Подседерцева Б.М. (подробнее см. файл «Skit_14»)[19].

Четыре года назад «Дикарь» вступил в контакт с Дымовой К.И. (дочерью трагически погибшего руководителя концерна «Союз-Атлант» г-на Матоянца)[20]. По личной договорённости с бывшим начальником СБ концерна Ивановым В.В. «Дикарь» расследовал причастность к убийству Матоянца руководителя пиар-агентства «Pro-PR» Глеба Лобова. После известных Вам событий «Дикарь» ушёл из-под наблюдения и до настоящего времени о его местопребывании данных не поступало.

Располагаем достоверной информацией, что непосредственно перед своей гибелью Матоянц подготовил контракт для «Дикаря» на проведение частного расследования по факту утечки секретной информации по проекту «Водолей» в конспиративные круги Ближнего Востока. По личной инициативе Иванов В.В. передал контракт на исполнение «Дикарю». С подачи Дымовой К.И. на имя «Дикаря» в счёт средств, выделенных на оплату контракта, была приобретена недвижимость по адресу: пер. Хохловский д.9.

* * *

«Д» — 1

11:00 (в.м.)

Старые львы

Палочки никак не желали подцепить ролл. Кончики пальцев вдруг онемели, тугая слабость поползла выше по суставам, резиновым обручем сжала запястье.

Салин отложил палочки, потёр пальцы. Показалось, под подушечками образовались студёные пузырьки.

— И что ты об этом думаешь? — спросил Салин, отвлекая внимание собеседника. Незаметно достал из кармана пузырёк с лекарством.

Решетников тщательно перемолол челюстями рисовый шарик, сглотнул.

— В качестве диеты ещё ничего. Но как еда — боже упаси. — Ловко подцепил палочками новый ролл, отправил в рот. — Дурят нашего брата. Откуда сей деликатес? От нищеты. Плошку риса сварил, рыбы первой попавшейся настрогал, икры крабов, потрохов мидий и прочей морской гадости добавил, накрутил колобков, сунул в карман — и вперёд, пахать на великого микадо. Жрачка убогая, даже зубов не надо, чтобы прожевать. А чтобы не икать от холода, рисовую кашу недельной давности надо поливать жгучим имбирём. Или вот этим ядерным топливом. — Он сунул кончик палочки в тёртый зелёный хрен, не морщась, облизнул. — Васаби называется. Что в переводе с японского означает — смерть унитазу.

— Павел Степанович! — укоризненно протянул Салин.

Он украдкой бросил в рот шарик лекарства. Зачмокал губами, рассасывая вязкую горечь.

Решетников сделал вид, что ничего не заметил. В последнее время Салин с болезненной тщательностью стал следить за здоровьем. Врачи порекомендовали рыбную и бессолевую диету. Решетников, сибарит и любитель умеренно заложить за воротник, раз в неделю поддерживал старого боевого товарища в его диетических мучениях. Суши-ресторан они посещали как процедурный кабинет, по расписанию, но без всякого энтузиазма.

— Если ты о Дикаре, то ещё рано выводы делать, — произнёс, жуя, Решетников. — Понаблюдаем, сопоставим, проанализируем. Потом можно и… К-хм, к-хм. Вопросики позадавать в приватной обстановке.

Салин промокнул губы салфеткой.

— И все же, мне кажется странным, что он так открыто заявил о своём возвращении.

— А он, как я понял, вообще рисковый парень, — вставил Решетников.

— А если его водят? Если через его демарш нам дают понять, что знают о делах «Союз-Атланта» достаточно, чтобы начать активную игру?

— Это было бы интереснее, — подумав немного, ответил Решетников.

— Но и в сто крат опаснее. Кто-то решил нарушить договор, тебе не кажется?

Решетников задумался. Потом пожал плечами.

— Дураков много, спору нет. Но — зачем?

Салин слабо улыбнулся.

— Ни один дурак не может ответить на этот вопрос. Однако делает.

Решетников глубоко задумался. Машинально палочкой гонял зёрнышки тмина по полированной подставочке.

— Нет, Виктор Николаевич, нет… Наши позиции не ослабели ни на йоту. Все мне известные игроки не усилились. Нет, паритет нарушать некому.

— Разве что кто-то со стороны решил рискнуть, — подсказал Салин.

— Кто?

Салин помял подушечки пальцев. Немота пропала. Опять взялся за палочки.

После таблетки рис показался с кислинкой, словно слегка протухшим.

— Не знаю. Но явно самоубийца, — обронил он.

Решетников в ответ самодовольно усмехнулся.

Концерн «Союз-Атлант» был одним из звеньев разветвлённой системы «интерфейсной экономики». Экономики, вынесенной за пределы страны, ставшей клоакой мирового прогресса. Термин, кстати, ввёл сам глава концерна Матоянц. Употреблялся термин исключительно в узком кругу. В том же кружке доверенных и доверяющих друг другу лиц тихо и мирно разделили наследие погибшего Матоянца. Там же разработали стратегию «раздачи по сусалам» (это уже термин Решетникова) тем, кто по-шакальи попытался урвать кусочек убоинки.

С сильными и серьёзными игроками, ввиду утечки информации получивших шанс сунуть нос в дела Системы, договорились о «водном перемирии». Высокие договаривающиеся стороны пришли к согласию, что время для экстренных мер ещё не пришло. Рулящие страной попросили не мешать им выруливать из кювета, в которую опрокинул страну её первый президент, «работавший с документами» от запоя до запоя. Система, зная интеллектуальный и человеческий потенциал рулящих, согласилась подождать. В результате Система своего не отдала, но на чужое не покусилась.

Сейчас Салин с Решетниковым напоминали двух старых львов, почувствовавших в воздухе запах врага. Только одну, тонкую, едва уловимую ниточку запаха. Но и этого было достаточно, чтобы из горячих подушечек лап проклюнулись чёрные, страшные когти, отточенные тысячей успешных охот.

Внешне они ничем не изменились. Два господина преклонных лет так и остались расслабленными, вальяжно ленивыми посетителями элитного экзотического ресторанчика.

Салин скрывал глаза за дымчатыми стёклами очков. Решетников благодушно щурился, пережёвывая суши. В узких щёлочках век то и дело вспыхивал стальной высверк зрачков.

* * *

«Д» — 1

11:15 (в.м.)

Странник

В коробочке лежали ключ, магнитик от запирающего устройства на брелоке и записка.

Максимов сверился с адресом в записке. Оказалось, идти всего пять минут пешком.

Потаповским переулком он прошёл к Покровке. Задержался у киоска на перекрестке. Купил бутылочку «швепса».

Явного «хвоста» за спиной не было. Проверялся, скорее, по привычке. По опыту знал, те, чей покой он потревожил своим появлением в городе, слишком профессиональны и слишком себя уважают, чтобы запустить по следу малоопытного топтуна. Если решат пасти, то сделают это так качественно, что только по холодку, щекочущим затылок, ощутишь чужой взгляд.

Максимов, петляя между ползущими машинами, перебежал на противоположную сторону улицы. Медленным шагом, попивая водичку из бутылки, свернул в Колпачный переулок.

Здесь было дивно, совершенно по-старомосковски тихо и несуетливо. Горбатая мостовая круто уходила вверх. У обочины темной ватой лежал неубранный с мая тополиный пух и первые жёлтые листья. Воздух пах дымком. Уютным дымком горящей палой листвы, а не бензиновым чадом.

Максимов свернул во дворик. Нужный дом стоял в глубине, торцом выглядывая на улицу. Подход к дому сужался парковкой, устроенной у заднего крыльца какого-то офиса.

«И да, и нет, — подумал Максимов. — Весь двор в поле зрения камер видеонаблюдения. Охрана, скорее всего, среагирует на хулиганское нападение. Сами не впишутся, так ментов свистнут. Опять же запись останется. Но и пасти за жильцами легко. Фифти-фифти, получается».

Он открыл дверь подъезда. Судя по номерам на табличке, нужная квартира находилась на четвёртом этаже. Предпоследнем.

Лифт был допотопный, стеклянным коробом примкнувший к стене дома. Максимов решил воспользоваться лестницей. Нажал кнопку вызова, и под шум опускающегося лифта, широким шагом, через две ступеньки, устремился вверх.

Лестничные клетки ничего необычного собой не представляли. Судя по дверям и барахлишку, что руки не донесли до помойки, в подъезде обитало обычное московское народонаселение: от пенсионеров до бизнесменов. Жили, явно, мирно. Надписи на стенах присутствовали, но в меру приличные. Сугубо наркоманского арго не было, и то — слава Богу.

Квартира с номером двадцать один щеголяла мощной дверью из красного дерева. И была лучшей в подъезде.

«Неосторожно. — Максимов укоризненно покачал головой. — Качество двери в наше время, как правило, определяет качество крышки гроба. По мне уж лучше плащ-палатка и холмик со звездой, чем полированный «шкаф» и бронзовый монумент. Но свои вкусы другим — не закон».

Он на всякий случай нажал кнопку звонка. В квартире мелодично пропела кукушка.

* * *

В квартире никто не жил. Но кто-то регулярно бывал, поддерживая чистоту.

Именно чистый, стерильный от бытовых запахов воздух квартиры насторожил Максимова.

Он закрыл дверь. Прижался к ней спиной.

«Поздно ночью откроется дверь.

Невесёлая будет минута.

У порога я встану, как зверь,

Захотевший любви и уюта…»[21]

Закрыл глаза, впитывая в себя ауру квартиры.

Она не была чуждой. Кто-то насытил её ожиданием, тоской и молитвами. По нему. Кто-то верил, что странник непременно вернётся, если будет куда, если будет к кому.

Максимов заглянул на кухню. Матовая белизна, зелёный и голубой. Свет, просеянный сквозь жалюзи. Стерильная чистота. Банка эфиопского кофе на столике. Турка и чашка. Густо синий кобальт. Золотая буква «М» на боку.

Он прошёл по коридору, подковой огибающей стеклянный куб ванной комнаты. По очереди открыл три двери.

Спальня. Тёплые пастельные тона. Низкая кровать, комод, плотные бамбуковые жалюзи. Шкура зверя вместо ковра.

Гостиная. Солнечно-золотистые цвета. Белый диван во всю стену. Стеклянный низкий столик. Пара кресел. Пустые стеллажи.

Кабинет. Просторный рабочий стол. Ноутбук. Пустые книжные полки. Все ждёт хозяина.

Три фотографии, увеличенные до полуметрового формата, в рамках на стене.

Максимов замер на пороге.

Чёрная вода пруда Шванентайх в Калининграде. Выбеленные солнцем горы Таджикистана. Мокрые крыши Парижа. Целая жизнь, уместившаяся в один год.

Их жизнь.

* * *

Странник

Ретроспектива

Париж, сентябрь 2002 года

Скаты крыш ещё не высохли от ночного дождя. Низкое солнце лизало влажную черепицу.

Максимов положил пакет с круассанами на прикроватный столик. Поставил рядом чашку кофе.

Карина, уловив горячий аромат кофе, потянула носом. Губы чуть дрогнули в улыбке. Но глаз не открыла.

Максимов пощекотал кончик её носа. Карина наморщила носик, но не сдалась. Только плотнее зажмурила глаза.

Он присел на край кровати. Приспустил простыню с её плеч. Между лопатками по позвонкам бежала синяя ящерка. Максимов почесал татушку.

Карины выгнула спину.

— Ну-у-у! Я сон смотрю про Москву.

У неё была совершенно детская способность видеть яркие, сюжетно целостные сны. Говорила, что может по своему желанию менять сюжет и скорость сновидений.

— И что ты видишь?

Она притихла, вглядываясь в образы, проносящиеся, как на экране, на внутренней стороне век.

— Тебя вижу. В какой-то незнакомой квартире. Ты стоишь на пороге комнаты. Она, как ты любишь, матово-белая, и много зелени… Это твой кабинет, но ты не хочешь входить. Ты сейчас уйдёшь…

Она распахнула глаза, перевернулась на спину. Сна в черных глазах как не бывало, в них плескалась немая боль.

— Сегодня? — прошептала она.

— Сейчас.

Губы её дрогнули. На секунду сложились в плаксивую гримаску. Но она сдержалась.

— Я буду ждать, ты учти.

— Тогда я непременно вернусь.

Оба понимали, что шансов встретиться слишком мало. Они вышли на перекрёсток судьбы, откуда каждый должен был пойти своим путём.

Максимов уходил тайной тропой на Ближний Восток. Тропа начиналась в частном тире, в пропахшем порохом подвальчике в предместье Парижа. Он не знал, где пройдёт змеиная тропа, ведущая в убежище Последнего посланника[22]. Не было и не могло быть никаких гарантий, что он дойдёт до конца пути. Он просто делал первый шаг, чтобы уже никогда не вернуться назад.

Но на эту войну Максимов решил Карину не брать. Знал, новичкам в такой схватке не место. Карина только вошла в сумеречный мир тайных обществ и слабо представляла, на что они способны в войне друг с другом. Ей её предстояло многое узнать и многому научиться. Чему никогда не научат даже в Сорбонне, где Карина второй год числилась вольноопределяющимся студентом.

— Ща-ас как разревусь! — Карина действительно хлюпнула носом.

— Не надо, галчонок. У нас есть ещё целый час.

Она вскинулась, уткнулась лицом ему в грудь.

На целый час они исчезли для мира. И для миров простых людей, что утром спешат за свежими круассанами. И для мира тайных орденов, где ежесекундно кипит незримая схватка за знания и могущество.

Два странника, обнявшиеся на перекрестке судьбы. Время для них умерло. Ровно на один час.

* * *

«Д» — 1

11:25

Странник

«Макс, если ты нашёл и читаешь это письмо, значит, все было не зря. Ты жив, ты вернулся… Потому что тебе было, куда возвращаться. Я так загадала.

Посмотри вокруг. Все так, как ты сделал бы сам. Или можешь все переломать и обустроить по-своему. Я нисколечко не обижусь. Значит, не так хорошо тебя узнала. Но это и хорошо. Если бы узнала тебя до донышка, было бы неинтересно жить рядом дальше.

Бедный Василий Васильевич, он крутился, как уж на сковородке, молчал, как партизан на допросе, но, ты же знаешь, со мной спорить бесполезно. Короче, он рассказал, что ты взялся узнать больше, если не все о смерти отчима. Убедить В.В. вложить твою «зарплату» в недвижимость труда не составило.

Как ты, наверное, догадался, я иногда бываю в квартире, когда удаётся вырваться в Москву. (Когда меня нет, квартиру убирает женщина, нанятая В.В., если столкнёшься с ней, не пугай.) Просто прихожу, забьюсь в угол и сижу. Думаю о тебе.

Боюсь загадывать, каким ты вернулся. Вряд ли тем, кем уходил. Наверное, уже не тем, кем был со мной. Если честно, очень страшно увидеть тебя и не узнать.

Или ты не узнаешь меня.

Но ты же хитрый, ты скажешь, что мы просто поторопили время, а наша встреча загадана на другой срок. Пусть так. Лишь бы ты был жив. Лишь бы имел возможность идти своей Дорогой.

Пока сидела в углу, пришла в голову мысль. «Любовь — это не то, что было, а что осталось после неё». Правда, я стала жутко умной? Или по-прежнему жуткая дура, потому что не могу тебя забыть.

К.

P.S. Если ты цел и невредим, там, в прихожей висит амулетик. Просто переверни его, как положено. Это будет для меня знаком».

Максимов чиркнул зажигалкой. Тонкий листок папиросной бумаги вспыхнул и за секунду превратился в пепел.

Над туркой поднялась плотная кожица пены. Он успел подхватить турку, когда шапка пены провалилась и по её краям выступили первые пузырьки. Перелил кофе в чашку.

Записку Карина спрятала под крышку банки с эфиопским кофе. Знала, что он догадается, а чужой в подарок настоящий «кэффа»[23] не оставит.

Он понюхал кофе. Запах был густой, с едва ощутимой горчинкой. Пить не стал. Отставил чашку. Машинально растёр пальцем комок волокнистого пепла в пепельнице.

«Пятьдесят на пятьдесят. И плохо, и хорошо, ровно поровну. Хорошо, что Карина где-то поблизости. Но плохо, что это именно она. Во-первых, слишком близкая связь, легко вычислить. Во-вторых… Страшно будет её потерять. И кто-то может на этом сыграть. Ладно, учтём. Честно говоря, мне бы в пару мужика поздоровее и матерого. Но на крайний случай сгодится и девчонка. Должна же она была за это время чему-то научиться! А мне без связного, которому доверяешь, как себе, никак нельзя. Появление Карины легендируется элементарно, стоит заглянуть в моё досье. Подозрений не вызовет. А взять её в плотную разработку они не успеют. Сейчас такая свистопляска пойдёт, только держись. Времени ни на что не хватит. Все силы и внимание потратят на то, чтобы в сценарии операции удержаться. Это точно. Или я уже совсем нюх потерял».

Он, словно почувствовав слабый толчок в плечо, оглянулся. Бесшумно встал, скользнул к окну. Не прикасаясь к шторам, в щёлку осмотрел двор.

Мамаши по-прежнему выгуливали своих чад. Дети ворошили песок и, как угорелые, носились по площадке. Те, кому возраст и рост уже позволял, колобродили по башенкам, лесенкам и горкам «городка». Явных чужаков во дворе не наблюдалось.

А вот машин прибавилось. На свободное место припарковался тёмного цвета микроавтобус «фольксваген». Любимая машина тусующейся по дорогам Европы молодёжи. И «наружки». В грузопассажирском отсеке легко могла уместить группа захвата или стеллажи с аппаратурой. Хочешь сразу хватай и увози, хочешь — наблюдай и подслушивай, копи информашку для предстоящей приватной беседы в неприятном месте.

«Даже не важно, чьи. Главное, что появились. Кого-то я, все-таки, ущипнул за место принятия решений», — Максимов улыбнулся.

Вернулся к столу. Поднёс чашку ко рту. Пришедшая в голову мысль заставила опустить руку.

— Извини, Карина, ничего личного, — прошептал он. — Но твой подарок вполне могли подпортить.

И выплеснул кофе в раковину. Помыл чашку и турку.

«Вот так. Лучше долго жить параноиком, чем быстро умереть от собственной глупости», — подумал он, ставя чашки и турку на полку.

Максимов вышел в коридор. Над глазком входной двери висела стальная пластинка с руной.

Он перевернул её, превратив «Тупик» в «Дорогу»[24].

* * *

Оперативная обстановка

Владиславу

Дикарь пробыл в адресе 35 минут. Покинув адрес, ушёл из-под наблюдения в районе ул. Солянка.

Поиск в районе и по направлениям вероятного движения результатов не дал.

За адресом установлено постоянное наблюдение.

Жду указаний.

Пётр

* * *

Белке

Срочно задействовать все оперативные возможности в ближайшем окружении Дымовой Карины Ивановны (присвоен псевдоним «Герда») и установить её местонахождение. При получении информации о возможном появлении «Герды» в Москве доложить мне немедленно.

Владислав

* * *

«Д» — 1

11:55 (в.м.)

Старые львы

В суши-ресторан влетела стайка девушек, все яркие, цветастые и гомонливые, как волнистые попугайчики. Решетников стрельнул глазками в сторону стайки, рассаживающейся на угловом диванчике. Короткие кофточки, позволяющие любоваться плоскими животиками, обтягивающие брючки, длинные сильные ноги.

— М-да, явно не комсомольские активистки, — пробурчал он, орудуя зубочисткой. — Те помясистей и посисястей были.

— Павел Степанович, уймись.

— Я просто так… Катаракту лечу. Приятно посмотреть. Все наружу, однако, приятно поглазеть. Товарец, так сказать, на витрине. М-да, что-то странное происходит в государстве российском.

— Ты это по их поводу? — Салин кивнул на стайку девушек.

— Не, про наши стариковские дела.

Салин тщательно вытер губы салфеткой. Приготовился слушать. Уже давно изучил способность Решетникова переходить непосредственно к делу после самых неожиданных подводок. На многих этот приём производил шоковый эффект.

— Дикаря мы этого, конечно, на крючок поймаем. От такой наживки, как Кариночка он не отвертится. Заглотит по самую задницу. Тем более, что сам на встречу напрашивается. Значит, и сопротивляться особо не будет. А мы его тихонечко подтянем — и в сачок. — Решетников подмигнул Салину. — И обрати внимание, друг мой, что лучше мы этого осетра вытащим, чем кто-нибудь другой. Мы-то хоть его на суши его строгать не станем. По крайней мере, сразу. Но вот, что я подумал. А не копнуть ли нам его эфиопскую эпопею?

— Зачем?

Решетников дёрнул плечами.

— А просто так. Интересно мне, отколь ноги растут. Что-то же там было, раз молодцу красную звёздочку пожаловали.

Салин снял очки. Принялся полировать стекла уголком галстука.

— Если мне не изменяет память, материалы закрыты лично шефом ГРУ, — тихо обронил он. — Стоит ли лезть в чужой огород с ревизией урожая?

Решетников коротко хохотнул.

— Мы же не навсегда берём. Попользуемся и вернём. Дело по Максимову, как я помню, рассматривалось в отделе административных органов ЦК, и проще, конечно, копнуть наши архивы… Но мне не проще надо, а чтобы интереснее.

— Хочешь обострить обстановку?

— А почему бы и нет? Пусть вояки сыграют в «подъем, тревога!», а мы из окошка полюбуемся.

— Думаешь, их нам для полного комплекта не хватает? — не скрывая недовольства, проворчал Салин.

Решетников указал глазами на плошку с тёртым зелёным хреном.

— Как васаби к рисовым окатышам. Для остроты.

Салин, подумав, кивнул. Достал из бумажника кредитную карточку, положил рядом с подставочкой для палочек. Решетников сверкнул на «Визу» взглядом, что не укрылось от Салина.

— Что?

— Деньги. — Решетников покачал головой. — На войну нужны деньги. А у всех, кто подписывал перемирие, лишних денег последнее время не появлялось.

— Я в курсе.

— Стареем, друг мой… Как же мне сразу-то не вспомнилось! — Решетников сокрушённо вздохнул. — Нюх есть, а памяти уже — тю-тю. М-да… Вот незадача-то.

Салин терпеливо выждал, пока Решетников не закончит репризу.

Лицо Решетникова стало жёстким, а взгляд, как и должно, цепким, как стальной крюк.

— Лихорадка на НАСДАКе, помнишь? Кто-то на аварии мог сделать неплохие деньги. Капитальца на серьёзную операцию, конечно, не хватит. Но на покрытие расходов на подготовительном этапе, вполне.

Салин снял очки. Сосредоточенно полируя стекла, тщательно проанализировал догадку напарника. Почувствовал, как немеют кончики пальцев. От задавленного внутри страха под языком сделалось кисло.

— И где, по-твоему, сыграют основную партию? — тихо спросил он.

— Если в Антарктиде, то я — Ким Ир Сен. Ну вот, накаркал!

Решетников с хрустом переломил зубочистку. Салин нервно вскинул взгляд.

По проходу к их столику уверенным шагом приближался Владислав. Бессменный порученец по особо опасным делам был, как всегда, в форме: поджарый, собранный, сдержанно хищный. Девчонки, притихнув, провожали его широкоплечую фигуру и седой бобрик волос оценивающими взглядами.

— Началось, — проворчал Решетников.

Владислав, дождавшись разрешающего кивка Салина, опустился на краешек стула. Как давно отметил Салин, Владислав никогда не сидел, скрестив ноги, и всегда садился так, чтобы в доли секунды оказаться на ногах.

— Есть новости, Виктор Николаевич. Злобин получил из архива материалы по «Союз-Атланту».

— Генпрокуратура вновь открыла дело Матоянца? — как можно равнодушнее спросил Салин.

— Нет. Как утверждает наш источник, идёт проверка на пересечения с сегодняшними происшествиями в Питере, Орске и Новокузнецке.

Он достал из нагрудного кармашка сложенную вдвое четвертушку бумаги. Протянул Салину.

— Я приготовил короткую справку.

Салин водрузил на нос очки. Прочитал. Передал Решетникову.

Никакой катаракты у Решетникова в помине не было. Зрение до сих пор оставалось отличным, читал и писал без очков, чему Салин тайно завидовал.

Прочитав сводку о погибших от неизвестной инфекции, Решетников поморщился и проворчал:

— Однако… Хорошо, что хоть позавтракать успели. Аппетит уже не испортим. И что Злобин, взял след?

— Пока нет.

— Ну этот пострел везде первым будет.

Решетников вопросительно посмотрел на Салина. Виктор Николаевич, хитро улыбнувшись, кивнул.

* * *

«Д» — 1

12:02

Серый Ангел

Злобин до жжения растёр поясницу, сделал десять наклонов, десять приседаний, до хруста потянулся и вернулся к столу.

В плечах и спине, несмотря на разминку, от долгого сидения в кресле осталась тянущая немота. Он решил не садиться. Положил папку так, чтобы можно было читать стоя.

* * *

Оперативная обстановка

Собственность корпорации «Союз-Алант»

Ознакомление согласно списку

код «Водолей»

Аналитическая записка

…Среди научного обеспечения мер по регламенту «Особый период» наибольший интерес представляют разработки Тавистокского института человеческих отношений, Англия (The Tavistock Institute) структурно входившего в систему т. н. «Гарвардского проекта»[25].

Основополагающим принципом стратегии управления поведением отдельного человека или социальных групп являются т. н. «глубоко проникающее длительное напряжение» и «шок будущего» (future shock). (Показательно, что именно «Шок будущего» называется знаменитая футурологическая работа Нобелевского лауреата Тоффлера, изданная под эгидой Римского клуба).

Для наглядного примера, иллюстрирующего методики, разработанной Куртом Левиным приведём цитату из его работы «Перспективы времени и моральный дух», изданной под эгидой Римского клуба:

«Один из главных методов подавления морального духа посредством стратегии устрашения состоит в точном соблюдении следующей тактики: нужно держать человека в состоянии неопределённости относительно его текущего положения и того, что его может ожидать в будущем. Кроме того, если частые колебания между суровыми дисциплинарными мерами и обещанием хорошего обращения вкупе с распространением противоречивых новостей делают когнитивную структуру ситуации неясной, то человек теряет представление и уверенность в том, приведёт ли его какой-либо конкретный план к желаемой цели, или же наоборот, отдалит от неё.

В таких условиях даже те личности, которые имеют чёткие цели и готовы пойти на риск, оказываются парализованными сильным внутренним конфликтом в отношении того, что следует делать».

«Шоки будущего» — цепочка событий, как правило, заранее в тайне подготовленных, которые происходят с такой скоростью, что человеческое сознание оказывается не в состоянии осмыслить происходящее. Как показали исследования, человеческое сознание (и коллективное сознание отдельных социальных групп) имеет чёткие пределы осмысления как количества изменений, так и их природы.

Превышение предела приводит к эффекту «сшибки высшей нервной деятельности», что позволяет низвести манипулирование личностью на уровень животных рефлексов. При отсутствии внешнего управляющего импульса испытуемые демонстрируют истероидные формы реакции: вспышки немотивированной жестокости, алкогольные и наркотические эксцессы и полную апатию с последующей глубокой депрессией.

На социальном уровне истероидные аффекты выливаются в рост уличной преступности, внутрисемейного насилия, войны преступных группировок, драки спортивных фанатов, рост травматизма, вызванного алкогольной и наркотической интоксикацией, снижение электоральной активности вплоть до полного отказа от участия в политической жизни страны…».

* * *

Злобин тяжко вздохнул и потянулся за сигаретой.

В дверь бегло постучали. Вместе со злобинским «войдите» в кабинет ворвался Сергей.

— Андрей Ильич, здесь дают Героя России первой степени с бесплатной квартирой из президентского фонда? — выпалил он.

Злобин хмуро усмехнулся.

— У нас — только посмертно.

Сергей плюхнулся на стул и обиженно протянул:

— Ну-у… Я так не играю. — Он расстегнул куртку. — Стараешься, стараешься, а все награды другим.

— Что нарыл?

Злобин переступил через вытянутые ноги Сергея, обошёл стол и сел в своё кресло.

— Вы, Андрей Ильич, учтите, своими поручениями вы толкаете меня прямиком в лапы бывшей благоверной. А я, можно сказать, после развода только жить начал. Хотя, какая это жизнь? Сплошное оперативное мероприятие.

— Надо было вместо неё на биофаке учиться, а не УПК зубрить. Тогда бы фиг сюда попал. Рассматривал бы себе мушек под микроскопом и ваял Нобелевскую на тему «Жизнь блохи на теле слона».

— Андрей Ильич, вы в корне не правы! Узкая специализация губит мозг как орган. А я, нахватавшись от жены и тестя азов микробиологии, сохранил энергично хамское сознание дилетанта и способность генерировать гениальные по своей простоте версии. Чем вношу серьёзный вклад в дело борьбы с преступностью.

— Докладывай.

Сергей дунул под воротник свитера.

— Мне бы отгул, а? За растрату половой энергии в служебных целях.

— Обойдёшься. Совместил приятное с полезным, и то хлеб.

— Ладно, я не обиделся. — Сергей вместе со стулом придвинулся к столу. — У вас допуск к государственной тайне есть?

Злобин поджал губы. На скулах заходили тугие бугры.

— Сергей, хватит цирк устраивать!

— А я не шучу.

Злобин посмотрел ему в глаза. Смешинок как не бывало.

— Так все серьёзно?

Сергей налёг грудью на стол, зашептал:

— Как я и предполагал, применили бактериологическое оружие, а не банальный токсин. Гадость называется вирус Эпштейна-Барра[26].Уточните у вашей супруги, она как врач не может не знать, что это такое.

Злобин машинально взглянул на телефон.

— А если без супруги?

— Тогда верьте мне на слово, Андрей Ильич. Это слюнная лихорадка. Передаётся капельным путём и при поцелуях. Чихнул, плюнул, поцеловался — все, приплыли. Инфицированы, держитесь за кресло, сто процентов населения Земли. Сто процентов!

— Почему мы ещё живы?

— Просто потому, что это не вирус, а так, фигня на постном масле. Что-то типа герпеса пополам с гриппом. Поражение по симптомам напоминает простуду. Три дня температуры, чуть голова поболит — и все. Участковый врач может больничный дать с диагнозом ОРЗ, не особо вдаваясь в подробности.

Злобин подцепил ручку, успокаиваясь, почеркал по листочку бумаги. Каракули сами собой вышли матерного содержания.

— Серёжа, — ровным голосом начал Злобин. — Умирать ты будешь долгой мучительной смертью. Потому что я сейчас тебя пошлю с докладом прямо к Игнатию, и пусть он тебя хоть четвертует за твои хохмочки, слезинки не уроню.

— Могу закончить последнее слово?

— Давай, правосудие у нас гуманное. И не такой бред терпит, — ответил Злобин, не отрывая взгляда от бумаги.

— Поясняю, Андрей Ильич — инфицировано сто процентов населения.

— А иммунитет? — вставил Злобин.

— Чувствуется, что у вас жена — врач, Андрей Ильич. Нахватались вершков. Иммунитет позволяет иметь вирус в организме, но не болеть.

— Понял, продолжай.

— Вирус есть у всех. А если придумать, как активизировать вирус и придать ему новые свойства? Особо опасные? Получим «боевой вирус». Заметьте, никакого геморроя с хранением, доставкой и распылением, вирус давно в нас. И вот с этого момента начинается государственная тайна.

Злобин вскинул взгляд. Сергей был абсолютно спокоен. Как всегда, когда брал след. Была у него такая особенность: полное спокойствие перед лицом любой опасности.

— Продолжай.

— Вся фишка в том, как активизировать вирус. Обычная чума тоже, кстати, как оружие не ахти. Надо повысить жизнестойкость, вирулентность и злое… кхм. В общем, из вируса ещё надо сделать оружие, как из свинца пулю. Добиваются этого управляемыми мутациями методами генной инженерии, облучением и тому подобной заумью. Мой бывший тесть, по совместительству генерал медицинской службы, аккурат этим и занимался. А Нинка, моя бывшая, ещё в студенчестве подрабатывала у него лаборанткой.

Он пальцем поманил Злобина, заставив тоже прилечь грудью на стол. Зашептал:

— В году эдак девяностом по линии ГРУ были получены материалы исследований по активизации вируса слюнной лихорадки. Некий профессор, обустроивший лабораторию в труднодоступном районе Эфиопии, научился активизировать вирус Эпштейна-Барра обычными звуковыми колебаниями. Типа тибетских мантр. При этом симптомы поражения «боевым вирусом» напоминали… Держитесь, Андрей Ильич! Напоминали скоропостижную смерть наших скорбящих на поминках: резкая головная боль, общая слабость, тошнота, реверсивный отёк дыхательных путей, поражение печени и селезёнки. И летальный исход в течении первых суток.

Он откинулся на спинку стула.

— А теперь представьте, чего мне стоило с такой информацией в голове исполнять свой супружеский долг!

Злобин досадливо поморщился.

— За родину страдал.

— Ага. В которой криминальный элемент мрёт от вируса так, что мы скоро без работы останемся.

Злобин поскрёб неожиданно занывший висок.

— Ты у тестя про вирус выпытал?

— У Нинки, естественно, с ним я не общаюсь. Папаша её давал экспертное заключение по материалам ГРУ, а она у него тогда в лаборатории подрабатывала. Из соображений секретности попросил дочку напечатать заключение. Никому не доверил. А у Нинки, если постараться, от меня секретов нету.

— И что написал в заключении папа?

— Папа сказал, что профессор — гений. Методика проста, надёжна и высоко эффективна.

Злобин медленно откинулся на спинку кресла.

— Надо будет официально запросить информацию в НИИ твоего тестя и вбросить нашим экспертам.

Сергей цокнул языком.

— Не-а, Андрей Ильич, без мазы. Профессор же был гением! Количество вирусов, обработанных по его методе, не увеличивается. Они просто становятся патологически активными. Но уровень антител в организме на вирус Эпштейна-Барра остаётся на прежнем уровне. После развития симптомов поражения до критического уровня вирус переходит в спокойное состояние. И ни одна экспертиза на найдёт ничего, кроме обычного плёвого слюнного вирусика. Да и то, если именно его будет искать. Идеальное оружие. Никаких следов. Одни трупы.

— Значит, надо бросить в экспертизу аудиозаписи, что они слушали. Хоть какая-то зацепка. Пусть вычислят эти мантры, или как их там…

— О! Я об этом и мозговал, лёжа на бывшей благоверной. И посетило меня, как всегда бывает в таких случаях, состояние полного просветления. Сатори пополам с дзен.

— Ну и? — нахмурился Злобин.

— Никого в округе не зацепило, только тех, кто был в банкетном зале. Все находились в одном и том же психологическом состоянии. Типа, скорбели по усопшему и мучались непонятками. Слушали блатной шансон. Как и всегда, между прочим. Звуковые колебания одной частоты и схожее психологическое состояние. Что даёт нам чётко очерченный контингент для поражения.

Злобин покачал головой.

— Хотя, могли и со стороны дать звуковую частоту, как я понимаю. Тогда вообще никаких зацепок. Да, принёс ты версию. Хоть вешайся, хоть стреляйся.

Злобин острием ручки оттолкнул от себя листок. Писать непечатные выражения больше не хотелось. Хотелось проорать их в полный голос. Усилием воли Злобин сдержался.

— Вывод: биологическое оружие избирательного действия, так?

— Очень точный и очень научный термин, Андрей Ильич! Именно так я Нинке проблему и обрисовал: можно ли уложить вирусом или микробом людей в замкнутом помещении, объединённых общим психополем, так, чтобы не осталось следов типа ампул, баллонов и прочих вещдоков, а экспертиза не забила тревогу. Между прочим, ответ знал заранее — можно. Иначе за что микробиологи в прогонах, типа моего бывшего тестя, кремлёвские пайки проедали? Но я не знал, чем конкретно извели наш контингент. Клянусь потенцией, о вирусе Эпштейна-Барра я ничего не знал. — Сергей забросил ногу на ногу. — Получается, Андрей Ильич, в моем лице вы сотрудничаете с величайшим умом современности.

— Если бы от этого мне было легче… — Злобин захлопнул папку. — Остаётся только молиться, что больше воровских похорон не будет. Кстати, что в городе?

Сергей пожал плечами.

— В Багдаде все спокойно. Воры воруют, милиция бдит.

Глава пятая

«Атас, милиция!»

«Д» — 1

12:14

Волкодав

Нож провернулся вокруг ладони, рукоять со шлепком прилипла пальцам, они сами собой сжались, плотно обхватив рукоять. Кисть чуть развернулась, выставив для удара ромбовидную пятку на конце рукояти, а клинок плотно лёг на запястье, затаившись, как зверь в засаде. Нож изготовился сечь наотмашь плоть и короткими тупыми ударами дробить кости и рвать мышцы.

Пальцы разжались, и нож нырнул лезвием вниз, как хороший прыгун в воду, по идеально отвесной прямой. Острие клюнуло в доску, по клинку прокатилась гулкая вибрация. Лёгкий шлепок ладони по пятке рукояти, и лезвие на сантиметр вошло в доску. По хищно стройному телу ножа от острия до рукояти прошла сладострастная судорога. Он застыл, холодный и мёртвый без пульсирующего тепла человеческой руки.

— Маст-э-эр! — восхищённо выдохнул продавец.

Нож вошёл точно в узкий зазор между двумя брусками точильного камня, лежавших на прилавке.

Продавец был родом с гор, где любой ремесленный навык, доведённый до мастерского совершенства, гарантировал кусок хлеба семье и избавлял от мученического крестьянского труда на скудной каменистой почве. Мастер — человек уважаемый. Пусть даже он — мастер убийства.

Владимир Громов осмотрел остальные ножи, выставленные на продажу. Все — самоделки. И практически каждый так и просился на экспертизу, после которой, к бабке не ходи, их из ножей хозяйственно-бытового назначения переведут в более высокую категорию — холодного оружия.

— И почём эта красота? — спросил Громов.

— Тэбе — почти даром! — Продавец сверкнул золотой улыбкой. — За пятьсот возьмёшь?

Громов сделал вид, что примеряется к цене. Если честно, нож ему понравился. «Сошлись характерами», — как он говорил в таких случаях. Но таскать на себе по рынку нож с сомнительной родословной сегодня было не с руки.

Продавец по-своему истолковал его молчание.

— Э-эх, бери так! За триста рублей бери. Я же вижу, что ты мастер.

Из-за спины Громова высунулся Эдик и, сделав круглые глаза, выпалил:

— Камрад, ты чо? Нафига ему твой кишкорез?!! У него кулаки, ты посмотри, не кулаки — а предметы, которые могут быть использованы в качестве холодного оружия. Дробящего, блин, действия.

Продавец посмотрел на набитые до белых костяшек кулаки Громова и дёрнул давно не бритой щекой.

— Все, Гром, валим отсюда!

Эдик за локоть оттащил Громова от прилавка.

В узком проходе между рядами контейнеров, как осетры на нерест, пёрли покупатели. Под ноги и перед собой никто не смотрел, все глазели на витрины. Рыночные торговцы выражением лиц и скучающими позами напоминали рыбаков, забросивших удочки в кишащую рыбой речушку. Рыбы много, а крючок — один, всех не переловишь, как не старайся. А твоя рыбина от тебя никуда не денется.

Густой поток сразу же подхватил Громова и Эдика, поволок, цепляя по ногам сумками, толкая в бок локтями и то и дело бросая на спины неожиданно затормозивших зевак.

Эдик ростом был по плечо Громову, весом вполовину легче, ему пришлось привстать на ходу на цыпочки, чтобы зло прошептать на ухо:

— Гром, мы и так смотримся бандосами, а ты ещё финкой свои финты крутить начал. Спалиться хочешь?

Громов мельком взглянул на их отражение в витринном стекле. Полутяж в кожаной куртке и свободного кроя штанах и сухопарый резкий в движениях пацан в «солидном прикиде» китайского производства.

— Смотримся достойно. Бригадир с «шестёркой», слепому видно. А если ты и дальше будешь своим незаконченным юридическим блистать, то точно спалишь все, нафиг, по полной.

Эдик, получив мягкий тычок локтём в ребра, надулся от обиды.

Громов в угрозыск пришёл с дипломом юрфака университета. Дипломом не козырял, но хорошее образование и широкий кругозор не утаишь, особенно в среде оперов. Эдик был типичным опером, служить начал после школы милиции, «ЦПШ[27] с юридическим уклоном», как выражался Громов. Медленно рос в званиях, набирался опыта, с мукой добирая научные познания в заочном юридическом институте. На каждую сессию приходилось отпрашиваться у начальства, преть от стыда перед экзаменатором, по капле выжимая из головы то немногое, что осталось в ней после бессонных ночей и серых будней.

— Не горюй, Эдька, генералом станешь раньше меня.

Эдик покосился на Громова, но по непроницаемому лицу не смог установить, шутит партнёр или нет.

— Подкалываешь?

— Не, авторитетно заявляю. — Громов старательно подавил улыбку и закончил:

— По нашим генералам сужу. Ты им брат по разуму, ха!

— Да иди ты! — прошипел Эдик.

Они вышли на пятачок перед запасными воротами рынка. Отсюда можно было свернуть во второй ряд контейнеров или втиснуться в лабиринт овощных лотков. Народу в нем было так густо, что движение практически застопорилось.

Переглянувшись, они направились к неровному строю раскладных столиков, вытянувшемуся вдоль забора. Торговали здесь всяким строительным хламом и низкосортным барахлом, по сравнению с которым даже изделия кооператоров Уйгурского уезда Китая казались высокой модой.

— Отец, почём говнодавы? — поинтересовался Громов у продавца кавказской наружности.

На столике горой лежала обувь, источая убийственный аромат плохой кожи и прессованной резины.

— Все по сто рублей, — пряча глаза, ответил продавец. — Две пары — за полста.

Громов выудил из кучи кроссовок, попробовал согнуть. Ублюдочный брат «Рибока» твёрдостью подошвы не уступал броневой стали.

— Может, возьмём по паре на брата? — спросил Громов у Эдика.

— Ага, и сразу туда? — Эдик глазами указал на тухлый пруд за забором. — Как Муму, без булек. Они же, гады, кроссовки делают из резины для шин. В таких только по минам ходить.

Громов оглянулся через плечо на контейнеры. Подцепил резиновый сапог восхитительно бирюзового цвета.

— Шик! Мой размер есть?

Продавец равнодушно пожал плечами. Казалось, что, торгуя обувью, он отбывает повинность или позорным трудом искупает какой-то проступок.

— Бери, Гром. По грибы ходить. В таких не пропадёшь, — вставил Эдик. — Их с вертолёта за двадцать километров видно. Заблукаешь, найдут обязательно.

В масть сапогу во всей коричнево-буро-серой массе был только ярко-оранжевый тапок пятидесятого размера. Громов вытянул его из кучи и спросил:

— И этот сланец тоже сотню стоит?!

Продавец закатил глаза, прошептал что-то себе под нос и ответил:

— Этот ничего не стоит, уважаемый. Ему пары нет.

— Потерял, что ли?

— Почему — потэрял?! — возмутился продавец. — Украли!

Громов покачал головой, рассматривая тапок.

— Надо же! Совсем офигели…

У Эдика из-под воротника чёрного плаща змейкой выползал проводок наушника. Вещь вполне нормальная в наши дни, ничего подозрительного. То ли плейер человек слушает, то ли так крут, что мобильный наружной гарнитурой снабдил.

Громов заметил, как на секунду сузились веки Эдика, а в глазах мелькнул охотничий азарт. Словно кот сквозь рыночный гвалт засек скребущую по дну контейнера мышку.

Перехватив взгляд Громова, Эдик чуть заметно кивнул.

— Володь, моя крыса просила скатерть купить. Взамен той, что ты чинариком продырявил.

Когда Эдик импровизировал, его несло, как актёра ТЮЗа, дорвавшегося до главной роли в сериале. Громов цыкнул зубом, но решил подыграть.

— Ещё скажи, что я тебе должен.

— Не, чисто кампанию поддержать. — Эдик указал на столик со всякой всячиной «все для дома». — Пошли туда.

Громов кивнул, сразу же оценив, что с той позиции нужный им контейнер будет просматриваться лучше.

— Братья заегозились, клиент на подходе, — скороговоркой на ходу передал информацию Эдик.

Громов достал сигарету, закрываясь от ветра, встал лицом к контейнерам. Во втором с краю в правом ряду никаких признаков ажиотажа не наблюдалось. И на подходе к контейнеру братьев Ахундовых явных «клиентов» не заметил, обычный в таком месте люд.

— Им отсемафорили, что клиент прибыл, — подсказал Эдик.

— Догадался. — Громов старательно зачиркал зажигалкой. — Что они там базарят?

— Откуда я знаю? Лопочут по-своему…

В контейнер братьев Ахундовых с утра налепили «жучка». Приёмник прятался под плащом Эдика.

— Ладно, с клиентом по-русски говорить будут. Интернационал, блин.

Громов выпустил дым.

Эдик дёрнул плечом, вдавливая бусинку наушника в ухо.

— Гром, они её видят, — прошептал он. — Кто-то из братьев по-русски сказал. Паси бабу, Гром!

— Вижу.

Из-за редкой очереди, уткнувшейся в соседний контейнер, вышли высокая дородная женщина и худенькая девочка-подросток. Обе были одеты в темно-вишнёвые плащи, у обеих на головах платки. У девчонки — беленький, повязанный под подбородком. У женщины — цветастый, закрученный сложным коконом.

— Чёрт!

Громов успел развернуться, угадав, что женщина сейчас подозрительным взглядом просканирует все вокруг. Если она и есть клиент братьев Ахундовых, то что бандиты, что менты, ей сейчас равно опасны.

Он прикрыл собой Эдика, но тот сумел углядеть главное, остальное услышал в наушнике.

— Она? — спросил Громов.

— Да. Та, что с девчонкой, — ответил Эдик.

Громов закусил фильтр сигареты, процедил:

— Фигово дело.

Подошёл к столику с сантехническим ломом. С напряжённым лицом стал перебирать ржавые краники. Эдик встал рядом. Потоптался с ноги на ногу. Тихо спросил:

— Чего такой напряг, Воха?

— «Чехи» — коротко ответил Громов.

Эдик беззвучно выматерился. Переспрашивать не стал, Громов дважды был в командировках в Чечне, раз сказал «чехи», значит, так и есть.

Операция, которую они крутили на свой страх и риск и на голом энтузиазме, из оперской забавы неожиданно превратилась в смертельно опасную игру. Шансов на выигрыш вдруг стало так мало, что в пору «пасовать» и уходить, пока ещё есть штаны и то, на что ими прикрывают.

Громов, отвечая на немой вопрос Эдика, отрицательно покачал головой. Эдик ответил мальчишеской улыбкой. Он тоже был рисковым парнем, хоть и давалось ему это труднее, чем Громову.

Владимир Громов второй год подряд держал первое место на чемпионате МВД по рукопашному бою. Если кто видел «бои без правил», то знайте, что это — драка в песочнице по сравнению с тем, как бьются лучшие костоломы МВД.

Эдику Бог богатырской силушки и холодной ярости не дал, но зато воткнул в сухое тело стальной стержень, который заставляет встать и драться дальше, даже если уже наполовину мёртв. В своих силах Громов был уверен, а с Эдиком за спиной — можно практически ничего не бояться. Если завалят, так только вдвоём, да и то — автоматной очередью.

Громов, стряхивая пепел, стрельнув взглядом в контейнер. Признаков контрнаблюдения поблизости не заметил. Но опыт и чутье подсказывали, что оно обязательно должно вестись. Без опеки за таким товаром и в таких количествах никто не пойдёт.

Братья Ахундовы, арендовав контейнер на рынке, занимались мелко-оптовой торговлей наркотиками и лишь для маскировки парились с «Дошираком», спагетти и прочей бакалеей «для нищих». Трудно сказать, из-за чего именно у них возник конфликт с землячеством туркмен, дружно и покорно работающих уборщиками рынка. Возможно, «на почве личной неприязни», «на бытовой» или на «национальной», как пишут в протоколах, но конфликт имел место. На хамство братьев Ахундовых туркмены не стали отвечать открытой конфронтацией.

Собравшись на большую джиргу, или как там у них называется народное вече и внеочередная сессия парламента, надёжно укрывшись от чужих глаз за мусорными баками и для конспирации дискутируя исключительно на родном языке, туркмены пришли к консенсусу решать вопрос исключительно в рамках правого поля. Проще выражаясь, сдать ненавистных обидчиков ментам.

Сложными путями, легендируясь, что ищут мента, способного разрулить какие-то напряги с регистрацией, они вышли на Эдика и с восточной щедростью поделились с ним информацией о незаконной деятельности братьев Ахундовых. В качестве особо ценного подарка была сдана наводка на сто грамм чистого героина, которые Ахундовы договорились продать неустановленному лицу.

Туркмены клялись в точности добытых сведений и обещали всяческую помощь в благородном деле ареста с поличным мерзких наркоторговцев, бросающих тень на весь дружный интернациональный коллектив работников рынка. Имён добровольных помощников милиции туркмены очень просили не разглашать.

Эдик обрадовал информацией старшего товарища по службе Володьку Громова. Громов, сглотнув слюну, отправил Эдика в ОБНОН. Их родной отдел и без Ахундовых зашивался.

От «наркотэков» Эдик вернулся в расстроенных чувствах. Опера по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, узнав о «наводке», зады от служебных кресел не оторвали. С видом авторитетов в узко специальном вопросе они растолковали Эдику, что, во-первых, рынок — это чужая «земля», и даже если завтра туда введут караван верблюдов с афганским героином «три девятки», ничего поделать будет нельзя. Потому что — нельзя. А во-вторых, план по посадкам на этот месяц успешно перевыполнен за счёт мелких барыг. И в-третьих, и главное, отношения с прокуратурой резко ухудшились, с наркотой туда пока лучше не соваться.

Выслушав Эдика, Громов прикрыл веки и растянул в тонкой улыбке губы. Как делал всегда, выходя на борцовский ковёр.

Его отношение к тем, кто замазан наркотиками, были просты и бесхитростны. Он их ненавидел. Особо опасной, холодной, как клинок, ненавистью. Даже к своим непосредственным клиентам, проходящим по линии уголовного розыска, Громов мог отнестись человечнее. Но барыги — это ещё хуже, чем насильники и душегубы.

Громов завёл никчёмный разговор с испитым дядькой, торговавшим сантехническим секонд-хендом, а в голове в это время прокручивались все возможные варианты, один хуже другого, и он не сразу заметил, что Эдик дёргает его за край куртки.

— Ну?

— Пойдём пожрём, Воха. Нафиг тебе этот ключ? — В глазах у Эдика плескалась тревога.

Громов положил на место изношенный разводной ключ.

Прогулочным шагом они пошли к киоску, из которого ветер доносил сальный дым мангала.

— Слышь, Гром, она на девке товар проверяет! — злым шёпотом сообщил Эдик. — Вколола ей дозу и ждёт результата, прикинь! Может, накроем сук?

Громов на секунду закрыл глаза и улыбнулся. Потряс головой.

— Нет. Ничего не меняем.

Они запланировали брать только покупателя. Демонстративно и с шумом. В двух шагах от контейнера братьев Ахундовых.

Самих братьев с наскока брать было бесполезно. Слишком уж профессионально работали.

При малейшем признаке опасности один из них закрывал собой вход, а второй бросался к задней стенке контейнера. В доли секунды товар через вентиляционное отверстие оказывался на ничейной территории — на парковке у супермаркета «Ашан», примыкавшей к тылам рынка. Там, у забора, в совершенно безнадёжном для торговли месте, обосновался со своим раскладным столиком дальний родственник Ахундовых. Для отвода глаз на столике валялись пакеты с сухофруктами. За торговлю в неположенном месте приходилось отстёгивать, но плата местным ментам, очевидно, была включена в статью расходов «безопасность бизнеса».

Сколько получал мальчишка, сидевший на бордюре рядом со стариком, не известно. Но в обеспечении безопасности ему отводилась ключевая роль. Блок из-под сигарет, в котором Ахундовы прятали товар и вырученные с наркоты деньги, не успевал упасть на землю, как оказывался в цепких пальцах мальчишки. А потом — попробуй догони вертлявого легконогого чёрта.

Систему безопасности сдали братья-туркмены. По здравому разумению Громова, метившие на место братьев Ахундовых. Чего-чего, а героина в Туркмении, как урюка, — мешками возить можно. И что не возить, когда московская прописка есть и место на рынке прикормлено?

Но если брать клиента «с шумом», то от подозрения, что «сдали» его ментам они сами, Ахундовым так просто не откреститься. Хоть Аллахом клянись, хоть мамой родной, хоть взывай к высоким родственникам в Баку. За провал «точки» и несанкционированный контакт с ментами запросто подрезать могут. Особенно, если запустить слушок, что так оно на самом деле и было.

А что их место займут туркменбаши тоже не велика печаль. Всегда можно их сдать группировке айзеров, заслав по своим каналам истинную информацию, кто кого и как вложил. Можно даже намекнуть, чья смуглая рука налепила «жучок» в контейнер Ахундовых, пока шкребла метлой пол и двигала коробки.

Летальные исходы при разборках гарантированы. Естественно, ряды туркменских джигитов резко поредеют. И по этому возмутительному факту придётся возбуждать уголовное дело в отношении несдержанных на руку представителей солнечного Азербайджана. В результате по одной «наводке» на нары по цепочке пойдёт максимально возможное число лиц с криминальными наклонностями, и на рынке на месяц-другой станет чище.

На роль «клиента», приговорённого к показательному задержанию, лучше всего подходил полный лох. Какой-нибудь шибко умный или безнадёжно тупой идиот, решивший кардинально улучшить свой жизненный уровень за счёт наркоторговли. Средненько и серенько в смысле перспектив смотрелся наркоша, решивший совместить приятное с полезным и перейти в категорию барыг. Наиболее вероятным Володя и Эдик посчитали усреднённый вариант: либо лох, либо наркоша, выведенный на подконтрольную закупку какой-нибудь группировкой.

Сотня грамм героина — это тебе не фунт изюма. Смертельно опасная доза. Или Ахундовых сгубила жадность, или на предварительных переговорах им были даны твёрдые гарантии надежности покупателя. А такие гарантии может дать либо криминальная группировка, либо играющая свою игру государственная «контора».

Как говаривал в таких случаях товарищ Сталин: «Оба хуже». В смысле, что бездействие Громова и Эдика при получении оперативной информации, кто бы за ней не стоял, однозначно толковалось как преступное.

Громов посмотрел на небо, затянутое низкими тучами. Очевидно, у Господа сегодня настроение было под стать погоде — пасмурное, с ознобом, коли он послал в виде «клиента» чеченскую матрону с девчонкой в роли подопытной собачки.

— Слушай, я в самом деле жрать хочу, — сказал Эдик, не отрывая глаз от конусообразного столба сочащегося соком мяса. — Нервы, наверное…

На белом боку киоска, чуть ниже прилавка кто-то скорописью нацарапал: «Купил шаурму — помог Басаеву!» На лозунг никто внимания не обращал.

— Шаурму долго ждать, и один фиг, сожрать не успеешь, возьми какой-нибудь беляш.

— Тебе брать, Гром?

— Не надо.

Громов отвернулся, спасаясь от запаха, уткнул нос в воротник свитера. У самого живот подвело от голода, утром едва успел затолкнуть в себя бутерброд и залить полстакана чая. Планировал плотнее поесть в столовке при ОВД, но не сложилось. А теперь есть ничего нельзя, воевать лучше на пустой желудок.

Силовую часть операции он решил никому не передоверять. Предстояло быстро и качественно подавить любое сопротивление любых лиц, оказавшихся в зоне действия. Повязать и оттащить в машину смогут и другие, а гарантированно вырубить с одного незаметного удара мог только он.

Громов хлопнув Эдика по плечу, бросился к воротам. Они были закрыты на цепь с большим амбарным замком, для прохода оставалась только калитка. В её узкий проем два смуглолицых парня в оранжево-синих спецовках втиснули тележку с горой ящиков. Тележка по габаритам пройти не могла даже теоретически, но парни с тупым упорством ишаков пытались затолкать её на территорию рынка.

— Алё, кишлак! — Громов, играя возмущённого бандита, что есть силы пнул тележку. — Здесь же люди ходят. Кати её нафиг отсюда!

Парни захлопали глазами.

— Шо не ясно? Проход освободи, баран!

Для большей ясности Громов ещё раз пнул по тележке. Коробки угрожающе покачнулись.

Парни дружно вцепились в дужку ручки, пытаясь вытащить тележку из стальных тисков.

— Ты что так командуешь?! Я им денег дал, пусть везут, куда сказал.

Откуда ни возьмись нарисовался хозяин груза.

— А я тебе сейчас по рогам дам, мало не покажется! — на полном серьёзе пообещал Громов.

Мужчина в спортивном костюме и сером пиджаке примерился к фигуре Громова. И сразу сник.

— Почему так кричишь? Спокойно скажи…

Громов с прыжка ударил в стальной поддон, тележка рывком вырвалась из проёма, едва не опрокинув парней. Они испуганно залопотали на непонятном языке.

— Катись к главному входу, мудила, я ясно сказал? — Громов, как пистолет, навёл указательный палец на мужчину. Под курткой имелся и пистолет, служебный «макаров», Громов был готов достать и его, как последний аргумент.

Мужчина хлюпнул крупным носом. В глазах мелькнул злой огонь, но он поспешил отвести взгляд. Он махнул рукой грузчиками, не дожидаясь их, пошёл вдоль забора.

Громов шумно выдохнул. Единственный короткий путь, по которому они планировали увести «клиента» с рынка, был свободен.

Он достал мобильный, набрал номер. В ряду машин, припаркованных на дорожке, кольцом обвивающей рынок, нашёл взглядом ту, где сейчас раздастся звонок.

— Антон, блин, ты куда смотрел?! Мне все одному делать надо?

Из бежевой «шестёрки», ему ответил недовольный голос:

— Гром, не дави! Мы же не въехали, что их там заклинит. Только сообразили, как ты нарисовался.

— Отмазка принята.

В трубке коротко хохотнули.

— Подгони машину прямо к калитке, — продолжил Громов. — Движок не глуши. Ты остаёшься в машине, Боцмана — сюда. Действуем по плану.

— И обед будет по распорядку?

— Если заработаем! — огрызнулся Громов.

Он помог деду ветеранского вида выкатить через калитку сумку-тележку, не дожидаясь «спасибо, сынок», быстрым шагом вернулся к киоску.

— Ровно сто грамм, туркменбаши не обманули, — сообщил Эдик, жуя горячее тесто.

— Хотел бы я знать, откуда у них такие сведения, — пробормотал Громов.

— Промышленная разведка, — хохотнул Эдик. Под давящим взглядом Громов сделал серьёзное лицо. — Товар эта курва проверила, контрольный завес сделала. Братья мусолят доллары. Сейчас закончат подсчёт. Берём?

Громов завёл руки за спину, сцепил в замок, до хруста вытянулся. Помотал головой, растягивая шейные позвонки.

— Уф. — Он расслабленно свесил руки вдоль тела. — Пошли. Сейчас будем из тебя генерала делать.

Эдик криво усмехнулся.

— Гром, ты все взвесил? Лично у меня предчувствие…

— У меня очко не меньше твоего играет. Но сто грамм мимо себя пропустить в город… — Громов покачал головой. — Не дождётесь! Пересчитай на «чеки», и сразу засунешь своё предчувствие куда следует. Сколько этими дозами малолеток ширнётся?

— Много. Но и нам, в случае чего, вдуют — мама-не-горюй. «Земля» же — чужая.

— Так ведь за дело, Эдуард! — улыбнулся Громов. — Ладно, не мандражируй, все беру на себя. Пошли на исходную!

В качестве исходной позиции они наметили контейнер, стоящий наискосок от ахундовского. В витринном стекле отражался сам «объект» и подступы к нему. Боковым зрением можно было легко контролировать проход между контейнерами и поток покупателей. Здесь, в последнем ряду рынка он был не таким плотным.

— Купи что-нибудь для конспирации, — подсказал Громов. — А то мы всем уже глаза намозолили.

— Разве бандосам не в падлу что-то тут покупать? — с сомнением произнёс Эдик.

В контейнере, как и у Ахундовых, торговали бакалеей.

— Тебе — нет. Ты у нас фраер на понтах, обременённый семьёй. А я — конкретный бригадир с понятиями. Мне, как раз, в падлу с пакетиком ходить. Набери всякой лабуды, чтобы не жалко было сбросить.

— Зачем же харч бросать? С мужиками потом сожрём.

Эдик постучал в окошко, чем вывел из летаргического сна румяную хохлушку.

— Слышь, подруга, вон те спагетти, они «левые» или, как написано, итальянские? — с ходу стал импровизировать Эдик.

Хохлушка со сна, не подумав, брякнула:

— Тай у нас усё свежее и усё родное. Берите, хлопчики, не пожалеете!

— То есть отвечаешь?

Хохлушка проморгалась и спросила:

— За що?

— А я знаю?! Короче, мать, давай десять «бич-пакетов» «Ролтон» с куриным запахом… — Эдик осёкся, прижал пальцем наушник. — Гром, он…

— Я вижу, не трепыхайся, — зло прошептал Громов.

Из контейнера, откинув прилавок, вышел один из братьев Ахундовых. Прошёлся взглядом по окрестностям. Если кто и «маяковал» ему из контейнеров или из толпы, то сигнала тревоги не передал. Ахундов, повернул голову, и что-то гыркнул в открытую дверь.

— Берёшь девку, бабу — Боцман, — прошептал Громов, оттолкнув Эдика.

Отступил назад, не разворачиваясь, достал мобильный.

— Але! Ты где? — во весь голос спросил он. — Блин, да не бубни… Так слышно?

Он стал пятиться.

— А так? Да не крути ты трубу, урод! Я сам точку найду.

Он стал вертеться, медленно сдвигаясь к контейнеру Ахундовых.

— Чо? Да не слышу я ни фига! А так?

Под локоть ему попалась бабка в сиреневой вязаной шапочке.

— Куда прёшь, овца старая? — гаркнул на неё Громов. — Да не тебе я! Чо, слышно? А мне тебя — через раз.

Он развернулся и оказался лицом к лицу с вышедшей из контейнера женщиной. Под руку она держала девчонку, смотревшую на мир совершенно стеклянными глазами.

Громов сунул в карман мобильный, из него же выудил удостоверение. Сунул под нос женщине.

— Стоять, милиция!

Он уже слышал за спиной топот ног подбегающего Эдика, а справа пыхтел, выложившийся в рывок Боцман. Ещё секунда, и они дружной атакой смяли бы остолбеневшую бабу и девчонку, пребывающую в счастливом наркотическом сне.

По закону подлости ровно секунды и не хватило. Женщина качнулась в сторону, рванула на девчонке плащ и с диким завыванием что-то прокричала на клокочущем языке.

Взгляд Громова прыгнул вслед за крючковатыми пальцами женщины. Больше всего он боялся, что сейчас произойдёт сброс, после которого все усилия окажутся напрасными. Ну не поднимать же на виду у сотни глаз пакетик с героином с грязного асфальта и в наглую запихивать в карман женщины!

То, что увидел Громов, оказалось в тысячу раз страшнее. И время, показалось, увязло в кисельном воздухе…

Взгляд Громова медленно, противоестественно и страшно медленно, скользил по тугим цилиндрам и цветным витым проводкам, цеплялся за ярко бликующие алюминиевые трубочки и тускло светящиеся плоские пуговки.

Где-то рядом в этом вязком воздухе уже оформилась мысль, что видит он разгрузочный жилет, в кармашках которого лежат толовые шашки, со вставленными детонаторами, а они соединены между собой проводками, и где-то рядом прячутся контакты, возможно, уже замкнувшие цепь. Только мысль эта вяло тюкалась в висок и никак не могла пробиться в мозг, вдруг сделавшимся таким же кисельно вязким, как и воздух вокруг.

Гортанный крик женщины спицей вонзился в уши. Громов рывком вырвал себя из оцепенения.

Нога сама собой выстрелила вверх. Тупой носок ботинка врезался в запястье женщины, сорвав её пальцы с верхнего кармашка жилета. Хрустнула перебитая кость. Тут же кулак правой печатался в лоб женщины. Удар ногой под колено, захват за шею, рывок на себя и вниз. Женщина плашмя рухнула на землю.

Девчонка продолжала сладко улыбаться. Твёрдый, как сталь, палец Громова клюнул ей в грудину, чуть выше горловины «пояса шахида». Бледное лицо девчонки вмиг сделалось багровым, рот распахнулся. От спазма дыхание её глаза залило мутью.

Громов ударом с двух рук вмял ей дельтовидные мышцы. Бил основанием кулака, бил со всей силы, рассчитывая парализовать ей руки. Потому что, если у девчонки, несмотря на болевой шок, и могло сохраниться желание замкнуть контакты «пояса шахида», то никакой возможности для этого у неё быть не должно.

Резкой подсечкой он подбросил девчонку в воздух, выкинул раскрытую ладонь; удар швырнул лёгкое тельце на подбежавшего Боцмана.

Боцман, присев, принял девчонку точно на плечо. Зафиксировал, крепко обхватив за талию и безжизненно болтающиеся ноги.

— В машину! — рявкнул Громов. — Только не тряси.

Боцман шустрой трусцой покосолапил к воротам. Девчонка, переброшенная через его плечо, безжизненно болтала головой и плетями тонких рук.

— Не щёлкай! В кандалы суку!! — скомандовал Громов оторопевшему Эдику.

Эдик сразу же ожил, рухнул на колено у нокаутированной женщины, завёл ей руки за спину и накинул на запястья дужки наручников.

«Пять секунд у меня есть», — решил Громов.

Рванул дверь в контейнер так, что ходуном заходило витринное стекло и с полочек посыпались пакеты. Ногой подбил прилавок и ворвался вовнутрь.

Полумрак в складской части контейнера кисло пах пряностями и мешковиной. Между стеллажами застыл, закрывая проход, один из братьев Ахундовых. Стоял ровно секунду. Получив пушечный удар под ребро, рухнул, устроив жуткий обвал. С полок потоком рухнули коробки, выплёскивая из себя все содержимое.

Громов разглядел фигуру второго брата, прилипшую к задней стене. Ахундов-второй, очевидно, только что успел выбросить в вентиляционное отверстие свёрток с выручкой. Судя по матово-белому лицу и вытаращенным глазам, очень жалел, что никаким чудом не сможет протиснуть следом за пачкой денег своё жабье пузатое тело.

Громов решил, что пробиваться через бакалейный завал к уцелевшему братцу, будет напрасной тратой времени и сил. Нагнулся, подхватил литровую банку растворимого кофе, хэкнув на выдохе, послал в цель.

Кромка толстого стеклянного донышка банки угодила точно между лопаток. Ахундов сипло крякнул, как раздавленная жаба, и гулко ударился головой о стенку. Ноги его сами собой подломились. Он осел на пол, безжизненно завалился на бок, судорожно дёрнулся и затих.

Громову до зуда в пальцах захотелось чиркнуть зажигалкой. Запалить наркотико-бакалейную лавочку вместе с хозяевами, что может быть разумнее?! Но он сдержался.

Шагнул к выходу, держа в поле зрения тела братьев. Оба признаков жизни пока не подавали. Громов быстрым нырком нагнулся, нашарил под тумбочкой у прилавка коробочку, размером не больше шоколадной конфеты. Сорвал вместе с крепившими её полосками скотча. Сунул в карман. «Жучок» лепили без санкции суда, найдут, по головке не погладят. К тому же, «жучок» Громов покупал на Горбушке за свои деньги. Именно для таких случаев, когда разрешения спрашивать бессмысленно и преступно глупо.

Он, пнув дверь, выпрыгнул наружу.

А там обстановка уже кардинально изменилась.

Рынок шумел растревоженным ульем. Гул голосов приливом катился к их ряду. А у контейнера уже стала собираться толпа возмущённых и просто любопытных граждан. Две бабы-дуры уже вопили наперебой: «Милиция, женщину убили!» и «Менты тут женщин бьют!» Пока ни до кого не дошло, что произошло. Но страсти уже накалились, как спираль у утюга, ещё чуть-чуть — и шваркнет короткое замыкание в мозгах.

— Что ты копаешься?! — рявкнул на Эдика Громов.

Эдик вскинул голову, выдавил мученическую улыбку.

— Гром, я тебе не Шварценеггер!

Для полной ясности он попытался оторвать женщину от земли. Не получилось.

— Волоком. Живо!

Громов подхватил женщину под руку, дождался пока Эдик не сделает то же и, кивком дав команду, рванул вверх. Они, сопя от натуги, потащили безжизненно тяжёлое тело к воротам. Ноги женщины скребли по земле.

Толпа человек в двадцать-тридцать потянулась за ними, как жидкость за поршнем. Не прилипая вплотную, но и не отставая ни на шаг.

— Милиция мы, что не ясно?!! — бросил в толпу Эдик.

Не подействовало. Люди пёрли за зрелищем, как за бесплатной жратвой. Словно загипнотизированные.

На пятачке у ворот произошло то, чего больше всего боялся Громов. Сарафанное рыночное радио уже донесло кому надо тревожную весть, и этот кто-то принял решение и отдал команду, как ток пробежавшую по хитросплетению проводков. Цепь замкнулась, и рынок взорвался.

Из контейнерных шпалер, прорываясь сквозь наэлектризованную слухом толпу, выскочили плотные стаи, целеустремлённых и ярящихся крепких молодых людей. Подбадривая друг друга рыком и вскриками, они прямиком бросились к запасным воротам.

Громов и Эдик уже успели дотащить свою ношу до ларька с шаурмой. Оставался последний рывок. Метра три — и спасительная калитка.

— Все, Эдька, дальше сам!

Громов освободился от груза. Шагнул навстречу зевакам, сопровождавших их от самого места захвата.

— Так, граждане, что кому не ясно?! — Он выставил на всеобщее обозрение красную корочку удостоверения. — Уголовный розыск. Задержан опасный преступник.

— А бить зачем?! — выкрикнул истеричный голос из задних рядов.

— Тебя били?! Вот и заткнись, урод!

Громов шагнул на толпу. Толпа отступила, сделалась плотнее и намертво закупорила дорожку, ведущую к калитке. Чего, собственно, и добивался Громов.

Подлетевшая стая «народных дружинников» врезалась в пробку, но глубоко проникнуть не смогла.

Громов через головы успел мельком разглядеть морды тех, кто протискивался сквозь толпу. Драка предстояла зверская.

— Что стоите, гаси его! — уже бросил клич все тот же мерзкий голос.

Толпа заколыхалась, расталкиваемая рвущимися в драку «дружинниками». К удивлению Громова первым толпа выплюнула мента. Без фуражки, зато в полной форме и даже в бронежилете с автоматом. Прапор был мордаст, краснорож и дико зол. Он без предисловий сразу же попытался вцепиться в Громова.

Громов кошачьим прыжком разорвал дистанцию.

— Полегче, прапор! Я из угро.

— А мне …ать, откуда ты! — взревел прапор. — Это моя «земля», ясно?! Я тут хозяин, понял, козёл?!

— Сам ты козёл на подсосе! — процедил Громов.

Прапор, безусловно, давно и сытно кормился с руки негласных хозяев рынка, и сейчас прибежал впереди «дружинников» отрабатывать хозяйский харч. Правда, само собой, встала прапору поперёк горла. Он захрипел, перекошенная рожа налилась дурной кровью, и со всей своей дурной силой он рванулся в атаку.

Громов качнулся назад, перехватил тянущуюся к нему руку, поймал в болевой захват толстый мизинец прапора и до хруста заломил.

Дикая боль на секунду парализовала прапора. Следом резкий удар врезался в голень, лишив равновесия. Громов с шага перенёс вес тела на опорную ногу и плавным движением вскинул руки. Двойной удар кулаками пришёлся в грудь и лицо прапору. Импульса хватило, чтобы сорвать с ног центнерную тушу и плашмя швырнуть в толпу. Прапор, рухнув, утянул за собой человек пять. Остальные в страхе отпрянули.

Горячие горские парни, наконец, протолкались к своей цели, и наскочили на Громова, как свора фоксов на кабана. Бить собирались всерьёз, всем, что заготовили заранее, и тем, что впопыхах подхватили с прилавков.

Громов включил боевые рефлексы на полную мощность. Кто успел отпрянуть, тот уцелел. Кому не повезло, того смяла, перемолола и выплюнула на асфальт адская мясорубка.

Громов замер посреди круга, образованного неподвижными телами, ожидая новой атаки. Ее не последовало. От ненависти, источаемой горскими бойцами, нерешившимися на атаку, можно было задохнуться. Но Громов только растянул в улыбке губы.

— Ну что, шакалы, носы воротите? Подходи, я жду!

Никто не пошевелился.

У ног Громова скрючился некто с разбитым в кровь лицом. Лежал ничком, выставив в сторону правую руку. Пальцы все ещё сжимали нож.

Громов поставил каблук на пальцы. Надавил так, что хрустнули кости.

Все вокруг замерли, как приклеенные.

Громов провёл взглядам по узким, темным от злобы лицам.

— Потом объясните этому козлу, что ношение холодного оружия чревато…

Он не успел договорить. Из распахнутой калитки грохнул бас Боцмана.

— Стоять, бля, и не дышать!! Кто дёрнется, завалю!

Громов оглянулся. Боцман, раскорячившись по-фэбээровски, изготовился к стрельбе. При его комплекции поза смотрелась весьма забавно. Правда, выражение лица Боцмана к веселью не располагало.

— Гром, давай ко мне! — прохрипел он.

Громов в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние. Нырнул за спину Боцмана. Наскоро осмотрел подступы к рынку и стоянку машин. Этот путь отхода почему-то перекрыть не успели. На выезде из тупичка замер силуэт «шестёрки»: Антон с Эдиком увозили кавказских пленниц. Им осталось только вырваться на главную дорогу, проскочить светофор, а там и до родного отделения — рукой подать.

«Рыночные урюки — ерунда. Вот если сейчас за своих «чехи» впишутся, от нас только фарш останется», — мелькнуло в голове Громова.

— Делаем ноги, Гром! — пропыхтел на ходу Боцман.

Бегать Громов умел и любил, но сегодня, видимо, Боцман решил поставить рекорд скорости в беге на короткую дистанцию для лиц с излишним весом. Косолапым паровозиком он первым докатился до неказистого вида «девятки». Успел плюхнуться на водительское сиденье и распахнуть дверцу для Громова.

«Девятка» завелась «с полпинка». Боцман удовлетворённо гугукнул и плавно тронулся с места. Перед лобовым стеклом промелькнул чугунный частокол рыночного забора, запертые ворота и щель калитки, в которую, высунули головы наиболее рисковые и любопытные граждане.

Боцман показал им оттопыренный средний палец.

— Выкуси! Номерок-то у меня — того, грязный аж жуть. Нифига не разглядеть, — пояснил Боцман.

Громов облегчённо откинулся на сиденье и зашёлся в нервном смехе.

— Гром, полундра! — неожиданно вскрикнул Боцман.

Машина выровнялась носом к выезду, в лобовой стекле был виден подпрыгивающий зад темной иномарки. Судя по скорости, неслась она в погоню за «шестёркой» Антона.

На выезде из тупика иномарка свернула влево, вслед за «шестёркой». Сомнений не осталось — погоня.

Громов выхватил из кобуры пистолет. Передёрнул затвор.

Боцман ударом ладони врубил третью скорость и вжал педаль в пол.

— Держись, Гром, сейчас покувыркаемся, — процедил Боцман.

Машина торпедой вырвалась из тупика. Боцман провернул руль, закладывая крутой поворот. Отчаянно взвыли горящие покрышки. Машину швырнуло вбок, повело юзом и едва не впечатало в борт припаркованного у обочины «москвича».

Боцман ударил по газам, бросив машину с места в карьер. На подъезде к рынку машины напарковали, как бог на душу положит, вдоль обочины выстроились самостийные торговцы с рук, а через дорогу сновали самоубийцы с пакетами, коробками, сумками и баулами. Каждый был убеждён, что именно с ним ничего и никогда не случится.

«Девятка», послушная рулю в умелых руках, запетляла, как лыжник на трассе горного слалома. У иномарки водитель был хуже, Боцман выдавил из себя злорадную улыбку.

— Не уйдёт. На повороте достану, — прохрипел он.

— Чёрная «бэха», девяносто восьмого года, две пятёрки в номере, тонированные стекла, дубликатор стоп-сигнала на заднем стекле, — отчётливо произнёс Громов, всматриваясь в иномарку. — В салоне двое.

Боцман кивнул: «Запомнил».

«Шестёрка» свернула направо, срезая короткой дорогой к шоссе.

«Последний шанс, что случайность», — подумал Громов.

«БМВ» нырнул следом за «шестёркой».

Громов покосился на Боцмана.

— Я его слегонца стукну, а ты выскочишь и добьёшь, — безо всяких эмоций произнёс Боцман.

— Как думаешь, они нас давно засекли?

— Уже без разницы, — обронил Боцман.

Они ворвались в короткий переулок и сразу же практически уткнулись в зад «бэхе». Боцман не ожидал, что водитель иномарки так снизит скорость в пусть и горбатом, но практически пустом переулке. Пришлось ударить по тормозам, чтобы увеличить дистанцию.

— Полундра! — рявкнул Боцман.

И сразу же элегантным манёвром, накатом, виртуозно подрезал «бэху», едва не смазав ей задним бампером по фарам.

Водитель иномарки оказался жутким паникёром. Он резко выкрутил руль вправо, стараясь избежать столкновения, забыв про гранитные камни у обочины, в Питере интеллигентно называемые «поребриками». Об них «бэха» и шваркнулась так, что хрустнули шаровые опоры передних колёс. В салоне иномарки гулко хлопнул взрыв, стекла изнутри залепило чем-то непрозрачно серым.

Громов выскочил из машины, кувырком прокатился по капоту, приземлился на обе ноги, присел, изготовившись к стрельбе. Держа лобовое стекло «бэхи» на прицеле, прыжком оказался у дверцы водителя «бэхи». Издал короткий смешок.

Рывком распахнул дверцу. Левой, в правой все ещё держал ствол наизготовку, нанёс короткий удар в голову водителю. Вторым ударом нокаутировал копошащегося пассажира. Ненадолго засунулся по пояс в салон. Отпрянул, пинком захлопнул дверь и рывком оказался у «девятки».

Едва он упал в кресло, Боцман сорвал машину с места на второй скорости. Отчаянно взвыли покрышки. Под капотом на высоких оборотах зарычал движок.

Боцман дёрнул ручку коробки скоростей, ход машины стал ровнее, а скорость стала плавно нарастать.

— Гром, докладываю: я Антону отзвонил. Уже прибыли в отдел. — Боцман кивнул на здание школы, мимо которого неслась машина. — Они здесь «хвост» отрубили. Через школьный двор «сквозняк» ведёт на параллельную улицу. Антон эту тропку знает, а лохи в «бэхе» — нет. Прикинь, въезжаешь следом в переулок, а клиент испарился! Вот и тормознули. А я, если честно, струхнул, подумал, они нас принять решили. Кто такие, кстати? «Чехи» в самом деле или левые лохи под раздачу угодили?

— Как у вас на флоте называется полный звездец? — поинтересовался Громов, пряча ствол в кобуру, а мобильный в карман.

Боцман нахмурил выцветшие брови. Задумался.

Боцманом его прозвали за то, что никак не мог забыть кадетского училища, из которого был изгнан за какой-то особо хулиганский поступок, и двух лет службы в береговой артиллерии на Тихом океане. Напрочь сухопутная биография, не подмоченная кругосветками и боевыми походами, не мешала Васе Буровкину считать себя просоленным мореманом. Он, не краснея, сыпал флотскими байками с обязательными «мурмАнсками», «компАсами», «диксонами» и «банками» с «концами».

— Так и называется — «звездец», — наконец, выдал он. — Кстати, тебя на рынке в тыкву не накернили? А то ты, Гром, как-то странно улыбаться начал. Как я понял, у ребят в «бэхе» подушки безопасности сработали?

Громов, давясь нервным смехом, кивнул.

— Понтярщики… Понакупят машины с немецких помоек, и крутизну свою демонстрируют. А права, как были для вождения ишака, так и остались. Рулить нифига не умеют. — Боцман осторожно вписал машину в поворот. — «Чехи», что ли?

Громов прикрыл веки и, давясь смехом, ответил:

— Хуже, Боцман. Это — ФСБ.

Боцман задумался.

— Ну что, Вольдемар, разминай ягодицы и растягивай анус, — мрачно изрёк он. — Сейчас нам будут закатывать арбуз в солидоле. И будем мы с тобой похожи на самку удава на последнем сроке беременности.

Громов загадочно улыбнулся в ответ.

Глава шестая

Проверка бдительности

«Д» — 1

13:45

Волкодав

В прокуратуру Громов вломился, ещё пропахшим боевым потом, в куртке, не очищенной от следов силового задержания, наэлектризованный и с нерастраченным боевым запалом.

Старший следователь прокуратуры Курицын был одет в отглаженный мамой серый костюм и чёрную водолазку, пах одеколоном и сверкал стёклышками очков.

Громов разворошил листы протоколов, которые Курицын, прочитав, сложил аккуратной стопочкой.

— Саша, что ты тужишься?! Идеальная работа, сам все писал. Даже задержание с понятыми! — Он перевёл дух. — Черт, сдаю коммерческую тайну… Боцман двух верных мужиков подключил. Пришли на рынок загодя, все своими глазами видели. Хочешь, свидетелями в суд пойдут. Наши люди, ветераны органов. Старые уже, но за нас, как на Курской дуге стоять будут. Саша, ну что ты телишься?

С Курицыным он работал бок о бок пятый год. Для кого-то старший следователь прокуратуры Курицын был Александром Леонидовичем, а для Громова — Сашей. Трения были, случалось, что собачились до хрипоты, но подлости друг другу не делали. Курицын по натуре был буквоед и формалист, Громов всегда играл на грани фола; полярности друг друга дополняли и уравновешивали, главное, что каждый по-своему в работе был бескомпромиссен. Слухи ходили всякие, наверняка, имелся и на Курицына кое-какой компромат, но в чем Громов был на все сто уверен — Сашка — честный. Просто натура такая. А что карьерист, так это недостаток, а не порок.

Курицын сделал кислую мину и захлопнул папку.

— Гром, извини… Знаешь, что такое мораторий?

— В универе проходил.

— Не знаю, чему тебя там учили…

— Нас там одному и тому же учили. Или что-то не догоняю?

Курицын поморщился.

— Мораторий, Володя, это когда я забил на ваш ОВД ровно на месяц. Хрен вы от меня хоть одно постановление получите.

— Не понял?

Курицын сделал вид, что не заметил, как подобрался Громов, и тем же нудным тоном продолжил:

— А сегодня выхожу в ночь и устрою проверку на законность задержания. Весь «обезьянник» и КПЗ переворошу. Если хоть один задержанный, хоть вот на столечко… Хоть буковка в протоколе неправильно стоит… — Курицын как-то по-детски всхлипнул. — И дежурного, и наряд, что приволок «клиента», подведу под статью, к чёртовой матери. Потому что уже достали!

Громов уловил в голосе Сашки нотки оскорблённого самолюбия, и решил перевести все в шутку:

— Протоколы… Ты же сам знаешь, как у нас с грамматикой дело обстоит. В слове из трёх букв по восемь ошибок делают.

— А правовую безграмотность ментов будем искоренять топором! — Вдруг пустил петуха Сашка. Он отдышался. — Цитирую речь нашего прокурора, между прочим. Итого, в духе последних веяний в правоприменительной практике и негласных указаний руководства я посылаю тебя нафиг.

Громов покрутил головой, как боксёр после крепкого удара.

— Не понял?!

— Уточняю — ни постановления о возбуждении уголовного дела, ни, соответственно, постановления об аресте. Крутитесь сами, ребята. Трое суток у вас есть.

Курицын отодвинул от себя папку.

— Йопнулся? — взорвался Громов. — На ней же четыре кило тротила! Взрывное устройство в сборе, с детонаторами и пусковым устройством. Даже за ношение разрозненных частей — и то срок полагается. Тебе статью УК назвать, если курс универа забыл?

— Ничего я не забыл. Но постановления не будет. — Курицын с щёлочью в голосе добавил: — Скажи спасибо своим обноновцам. Подставили, суки, хуже не куда!

Громов сделал удивлённое лицо.

— Ну-ка просвети! А то я, пока за бандитами гонялся, от жизни отстал.

Курицын с сомнением посмотрел ему в глаза.

— Точно не в курсе?

— Клянусь!

Сашка откинулся в кресле. По лицу был видно, что весь кипит внутри от едва сдерживаемой ярости.

— Сериал «Менты», сезон пятый, серия сто десятая… — скривив губы, процедил он. — Ваши «наркотэки» пасли мелкого барыгу возле школы. То ли ошиблись, то ли ждать надоело, но приняли совершенно левого пацана. Знаешь, как делается? Сцапали, двое руки крутят, третий в задний карман джинсов герыч сует. Притащили в отдел, прессанули слегка, он через час признательное накатал.

— Бывает, — вставил Громов, решив, пусть Курицын выговорится, а уж потом можно вернуться к своей проблеме.

— Ага! — завёлся Курицын. — А ещё бывает, что, когда мама с папой прибежали, господа опера с них «штукарь» баксов стребовали за закрытие дела! Уже знали, сучары, что мальчик из хорошей семьи и бабки в семье есть. Папахен отмусолил им тысячу «уев», а опера через час заявили, что бабок не брали и брать им совесть не позволяет, потому что пацан сел за дело. И уже обживает камеру в Бутырке, откуда изъять его нет никакой возможности. Короче, сушите сухари, дорогие родители!

— Подло, но умно. Дело о получении взятки не светит. Потому что взятку давали за закрытие дела. А если пацан в камере, то и брать не на чем, так?

Курицын кивнул.

— Так они родителям и растолковали, когда они насчёт баксов голосить начали. Итого, полный облом! — Сашка судорожным движением прикурил сигарету. — Но тут на сцене появляется сам ребе Исаак Альбертович.

Громов хохотнул. Исаак Альбертович Франк был адвокатом по уголовным делам с тридцатилетним стажем, волком седым и матерым. Время от времени в охоте за гонорарами он забегал на их с Сашкой территорию. Каждый его налёт помнился очень долго.

— Черт, я из-за него скоро бытовым антисемитом стану! — Курицын шумно выдохнул дым. — Этот старый… юрист, прости меня господи, столковался с мамой и папой на ту же «штуку» баксов. И, не заходя в ОБНОН, пошёл прямиком к вашему шефу. Полистал материалы дела, сунул нос в вещдоки. И начал охмурёж. То-се, коньячок под кофеёк, надавил на совесть, намекнул, что развалит дело в суде по счету раз… Шеф твой потёк, потому что сам понимал, мальчишка попал под раздачу чисто случайно. Но по делу уже отчитались, обратный ход давать — самому себе вредить. И тут Альбертович внедряет в умную голову твоего шефа гениальную мысль, а не спихнуть ли тухлое дело на прокуратуру?

— Альбертович сам вызвался организовать передачу дела, или я его не знаю, да?

— Само собой. А через полчаса он уже мило улыбался мне со стула, на котором ты сидишь. Знал же, к кому обратиться! Всё рассчитал, прохиндей. Я же, епонамать, за справедливость и законность… Причём так, что об этом каждая собака знает!

Сашка раздавил окурок в пепельнице.

— Итого, этот жук и меня развёл. Столковались на том, что я выпускаю пацана из камеры до суда. Он даёт признательные показания в полный рост и сдаёт всех барыг, кто крутится вокруг школы, и всю их клиентуру.

Громов отлично разбирался в тонкостях оперативных игр и сразу же уточнил:

— Чью информацию через пацана реализовать хотел: свою или наших «наркотэков»?

— Свою, естественно! Нафиг твоим «наркотэкам» такую грядку вытаптывать? Они вокруг школы ещё лет пять отчётность себе добывать будут, если разом этот малинник не вытоптать. А у меня оперативной информации на эту школу — выше крыши. И вся без движения лежала, потому что не было повода.

— То есть ты решил и сесть, и рыбку съесть, и кое-чем не подавиться. Умно.

— А что теряться, когда так фартит? Короче, на основания показаний пацана, я расписываю задачу «наркотэкам», они, скрипя зубами, накрывают всю сеть мелких барыг. Эпизод по мальчишке я вывожу в отдельное производство, на суд он идёт один. Я, как гособвинитель, учитываю отличные характеристики, грамоты с олимпиад и первый случай нарушения закона и прошу наказание, не связанное с лишением свободы. Исаак Альбертович брался согласовать вопрос с судьёй об условном сроке. А через недели две реальной сволоте предъявляю конкретное обвинение и в суде требую по максимуму. Грамотно?

— Главное — по совести и закону, — поддакнул Громов. — С учётом сложившихся обстоятельств, конечно.

— Короче, Гром, я купился. — Курицын поморщился. — Забыл, что за волчара наш Альбертович. Он же, отмывая пацана, потребовал повторных экспертиз. На наличие наркоты в крови. И, обрати внимание, повторную экспертизу содержимого пакетика, включая наличие посторонних примесей в порошке.

— А что было в пакете? — спросил Громов.

— Конечно же, героин из «оперативного резерва». — Курицын громко щёлкнул пальцами. — А я, дурак, это упустил! Итого, заливаюсь я соловьём в суде, мягко и ненавязчиво подвожу дело к условному сроку. А потом встаёт Альбертович и выкладывает веером протоколы экспертизы. Смыв с рук и содержимое мочи непосредственно после задержания — никаких следов героина. Анализ микрочастиц в квартире подозреваемого — ноль. Наличие посторонних примесей и включений в порошок… — Он выдержал паузу. — Только не ржи, умоляю! В виде посторонних включений фигурировали ворсинки из воротника милицейского бушлата. Вот засада, прикинь!

Громов закрыл рот ладонью, чтобы, действительно, не заржать в голос.

«Теперь понятно, почему ОБНОН Эдика отфутболил. После такого-то прокола, разумеется, им надо сидеть тихо и не высовываться».

— По показаниям родителей, милицейского бушлата в их сугубо интеллигентной квартире отродясь не было. Следом лёг протокол задержания, где каракулями обноновца написано, что пакет с герычем изъяли в присутствии понятых из кармана пацана. — Курицын тяжко выдохнул. — Заслушать понятых, присутствовавших при изъятии, которых отыскал и приволок ребе Исаак судья отказался. Валять ваньку с отправкой дела на доследование не захотел. Освободил мальчишку в зале суда, подчистую. А на меня посмотрел, будто я лично тот герыч в карман заталкивал!

Лицо Курицына вдруг налилось краской, в глазах закипели слезы обиды.

— И стоял я перед судьёй, как обосранный! А потом меня прокурор возил мордой по батарее за развал дела в суде! И кресла зама по следствию мне не видать, как своих ушей! Все из-за ваших фокусов, господа опера!! — Сашка с трудом взял себя в руки. — И главное, Гром, потом мне позвонил Исаак Альбертович. Сказал, что это мне урок на всю жизнь. Сказал, что думал, у меня хватит ума и совести не мараться в это ментовское дерьмо! Что надо было в порядке прокурорского надзора просто закрыть дело, как только он мне начистоту выложил все обстоятельства. И дать звездюлей операм, вплоть до возбуждения уголовного дела. А я, идиот с дипломом, решил, что у всех своя правда, и что это надо учитывать!

Громов помолчал, слушая, как тяжко дышит Сашка. Неожиданно в голове щёлкнуло, словно чеку с гранаты сорвал.

— Знаешь, в чем дикость? — спросил он, впившись взглядом в лицо Курицына. — Не в том, что я чуть не подорвался, хрен с ним, мне после Чечни себя не жалко. Не в том, что на рынке могли погибнуть сотни, хрен с ним, и к такому привыкли. И не в том, что сейчас бабу катают пинками по полу, выбивая признательные показания. Это у нас норма. Да я сам бы её лично мудохал дубинкой, если бы тут не сидел! Да я из неё адреса-явки-пароли вместе с печенью выну… — Громов на секунду зажмурился. — Дикость в том, Сашка, что эта сука сдаст всех. И их нужно будет задерживать, быстро и жёстко, как на войне. А ты тут мне в жилетку плачешься, как щенок обоссаный.

Громов вскочил, с грохотом упёр кулаки в стол, наклонился, выдохнул в лицо Курицыну:

— Сопли подбери! И жопу из кресла вытащи!!

— Не ори! — Курицын попробовал отстраниться.

Громов сгрёб его за лацкан пиджака.

— Ну не ношение наркоты мне на неё вешать, чтобы в камеру закинуть!! А на каком я основании остальных возьму?!

Он оттолкнул от себя Курицына. Ткнул твёрдым пальцем в папку.

— Взрывное устройство на четыре кило тротила. И попытка самоподрыва в месте массового скопления людей, — почти по слогам произнёс он. — Что тебе ещё не ясно? Ставь закорючку, чмо, пока её подельники в бега не сорвались!

Курицын старательно поправил пиджак. Вернул на место съехавшие очки.

— Сядь, Гром, — ровным голосом произнёс он.

Стул, приняв на себя тяжесть тела Громова, жалобно скрипнул.

— Начальство всех рангов уже налетело, как мухи на кучу? — спросил Курицын.

— При мне ещё нет.

— Странно… Борьбу с терроризмом ещё не отменили. А тут ордена всем светят и риска никакого. Странно…

Курицын развернулся к компьютеру. Шлёпнул по клавиатуре, оживив экран. Помедлил, собираясь с мыслями. И на чистом вордовском листе стал печатать:

«Я, Курицын Александр Леонидович, старший следователь прокуратуры СВАО г. Москвы, ознакомившись с материалами доследственной проверки, проведённой старшим оперуполномоченным ОВД «Останкино» г. Москвы, капитаном милиции Громовым…».

Он оглянулся.

— Володь, все забываю твоё отчество.

— Григорьевич, — отозвался Громов, оторвавшись от созерцания ссадины на костяшке правого кулака.

Телефон на столе зашёлся пиликающей трелью.

Курицын правой рукой продолжил печатать постановление о возбуждении уголовного дела, а левой схватил трубку.

— Курицын. Слушаю! — Он бросил взгляд на Громова. — Допустим, у меня. А по какому вопросу? Эдик, не темни! Если по делу, так я уже постановление… Ага! Понял, передам.

Он бросил трубку. Выделил черным прямоугольником только что напечатанный текст. И одним нажатием клавиши стёр его.

— Не понял? — удивлённо протянул Громов.

Курицын развернул кресло.

— Гром, только не хватай меня за грудки, ладно? — предупредил он. — Дело, как и следовало ожидать, из-под вас забрали. Вернее, нет никакого дела. Были учения ФСБ по проверке бдительности. Задержанных уже увезли «конторские». Велено собрать все бумажки и передать для анализа на Лубянку. Мораль: не спеши исполнять, дождись команды «отставить».

Он придвинул к Громову папку.

— Забирай свой манускрипт. И включи мобилу, тебе Эдик обзвонился. Все подробности у него.

* * *

«Д» — 1

14:20 (в.м.)

Громов чувствовал, что губы тянет идиотская улыбочка, но ничего не мог с собой поделать. И глаз открыть не мог. Так отчаянно хотелось драки, ещё круче, чем та, что самоорганизовалась на рынке. И не просто мордобоя, а чтобы на волосок от смерти. Боялся, что откроет глаза и посчитает врагом первого, кого увидит.

— Эй, Гром, ты не спишь? — окликнул его Эдик.

— Лучше бы я спал, — через силу отозвался Громов.

Он открыл глаза и тихо выматерился.

Куртуазное слово «интерьер», разумеется, к кабинетам оперсостава не применимо. На пошарпанность, казённую убогость и пыльную серость привычно не обращали внимание. Впервые Громов, проведя мутным взором по своему кабинету, почувствовал приступ брезгливой тошноты.

— Я тебя слушаю, Эдик.

— А я уже почти все сказал. — Эдик сидел на углу своего стола и нервно долдонил ногой по боковине. — Влетели, значит, чекисты с нашим Полканом на прицепе. Бабу — под руки. Типа, как мы с тобой на рынке. И волоком в машину. Старший их остался, торжественно пожал Полкану руку. Нас с чем-то поздравил. Орденов, правда, не раздал. И свалил.

Эдик изобразил на лице полное отупение.

— Минут десять до меня доходило, что же произошло. Полкан еле втолковал, что мы все отличники службы, что ждёт нас награда, га-га! в виде прощения прошлых грехов, потому что не лопухнулись и взяли учебного террориста, запущенного ФСБ.

— Он сам в это верит?

Эдик пожал плечами.

— Не знаю. Он начальник, у него мозги иначе устроены.

— А ты веришь?

Эдик хмыкнул.

— Верил. Когда я в машине с ней ехал, верил так, аж был мокрый от страха. Шутка ли, рядом с живым фугасом сидеть! Прикинь, девка в ногах валяется, баба в ауте, болтается на каждой колдобине, как колода. Я её нежно так держу в охапке и ору Антону, чтобы ехал аккуратнее. Цирк, блин! В общем, страшно было по-настоящему. А сейчас — смешно. Нервы…

— Между прочим, я ей руку тоже от страха перебил.

— О! Можешь забыть, — отмахнулся Эдик. — Ей, пока прессовали, что только чего не переломали и не отбили. Партизанка, едрёна мать…

— Было все по-взрослому, а получилось — игра. Не нравится мне это.

— Гром, мне не нравится, что мы вообще ни с чем остались. Бабу увезли, девку увезли, наркоту забрали. Сказали, что она тоже типа «учебной», как тротиловые шашки в жилете.

— А что братья Ахундовы в ЦРУ служат, не сказали? — мрачно усмехнулся Громов.

Эдик хихикнул.

— Чего не было, того не было. Врать не буду. Сам я, как понимаешь, с глупыми вопросами лезть не стал.

Громов посмотрел в зарешеченное окно. Серо и тускло. Хоть вой.

Встал из-за стола. Вытянулся до хруста. Покачал головой, разминая шею.

— Пойдём, Эдька, отольём.

— Чего?

— В сортир, говорю, надо!

Чтобы выйти из узкого кабинета без проблем пришлось бы сгонять Эдика со стола. Тот спрыгнул сам. Громову осталось только подтолкнуть несообразительного соседа к дверям.

— Не тупи! — шепнул Громов.

Эдик быстро сориентировался, заговорщицки подмигнул, и первым шагнул через порог.

В коридоре подслушивающей аппаратуры, скорее всего, не было. А в кабинете, скорее всего, да. Если не сунули «жучков», то снять звуковые колебания с оконного стекла — дело техники.

Пропустив мимо сержанта, ведущего под руки двух вьетнамцев, Громов и Эдик пристроились следом.

— Бабу «расколоть» успели? — уголком рта прошептал Громов.

— Ещё как! Но протокол…

— Догадываюсь. — Громов сам уже сдал под роспись свою папку серой личности в штатском, поджидавшей его в дежурной части. — Ты мой диктофон куда дел?

Эдик сбился с шага. Громов подхватил его под локоть, крепко сжал пальцы.

— Эд, у тебя хватило ума, не ляпнуть, что мы вели запись на рынке?

— Что я, идиот?

Громов остановился. Наклонился и прошептал в ухо Эдику.

— А ума хватило нажать на кнопочку, когда баба «раскололась»?

По глазам понял, запись допроса у Эдика есть.

Он протянул широкую, как лопата, ладонь.

— Я диктофон в сейфе оставил, — заторможено произнёс Эдик.

Громов уронил руку.

— Твою бабушку… Ты бы его лучше прямиком в спецуру сдал, идиот!

При упоминании службы внутренней безопасности, под которой, как ацтеки под своим кровожадным богом, ходили все, Эдик слегка побледнел.

Громов развернулся и зашагал назад к кабинету. Не оглядывался, знал, что Эдик семенит следом.

* * *

Оперативная обстановка

Стенограмма допроса задержанного

(фрагмент)

Вопрос: Для кого покупала наркотики?

Ответ: Рустам приказал. Сказал, должно хватить на пять дней. В группе десять человек «сидят на игле». И девкам тоже надо колоть по два «чека» в сутки.

Вопрос: Каким девкам?

Ответ: Они себя взорвут.

Вопрос: Сколько их?

Ответ: Я знаю четырёх. Лиля у вас. Остальных не найдёте.

Вопрос: Где их искать?

Ответ: Скоро увидите. «Норд — Ост» вам сказкой покажется!

Вопрос: Рустам готовит захват здания? Где, какого, когда?

Ответ: Только он это знает.

* * *

«Д» — 1

14:42 (в.м.)

Волкодав

Бронзовый Путин стоически переносил газовую атаку с иронической полуулыбкой на тонких губах. Сизый дым стекал по острому лицу, клубился вокруг покатых плеч. В глубоких выемках глаз не было ни проблеска эмоций. Так полководцы смотрят на последние судороги агонии разбитой в пух и прах армии. Или маленькие божки диких племён вкушают дым жертвоприношений.

Окуривать сигаретным дымом бюстик непьющего и некурящего президента было для Громова тайным извращением. Пагубной страсти он предавался публично, потому что никому в голову не могло прийти, куда именно метит задумчиво дымящий опер. Бюстик не бросался в глаза среди бумажного бардака, царящего на столе. Торчал из-за потрёпанного томика уголовного кодекса, как солдат, неосторожно поднявший голову над бруствером.

Бюстик, продукт державного кича, презентанул Боцман. Ни юмора, ни намёка, ни смысла подарка Громов не уловил. Верноподданнической любовной горячкой, поразившей чиновный люд, и дошедшей до клинической формы у силовиков, Громов абсолютно не страдал. Но и спрятать с глаз долой истуканчика как-то не поднялась рука. Со временем привык к следящему взгляду глаз-дырочек. И даже обнаружил, что именно этот не отпускающий взгляд не даёт расслабиться, а бронзово спокойный лик нейтрализует стресс от постоянного лицезрения Эдика, занимающего противоположный стол.

Громов включил перемотку записи и вытащил из уха бубочку наушника.

Большую часть звуков на плёнке составляло то, что именуется «недозволенными методами ведения следствия». Сам Громов задержанных никогда не бил. Брезговал, считал ниже своего достоинства, и главное — просто боялся сгоряча убить. Но на «прессовках» присутствовать приходилось. Куда от этого денешься. Всё равно, что пройти по грязи, не замарав ног.

Если судить по интенсивности ударов, сопению оперов и надсадным всхлипам, метелили они бабу так, что живого места не осталось. Показания задержанная давала мёртвым от боли голосом, шамкая разбитыми губами, то и дело срываясь на крик. В стенограмме этого не передать, но слышать без омерзения было трудно.

— Ты в это веришь? — обратился Владимир к своему бронзовому тёзке.

Клон президента сохранил на бесстрастном лице ироническую улыбочку. За что получил ещё одну порцию дыма.

Громов просмотрел на свои пометки, которые он назвал «стенограммой». Скорописные каракули были понятны только ему, для чужих глаз не предназначались. Он вывел ручкой четыре знака вопроса.

Мысленно задал их бронзовому собеседнику.

«Веришь, что «учебный террорист», покупая наркотики, станет проверять качество на девчонке? Веришь, что «учебный террорист», нарвавшись на случайный арест, станет угрожать взорвать «пояс шахида»? А если не в лоб кулаком, а сразу — пулей в лоб, кто за это ответит своими погонами? И главный вопрос, если ФСБ «вело» нас от самого рынка, то зачем тянули целых полтора часа? Ждали, пока мы все кости их агенту переломаем? Несерьёзно. И последний вопрос: кто из нас дурак?»

Дураком Громов себя не считал. Он помнил то, что многие успели забыть. После взрывов на Каширке «стрелочником» сделали участкового. На полном серьёзе пытались убедить себя и всех, что если бы участковый удосужился проверить подвал, арендованный под склад какой-то подозрительной фирмочкой, то и ничего бы не произошло. Ну материализовались сами собой полторы тонны гексогена в столице, прямо под носом у штаб-квартир всех силовых ведомств страны, что тут страшного, если участковые бдят, как полагается?

Помнил он, что не было массового отсечения голов и звездопада с погон за «Норд — Ост», когда возникли, словно их джинн принёс, пятьдесят «чехов» в полном снаряжении в центре столицы. Чудо? Нет. Чудо в том, что не сделали «стрелочником» какого-нибудь опера райотдела, типа Громова.

Громов присоединил шлейф диктофона к USB-порту компьютера. Скачал звуковой файл на диск. Потом скопировал на диск три фото с мобильного: нокаутированный человек, щекой проминающий подушку безопасности, его же лицо на служебном удостоверении сотрудника Центра антитеррора ФСБ и общий вид «БМВ», уткнувшейся подломленным колесом в бордюр, номер машины прочитывался легко.

Громов увеличил фото удостоверения до максимума. Экран залепило мелким «зерном», но данные владельца удостоверения читались легко.

«Трофимов Василий Петрович, будем знакомы!» — Громов закрыл файл и вынул дискету из щели дисковода.

Потянулся и щёлкнул дискетой по голове своего тёзку.

— Ученье — свет, а неученье — тьма. Понял, да?

Глава седьмая

Дополнительный источник доходов

«Д» — 1

15:20 (в.м.)

Волкодав

В столовой были заняты всего два столика. За одним сосредоточенно набивал утробу старшина из патрульно-постовой службы, за другим болтали две девчонки. Худенькая маломерка Аня по прозвищу Скрепка и пухленькая Леночка по прозвищу Сдоба. Обе дознавательницы, сразу после института.

Сдоба сразу же закрутила роман со своим начальником, чем обеспечила себе прочное служебное положение. Скрепку за трогательную худобу и совершенно девчоночьи ужимки опекали всем отделением. Наиболее умные подследственные сразу же соображали, что за хамство и понты перед желторотой цыпочкой придётся отвечать перед суровыми мужиками с пудовыми кулаками. Поэтому вели себя соответственно и сроки следствия молчанкой не портили.

Громов раскромсал антрекот, сунул первый кусок мяса в рот. На удивление, оказался нежным и вкусным.

«Наверно, нашему завхозу прямо с рынка подгоняют по смешным ценам», — решил он.

Вспомнив о рынке, покачал головой, растягивая шейные мышцы. Нерастраченная энергия тугими комками боли каталась по всему телу.

«В спортзал надо сегодня забежать. Совсем разваливаюсь», — решил Громов.

Рукопашкой Громов занимался в элитном фитнесс-центре, где месячный взнос стоил, как полугодовой каторжный труд опера. Узнай начальство, где накачивает мышцы старший опер районного угро, вмиг записало бы в «оборотни в погонах». И не отмажешься же, доказав, что он посещает клуб ровно в полночь, когда от элитных шлюх и их мясистых спонсоров остаётся только запах дорогого парфюма.

В охране клуба служил бывший вечный соперник Громова на чемпионатах «органов». Познакомились и задружились на почве любви к бескомпромиссному мордобою. Парень из «органов» ушёл в частную охрану, иногда подрабатывал спарринг-партнёром для клубных Ван Даммов. Но дневная игра в поддавки могла пагубно сказаться на боевых рефлексах. Он инициативно вышел на Громова и предложил по ночам спарринговаться «по-взрослому». В качестве оплаты он с вальяжностью дворецкого, когда хозяин в отъезде, охранник разрешал пользоваться всеми благами клуба.

После часа попыток покалечить друг друга они дружно плескались в бассейне и парились в сауне. Зачастую к ним присоединялись ночные уборщицы, спортивного вида девчонки без особых комплексов.

Выходил Громов из клуба в шесть утра, полностью удовлетворённым и заново родившимся.

Он потянулся за мобильным, чтобы предупредить о ночной тренировке.

Но тут в столовую вошёл высокий молодой человек, одетый подчёркнуто представительно. В меру дорого, в меру элегантно. Кожаный кейс у него был тоже неброско дорог и элегантен, как у шикарных бизнес-мальчиков из журнала мод.

Девочки навели глазки на объект. Но молодой человек, одарив их лучистой улыбкой, прошёл прямо к столику Громова.

— Привет, Володя. Не помешаю?

Громов, не переставая жевать, указал глазами на стул напротив.

— Какими судьбами, Костя?

Костя поставил под ноги дипломат, уселся, аккуратно распахнул полупальто, представив взору темно-синий двубортный костюм, сорочку в мелкую голубую строчку и золотых тонов галстук.

— Проблемку разруливаю, — со всей степенностью удачливого адвоката ответил он. — Ты же знаешь, работа у меня теперь такая — чужие проблемы разруливать.

— За хорошие деньги, как я погляжу. В таком прикиде только в американском суде выступать, а не по нашему гадюшнику ошиваться.

Костя скромно улыбнулся.

— Это же адвокатская спецодежда, типа ментовского кителя. Чтобы уважали и боялись. — Он осторожно положил локти на стол. — А к вам я заглянул по мелкой и, подчеркну, абсолютно безгонорарной проблемке. Бомжа прописываю по суду. Без решения суда ваш Полкан отказывается его регистрировать. А мужик недавно откинулся, ему с мамой в прежнем адресе жить хочется. Законное право, между прочим.

— Полкан прав. Пусть докажет, что ему по-людски жить хочется. Пропишется со скандалом, лишний раз подумает, прежде чем опять на нары отправляться.

— Я полностью с Полканом солидарен, — легко согласился Костя. — А бомжа мне сосватал Исаак Альбертович в качестве акта благотворительности. Два дела бесплатно в месяц, как налоги заплатить.

— Ты на Альбертовича работаешь? — с подозрением спросил Громов.

— Я, Вовка, работаю на себя. При фирме Исаака Альбертовича. И учусь у него, считай, бесплатно. Он же опером был при Брежневе, прокурором при Андропове и адвокатом при Горбатом. Такой опыт нам с тобой даже не снился!

— Опыт… Слышал, как Арнольдыч Курицына в суде опустил? Бедный Курицын чуть яйцо сам себе не снёс!

— Ха! Спешу заметить, Вовка, я тоже по этому делу потерпевший. Я этому старому лису бутылку шотландского вискаря проспорил. Никто не верил, что он оправдательного решения для пацана добьётся. Пришлось нам в складчину ребе Исааку «поляну накрывать».

— Мне бы ваши забавы! — проворчал Громов. — К Курицыну теперь на сивой кобыле не подъедешь. Так распереживался, что грозил устроить проверку на законность задержания. Оно нам надо, особенно сейчас?

Костя оглянулся через плечо. Девушки уже ушли, старшина впал в послеобеденную медитацию.

— Слушай, а что у вас тут за аврал? Не предбанник, а филиал Тбилиси.

Громов скривился.

— А, дурдом… Главк с перепугу дал команду облаву на рынке устроить. ОМОН нахватал столько, что пришлось по трём отделениям развозить. Нам аж два автобуса «черноты» сгрузили. Фильтровать и паковать этот табор до утра, минимум. Половина с «липовой пропиской», сам понимаешь. Половину на причастность к криминалу можно не проверять, по роже все видно.

— И с какого дуба такая радость упала?

— Говорю же, дурдом.

Громов не стал пояснять, что начальство в полном составе экстренно вызвали в Главк, «делиться передовым опытом в борьбе с терроризмом», как глумливо пошутил Боцман, и спустя час «сверху» пришла команда зачистить рынок. Громов так и не решил для себя, то ли облава стала логическим продолжением «учений», то ли истерической реакцией в условиях полной неопределённости. Радовало только одно, всем, кто считал рынок своей независимой территорией, сейчас было не до смеха. А кое-кому по итогам фильтрации небо станет в клеточку.

— А ты в этом празднике законности и правопорядка не участвуешь? — как-то вскользь поинтересовался Костя.

Громов пристально посмотрел ему в глаза.

— Я сегодня по личному плану работаю, — ответил он.

Костя пробарабанил ухоженными пальцами по столешнице.

— А не купить ли мне компотику? — неожиданно оживился Костя — Компот у вас тут вкусный, а?

Он пошёл к кассе, оставив после себя аромат дорого парфюма.

Громов нахмурился и отодвинул от себя тарелку.

С Костей он прослужил в розыске три года. Громов был на курс старше, к приходу Кости в отдел успел пообтереться и пройти первые жестокие уроки службы. Костя не без труда вписался в коллектив оперов, сказывалась врождённая интеллигентность, потом, не без поддержки Громова, все пришло в норму. А на третий год Костя сломался.

Пьют в милиции не больше, чем в других местах. Только, в отличие от пьянства простых смертных, пьют из психотерапевтических соображений, как втихую хлещут горькую в больницах, в моргах, в похоронных бюро и в окопах. Пьют, потому что ежедневно находятся в опасной близости со смертью, потому что дышат мутным смогом страдания, страха и предсмертного ужаса, потому что насилием тщатся победить насилие. И когда сквозняк будней развеет флёр романтики, когда боевое братство оборачивается склоками пауков в банке, а все силы и соки в тебе высосет рутина, тогда лекарство оборачивается ядом.

Никто не знает, когда дежурно выпитые сто грамм превысят токсодозу, и человек превратиться в плохо выдрессированное животное. Но это неминуемо происходит с каждым. Рано или поздно. И не понять, что лучше: сломаться в самом начале или спустя годы безупречной службы вдруг осознать, что ты уже — ничтожество в кителе.

Костя Зенькович сломался разом, страшно. Все уже стали привыкать, что Костя приобрёл дурацкую манеру вдруг замолкать посреди пьянки, откидываться на стуле, блукать разъезжающимися глазами по сторонам, с идиотской улыбочкой на дряблых губах, а потом без слов окунуться лицом в стол. Засыпал мгновенно и мертво. Выносить приходилось под ручки. Костя болтал головой и плевался неразборчивыми словами. Утром, смущаясь, терпел подколки товарищей, укорявших, что вчера он опять «ушёл по-английски», не прощаясь и не выпив «на посошок».

Тем памятным вечером Костя «ушёл в астрал» раньше обычного. Ломать застолье из-за павшего товарища никто не захотел, а вид уткнувшегося лицом в скатерть посетителя стол не украшал и вызывал недовольство халдеев и посетителей. Громов, уже известный всему «дну» правоохранительного сообщества Москвы своей принципиальной трезвостью, на пьянке присутствовал чисто за компанию — обмывали первенца Боцмана, не пойти просто не мог. Без голосования решили, что тащить на воздух Костю сподручнее самому здоровому и непьющему.

Холодный ночной ветер окончательно снёс Косте голову. Что за химическая реакция прошла в его организме от избытка кислорода, пусть гадают врачи, но внешне все выглядели жутко отвратительно. Классическая «белая горячка».

Костя неожиданно вырвался, с диким ором припустил по улочке, сиганул во дворы. Громов обнаружил его через десять минут. Костя сосредоточенно избивал полудохлый «запорожец». Пинал и молотил кулаками в полную силу и при этом орал на весь двор:

— Что буркалы выпучил, а? Ещё в молчанку играть будешь?! Колись, сука, пока печень не отбил!

Громов развернул Костю к себе лицом. Заглянул в белые безумные глаза. И молча вырубил коротким хуком в живот. Отшвырнул на капот. Успел выкурить полсигареты, пока Костя, захлёбываясь, исторгал из себя на невинный «запорожец» все, что успел съесть и выпить за день.

Утром Костя очнулся в квартире Громова. Жалким, помятым и напрочь ничего не помнящим.

Громов сунул ему под нос кружку с горячим кофе. Дождался, пока Костя не сделает первый жадный глоток, и произнёс, словно бросая тяжёлые булыжники в воду:

— Я дерусь с детского сада. Потому что люблю это дело. Ты дрался, чтобы не прослыть маменькиным сынком. Я могу выпить ведро, но мне страшно стать слабым. Поэтому я не пью. Ты считаешь себя героем, потому что бухаешь наравне с матерыми операми. И тебе нифига за себя не страшно. Но отними стакан и ксиву — ты так и останешься маменькиным сынком. Умным, чистым и честным. Таким тебя родили, но у тебя не хватает ни ума, ни смелости быть сами собой.

— Ты к чему это, Гром? — пролепетал Костя.

— К тому, что ты больше в ментуре не работаешь. Посмотрел, как крутые мужики в дерьме по уши бултыхаются, и хватит. Не для тебя это. Грех такую голову под пули подставлять и водку в неё заливать. Все, Костя, абзац — и с новой строки.

Через неделю Костя устроил отвальную всему отделу. Проставился по традиции семью бутылками водки (номер его служебного удостоверения оканчивался на цифру «семь», отсюда и выводилось число бутылок), сам не пил, объявив, что закодировался. Адвокату, как пояснил, по статусу положено не глушить водяру, а смаковать элитные коньяки. А так как он в операх испортил манеры и вкус, то временно решил завязать.

* * *

Костя сел напротив. Громов опытным взглядом скользнул по его гладкому, свежему лицу. Судя по всему, с тех пор Костя так и не раскодировался. Или научился смаковать адвокатские коньяки.

— А на вид ничего. — Костя покрутил в пальцах стакан. В желтоватой воде плавали ошметки мандаринов и красные шарики брусники.

— На вкус — тоже. Свежевыжатого сока манго, извиняй, к твоему приходу не напутанили.

— Ты что не ешь? — Костя указал взглядом на растерзанный антрекот на тарелке Громова.

— Жду, что ты скажешь. Тогда и решу, набивать живот или нет.

Костя придвинулся ближе. С лица сошло иронично-вежливое выражение благополучного адвокатика.

— У меня ещё одна проблемка, Гром. Есть клиент, которому до зарезу нужна помощь милиции.

Громов коротко хохотнул.

— А подробнее?

Костя до предела понизил громкость:

— Захват заложника с требованием выкупа. В залоге мальчик десяти лет.

— Пусть идёт на Петровку, там такие дела умеют решать.

— В этом и проблема, клиент никуда идти не может. Тебе нужны подробности?

Громов помедлил и ответил:

— В разумных пределах.

Костик отхлебнул компот, отставил стакан.

— Папа — «лицо кавказской национальности». Говорю, чтобы ты это учёл. Имеет серьёзный бизнес. Личных возможностей достаточно, чтобы разрулить все самому. Но в данный момент связан по рукам и ногам и посажен под «колпак». Какие-то тёрки внутри общины, как он дал понять. Восток, сам понимаешь, дело — тонкое. Кто кого сдаёт, кто против кого дружит — без пол-литра не разберёшь. Вот этот некто, кому папа поперёк горла встал, и организовал похищение. А теперь ждёт, когда папа сделает неверный шаг. Я достаточно сказал?

Громов, подумав, кивнул.

— Теперь спускаемся с небес на землю. — Костя покрутил стакан. — Исполнителей я вычислил и обложил. Трое. Живут в гостинице «Восток». Вооружены, особо опасны.

— Кто такие?

— Воевали в Чечне. Не из «моджахедов», просто отморозки. В горах тускло стало, решили «гастролировать» по России.

Костя достал из нагрудного кармана сложенный пополам листок. Быстро сунул в ладонь Громову.

Громов прочитал установочные данные и крякнул.

— Да, один — в федеральном розыске четвёртый год. У двоих — не отсиженный срок за разбой, — подтвердил Костя. — Тебя это удивляет?

— Нет. — Громов опустил веки. — Нет, Костя, меня уже трудно удивить.

— Есть веские основания предполагать, что они насилуют мальчика. Это ещё один аргумент, почему отец не хочет огласки.

Громов распахнул глаза. Костя кивнул.

— Да, Гром.

— Мальчишку они замочат по-любому. Зачем с выкупом мутят, не понятно?

Костя, морщась, допил компот.

— Конечно, не логично. Но дело не в выкупе. Это стопудово — провокация. Если папа дёрнется, то моментально подставится. Ему устроят вилы и отнимут все, что нажил. Такой расклад.

— Он, что, «на войну» башлять отказался?

— Типа того.

— Поэтому и наняли безбашенных отморозков?

— Да.

— Кто конкретно?

— Этим займутся позже. И совершенно другие люди.

Костя откинулся на спинку стула. Поправил аккуратный узел галстука. Скрестил руки на груди.

— Пять тысяч баксов, — одними губами прошептал он.

Громов медлил с ответом.

Он доверял Косте. Насколько можно доверять человеку, ушедшему в другую жизнь, но не разорвавшему с тобой связь. Костя, уйдя в адвокаты, автоматически лишился права на личный сыск и, главное, права применять насилие. Иногда у его клиентуры складывались ситуации, когда для защиты законных прав было достаточно дать в рожу и сунуть под разбитый нос краснокожее удостоверение. Чаще требовалось «пробить» информацию, проверить её личным сыском и сбросить Косте для дальнейшего использования.

Согласившись на подработку, Громов сразу же чётко провёл грань, через которую не переступит: заказное возбуждение уголовного дела и убийство. Телесные повреждения различной степени тяжести, которые иногда наносились при выполнении поручений Кости, они по обоюдному согласию решили считать «последний китайским предупреждением» тем, кто уже давно сам искал дорогу на тот свет или упорно напрашивался на этап.

Платил Костя исправно, наличными и из рук в руки. Сколько перепадало самому Косте, Громова никогда не интересовало. Каждый барашек топчет свой лужок и жуёт свою травку.

Костя оказался настолько порядочным, что настоял, чтобы Громов оформил на его имя нотариальную доверенность на представление интересов в органах суда, дознания и следствия. Так у Громова появился личный адвокат. Бог миловал, услуги Костика пока ни разу не потребовались.

— Как ты отрекомендовал меня? — спросил Громов.

— Как всегда, никак. Все взял на себя. Сказал, я изучу возможность разрулить проблему. — Костя бросил взгляд на часы. — На ответ у меня осталось около часа.

— Назад сдать можешь, или за базар придётся отвечать?

— Если ты скажешь — «нет», я дам отбой. Нет проблем.

— И потеряешь клиента, — вставил Громов.

— Зато не сделаю его проблемы своими, — парировал Костя. — Как у нас, адвокатов, шутят: «Свалил клиент, и слава богу!» Что скажешь, Гром?

Громов посмотрел на свои кулаки. Потом на тонкие запястья Кости.

— Согласен, но есть условие.

— Какое, Гром?

— На этот раз ты пойдёшь со мной. Одна стопудовая наводка мне сегодня уже чуть боком не вышла.

Костя не стал задавать лишних вопросов.

Встал, тщательно оправил костюм, запахнул пальто.

— Моя машина на старом месте. Не задерживайся, Гром.

* * *

«Д» — 1

16:08 (в.м.)

С неба посыпала мелкая морось. Дворники размазывали по стеклу прозрачную водяную плёнку. Над разогретым капотом клубился едва заметный мутно-белый дымок.

Громов разглядывал неровный край низкой облачности, срезавший наполовину Останкинскую башню. Похрустывал суставами, разминая пальцы до ивовой упругости.

— Как называется памятник? — спросил Костик, указав на титановый клин с ракетой, упирающийся в тучи.

— «Мечта импотента», — глухо отозвался Громов. — Шутка старая. Надо в памятник «Виагре» переименовать. Тогда будет актуально.

— Ну как, собрался?

Громов растёр уши, помял упругие мышцы на затылке.

— Готов. Пройдусь пешочком до гостиницы, разомнусь окончательно.

Костя приспустил окно, выбросил наружу окурок.

— Повторяю для бестолковых, — с напряжённой улыбкой произнёс он. — Я иду в офис турагентства. В конец коридора на том же этаже. Там меня ждёт девочка Настя, о встрече предварительно договорился по телефону.

— А я пилил на встречу с агентом, имени которого называть не обязан. В холле случайно встретил человека, жутко похожего на гражданина Барабакина Николая Ивановича, находящегося в федеральном розыске. Пошёл следом. Довёл до дверей номера. Вошёл с целью установить личность. В номере оказались неизвестные лица кавказской национальности. Повели себя недостойно, пришлось уложить на пол. По мобиле вызвал поддержку. Сдал с рук на руки. Мальчика в номере не видел. Все.

— Отлично. Не дай бог, в натуре лепить эту ересь придётся. — Костя поплевал через плечо. — Открой бардачок. Там в тряпочке кое-что для тебя.

Громов достал и развернул свёрток. На колени легли два ножа «Оборотень».

— Сможешь снять их без пальбы, Гром?

Громов провернул ножи в пальцах, цепко сжал рукояти.

— Если Бог сегодня на стороне ментов…

— Это очень важно, Гром. Ни трупов, ни пальбы. И уйти чисто.

Громов молча сунул ножи лезвиями в рукава куртки, застегнул кнопки на манжетах.

— Крайний вариант: пошла пальба, — продолжил Костя. — Я сразу рву к тебе. И гашу всех, кто там есть. Оба, если уцелеем, тьфу-тьфу-тьфу, если нет — тот, кто сможет, хватает мальчишку и рвёт в офис турагентства. Девку — пинком. Дверь — на замок. Звонок по телефону, запоминай, семь-сорок пять — и четыре семёрки. Достаточно сказать: «Билет купил» и назвать адрес. Приедут и из любой задницы вытащат.

— Кто?

— Не важно.

— Судя по номеру мобилы, круто сидят. Надеюсь, не папа?

— Нет.

Громов повернулся к Косте.

— А если при захвате мальчик погибнет?

Лицо Кости сделалось матово-белым.

— Это про-о-облема! — на кавказский манер протянул Громов. — Как ты её разрулишь?

Костя сглотнул.

— Если мальчик погибнет, нам лучше не жить, Гром.

— О, инициатива наказуема до такой степени? — холодно усмехнулся Громов. — Смотри, ещё не поздно дать отбой. Отзвони клиенту, скажи, что ситуация безмазовая, и ты умываешь руки. Какие к тебе претензии?

Костя насупился.

Громов потрепал его по плечу. Даже на ощупь ткань пальто была жутко дорогой.

— Знаешь, в чем разница между опером и адвокатом? Адвокат может отказаться вытащить мальчишку из «залога», а опер — нет. Я — опер. И пофигу мне, Костя, что потом со мной будет. Одно могу сказать, постараюсь сделать все чисто.

Он взялся за ручку двери.

— Десять, — прошептал Костя. — Десять «штук», если не будет трупов и пальбы.

Громов уставился на него тяжёлым взглядом. Произнёс, словно булыжники бросал в чёрную воду:

— Пусть будет так. Потому что работаю с тобой последний раз.

Он толкнул плечом дверь и вышел под дождь.

* * *

«Д» — 1

16:22 (в.м.)

Костя, надо отдать ему должное, время выбрал самое что ни на есть удачное. Пять вечера. Ни утренней суеты, ни предобеденного мелькания уборщиц, ни вечернего столпотворения, ни ночного бардака. Мёртвый час. Постоянные жильцы или в городе, или не вылазят из своих нор. В пустых, пыльных и темных коридорах одичало бродят случайные посетители в поисках офисов малоизвестных фирмочек, снявших под служебные нужды номер в гостинице.

Громов, подходя к нужной двери, сбавил шаг. Расстегнул кнопки на манжетах. И приказал себе забыть все, что было в прошлом, и не думать о том, что будет в будущем.

Покачал головой, разминая шею. На секунду прикрыл веки. Протяжно выдохнул, от чего в затылке образовался шарик звенящей пустоты. Он быстро распух, как пузырь, заняв собой всю черепную коробку.

Громов распахнул глаза, вынырнув из короткого забытья в совершенно новой реальности, где время текло жутко медленно, а мысли в голове проносились молниеносно, как электроны в полном вакууме.

Нож рукоятью вперёд вынырнул из рукава. Пальцы чутко обхватили рукоять. Лезвие, описав полукруг, бесшумно вошло в щель двери точно у скобки замка. Острие клюнуло истёртую сталь запора.

Удар левой ладони, плашмя по рукояти, клином вгоняет нож в щель. И через мгновение резкий удар ноги распахивает дверь.

В лицо бьёт кислый, спёртый воздух звериного логова.

Второй нож выпорхнул из рукава.

Кошачий прыжок вперёд. Разворот полубоком. Раньше, чем в коротком тамбуре окончательно нарисовался силуэт человека, ударная правая нога взлетает по дуге вверх. Носок ботинка тупым обухом врезается точно в голову человеку. Полусогнутая нога вновь набирает пружинную силу. Удар в бедро. Человек рушится, как подрубленный ствол, медленно заваливаясь набок.

Полушаг влево. Закрывшись телом противника, за секунду успеть осмотреть комнату. Две кровати у стены и раскладушка у окна. Один лежит мордой в подушку. Второй подтянул ноги к подбородку, готов рывком вскочить.

Падающий пытается ухватиться и утянуть за собой. Парный взмах ножами. Руки противника от удара подбрасывает вверх. Из запястий хлещет кровь. Руки опадают, как крылья подстреленной влёт птицы. Рывок вперёд, ударом локтя в челюсть сбить с пути. Перепрыгнуть через грохнувшееся на пол тело.

Второй, уже выстрелив пружиной, приземляется обеими ступнями на пол. Пируэт, лезвия рисуют в воздухе порхающих бабочек. С разницей в миг лезвия рассекают связки на запястьях противника.

Припасть на колено. Ножи проносятся навстречу друг другу, рукоятками вперёд, кулаки с торчащими из них лезвиями расходятся в миллиметре друг от друга, едва не зацепившись. На джинсах противника чуть ниже пузырей на коленях распахиваются две прорехи. Из них, как из разбитого рта, выплёвываются густые струи крови.

Рывком вверх. Руки — от себя, по дуге. Лезвия глубоко ныряют в подмышечные впадины противника. Вылетают, вытягивая за собой ниточки крови.

Прокрутка ножей в пальцах, перезахват. Рукояти ножей превращаются в кастеты. Синхронным ударом тюкают в подключичные впадины. Корпусом тела влево — локтём в челюсть.

Остаётся последний. Он уже успел оторвать голову от подушки и оглянуться через плечо. Противник, растянувшись на кровати, замер, как в стоп-кадре.

Правая рука по локоть нырнула под подушку. Левая вытянута вперёд. Тело уже начало сворачиваться в штопор, готовясь свалиться на пол.

«Ясно — ствол под подушкой. Переворот на спину. Первый выстрел вслепую. Лишь бы отпугнуть. И уже с пола — второй. С двух рук. Насмерть», — сквозь пустоту в голове ртутными раскалёнными шариками проносятся мысли.

«Хрен тебе!» — так и не вырывается из горла.

Нож выстреливает в полет. Лезвие по рукоять входит в локтевой сгиб. Тело противника вздрагивает, как от удара током.

Широкий шаг с падением на опорную ногу. Локтём в копчик. Пока левая рука из широкого замаха летит по дуге к цели, правая, скользнув по изогнутой болью спине противника, полусогнутыми пальцам тюкает в ложбинку у основания черепа, и почти мгновенно пальцы вцепляются в жёсткие черные волосы, до хруста в позвонках, закидывают голову назад. Удар в левый бок. Точно под седьмое ребро. В сердце.

За долю секунды до удара, в мозгу взрывается ртутный шарик, по нервам со скоростью света проносится команда «Не убей!», и лезвие успевает встать под прямым углом, так и не войдя холодной молнией в сердце. Вместо него в ребра молотом ухает кулак, размазывая мышцу, разрывая нервы и сокрушая кость.

«Готов!»

Оттолкнуться руками. Рывком встать с полушпагата. Оглянуться.

Дверь захлопнута. Двое за спиной — в полном отрубе. Порядок!

Вытащить нож, пригвоздивший руку противника к матрасу.

Последний взмах крыла стальной бабочки. Двойной удар по конечностям. С треском лопаются рассечённые ахилловы сухожилия и два разреза на локтях раскрывают алые губы. Пинком свалить противника на пол.

Встать без посторонней помощи ни один из поверженных противников не сможет. Перерезанные сухожилия превратили конечности в протезы. Чтобы не смогли позвать на помощь, сорвать наволочки и затолкать в рот.

Все. Как заказывали. Ни трупов, ни пальбы.

Громов медленным взором, словно чудом вынырнувший из глубины пловец, обвёл комнату.

Загажена до ужаса, как и полагается временному приюту нецивилизованных гостей столицы. Банки с недоеденными консервами, ворох квёлой зелени, растерзанные тушки копчёных куриц. Объедки копчёной снеди. Фантики, обёртки и смятые пластиковые пакетики. Пустые бутылки. Пили явно много и без разбору. Груда окурков в пепельнице, остальные бычки рассыпаны по столу и полу вокруг столика. На прикроватной тумбочке полоски от кокаиновых «дорожек». Ворох одежды у каждой кровати. Раскрытые спортивные сумки.

Громов переворошил содержимое сумок. Под одеждой нашёл три «ТТ» с глушителями, один «макар» со спиленными номерами, пачки патронов. Две «лимонки» и толовую шашку. Под кроватью, завёрнутый в измазанные джинсы, прятался АКМСУ.

Джинсы были мальчикового размера.

К спинке кровати, той, что не было видно из тамбура, были узлом привязаны свитые в верёвки простыни. По паре на каждой.

Громов сбросил на пол мятое одеяло. На матрасе ещё не просохли свежие белёсые пятна, пополам с кровавыми мазками.

На секунду захотелось всадить «Оборотня» под левую лопатку первому, до кого дотянется рука. Но Громов сдержался.

Оставалось проверить шкаф.

Он ожидал увидеть скрюченное тельце дрожащего от страха мальчишки. Гнал мысль, что в нафталиновой темноте лежит упакованный в простыню труп.

Страшно. Но хуже, если там и вовсе нет никого и ничего.

В шкафу стояла объёмная сумка, при помощи которой «челноки» ставят рекорды в переноске тяжестей через границу. Поверх сумки накидали мужские тёплые куртки.

Громов осторожно потыкал ботинком бок сумки. Внутри неё было что-то подозрительно тугое.

* * *

«Д» — 1

16:32 (в.м.)

Костя скорым шагом шёл по коридору, смешно выворачивая длинные острые носы модных туфель. Мобильный все ещё держал у уха, хотя Громов, подав условный сигнал, сразу же отключил связь. Левой рукой. Правая держала что-то увесистое в кармане пальто.

Громов решил, что если сам вышел в коридор, а за дверью номера гробовая тишина, то лишних слов можно не тратить, и так все ясно. Едва Костя подошёл вплотную, сразу же скороговоркой прошептал главное:

— Мы вовремя, судя по всему, они готовились слинять. Мальчишка обдолбан наркотой. Упакован в сумку. Голый, связан простыней. Его одежды в номере нет. На счёт изнасилования, не уверен, но пусть врач осмотрит.

Костя беззвучно выматерился.

— Могу вынести сам. Он почти ничего не весит, — предложил Громов.

— Нет, Гром, спалишься с таким грузом, потом не отмажешься. — Костя сунул ему в ладонь ключи от машины. — Уходи. Дальше я сам. Через пять минут подгони машину к углу дома.

Громов не стал спорить. С тремя полутрупами за дверью — не место и не время.

На повороте он оглянулся, успев ухватить взглядом, как из офиса турагентства вышла женская фигура с большим пакетом в руке.

* * *

«Д» — 1

16:39 (в.м.)

Кабина машины даже не успела остыть, да ещё из решёток на «торпеде» сразу же хлынул поток горячего ветра. Но Громова всё равно била дрожь. Так всякий раз бывало после хорошего драки не на жизнь, а на смерть. Зато во всем теле не осталось ни капельки застоялой до судорог энергии. Вся выгорела в короткой схватке.

Громов плавно выкатил машину к бордюру. Мотор глушить не стал. Убрал правую руку с рычага коробки скоростей. Сунул под куртку. На улице можно было стрелять. Если так уж карты лягут.

И на этот случай у них была разработана «легенда». Костя вошёл по своим делам в гостиницу, а Громов остался сторожить машину. И стал свидетелем бандитского нападения на друга. Матёрый опер не растерялся. О чем бандиты очень быстро пожалели.

Костя вышел на крыльцо один. Посмотрел по сторонам. Запахнул пальто. Поднял воротник.

Оглянулся на открывшуюся дверь. Придержал, помогая выйти молодой женщине в белом плаще. На руках она держала дочку-подростка. Свесившиеся худенькие ноги болтали розовыми кроссовками. Белые колготки. Синяя в клетку юбка. Яркая курточка. И розовая вязаная шапочка, из-под которой выбивались длинные светлые локоны.

Костик что-то спросил у женщины, она отрицательно покачала головой и ещё плотнее прижала к себе дочку. Тогда Костя сбежал со ступенек и решительным шагом направился по дорожке к углу здания.

Женщина подошла к темно-вишнёвой «шкоде-феличия». Открыла заднюю дверь, удобно устроила спящую девочку на заднем сиденье.

Костик закрыл обзор. Стукнул костяшками в окно, требуя открыть дверцу. Громов потянулся, дёрнул за ручку.

Костя плюхнулся в кресло. Осторожно прикрыл дверцу.

— Извини, у меня с замком проблема. Заедает, когда снаружи открываешь.

— Да, ладно. Нашёл время…

«Шкода» рывком тронулась со стоянки.

— За ней? — спросил Громов, включая первую передачу.

— Да. Вариант номер два. Именно на такой случай. Ты уж извини…

— Да забодал ты уже извиняться! — не выдержал Громов.

— Извини…

Они переглянулись и разом зашлись нервным смехом. Костя осёкся первым:

— За дорогой следи, Гром! Нам только не хватало кого-то на бампер поймать.

Громов отпустил «шкоду» метров на двадцать, пристроился следом.

— Далеко она собралась?

— Нет. Минут пять.

Громов удовлетворённо кивнул.

Сзади, рявкнув клаксоном, накатил мощный джип. Костя, стрельнув взглядом в зеркало заднего вида, вытащил руку из правого кармана. Побелевшие пальцы сжимали «Вальтер».

Пока джип не обогнал «феличию» и не скрылся за поворотом, в салоне висела тягучая тишина.

«Феличия» мигнула правым поворотником и вильнула в переулок.

— Следом, — выдохнул Костя.

Долго ехать не пришлось. Узкий переулок, зажатый потрёпанными пятиэтажками, упирался в стальные ворота с ржавой звездой. За забором виднелись крыши старых пакгаузов.

Ворота поползли в сторону. «Феличия», не дождавшись, когда они откроются полностью, взвизгнув покрышками по мокрому асфальту, шмыгнула в широкую щель.

— Все!

Костя напоминал телезрителя, только что выигравшего миллион в лотерею. Слегка обалдевшего и ещё не верящего своему счастью. Радость от неожиданной удачи уже бурлила внутри, но ещё не решалась хлынуть наружу диким криком и африканскими плясками.

— Пацану врач нужен, — подал голос Громов.

— Она и есть врач, — ответил Костя.

Он откинул голову и закрыл ладонями лицо. То ли плакал, то ли беззвучно смеялся.

Громов достал сигарету. Прикурил. Жадно стал тянуть дым.

— Ты не представляешь, что мы сделали, Гром! — всхлипнул Костя.

— Почему? — пожал плечами Громов. — Лично я навсегда покалечил трёх уродов. Или заработал десять «тонн» баксов за час. Как посмотреть. И так, и эдак — мне нравится. А что сделал ты, тебе лучше знать.

Костя отнял руки от лица. На коже остались красные полосы.

— Гром, ты даже не представляешь… — Он вытер влажные глаза. Отдышался. — Извини, не могу никак успокоиться.

— Уж постарайся, а то обмочишься от восторга.

Костя отмахнулся. Достал мобильный. Набрал номер.

— Кэт, как наш друг? Так… Хорошо, я понял. Спасибо тебе. Я скоро буду.

Он отключил связь и сразу набрал другой номер. Откашлялся.

— Здравствуете. — Голос сделался сухим, с непривычными для Громова бюрократическими нотками. — Константин Зенькович говорит. Моё время ещё не истекло? Да, я знаю, что ещё целых пятнадцать минут на ответ. Просто хотел уточнить, ведь все могло переиграться… Ну и прекрасно. Итак, я рассмотрел ваше предложение. Оно мне показалось вполне приемлемым. Настолько, что я уже предпринял определённые шаги. — Он подмигнул Громову. — Конкретнее? Ну… Скажем так, проблема решена. Да… Нет, потребуется только помощь психолога. Мой врач заверяет, что… м-м-м… худшие подозрения не подтвердились. Рекомендует провести чистку крови от, ну вы понимаете… И больше никаких проблем. В отношении остальных… Эффективно, но стерильно, как вы просили. Ну, какие тут могут быть поздравления! Да, да… Всегда рад помочь.

Он уронил руку с мобильным на колени.

— Уф, Гром, кажется, это победа! — Он развернулся лицом к Громову с жаром прошептал:

— Через месяц я смогу предложить тебе работу по специальности. В одной маленькой, но солидной юридической фирме. Пойдёшь ко мне работать?

Громов покачал головой.

— Нет, Костя. Я сказал, последний раз. Абзац, наши дорожки расходятся.

— Гром, ты чего?!

— Чтобы в таких высоких сферах дела крутить, нужна голова, как у тебя. Извини, я — пас. Бог дал мозгов и здоровья на опера, и на том спасибо. — Он похлопал Костю по плечу. — Кстати, поздравляю. Мастерская работа. Такую операцию за час организовать!

— Издеваешься?

— Дурак! Завидую.

Громов потянулся к дверной ручке.

— Погоди! — остановил его Костя.

Перегнулся через спинку, достал с заднего сидения кейс. Открыл. Достал жёлтый конверт. Протянул Громову.

— Это гонорар, Гром. Десять, как договаривались. Плюс ещё чуть-чуть.

— «Чуть-чуть» — это сколько?

— Пять.

— Что так щедро?

— Считай, выходное пособие.

Громов, помедлив, взял конверт, сдёрнул ниточку, распахнул. Вытряс на колени три тугие пачки. Банкноты, как полагается в таких случаях, были бывшими в обращении, стянутые резинкой, а не банковскими ленточками.

Он рассовал пачки по карманам куртки. Костя тем временем оправил костюм, подтянул съехавший узел галстука. Глядя в зеркало, провёл ладонью по волосам.

Откашлялся и тем же официальным голосом, что говорил в трубку, произнёс:

— Благодарю за сотрудничество, Гром.

Костя протянул руку. Пальцы были холодными и сырыми от испарины.

* * *

Оперативная обстановка

Махди

Объект «Тур» взят под контроль. Видеозапись с места преступления и материалы наружного наблюдения направляю в Ваш адрес.

Эмирхан

Глава восьмая

Потрошитель душ

«Д» — 1

16:40 (в.м.)

Серый Ангел

Злобин вышел на «Чистых прудах». Служебной машиной пользовался только в крайних случаях. Предпочитал муниципальный транспорт. Телевизору давно не верил, а в подземке насмотришься таких картинок, что никакого высосанного из пальца соцопроса не надо. Здесь жизнь показывала себя изнанкой, без державного гламура и политических прикрас.

У входа в метро тусовалась неформальная, до крайности неопрятная молодежь, изгнанная сюда с реанимированного и подчищенного под евростандарт Арбата. Девицы в коже и сатанинском макияже хлестали пиво и нагло ржали. Юноши в большинстве своем худосочно призывного вида были пришибленны похмельем, но изображали из себя крутых маргиналов. Для бабок, сновавших между молодыми людьми, они были лишь источниками стеклотары и дополнительного дохода. Как и для двух постовых, с ленцой поглядывающих на вверенное на попечение и прокорм стадо городского плебса.

Злобин отметил, что бутылки с пивом и банка с какой-то спиртовухой зачастую ходят по кругу. У неформального молодняка, очевидно, считалось хорошим тоном отхлебнуть из чужой бутылки или угостить соседа.

«Слюнная лихорадка… Вирус Эпштейна-Барра. Врубить звук нужной частоты — и грузовиками повезут трупы», — обожгла Злобина мысль.

Он не стал придерживать оперативную информацию, добытую Сергеем, и сразу же сдал её Игнатию Лойоле. Задержаться с докладом означало оказаться в положении питерского Колосова. В жуткой интриге, которая развивалась со скоростью обезумевшей раковой опухоли, прав на ошибку не было. На том самом её этапе, когда не ясно, кто против кого, кто с кем и ради чего, попасть под подозрение в неверности было смертельно опасно. Злобин знал правила игры. С чужаками в своих рядах любая система не церемониться. А уж «силовая» структура тем паче. Сломанная карьера, растоптанная жизни и даже о быстрый и не вызывающий подозрение летальный исход — это норма, это по правилам стаи.

В обмен за наводку на возможность применения бактериологического оружия, он, к своему удивлению, получил от Игнатия Леонидовича другую. Шеф протянул ему листок с адресом, фамилией и минимумом установочных данных.

— Порасспроси, только аккуратно. Человечек боком-припёком имел отношение к разработкам «Союз-Атланта». По моим данным, он давал экспертное заключение на работы Глеба Лобова и его пиар-конторы. Служил, так сказать, дублирующим датчиком контроля. Ты мог зацепить его имя в документах, что взял из архива. Предположительно — мог.

Он порвал листок на мелкие клочочки и многозначительно посмотрел в глаза Злобину.

И без лишних слов стало ясно, что старый иезуит Игнатий Леонидович начал крутить и крутиться, то есть выполнять два жизненно важных действия, необходимых для выживания в аппаратных побоищах.

Кто не крутит свои партию в общей игре, кто не крутится, ускользая от ударов и успевая пнуть или дать локтём под дых соседу, тот обречён на изгнание с Олимпа власти. А жизнь среди убогости и серости безвластия — худшая из пыток для олимпийца. Нет, него лучше уж смерть в бою за власть, чем прозябание среди ничтожеств, лишённых власти.

«Что-то на этот раз они крепко сцепились, — подумал Злобин. — Выборы-перевыборы, что ли, у них раньше времени начались?»

Он посмотрел на кремово-белое здание на противоположной стороне улицы. Ни вывески, ни светового лейбла на здании не было.

В здании помещалась государева корпорация с невразумительным названием. Как знал Злобин из справки, перед выездом вытащенной из компьютера, корпорация могла смело претендовать на мировое лидерство по дурости и безалаберности ведения бизнеса. Жаль, что такую премию ещё не учредили.

В славные времена «распила» госсобственности корпорации достался не много не мало, а весь стратегический запас редкоземельных металлов. Золото-платина-алмазики и прочие драгметаллы тоже перепали, как же без них. Но именно литий, стронций, цезий, германий и другие особо ценные в век НТР элементы периодической системы Менделеева составили фундамент уставного капитала. Государство вручило особо доверенным своим мужам самое ценное и приказало пользоваться на благо себе и людям. Своим, естественно. На весь народ добра не напасёшься.

Было такое веяние в «верхах», когда вдруг решили, что с импортом водки, сигарет и макарон лучше всех справятся попы, афганцы и инвалиды. Мол, свои проблемы сами решат и о народе позаботятся. С той же временщиковской логикой доверили отставным и действующим людям в погонах торговать стратегическим сырьём. Силовики бодро щёлкнули каблуками, по-уставному рявкнули «Есть!» и стали торговать.

Наторговали так, что мировая цена за, допустим, литий, упала с тысячи за грамм до тысячи за тонну. Причём как-то вдруг и сразу выяснилось, что потребности в стратегическом сырье в мире резко отличаются от нашей потребности в спагетти и палёной водке. Им столько не надо, сколько накопил СССР для своих глобальных планов. Так, Япония вежливо отказалась покупать, допустим, тот же литий. Япошки, щурясь от хитрости, сказали, что четырёх уже купленных тонн им достаточно для покрытия нужд экономики на ближайшие двадцать лет.

Купцы в погонах поскребли пролежни от фуражек, но путевых идей, кому впарить оставшиеся тонны особо ценного сырья, не выскребли. Плюнули и доложили, что отторговались, как отбомбились, по полной программе, супостат затоварен насмерть и не скоро очухается. В бюджет родины, правда, ничего не капнуло. Но и не украли же ничего! Из Кремля пришла команда «вольно, оправиться». Стратегические коммерсанты расселись по ранжиру и выслуге лет и принялись проедать полученную прибыль.

Лаборатория Николая Сергеевича Коркина помещалась в здании редкоземельного концерна. И, как говорят, методами нетрадиционной психологии способствовала моральному здоровью личного состава концерна и успешному проведению переговоров.

Какая нужда сопровождать контракты по разбазариванию народного достояния психоанализом, дистантной биоэнергетической диагностикой и невербальным внушением, Злобин из справки так и не понял. Как человек знающий жизнь и правила игры в неё, он решил, что Коркин за счёт старых связей просто подсел на халявное финансирование своих научных интересов. В принципе, никакого криминала в этом не наблюдалось. Если, конечно, забыть о Суде Божьем…

Очевидно, Николаю Сергеевичу Коркину вскоре стало скучно санировать подсознание избранных пациентов, он замахнулся на коллективное сознание россиян, бабахнув книжкой «Русский инквизитор». Именно бабахнув, потому что сам оценил её как «неприцельный выстрел в коллективное бессознательное», так было написано в предисловии к инквизиторскому бестселлеру.

О книжке рассказал и вольно пересказал её содержание Сергей. По мнению Злобина, муть вышла ужасная. По качеству не уступающая муторному похмельному сну работнику режимного НИИ. Николай Сергеевич вывел себя в образе серого кардинала от психологии, трюками в стиле Кашпировского сколотившего некую «Партию» из числа вороватых, туповатых, но патриотично настроенных чиновников и силовиков.

Объединив сознание с подсознанием вокруг неформального лидера с дипломом психиатра, патриоты бросаются в смертельный бой с либерал-предателями и агентами влияния мировой закулисы из числа других чиновников, силовиков и бывших честных партийцев. Война идёт, само собой, за бешеные деньги и право рулить в стране. «Хорошие парни» устроили переворот и победили, отняв собственность, капитал и психическое здоровье у конкурентов.

Самым интересным в мечтаниях режимного психиатра были некие методики воздействия на индивидуальное и коллективное сознание. Психологические трюки явно попахивали кирзой с армейских складов. И были просты и эффективны, как заточенная до бритвенной остроты сапёрная лопатка.

Злобину запомнился приём, которым переворотчики-патриоты воздействовали на криминалитет. В подъездах находили ослеплённых бандосов, (операции проводил опытный офтальмолог), в белых балахонах и с зомбированным на покаяние сознанием. Бандиты тупо мычали, потрясая табличками на груди: «Каюсь». СМИ захлёбывались от восторга, обыватель немел от шока.

А чиновникам-казнокрадам и теоретикам приватизации присылали визитки с оскаленной мордой пса и подписью: «Псы Господни, Русская Инквизиция». Намёк на опричнину был столь явен, что чиновники самораскулачивались и добровольно сдавали номера счетов в швейцарских банках. Кто упорствовал, тому подсылали обученных камасутре шпионок. Девочки передавали разомлевших клиентов мальчикам со шприцами. Казнокраду устраивали «химический допрос», после которого он добровольно отдавал в казну ранее похищенное и получал пулю в затылок.

Наши патриоты, войдя в тайные сношения с патриотами из ЦРУ и БНД, на экспроприированное у приватизаторов построили светлое будущее на любимой одной пятой суши. Книга заканчивалась туром танго главного патриота с женой крупного мафиози в стиле Джеймса Бонда. Русский Бонд так растрогал мафиози, что тот дал отмашку на использование капитала мировой мафии на нужды индустриализации России.

Николай Сергеевич не скрывал, что книжка для него не литературный труд, а научный эксперимент по зондажу коллективного сознания на готовность принять введение «просвещённой диктатуры» и благословить методы психофашизма, без которых, по его убеждению, ничего не получится.

Книжку издали тиражом в триста тысяч экземпляров. Говорят, все раскупили. Сам Коркин утверждал, что в околокремлёвских кругах книжка стала бестселлером. Как это сказалось на росте клиентуры лаборатории, неизвестно. Но в России книжками ничего изменить нельзя. Будь то «Капитал», будь то «Малая земля», будь то «Русский инквизитор». Чтобы хоть что-то изменилось, непременно надо, тут Коркин был прав, пустить дурную кровь. Много, яростно и безжалостно. Без неё, алой, как знамя, на Руси ничего путного не бывает.

* * *

Николай Сергеевич Коркин оказался милейшим человеком с добродушным округлым личиком, с большими очками, увеличивающим и без того крупные глаза, и иронической улыбочкой человековеда. Высокий лоб у переносья разрезала глубокая вертикальная складка. Были бы две, как у Черчилля, говорило бы это о мощной воле и крепком уме. А так — просто о развитом интеллекте и привычке морщить лоб, читая умные книжки.

Кабинет у Коркина был под стать профессии. В меру уютный, в меру профессионально функциональный. С иконками в красном углу.

Коркин помял подбородок, свесив голову набок, обшарил Злобина ласково прощупывающим взглядом, удовлетворённо кивнул.

— Кофе? Предпочитаете горячий? — Голос у него был бархатный.

— Люблю горячее. Люблю сладкое. Цветовое предпочтение находится в сине-зелёной зоне спектра, — ответил Злобин. — Цветовые ассоциации с работой — синий цвет. Как прокурорский мундир.

— Ха-ха-ха! — Смех у Коркина был открытый, без зажима. — Уели, уели, Андрей Ильич. Диагностику по Люшеру[28] проводить не будем. Но кофе мы, всё-таки, выпьем.

Он нажал кнопку на селекторе. Сразу же открылась дверь в соседнюю комнату, и молодой сотрудник в белом халате вкатил тележку с кофейником и всем, к нему прилагающимся. Молча поклонился и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Коркин, наливая кофе в чашки, украдкой бросил на Злобина взгляд. И тихо рассмеялся.

— Книжку мою вы, Андрей Ильич не читали, но представление имеете. Сценка с сотрудником имеется в книжке. Кто читал, обычно напрягаются. Как же! Серый Кардинал, запустивший щупальца в подкорку власть имущих, его молчащие, как монахи, лаборанты и «псы господни» с офтальмологическими крючками где-то поблизости. Впечатляет, согласитесь?!

Злобин пожал плечами.

— А я думаю, что вы слизнули образ главного героя с Арамиса. У него тоже был слуга-молчун, а благородный Арамис якшался с Орденом сердца Иисусова.

Николай Сергеевич вскинул голову.

— В точку! Именно на цепочку подсознательных образов мы и пытались воздействовать. Понимаете, ни одно действие, ни один акт, не должен повисать в воздухе. Чем больше «зацепок» в подсознании вы используете, тем более эффективней воздействие. При правильном подборе цепочки подсознательных образов-«зацепок» вы просто не сможете противостоять воздействию. Что в идеале выражается в том, что вы даже не почувствуете самого воздействия.

Он придвинул чашку к Злобину.

— Давайте, сразу «зацепимся» за что-то конкретное. — Злобин пригубил кофе. Он оказался густым, горячим и горьким. — Какой поток подсознательных образов вызывает у вас название концерна «Союз-Атлант»?

Реакция Николая Сергеевича была ожидаемой — тщательно контролируемое удивление.

Он откинулся на спинку кресла, помял подбородок, с неприкрытым профессиональным интересом разглядывая Злобина.

— Это официальная встреча? — спросил он.

— Это беседа двух профессионалов, Николай Сергеевич. Мы с вами в некотором роде соратники. Кто не дошёл до вас, получает полный катарсис[29] у меня в кабинете. Кстати, как вы относитесь к своим клиентам?

— М-м-м. Как к больным, развращенным неправильным воспитанием детям, дорвавшихся до рычагов управления страной.

— А я — как к особо опасным врагам рода человеческого.

Николай Сергеевич тонко улыбнулся.

— Мне непозволительно до такой степени заострять формулировки.

— Иначе вы начнёте глазки пациентам выдавливать?

Коркин рассмеялся.

— А зацепило, да, Андрей Ильич? Шикарный образ! Не оскоплённый, а ослеплённый преступник! Преступление и вечное, прижизненное покаяние — это же так мило русской душе. Вспомните Достоевского. От себя скажу, если бы писанину этого невропата не преподавали в школе, нам бы пришлось весьма и весьма тяжко. Для купирования русского беспредела Достоевский сделал не меньше, чем Иисус. Благодаря Достоевскому у нас душа преступника вечно мечется между тягой к безнаказанности, что я называю безбожием, и покаянием, что я считаю подсознательным мазохистским комплексом. Совесть — это проявление садо-мазохистского комплекса. Спорить будете?

— Чтобы убедиться, что мы разные по происхождению, воспитанию и образованию люди? Напрасная трата времени.

Коркин не стал скрывать своего удовольствия от ответа Злобина.

— В точку! С точки зрения моей науки в истории действуют не индивидуумы, а пси-матрицы. — Он пошевелил в воздухе пальцами. — Понимаете, пси-матрица есть некая константа, как клетка. Раз сформировавшись, она проживает собственную жизнь, взаимодействуя с окружающей средой и другими пси-матрицами. О чем конкретно спорил Сократ с Платоном, не суть важно. Я вижу только взаимодействие пси-матрицы «Сократ» с пси-матрицей «Платон». И ничего более! Только перетекание, взаимообмен или вампирическое поглощение психической энергии.

Злобин сделал последний глоток из крохотной чашечки, поставил её на блюдце и покачал головой.

— Увы, Николай Сергеевич, моя пси-матрица не столь развита, как ваша. Я все ещё вижу в преступнике человека, а не голый мотив и набор психических отклонений.

— Просто вы не научились отделять форму от содержания.

— Как только сподоблюсь, подам рапорт об отставке, — отбил подачу Злобин.

Николай Сергеевич удовлетворённо кивнул.

— Вы ещё человек, Андрей Ильич. Хотя, по некоторым признакам я улавливаю в вас нечто большее, чем человеческое.

— На здоровье. — Злобин развернул на коленях папочку. — В материалах, изъятых нами по уголовному делу, возбуждённому по факту смерти господина Матоянца, мелькает термин «психофашизм» и «антипсихофашизм». Такие же термины употребляются в вашей книге. Это случайно?

Николай Сергеевич сложил ладони лодочкой, медленно потёр кончики пальцев. Глаза впились в переносье Злобина.

— Ничего случайного. Моя книга — эксперимент по сканированию коллективного сознания. Мы хотели собрать статистически значимый результат для своих чисто научных изысканий. Глеб Лобов по заданию Матоянца искал прикладные и эффективные методики воздействия на социум. Частично, они описаны в нашей литературной поделке.

— А более подробно в трудах Тавистокского института?

— Браво! — обронил Коркин. — Домашнее задание вы выполнили на «отлично».

— Лесть — это приём зондажа?

— Естественно, — с саркастической улыбочкой ответил Коркин. — Но на вас она, увы, не действует. Что касается «психофашизма», то это мой термин, обобщающий все методы Тавистока. Например, пенсионная реформа на новогодние праздники — это классический «шок будущего». Акт психофашизма, направленный на подавление воли и «жажды жизни» у наиболее незащищённой части населения. Надо быть особо расчётливым садистом, чтобы ударить акцией тогда, когда люди измочалены поиском средств для достойной встречи праздника. Единственного подлинно семейного праздника, заметьте! Праздника надежды, если хотите. А тут им — раз! — Коркин резко хлопнул в ладоши. — И бастовать-то холодно и некому. Все оливье под водочку жрут по норам. Так и прокатило. Бросили в виде откупного компенсацию за проезд в автобусе. Народ и утёрся.

Он сделал строгое лицо.

— В краткосрочной перспективе данный «шок будущего» приведёт к прогрессии смертности в соответствующей возрастной группе и свяжет бытовыми проблемами наиболее социально активную прослойку тридцати-сорокалетних. У них и так сердечная чакра поражена до уровня явных инфарктов, а лобная чакра[30] от гипернагрузок стимулирует ранние инсульты. В результате сорокалетние снизят свою социальную ценность до минимума, а многие просто перейдут в категорию инвалидов и присоединятся к нищим пенсионерам, чернобыльцам и ветеранам боевых действий. Бог даст, не надолго. Суицид, повышенный травматизм, предельное снижение энергетического потенциала организм, знаете, долголетию не способствуют.

Коркин подцепил пальцами финик. Отправил в рот, прожевал, выплюнул в салфетку косточку. Запил сладость горьким кофе.

— Антипсихофашизм — это дело Ходорковского, — продолжил он. — Использовали приём «глубоко проникающего внутреннего напряжения». Арестовывали, судили, рядили, спорили… Посадили. Но не добили физически. Что сохраняет интригу. Обратите внимание, что процесс раскулачивания Ходорковского был столь публичным, что по репортажам, слухам, домыслам и сплетням затмил педофильские шуры-муры Майкла Джексона. Из Ходорковского сделали поп-звезду. В терминах моей науки — виртуальную псиматрицу, внедрённую в коллективное сознание. Как вы думаете, сколько бизнесменов встало в очередь на раскулачивание?

— Много.

— А я думаю, что подсознательно, практически все. Вот это и есть антипсихофашизм в действии. Воровать меньше не станут, но на власть покушаться — это желание у них отбили напрочь.

— Но источник столь полярных действий один и тот же. Это не государственная шизофрения, часом?

Коркин усмехнулся.

— Есть немножко, кто же спорит. Власть демонстрирует парадоксальные реакции, но это обусловлено психотравмирующей двойственностью её природы. Надо быть паханом для нашего криминализированного на уровне подсознания народа и супер-хищником для международной стаи хищников из «Большой семёрки». Незавидное положение. Малейшая слабинка, внутри «раскоронуют», а снаружи — сожрут.

— Но почему «фашизм», пусть и с приставкой «пси»? Чтобы кому-то мёдом в ухо капнуть?

— Дёгтем, милый Андрей Ильич, дёгтем! Внедряя этот термин в научный оборот, я сознательно давал знать своим конкурентам, что знаю, откуда ноги растут. Если возьмёте на себя труд внимательнее почитать бумаги Глеба Лобова, то в исторической справке найдёте интереснейший фактик. Пресловутый «Гарвардский проект» — есть американская доработка исследований гиммлеровского института «Аненэрбе»[31]. Знакомое название?

— Чуть-чуть.

— Как и всем нам. Американцы захватили ведущих исследователей и их материалы. Точно так же, как прибрали к рукам фон Брауна и его ракетное КБ. Вместо ракет «Фау» фон Браун сделал американцам «Аполлоны» и обеспечил лунную программу. А маги «Аненэрбе» раскрутили программы «майнд-контроля» с использованием психоделиков, дистантного низкочастотного облучения и зомбирование сознания при помощи СМИ. Все это слилось в «Гарвардском проекте» и было сброшено на СССР вместо атомной бомбы. — Он развёл руками — Результат психофашизма вы имеете неудовольствие наблюдать.

— А победить его, получается, можно только антипсихофашизмом?

— Конечно, есть классический способ. Можно устроить гражданскую войну с применением обычных средств. Но, уверен, Запад не допустит пугачёвщины вокруг ядерных объектов. Хотя, это будет лишь повод к интервенции. Истинная причина, которая толкнёт Запад на «югославский вариант», это спасение компрадорской элиты, которая использует методы психофашизма против собственного народа.

Злобин невольно крякнул в кулак.

— Вы не нынешних кремлёвских имеете ввиду, я надеюсь?

— Надейтесь, надейтесь, — с улыбочкой ответил Коркин. — Элита слишком разветвлённое и многослойное явление, чтобы сводить её только к сотне-двум приближённых к нынешнему президенту. Главный результат психологической войны, жертвой которой пал Союз, это создание мощного социального слоя, которому объективно и субъективно выгодно полуобморочное состояние страны. И у них достаточно сил и средств для того, чтобы отстоять свои привилегии. Это в военном деле пятнадцать против семидесяти пяти — обречены. А в социологии пятнадцать процентов власть имущих и власть вкушающих — это непобедимая сила.

— Но от методов психологической войны защиты нет ни у кого.

— В точку, Андрей Ильич! Психотеррор против внутреннего врага — это единственное средство, которое мы, патриоты, можем задействовать во благо народа и страны. Это будет не гражданская война, а новая сталинская чистка госаппарата, во-первых, и общества, во-вторых. От ворья, тупиц и латентных революционеров.

Злобин обвёл взглядом пастельно-кремовый интерьер кабинета.

Коркин помял подбородок, пряча улыбочку.

— Да, да, да, Андрей Ильич. Очень комфортно рассуждать о социальной битве, сидючи в уютном кресле под охраной бывших спецназовцев и попивая кофе, купленный за разбазаривание стронция с молибденом. А как удобно рассуждать о спасении родины в думском буфете! О! Совершенно другое удовольствие, доложу я вам. Так и хочется его продлить на бесконечно долгий срок.

— Кажется, вы от ваших пациентов подхватили лёгкую форму цинизма.

— Нет, о психической санитарии я никогда не забываю. Это я вас проверял. — Коркин стал абсолютно серьёзным. — Андрей Ильич, ваш визит как-то связан с малопонятными смертями в Питере, Орске и Новокузнецке?

— Что вас заставило выдвинуть такую версию?

Коркин ласково, как врач на капризного пациента, посмотрел на Злобина. Нужной реакции не дождался. Злобин ни смутился, ни занервничал. Лицо так и осталось непроницаемым.

— Хорошо. — Николай Сергеевич опустил взгляд. — Насколько могу судить как специалист, по криминалитету нанесён мощный удар пси-оружием. Прокуратура прокручивает эту версию. Поэтому вы обратились к специалисту по данной узкой и весьма специфичной проблеме.

— Вы имеете в виду всякие излучатели, пси-лазеры и прочее?

— О, нет. Моя группа когда-то давно побаловалась психотроникой, но мы быстро отбросили эту забаву. Есть неопровержимые данные, что человек — есть самый мощный излучатель пси-энергии, который только можно создать. Все остальное будет… ну-у… Как протез руки, если вы понимаете меня. Так что, если вы интересуетесь машинками и пулялками, то не по адресу пришли. Я спец по человеческому фактору в психотехнике.

— Меня пока вполне устраивает уровень «человеческого фактора». Допустим, вы правы, и по криминалитету нанесён психологический удар. Что последует дальше?

Коркин отвалился в кресле.

— А вы почитайте мою книжку. Там все ясно прописано. Следующий удар будет нанесён по криминализированной бюрократии. И третий по криминализированному сознанию основной массы граждан. — Он пошевелил в воздухе пальцами. — Эдакая социальная лоботомия. Попытка калёным штыком психо-диктатуры вырезать из лобных долей мозга участок, отвечающий за криминальное поведение.

— И что же вы, Николай Сергеевич, дальше книжки не пошли? — не сдержался Злобин. — Ручки — вон как чешутся.

— Ирония ваша мне понятна. Но я лишь психолог-расстрига и придворный чародей. Сам страной рулить не обучен. Мне бы в советниках удержаться. — Коркин скрестил руки на груди. — Увы, я не нашёл достаточно «отмороженного» кандидата в диктаторы. По моему глубокому убеждению, подобную акцию способны осуществить только фанатики-смертники, для который идея выше собственной жизни и пролитой крови. Это должен быть узкий круг бессребреников, спаянных кодексом чести. Что-то типа рыцарского ордена. Таких психоматриц, увы, мне обнаружить не удалось.

— Жалеете?

— Да. Как патриот и как учёный.

Злобин закрыл папку.

— Спасибо за кофе. И за беседу. Последний вопрос, Николай Сергеевич. Набросайте психологический портретик главаря психоантифашистов, или психо… Черт, я уже сам запутался, кто тут кто.

— Ну… Это вы могли бы сделать и без моей помощи. — Коркин сложил ладони «лодочкой» под подбородком и на секунду закрыл глаза. — Он офицер спецслужб, имевший доступ к компромату на элиту страны. Он пережил духовную или, как мы говорим, астральную смерть. Он позиционирует себя хирургом, а не палачом. Он чрезвычайно религиозен, в хорошем смысле этого слова. Я имею в виду, что он считает свои действия миссией, возложенной на него Высшей силой. И он полностью осознает, что даже йота личного, «слишком человеческого», как выразился Ницше, привнесённая в миссию, означает смерть.

Злобин усмехнулся.

— Как говаривал мой друг — опер Калининградского угро, что зря гадать, поймаем — спросим.

Николай Сергеевич улыбнулся в ответ, но глаза остались холодными.

— Это карма вашей профессии, Андрей Ильич. Если бы не она, я бы рекомендовал вам устраниться от поисков данной… м-м… пси-матрицы.

— Аргументы?

— Запредельная опасность.

Злобин, свесив голову набок, посмотрел на Коркина, словно пародируя его ласково покровительственную манеру.

— Николай Сергеевич, дорогой… Хотите, скажу, что вас толкнуло на встречу со мной? Могли же сослаться на занятость, могли просто отказаться.

— Ну… Когда Генпрокуратура просится в гости, как-то не принято запираться на все замки.

— В точку, Николай Сергеевич! Это подозрительно, а главное — глупо. Потому что лишает возможности узнать, зачем напрашивались в гости. Не знаю, что там высмотрели у меня вы, но у меня сложилось впечатление, что вы находитесь в… Как там его? А! Глубоко проникающем внутреннем напряжении. На свои же грабли наступили?

Коркин через силу улыбнулся.

— Я свои грабельки храню надёжнее, чем «Союз-Атлант».

— С учётом степени плагиата, о которой вы меня просветили, никто не может сказать, его это грабли или соседские. Немецкие, американские, наши конверсионные или наши же, но по китайской лицензии смастыренные, черт вас, учёных, разберёт. — Злобин встал. — Будем искать.

— Андрей Ильич, последний вопросик, — сказал Коркин, протягивая руку. — Кто вам поставил такую мощную защиту?

Злобин задержал свою ладонь в ладони Коркина.

— Защиту? Батя, наверное. И дед с прадедом. Я же из казаков. У нас принято считать, если Богу не грешен, то царю — не ответчик. А уж царёвой челяди — и подавно.

Коркин, пряча улыбку, закивал.

* * *

Оперативная обстановка

Срочно

Секретно

Центр

Вскрыт оперативный интерес УНОДС Генпрокуратуры к литерному объекту «Санаторий».

По имеющимся данным, инициативный контакт сотрудника УНОДС Генпрокуратуры Злобина А.И. (присвоен оперативный псевдоним «Казак») обусловлен оперативно-розыскными мероприятиями по фактам массового заболевания в Санкт-Петербурге, Орске и Новокузнецке.

Аудиозапись встречи «Казака» с «Горностаем» отправляю в Ваш адрес с курьером.

По инициативе «Горностая» на объекте «Санаторий» объявлен «внутренний карантин».

Резолюция:

«Казака» — в разработку!

Срочно доложить план оперативных мероприятий.

* * *

«Д» — 1

17:32 (в.м.)

Чернокнижник

В кабинет беззвучно вошёл молодой сотрудник в белом халате.

Николай Сергеевич отвернулся от аквариума. Медитативному разглядыванию подводного мира он посвятил последние полчаса. Обычно правом любоваться рыбками пользовались гости, аквариум стоял за спиной Николая Сергеевича по левую руку. Хотел гость того или нет, но его взгляд постоянно соскальзывал на гипнотизирующий куб аквариума.

— Что там у нас, Алексей? — Коркин потёр глаза и водрузил на нос очки.

Сотрудник протянул распечатку.

— Та-а-а-ак. По пятёрочке — девять. Остальное — семь и девять десятых, — пробормотал Коркин, ведя пальцем по таблице. — На «сигме» два балла. Ого! Гармоника близка к идеальной. Понятненько… Ванда Леопольдовна, конечно же, ничего путного не выдала?

— Сплошной сумбур, Николай Сергеевич, — ответил сотрудник. — Сама путается. Говорит, ясная картинка никак не выходит. Только удаётся сфокусироваться, как моментально отбрасывает в обычный сон.

— Что и ожидалось. — Коркин посмотрел на кресло, в которое занимал Злобин. — Крепкий орешек.

Сотрудник стал собирать кофейный чашки на поднос.

— Сколько было в кофе «АСК-тринадцатого»?

— Обычная доза, Николай Сергеевич.

— М-м-м. — Николай Сергеевич помял подбородок. — В следующий раз, когда Злобин придёт в гости, увеличь на треть. Думаю, хватит, чтобы раскачать его подсознание. М-да… Интересная пси-матрица. Уникальный экземпляр!

Он высоко закинул голову на подголовник, вытянулся, покачал кресло, уставившись в потолок.

— Кто на коммутаторе?

— Как вы приказали, Людмила.

— Дай ей «флид-тридцать два». Полдозы. И предупреди, что за любой звонок, минуя коммутатор, выгоню к чёртовой матери любого! Через полчаса собери всех в конференц-зале. Надо провести групповую «медитацию силы». Пока вы у меня окончательно не поплыли.

— Хорошо, Николай Сергеевич.

Сотрудник поставил посуду на тележку. Приготовился выкатить её из кабинета.

— Что, Алексей, страшно?

— Не очень, Николай Сергеевич.

— Хм-м. Что говорит о твоём интеллектуальном уровне. До стадии перехода многих знаний во многие печали ты ещё не дорос. Счастливчик!

Он развернул кресло, сложил ладони лодочкой и устремил неподвижный взгляд за толстое стекло аквариума.

Глава девятая

Поминовение усопших

«Д» — 1

17:00

Огнепоклонник

Кладбищенский ветер пах сырой землёй и раскисшими венками.

Могила, у которой сидел на скамеечке Хартман, была ухоженной. В положенный срок на неё положили гранитный камень, в изголовье поставили пирамиду с бронзовой звёздочкой на верхушке. У родственников и друзей усопшего хватило такта и вкуса не гравировать по камню портрета. Лицо усопшего осталось в памяти тех, кто решил его не забывать. Всем остальным досталась только надпись на надгробном камне. «Подседерцев Борис Михайлович. Родился в 1946 году. Погиб в 1996 году».

* * *

Ретроспектива

Москва, 1996 год

Над Москвой нависла свинцовая темень. В чреве тьмы клокотал электрический огонь, бросая на город страшные, мертво-белые всполохи. Порывы ветра вырывали из низкой, во все небо, тучи крупные капли, гнали к земле и что есть силы шлёпали их об асфальт. Полотно дороги было усеяно иссиня-черными кляксами.

От низкого давления закладывало уши и перехватывало дыхание. В глазах то и дело прыгали серебристые искорки. А гроза все не начиналась.

На сердце было так же свинцово тяжко и готово к адскому взрыву.

Борис Михайлович мёртвой хваткой вцепился в руль. Какой-то лукавый бес, проклюнувшийся в дальнем уголке мозга нашёптывал: «Выверни вправо, выверни вправо! Ну что ты изводишь себя? Чуть-чуть вправо, а? Смотри, дорога заплёвана каплями. Все спишут на потерю управления. Никто не узнает, что ты сам все решил. Так же будет лучше, а? Для всех. Для тебя в первую очередь. Ни позора, ни последствий. Просто вышел, хлопнув дверью. Имеешь право. Ты же проиграл. С треском проиграл. Потому что связался с трусами и шкурниками. А ты не такой. Ты сильный. Только сильный может вывернуть руль и уйти с трассы, когда захочет. А ты же хочешь уйти, да? Хочешь, хочешь, не отпирайся! Ну давай вдвоём. Потихо-о-нечку… Крутим руль вправо. Тихонько. И ещё немного. И ещё».

Шины тревожно взвизгнули. Чёрная полоса кювета стала разворачиваться в лобовом стекле. Борис Михайлович, опомнившись, рванул руль влево и ударил по тормозам.

Машину поволокло юзом. Его швырнуло грудью на руль. Ремень безопасности больно впился в плечо, стальным обручем вдавился в живот. В глазах вспыхнули искры электросварки.

Борис Михайлович медленно выдохнул. Распирающая боль от удара в животе немного ослабла. Откинулся на спинку кресла. Зажмурился. Тяжко, загнанно задышал.

И тут хлынул ливень…

Струи хлестали по капоту так, что он не услышал звук двигателя подкатившей сзади машины. Только в разводах на лобовом стекле успел заметить отсвет лунный свет фар.

«Здесь — так здесь. Какая разница?» — подумал он и не стал тянуться за пистолетом. Руки так и остались лежать на руле, безжизненные и бессильные. А пистолет остался лежать в кобуре, тяжёлый и бесполезный.

Мужская фигура в долгополом чёрном плаще вынырнула под дождь. Неспешно прошла вдоль машины.

Мягко открылась задняя правая дверь. Вздохнули диванные подушки, приняв на себе тяжесть человеческого тела.

Борис Михайлович поднял голову и посмотрел в зеркало. В узкой полоске увидел только отражение нижней части лица. Заострённый подбородок с ямочкой, резкие морщины в углах тонких губ.

— Я рад, что перехватил вас на полдороге к смерти, Борис Михайлович, — сухим голосом произнёс незнакомец.

Борис Михайлович мрачно подумал, что до смерти оставались считанные метры, но промолчал. Странно, но нервное напряжение, измочалившее все внутри, с появлением незнакомца стало заметно слабеть.

— Расслабьтесь и выслушайте меня. Возможно, у вас появится альтернативный вариант. Пока, насколько могу судить, у вас он был единственный и совершенно бесперспективный.

В зеркальце мелькнула тонкая сухая кисть, золотым огоньком блеснул перстень на безымянном пальце. Послышался шелест распахиваемого плаща.

— Кто вы?

— Об этом позже. Давайте по порядку. Итак, некоему старшему офицеру Службы безопасности президента стало известно об угрозе широкомасштабного террористического акта в Москве. Детали опустим, оставим суть — четыре ядерных фугаса ранцевого типа размещены в системе подземных коммуникаций. Синхронный подрыв их приведёт сползанию Воробьёвых гор в пойму Москва-реки, разрушению плотины Химкинского водохранилища и запруживанию русла Москва-реки разрушенным Храмом Христа Спасителя. По приблизительным расчётам при первом ударе погибнет до трети населения столицы. Я правильно излагаю?[32]

— Если это вы…

— Упаси Господь! Мы-то сделали все возможное, чтобы обезвредить фугасы. Можете вздохнуть свободно, ровно двадцать минут назад мы обнаружили пульт дистанционного подрыва. Угрозы больше нет. Руководитель операции обезврежен, сейчас дочищаем мелких исполнителей. Уверяю вас, к завтрашнему утру это небольшое происшествие станет достоянием истории. То самой, даже о существовании которой известно весьма ограниченному кругу лиц.

— Кто вы?

— Об этом в самую последнюю очередь. Пока речь идёт об офицере спецслужбы, который решил обыграть чрезвычайную ситуацию в политических целях своей группировки. Трудно спорить с очевидным: под угрозой масштабной катастрофы думать о выборах — просто преступная халатность. Группировка СБП решила убить разом двух зайцев. Избежать позора перевыборов полуразложившегося Ельцина, но при этом обеспечить себе полный контроль за «телом». Введение чрезвычайного положения под угрозой теракта — это прекрасный ход. Но… В критический момент появляются из тени странные фигуры и переламывают партию в свою пользу. Вам назвать фамилии?

— Давайте, если вы уж такой осведомлённый!

— Назову одну. Салин Виктор Николаевич, функционер фонда «Новая политика», в недавнем прошлом работник Комитета партийного контроля. Партийной контрразведки, если быть точным. Он только что встретился с шефом СБП и попросту сломал его через колено. Что-что, а Салин это умеет. На планах объявления ЧП в городе и стране поставлен крест. На карьере и жизни офицера, инициировавшего интригу, так же поставлен крест. Это условия агремана.

Сквозь поредевшие потоки воды из темноты проступили огоньки микрорайона, до которого не дотянул Борис Михайлович.

— Но вас это не должно волновать.

— Это почему же?

— Полковник Подседерцев только что выпал из окна своей квартиры.

Борис Михайлович заторможено развернулся. И встретился с пронзительным холодным взглядом. Оказалось, что незнакомец довольно пожилой мужчина, высохший лицом и седой, как лунь.

— Вы вправе подъехать к дому и лично убедиться в том, что на лужайке лежит труп мужчины, выпавшего из окна квартиры на двенадцатом этаже. Номер квартиры вам известен. Можете подняться в квартиру и осмотреть место происшествия. Киллер обещал сработать чисто, имитируя самоубийство, но мелкие улики вполне могли остаться. Проверьте, Борис Михайлович. Но, боюсь, в таком случае кто-то поспешит исправить свою ошибку, и мы с вами больше никогда не встретимся.

— Предлагаете поверить вам на слово?

— Зачем же? Предлагаю дожить до утра и прочесть о смерти Подседерцева в газете. Думаю, и об отставке шефа СБП к утру раструбят все СМИ. А как иначе? Ваши конкуренты из лагеря либерал-реформаторов не упустят шанса насмерть затоптать проигравшего и выстроиться в почётном карауле у постели вечно больного президента. Вы знали, что ввязались в игру, где победитель получает все. И проиграли. Пора принимать решение, Борис Михайлович. Иначе его примут за вас. — Незнакомец вскинул острый подбородок. — Итак, вам интересен путь, который я могу вам указать? Или вы пойдёте своим?

— Ха! Мой путь оперся вон туда. — Борис Михайлович кивнул на кювет.

— Ваши слова я должен воспринимать как ответ «да»?

Борис Михайлович помедлил, собираясь с духом.

— Да.

— Вы должны отдавать себе отчёт, что начинается совершенно иная жизнь. И по-прежнему согласны?

— Да.

— Вы должны отдавать себе отчёт, что первая же попытка вернуться в прошлое будет означать немедленную и неминуемую смерть. И по-прежнему согласны?

— Да.

— Да будет так!

Незнакомец достал из кармана конверт. Не распечатывая, протянул Борису Михайловичу.

— Здесь загранпаспорт на новое имя, кредитка и чековая книжка. На счету сто с чем-то тысяч долларов. Там же вы найдёте контракт с Министерством обороны Ирака. Хуссейну сейчас нужны офицеры вашей квалификации. Сумеете самостоятельно добраться до Багдада?

— Да. Только там столько наших спецов, что через день о моем появлении стукнут в Москву.

— Вы окажетесь среди тех, кто тихо ненавидит нынешнюю Москву. Ну и иракские товарищи посодействуют обеспечению вашего инкогнито.

— Насколько я понял, теперь я работаю на вас?

Незнакомец покачал головой.

— Нет, это не вербовка. Никто и никогда на нас не работал. Каждый делает, что должен и на что способен по своей природе. Вы проживёте свою новую жизнь абсолютно самостоятельно, без нашей подсказки и вмешательства. Более того, мы с вами больше никогда не встретимся.

— Тогда зачем это? — Борис Михайлович потряс конвертом.

— Ничего личного. Я структурирую некую ситуацию в отдалённом будущем. В ней потребуется фигура вашего масштаба. В нынешней чрезвычайной ситуации, которая так благополучно разрешилась, вы увидели только то, что могли увидеть — ядерный политический шантаж. Надеюсь, в следующий раз вы извлечёте знания более высокого уровня.

— Довольно странный тип вербовки.

— Вербовка лишает человека свободы воли. А рабу доверять нельзя.

— Я так и не понял, чего вы от меня хотите?

— Оставайтесь самим собой, Борис Михайлович.

Незнакомец взялся за ручку дверцы. Последний раз ощупал лицо Бориса Михайлович своим студёным взглядом.

— Вы так и не представились, — напомнил Борис Михайлович.

— Я — тот, кто указывает путь, — без тени улыбки ответил незнакомец.

И вышел под дождь, не попрощавшись.

* * *

«Д» — 1

17:02

Огнепоклонник

С серых туч брызнуло мелкой моросью.

Борис Хартман, поёжившись, поднял воротник плаща. В кармане мелодично пиликнул мобильный.

Вздохнув, Хартман достал трубку.

— Да.

Выслушав короткое сообщение, он бросил беглый взгляд на пересечение дорожек кладбища.

— Пусть идёт.

Он сунул трубку в карман.

* * *

Странник

Максимов отсчитал третью отвилку и свернул центральной дорожки налево.

Вокруг висела особая, кладбищенская тишина. Мелкие пичуги вспархивали с кустов, сбивая капли с поникших листьев. Небо было ещё стеариново-серым, подсвеченное низком солнцем, а вдоль тропинки уже наливались тёмные вечерние тени.

У могилы с черным обелиском, увенчанным бронзовой звездой, на низкой скамеечке сидел мужчина в плотно запахнутом светлом плаще. Мужчина повернул голову на звук шагов. Вскользь осмотрел Максимова и отвернулся. По условиям встречи, связной должен был знать Максимова в лицо.

Максимов подошёл, бросил взгляд на надпись на могиле.

Он прибыл вовремя и в нужное место.

Судя по глазам, связной его узнал. Скорее всего, по фотографии. Или когда-то дали возможность скрытно понаблюдать. Максимов был уверен, что с этим человеком он никогда не пересекался.

Поклонник восточной мистики сказал бы, что перед ним чистый психотип Огня. Мужчина был крупный, мясистым, каким-то ощутимо горячим. Плотное мясистое лицо, резко очерченные губы, крупный нос, мощный высокий лоб. Густые плотные брови, под которыми прятались чуть выпуклые тёмные глаза. Очевидно, волосы у мужчины должны были бы быть под стать бровям, жёсткими, густыми и сильными. Но мужчина явно ежедневно брил голову до зеркального блеска. Кожу на мощном роденовской лепки черепе и мясистом лице покрывал плотный загар.

«Загарчик-то не курортный, — отметил Максимов. — Наш человек».

— Пришла пора собирать урожай, — произнёс Максимов.

— Тени ждут своего часа, — отозвался мужчина[33].

Он протянул широкую, как лопата, ладонь. Рукопожатие было сильным, ладонь сухой и горячей.

— Борис Хартман, бизнесмен, — представился он.

— Максим Максимов, искусствовед.

В глазах Хартмана мелькнул ироничный огонёк.

Максимов наклонился и положил на могильную плиту купленный для конспирации букетик.

— Я знал этого человека, — неожиданно произнёс Хартман.

— Он был вашим другом?

— Единственным другом. Доверял ему, как себе.

Максимов посмотрел на дату смерти Подседерцева. Август девяносто шестого.

Сразу вспомнилось: неожиданная опала шефа СБП и его соратников-силовиков, морозец слухов о перевороте, Чубайс с трясущимся лицом требует ареста и суда над Коржаковым, орда либеральных приватизаторов, как бревно на субботнике, облепившая президента, с улюлюканьем, торопясь и отдавливая друг другу ноги, доволочившая его через ярмарки выборных митингов до Кремлёвского дворца, где, не приходя в сознание, обморочно покачиваясь, как подгнивший дуб, старый президент по-новому принял присягу на верность стране и народу. Кому что…

Для Максимова то лето выдалось страшным. На память остался косой шрам поперёк живота. И знания, бремя которого предстоит нести до последнего вдоха.

* * *

Ретроспектива

Москва, 1996 год

Странник

В разбитое окно ярым волком ворвался ветер. Взбил к потолку шторы, смел со стола бумаги, расшвырял по всей комнате, прошуршал по обоям, размазывая густые бусинки крови, жадно лакнул из кровавой лужи, расплескавшейся по полу, рванулся в прихожую, забился о дверь, шарахнулся назад, влетел в кухню, опрокинув посуду на столе, взвыл, тугими подушечками лап заколотил в стекло, вдруг ослаб, сполз на пол, забился в угол и затих.

Вместе с ветром влетели холодные капли дождя, клюнули горячую кожу, потекли, жаля мелкие раны. Из самой большой, разошедшегося рубца поперёк живота жгучим жаром хлестала боль пополам с кровью.

Максимов обморочно покачнулся. Меч едва не выскользнул из ослабевших пальцев

Он качнул себя вперёд и переступил через тело, распростёртое у ног.

От той, что звала себя Лилит, осталась только оболочка. Чёрная душа её улетела прочь, туда, где ещё играли всполохи молний и клубились непроницаемо-черные тучи, пологом накрывшие город.

Максимов, опираясь на меч, добрел до стола. Вцепился в телефонную трубку. Показалось, что она весит сотню килограммов и намертво припаяна к аппарату. Скрипнув зубами от натуги, оторвал трубку от рычагов, по памяти набрал номер.

* * *

Экстренная связь

Незащищённый канал

Навигатору

Объект обезврежен. Дублирующий блок подрыва находится в ремонтном доке Северного речного вокзала, судно «Сириус».

Срочно вышлите группу зачистки в адрес…

Он, как сквозь вату, услышал голос из трубки:

— Мы засекли, откуда идёт звонок. Продержись десять минут, Странник.

Максимов слабо улыбнулся.

Он знал, что сил ему хватит только выйти из залитой кровью квартиры, спуститься на лифте вниз, выйти из подъезда и сделать семь шагов по траве, исхлёстанной ночным ливнем.

В ту секунду он был абсолютно уверен, что до капли прожил последнюю из отпущенных ему жизней…

* * *

«Д» — 1

17:08 (в.м.)

Странник

Хартман прочитал пришедшую sms-ку. Сразу же стёр.

— Твоя группа вышла из Питера без потерь. Поздравляю.

Максимов пожал плечами.

— Это было не так уж трудно.

— Что именно: Гошу завалить или поминки испортить?

— Как говорят в Одессе, это две большие разницы. Но и то, и другое получилось практически без проблем. Никакой контрразведки в стране. Спецслужб, частных и государственных, как собак нерезаных… А бардак ещё хуже, чем был.

— То-то и оно, — вздохнул Хартман.

Максимов, почувствовав чужака, бросил взгляд через плечо. Смутный силуэт человеческой фигуры шарахнулся за дерево.

— Ваш? — спросил Максимов.

— Наш, — с улыбкой ответил Хартман. — Тебе было приказано, отработав в Питере, легализоваться в Москве. Что-то успел сделать?

— Начал ещё в Питере, восстановил кое-какие старые связи. Сегодня позвонил деду, отрапортовал, что прибыл из командировки. Забросил вещи к себе домой, пообщался с соседкой. Осталось нанести пару визитов, и пойдёт слух, что я вернулся.

Хартман покачал головой.

— Визиты придётся отменить. Есть работа. Специально для тебя.

Он достал из кармана монетку. Протянул Максимову.

Двуглавый орёл был перекрещён грубо выбитым крестом.

Связной, предъявив условный знак, превращался в непосредственного командира.

«Нечто подобное и следовало ожидать. Вариант гораздо приятнее, могли бы просто завалить, «зачищая» питерский след. Но нефиг радоваться. Как говорят умные люди, чем больше на тебе висит, тем быстрее хрустнет шея. Ладно, до вечера поживём, а там видно будет».

Максимов щелчком подбросил монетку. Поймал на внешнюю сторону ладони. Она легла перекрещённым орлом к верху.

— Я готов.

Он послал монетку Хартману. Тот, не пошевелив телом, выбросил руку вперёд и ловко поймал монетку кончиками пальцев.

«Не дурно», — отметил Максимов.

Хартман убрал монетку в карман.

— Махди считает, что ты способен совершать невозможное.

Максимов промолчал. Спокойно выдержал изучающий взгляд.

Он третий год выполнял приказы, отданные от имени Махди, но ни разу не видел его в лицо.

Хартман встал, оправил плащ.

— Хочу убедиться в этом сам. Поехали, по дороге расскажу, что и как ты должен сделать.

— Если с Останкинской башни без парашюта прыгнуть и остаться живым, то, боюсь, не получится.

Хартман едва заметно прищурил глаза. Потом усмехнулся.

— Обойдёмся без крайностей. Надо просто войти в один дом и выйти из него живым и невредимым. Человек, с которым ты встретишься, должен быть уничтожен. Тотально. Раз и навсегда.

«Неприятно, но понятно. Кто же берет в дело, не помазав кровью, — подумал Максимов. — Сколько живу, все одно и то же. Хоть бы раз кто-то что-то новое придумал».

— У меня нет оружия, — напомнил он.

— Оружием будешь ты сам. Пошли!

Максимов развернулся, пропуская Хартмана вперёд.

Они, не обменявшись больше ни словом, прошли к воротам кладбища.

Хартман, смазав взглядом окрестности, направился к автобусу с плотными черными шторками на окнах. Подержанный автобус с эмблемой бюро ритуальных услуг предупредительно распахнул гармошку передней двери.

Хартман первым поднялся по ступенькам в салон. Сел на боковое креслице у двигателя. Максимов вошёл следом.

В салоне сидели девять молодых мужчин в темных куртках. Плечистые, хорошо тренированные. Стрижки по-военному короткие. Лица у них были странно неживыми, глаза отсвечивали мутным стеклом.

Мужчины едва слышно тянули носом какую-то мелодию. Тягучий, нудный звук буравчиком вошёл в солнечное сплетение Максимову.

Он вопросительно посмотрел на Хартмана.

— Они закрывают нас от чужого взгляда, — коротко пояснил Хартман.

Максимов сел на ближайшее сиденье, спиной к мычащими истуканам и полозкам для гроба.

«Круто, — отметил он. — Господин Махди даже возможность дистантного считывания информации учёл. Либо глубоко и искренне верующий человек, либо осведомлён о кое-каких прорывных методиках шпионажа».

Хартман из плоского канцелярского планшета достал пластиковую папочку, бросил на колени Максимову.

— Почитай, пока есть время.

Максимов через пластик взглянул на первую страничку.

«Секретно. ЛС-13/67. Коркин Николай Сергеевич. Комплексный психологический портрет».

* * *

Оперативная обстановка

Аналитическая записка

…Несмотря на значительные достижения зарубежных и отечественных учёных в области психотехники, следует признать, что все без исключения технические устройства лишь примитивно, фрагментарно и весьма не стабильно воспроизводят малую часть сверхсложного комплекса полевых биоэнергетических взаимодействий в живой природе.

Удачные лабораторные эксперименты и попытки их реализации на уровне научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ зачастую блокируются мощной агрессией окружающей среды, выражающейся в отказе и выходе из строя оборудования, повышением травматизма, психопатологическим аффектам в коллективе, вплоть до его полного распада, снижением жизненного потенциала, росту заболеваний и психических отклонений у членов коллектива, вплоть до скоротечных летальных исходов.

По убеждению возглавляемой мною научно-исследовательской группы, в настоящее время и в обозримом будущем человек является и будет оставаться самым мощным генератором биологической энергии и оператором воздействия на полевые биоэнергетические взаимодействия в природе. Никакие технические устройства не в состоянии даже приблизиться к природным возможностям человека. А будучи созданы, легко могут быть заблокированы или выведены из строя человеком — оператором биоэнергетического воздействия.

Наша лаборатория сконцентрировалась на способах выявления и активизации биоэнергетических возможностей человека, применительно к задачам социального контроля и управления…

Из всех изученных способов активизации природных операторских способностей у человека наиболее эффективными (с точки зрения качества и глубины изменений индивидуальной псиматрицы и биологического механизма) и перспективными (с точки зрения возможностей создания технических устройств, использующих выявленные нами психофизиологические закономерности) признаны звуковые колебания — т. н. «мантры».

Мантра — букв. «истинные слова» (санскрит) встречаются в религиозных и магических практиках буквально всех народов, что позволяет считать её универсальным способом воздействия, базирующимся на глубинных зонах человеческого сознания и подсознания, заложенных на ранних этапах био-социальной эволюции человека.

…Индуизм даёт наиболее развёрнутое перечисление условий, необходимых для эффективности мантры. К ним относятся: апелляция к главенствующему божеству, знание «первого получателя» мантры (риши), метрический размер (чхандас), энергию, наиболее выраженную в одном из звуков мантры (шакти), стержневой звук мантры, на которую «нанизаны» остальные звуки (килаку).

В современных технических терминах «работу с мантрой» можно описать как:

1. Настройка на источник сигнала

2. Калибровка

3. Усиление сигнала

4. Генерация рабочей и несущей частот.

5. Направление сигнала на объект воздействия.

В ходе проведённых исследований нами установлено, что воздействие мантрой не экранируется, распространяется в любой среде и практически на любые расстояния со скоростью света, аккумулируется объектом воздействия до возникновения явления резонанса с рабочей частотой, после прекращения «облучения мантрой» наблюдаются явные признаки остаточных явлений, которые при поддерживающих периодических «облучениях мантрой» могут сохраняться бесконечно долго.

Наибольший интерес представляют выявленные методами современной медицины явления полной перестройки всего комплекса психофизиологических и биологических процессов в живом организме, ставшим объектом воздействия мантры.

Нами выявлены психофизиологические закономерности, позволяющие сузить коридор поиска эффективных мантр для отдельных социальных групп, созданных на основе единого психического, культурного, лексико-семантического поля.

Показательно, что эффективность воздействия убывает от значительных социальных страт к микрогруппам и слабо проявляется на уровне отдельного индивидуума. Вопреки нашим ожиданиям, базирующимся на современных исследованиях в области дистантного контроля и управления социальным поведением, индивидуальная «психоматрица» оказалась наиболее защищённой от воздействия извне.

Как вывод следует, что мантрические (звуковые) способы воздействия относятся к наиболее ранним этапам генезиса и эволюции человеческого сообщества. Доступ к глубинным пластам психики на индивидуально уровне заблокирован как способ обезопасить себя от безусловного и безоговорочного подчинения, разрушение данной блокировки вызывает паническое состояние и агрессивное сопротивление суггестии.

Показательна прямая связь между высоким личным духовным и психофизиологическим уровнем развития и степенью защиты от внешнего воздействия. Совершенно точно установлено, что чем менее индивидуум подключён к коллективному психополю (в наших терминах — коллективному эгрегору), тем в меньшей степени он подвержен суггестии.

Расчёт индивидуальной психоматрицы и подбор соответствующей мантры является крайне сложной задачей. С учётом динамических изменений психофизиологических характеристик и слабой изученности влияющих на них внутренних и внешних факторов преждевременно вести речь о качественном воздействии на уровне индивидуума в реальных повседневных условиях. Все успешные эксперименты осуществлялись в условиях принудительной изоляции и добровольной настройки объекта на требуемый эгрегор (источник сигнала)…

научный руководитель лаборатории «КОРПСИ»

к. м.н. Коркин Н.С.

* * *

«Д» — 1

17: 47 (в.м.)

Странник

Маятник в руке Николая Сергеевича задрожал, нитка вытянулась в струнку, а бронзовый конус замер, словно притянутый невидимым магнитом.

Коркин качнул маятник, но после двух взмахов он вновь замер.[34]

— Что и следовало ожидать, — пробормотал Николай Сергеевич.

Он сделал беглые пометки на листке. Ручка дрогнула, вычертив ломаную дугу.

Николай Сергеевич вскинул голову и уставился на медленно поворачивающуюся ручку двери.

Щёлкнула собачка замка. Дверь беззвучно распахнулась, впустив в полумрак кабинете мёртвый свет люминесцентных ламп.

Николай Сергеевич выкинул ладони в отстраняющем жесте и на низкой ноте гортанно вскрикнул.

Максимов улыбнулся, укоризненно покачал головой. Закрыл за собой дверь.

— Николай Сергеевич, Николай Сергеевич, не будем тратить силы на ерунду. Как говорят в гонконгских боевиках: «Ваше ушу хуже моего». Давайте не будем махать руками, дрыгать ногами и посылать друг в друга астральные молнии. Пустое это все. Я к вам с совершенно добрыми намерениями.

Он прошёл к столу, удобно расположился в кресле.

Николай Сергеевич прощупал его лицо и тело пронзительно колючим взглядом. Хмыкнул. И придал лицу ласково-ироничное выражение.

— Нечто подобное следовало ожидать. Знакомиться будем? — спросил он.

— А надо?

— Действительно… Своего имени вы мне не назовёте…

— А без него вся ваша наука не сработает.

Николай Сергеевич откинулся в кресле, руки скрестил на груди. Медленно выровнял дыхание.

— Я вас слушаю.

Максимов достал из кармана плоскую коробочку, вытряс из неё на стол флэшку.

— Надеюсь, у вас есть, куда засунуть дискетку?

— Что на ней?

— Подарок.

Коркин изобразил удивление.

— Индивидуальная мантра. Ваша мантра, Николай Сергеевич.

Долю секунды Коркин смотрел на флэшку, как голодный кот на мышку. Потом взял себе в руки. Помял подбородок.

— Кто же так хорошо меня знает, что так точно рассчитал психологический удар? Учтите, ответный будет не менее сильным. — Зрачки Николая Сергеевича расширились. — Не менее сильным!

— Очень на это рассчитываю. Не интересно иметь дело с рохлей. — Максимов указал на флэшку. — Здесь лекарство от «комплекса Фауста», которым вы, Николай Сергеевич, страдаете в крайне запущенной степени. Сделка с Дьяволом ради знаний, в вашем случае — с властью ради финансирования научного интереса, никогда до добра не доводила. Ладно бы изобретали виагру из мандрагоры или эликсир вечной молодости из мочи ягнёнка. Черт вас дёрнул психотронным оружием баловаться!

Николай Сергеевич покатал медный конус маятника по столешнице.

Максимов внимательно следил за глазами Николая Сергеевича, увеличенными толстыми стёклами очков.

— За такое раньше костёр полагался или «каменный мешок» пожизненно. Жаль, что нравы стали гуманными. Правда, Божий суд никто не отменял.

— Я в курсе, — обронил Коркин. — Что на дискете?

— Как я уже сказал, персональный набор акустических колебаний. Гармонизация и активизация всех семи чакр. Полное излечение от синдрома «серого кардинала», долгая жизнь и личная биоэнергетическая эволюция гарантируются «производителем». Сделано не в Сингапуре и, упаси Господи, не в Солнечногорске.

— А где? — быстро спросил Коркин.

— В Вавилоне.

Коркин понимающе кивнул.

— Действительно, гарантия… Через какую чакру осуществляется воздействие?

— Каскадно. Через первую и третью на седьмую с выходом на восьмую.

Николай Сергеевич выдал свой фирменный ласково-ироничный взгляд.

— Это невозможно, мой загадочный друг! Восьмая заперта для внешнего воздействия.

— А в каких целях вы пытались на неё воздействовать?

— Допустим… — Николай Сергеевич взял со стола маятник и спрятал в ладонях. Покатал, прикрыв веки. — Допустим, я вам поверил.

— Тогда поезжайте в Крым. В маленькую деревушку на побережье. Носите на себе воду, копайтесь в огороде, колите дрова, готовьте еду над живым огнём. Вставайте на рассвете и смотрите на море. Заведите себя собаку. Огромную, кудлатую псину. Вечерами она будет греть вам ноги, а утром сдирать с вас одеяло. Очень помогает соблюдать режим. А главное — умеет слушать, не перебивая. У собаки будут янтарного цвета глаза. Внимательные и чуткие. Пёс станет вашим другом, к которому вы будете относиться с трепетной заботой, потому что его век короток, и псу не суждено пережить вашу дружбу.

Николай Сергеевич слушал голос Максимова с размякшим лицом.

— Женщина? — не открывая глаз, спросил он.

— Безусловно, будет женщина. Сначала та, что вы оставите здесь, будет жить рядом с вами, как морок и муторный сон. Потом ей наскучит глодать вас, и придёт пустота и холод. Потом затеплится надежда. И когда вы будете готовы, придёт она. Новая. Придёт, чтобы броситься в вашу жизнь как в омут с головой. Не мешайте ей в этом. Только настоящая женщина способна на такое. И приняв в себя её любовь, вы завершите Великое делание. Вы обретёте покой.

Николай Сергеевич очнулся.

— В вечном забвении, как булгаковский Мастер? — со слабой улыбкой спросил он.

— Если вы Мастер — то это закономерный итог пути. Альтернатива — палата в психиатрической лечебнице.

Николай Сергеевич бросил взгляд на дискетку.

— Передайте тем, кто вас послал, что предупреждение выслушано и принято к сведению.

— Отрадно слышать, Николай Сергеевич. Вы же понимаете, если не отойдёте в сторону, сегодня же, сейчас же, вы сами запустите механизм кармического удара. Примет ли он форму «звукового письма» с мантрой смерти, согласитесь, не суть важно. Какая вам разница, умереть от слюнной лихорадки или по невнимательности попасть под машину?

Максимов встал, прошёл к окну. Пальцем раздвинул пластинки жалюзи.

— Вы, кстати, обратили внимание, какой смог на улицах? Просто ужасный запах! Мы-то с вами понимаем, что это не смог, а Смрад. Убийственная аура клоаки мегаполиса, где каждый ежесекундно страшится быть затоптанным себе подобными. Жить здесь невозможно. Ну посудите сами, сколько вы ещё протянете на такой теме исследований и с такими пациентами!

— В том и дело, что я не могу бросить пациентов.

— Аргумент для профанов, Николай Сергеевич! И вы, и я знаем, что они неизлечимо больны. Властолюбцы созданы для власти, как эти рыбки для воды. Среда нормальных людей им категорически противопоказана. Вы же их лечите по принципу: или ишак сдохнет, или шах помрёт. А это недостойно звания врача. Хотя, готов согласиться, что выгоднее прописывать слабительное от мук совести сильным мира сего, чем пластаться в районной поликлинике, врачуя жертвы их властолюбия.

Николай Сергеевич развернул кресло и оказался лицом к Максимову. Увидел лишь контур фигуры на переливчато синем фоне аквариума.

— Каждому воздаётся по вере. Вы же верите, что человек — самый мощный биогенератор на планете. Вот и станьте им!

— Это означает перестать быть человеком, — заторможено произнёс Коркин.

Максимов усмехнулся.

— Ну, я же человек.

— Сомневаюсь. Я совершенно не могу считать вашу псиматрицу. Такое ощущение, будто пытаюсь разобрать алхимический манускрипт. Какие-то знаки мне знакомы, но закодированный смысл полностью недоступен пониманию.

Он снял очки, устало потёр веки.

— А знаете, Николай Сергеевич, когда вас шарахнуло по голове властью? Обязательно нужно вспомнить. Тогда вы развяжете кармический узелок и станете полностью свободны. Вспомните! Хофбург, Копьё Судьбы…[35]

Николай Сергеевич вскинул голову. Воздух вдруг загустел, тёплой водой потёк в лёгкие, удушье замутило разум, глаза ударил синий прозрачный свет…

* * *

Ретроспектива

Вена, июнь 1994 г.

Чернокнижник

Ходить в музеи считается хорошим тоном. Просто не прилично, имея возможность, не посетить известный музей. Разделяющих эту истину столько, что в крупнейшие музеи выстраиваются многолюдные очереди. Зачем? Ну просто, чтобы потом сказать, что был, видел, впечатлён, мечтаю ещё раз…

Есть, конечно, особая категория людей, которые искренне испытывают потребность прикоснуться к прекрасному. Они идут в музей, как на свидание, с трепетом, надеждой на чудо и готовностью до конца дней хранить в себе краткий миг прикосновения к Божественному…

Николай Сергеевич Коркин, когда позволили финансы и сняли запрет на выезд как носителю совсекретной информации, посетил все значимые для его научной работы места: Луксор, мегалитические постройки Мальты и Британии, Иерусалим, Лангедок и прочие достойные внимания объекты парапсихологической активности человечества. Путешествовал не безмозглым туристом, а командировочным: адресно и с конкретной целью, имея в багаже знания, большие, чем скороговоркой выдают экскурсоводы. Знаниям недоставало одного — опыта личного эмоционального переживания от прикосновения к тайне.

В Вену Николай Сергеевич приехал не ради Оперы, вальса и знаменитых венских пирожных. Он пришёл в Хофбург на встречу с Копьём Судьбы. Личный гороскоп указал нужную дату прикосновения к тайне, а интуиция подсказывала, что именно здесь, именно сейчас сотворится Судьба.

Он знал, что Копье являлось священным атрибутом иудейских царей, жезлом власти и магии. Копье повелел выковать первосвященник Финесс, как талисман силы иудейского народа. Его держал в руках Иисус Навин во время штурма Иерихона, им потрясал Ирод, отдавая приказ об истреблении младенцев. Став военным трофеем центуриона Гая Кассия Лонгина, копье оборвало жизнь Царя Иудейского из рода Давидова. Брызнувшая кровь Мессии исцелила центуриона от катаракты и освятила жало Копья. С тех пор живёт поверье, что тот, кто возьмёт копье в руку и назовёт своим, покорит мир. Он станет Царём царей и Бичом Божьим, исправит порок Творенья и завершит замысел Творца.

Минули Средние века, когда вера Христова служила индульгенцией насилию и убийству. В Новое время в легенду уже никто не верил. Копье заняло своё место среди тысяч военных доспехов, сомнительных реликвий и прочего исторического хлама, что неизбежно накапливался в кладовой старой монархии. Лишь двое не от мира сего Воителей мира потребовали себя Копье Судьбы. Наполеон после победы под Аустерлицем. И Адольф Гитлер после аншлюса Австрии.

Николай Сергеевич наизусть помнил переживания полунищего художника-неудачника Ади Шикельгрубера, впервые увидевшего Копье в Хофбурге.

«Долгие минуты я стоял, рассматривая копье, совершенно забыв обо всем, что происходит вокруг. Казалось, что копье хранит какую-то тайну, от меня ускользающую, однако мною владело такое чувство, будто я знаю о ней инстинктивно, не в состоянии проанализировать её смысл в своём сознании. Копье было чем-то вроде магического носителя откровения: оно открывало такие прозрения в идеальный мир! Это было, как если бы я столетия тому назад уже держал копье в руках и оно дало мне все своё могущество…

Воздух стал столь удушливым, что я едва был в силах дышать. Обжигающая атмосфера музейного зала, казалось, расплывается перед глазами. Я стоял один, весь дрожа, перед колеблющейся фигурой сверхчеловека — опасный и возвышенный разум, бесстрашное и жестокое лицо. С почтительной опаской я предложил ему свою душу, чтобы она стала инструментом его воли».

Николай Сергеевич выбросил из головы все мысли. Дождался, когда из зала выйдет последний праздношатающийся турист. Выровнял дыхание, сконцентрировался на третьей чакре, представив себе, что в солнечном сплетении нарастает яркий солнечный свет, распахнул сознание и шагнул к витрине.

Острый наконечник копья покоился на темно-красном сафьяне. Из круглого отверстия торчал гвоздь, некогда соединявший наконечник с древком. Гвоздь отвлекал внимание, казался совершенно ненужной, противоестественной деталью.

Николай Сергеевич сконцентрировал взгляд на остром кончике наконечника.

И темно-красный сафьян вдруг вспыхнул огненно-золотистым свечением. Показалось, что металл наконечника накаляется, излучая жар, от которого перехватило дыхание и стало жечь кожу лица.

Волна паники захлестнула сердце. Усилием воли Николай Сергеевич заставил себе не отпрянуть прочь. Медленно, неестественно медленно подался вперёд, в жаркую преисподнюю открывшегося ему видения…

* * *

«Д» — 1

18:03 (в.м.)

Чернокнижник

…Кто-то звал его из-за полога беснующегося пламени. Голос едва пробивался сквозь гул, лязг и рокот битвы, сквозь рёв труб, вопли, мольбы и предсмертные стоны. Чья-то рука вынырнула из огненного полога, вцепилась в плечо и вырвала из чарующей преисподней.

Николай Сергеевич мутным взглядом уставился на фигуру в белом. Показалось, что она неестественно высокая, соткана из плотного белого света. По складками одежды исполина гуляли волны изумрудного цвета.

— Николай Сергеевич, Николай Сергеевич!

Коркин поморщился, выжимая тяжесть из век. Зрение обрело чёткость, сознание вынырнуло из обморока, как ныряльщик из глубины.

— А… Это ты, Алексей, — пробормотал он.

Поискал взглядом очки. Оказалось, они свалились на колени. Он водрузил их на нос. Через силу улыбнулся.

— Кажется, я переборщил с медитацией.

Алексей с тревогой заглянул ему в лицо.

— Вы кричали.

— М-да? И что конкретно?

Алексей немного замялся.

— Не на русском, Николай Сергеевич. Не берусь судить, на каком. Звучит, как немецкий, но я ни слова не понял.

— Говорил связанно?

— Ну… Вы не говорили, а… Командовали, что ли. Гортанно так и резко.

Коркин помял подбородок. Взгляд его упал на листок бумаги на столе. Он притянул его поближе. Включил настольную лампу.

К удивлению, записка была напечатана на принтере, а не написана от руки, чего он ожидал.

«Уважаемый Николай Сергеевич!

Проблема в том, что Копье Судьбы, выставленное в Хофбурге, является репликой оригинала. Качественной подделкой, проще говоря. Впрочем, как и многое из того, что демонстрируется в музеях.

В 1945 году оригинал был передан американским оккупационным властям. Передал некий хранитель, укрывший доверенную ему коллекцию артефактов из сокровищницы Габсбургов накануне штурма Нюрнберга в кладке стены в глухом переулке. Реликвия досталась «освободителю Европы» генералу Эйзенхауэру. Очевидно, что Подлинное Копье Судьбы находится в хранилищах тайных лож Нового Света.

Впрочем, существует ещё одна версия. После падения Наполеона из того же Нюрнберга в Хофбург была тайно вывезена не сама реликвия, а, опять же, её реплика. В таком случае, реликвия так и осталась в некоем Братстве Сиона, хранящем тайну «крови Христовой».

Надеюсь, вам, как специалисту по психоанализу, понятно, что ваши видения, имевшие место в Хофбурге, следует отнести исключительно к аффектам подсознания и совершенно неправомерно, более того — опасно для психического здоровья принимать их за эмоциональный фон Посвящения.

Все, что вам необходимо, находится в нагрудном кармане вашего пиджака. Не пытайтесь приобрести больше данного вам. Отказ от дара повлечёт за собой известные вам последствия, ответственность за которые целиком и полностью ложится на вас».

Взгляд его упал на ноутбук, лежащий на полке в нише стола, под ним помещался принтер. Мирно светились зелёные индикаторы. Коркин был абсолютно уверен, что компьютер и принтер он сегодня в сеть не включал.

«Он ещё и в компьютер слазил! Нет, какой наглец, а? На моем же компьютере мне же письмо написать!»

Коркин смял листок, сунул в карман. Пошарил пальцами в нагрудном кармашке пиджака, нащупал флэшку. Нервно отдёрнул руку. Машинально посмотрел на часы.

— Алексей, как долго ты находился в кабинете?

— Практически, только что вошёл. Я готовил ответ на запрос по Питеру… Потребовалась ваша виза. Я звонил, вы не отвечали. Решил зайти. Дверь была приоткрыта. И хотя вы запрещаете тревожить вас в момент медитации, я…

— Понятно, понятно. Ты все сделал правильно. — Николай Сергеевич до красноты растёр щеки. Пощипал мочки ушей. — Так!

Он энергично встал. Прошёл к боковой двери, провернул ключ. Спрятал его в карман.

— Мне придётся ненадолго уехать. Сегодня все свободны.

Алексей покорно кивнул, ничем не выдав своего удивления.

— Все свободны и немедленно! Помещения «освятить». Все без исключения!

— Хорошо, Николай Сергеевич.

Коркин остановился посреди кабинета, потерянно осмотрелся.

— Ай, уже ничего не имеет значения! — Он махнул рукой. — Вот что, Алексей. На работу вы вернётесь только с моего личного приглашения. И никак иначе! Я позвоню каждому, назначу встречу и лично привезу в лабораторию. Ни на какие другие условия, ни на какие ссылки на мой приказ не обращать внимания.

Он перехватил недоуменный взгляд помощника.

— Деньги? На ваши счета переведут трёхмесячный оклад. Отдохните за счёт конторы. Если осада продлиться меньше, отработаете. Если больше, считайте выходным пособием.

Коркин распахнул дверь.

— Не советую тебе здесь задерживаться, Лёша, — ласково произнёс он. — Место это проклято.

Помощник первым вылетел из кабинета.

Глава десятая

Перекрёсток судьбы

«Д» — 1

18:06 (в.м.)

Огнепоклонник

Автобус переулком выехал на Садовое, вклинился в плотный поток. Поплыл в цветастой стальной реке, неуклюжий, как баржа. Водители старались держаться подальше от ритуального автобуса. При первой же возможности перестраивались в другой ряд или пытались пойти на обгон. Дорожные мытари с полосатыми жезлами отворачивались от автобуса, как налоговый инспектор от бомжа.

В дверные щели в салон вползали кислые выхлопные газы, смешиваясь с застарелым запахом формалина и венков.

За спиной в унисон нудно гундели серые безликие личности. Низкая вибрация их голосов давила все звуки вокруг. Казалось, что находишься в звуконепроницаемой капсуле, а не в урчащем раздолбанным движком автобусе, ползущим по самой напряжённой магистрали Москвы.

Хартман, не отрываясь, смотрел на экранчик мобильного. Тихо пиликнул сигнал. Хартман нажал кнопку, прочитал пришедшую sms-ку. Поднял взгляд на Максимова.

— Поздравляю. Клиент ударился в бега, — не скрывая удовлетворения, произнёс он. — А ты, действительно, кое-что умеешь.

Максимов расслабленно откинулся на спинку сиденья, вытянул ноги.

— Войти в здание, показав вместо пропуска чистую бумажку, пройти все посты так, что тебя не запомнили, и сломать за минуту человека, которого увидел первый раз в жизни…

— С установочными данными, которые вы собрали, его можно было подбить сменить половую ориентацию, — отмахнулся Максимов.

Хартман польщено усмехнулся.

— Хватит и того, что он заткнётся. Надеюсь, навсегда.

— Аудиофайл не «липа»? — непринуждённо спросил Максимов.

— А ты как думаешь?

Максимов пожал плечами.

— Не хотелось бы обмануть человека. Все-таки мечта всей его жизни.

— Был бы «фальшаком», ничего бы у тебя не вышло. Он бы сразу почувствовал, что ты его дурить пришёл. Нет, приманка должна быть настоящей. Хочешь поймать тигра, привязывай над ловушкой козлёнка. Положишь тухлые консервы, набегут крысы.

— И не жалко тайные знания вавилонских жрецов абы кому раздаривать?

— Для дела не жалко. — Хартман щёлкнул крышкой мобильного. — Скоро каждый получит то, о чем мечтал.

— Если всем все и сразу, то это будет Конец Света.

— Такова воля Махди.

Хартман подал сигнал водителю. Автобус стал сбавлять скорость, протискиваясь к обочине.

Двери, чихнув компрессором, распахнулись.

— Твоя остановка. — Хартман достал из кармана сим-карту. — Вставь в мобильный. Жди звонка. Сегодня ты мне ещё понадобишься.

— Сколько у меня свободного времени?

— Нисколько. Ты теперь в деле до конца. Позывной — «Дервиш».

— Что в переводе на русский означает «нищеброд», — хмуро произнёс Максимов.

Хартман, закинув голову, расхохотался.

Он задержал Максимова на последней ступеньке.

— Ты где, кстати, парапсихологическим приёмчикам выучился?

— Кружок йоги при Доме пионеров посещал, — буркнул Максимов и, не прощаясь, вышел из автобуса.

* * *

Д — 1

18:20 (в.м.)

Странник

Странно, но чутье не подсказывало ничего. Ни ощущения чужого взгляда, ни характерного покалывания в затылке, ни нервной щекотки, морозной ящеркой шмыгающей вдоль позвоночника. Никаких признаков наружного наблюдения.

Он на всякий случай, вдруг чутье засбоило в условиях мегаполиса, проверился классическим способом. Восстановил в памяти маршрут от Воронцова поля к Котельнической набережной и неспешно двинулся от одной контрольной точки к другой. Ни на одной наружка не засветилась.

Было над чем задуматься.

Максимов отпустил частника, перешёл через улицу. Движение было односторонним и, будь за ним «хвост», машина наружки неминуемо начала бы манёвр, стараясь занять крайне правый ряд. Нет, вся партия машин, проследовала через перекрёсток без остановки к мосту.

Тротуар преграждала реклама кафе «Перекрёсток». Мелом нацарапанное меню со столбиком небрежно написанных цен. Стрелка указывала на приоткрытую дверь.

«Милое название. Немудрящее, а главное — как раз к случаю».

Он вошёл в кафе. Крохотный зальчик, всего четыре столика. Все оказались свободны. Занял то, что не сразу бросался в глаза от входа.

Официантка, девчонка лет шестнадцати, отлепилась от барной стойки. На прощание скорчила рожицу бармену, такому же молодому и беззаботно непутёвому. Не торопясь, покачивая узкими бёдрами, подошла к клиенту.

— Здрасте. — Она положила на столик меню. Из кармана брючек вытащила блокнотик.

— И тебе здрасте.

Она за секунду оценила клиента, явно не из приставучих или озабоченных, и ответила беззаботной улыбкой.

— Кушать будете?

— Буду, но чуть позже. А сейчас — кофе по-турецки, коньяк по-армянски и сок апельсиновый.

— Сок у нас только по-вимбильдановски. Джей севен. — сходу ввинтила она. И первой прыснула от смеха.

«Повезёт же кому-то, — подумал Максимов. — Если жизнь девчонку не обломает, такое чудо рядом жить будет».

— У вас можно мобильный зарядить? — спросил он.

Девчонка кивнула, карандашиком указала на розетку под подоконником. Бросила быстрый взгляд на бармена, чуть нагнулась и заговорщицки прошептала:

— Если нужно аккумулятор для машины зарядить, тоже тащите. Сегодня можно.

В ответ на недоуменный взгляд Максимова она, не меняя выражения лица, добавила:

— Нас сегодня всё равно всех уволили.

Прыснув в кулак, шустро двинулась к стойке.

Максимов проводил её вихляющую попку взглядом. И, вздохнув, подумал:

«И с капитализмом у нас ничего не выйдет. Безалаберный мы народ».

Он отвернулся к окну. Прошло пять минут, и никаких признаков наружки.

«Допустим, Хартман, или даже сам Махди, взяли на контроль все мои адреса. Благо дело, официальных адресов не так уж и много. Квартира, дед, соседка, пару друзей, кто ещё помнит… Три года отсутствовать в городе, где день идёт за год, достаточный срок, чтобы кто-то напрочь забыл, кто-то с трудом вспомнит, а кто-то просто не имеет возможности принять на себя бремя старых приятельских отношений. Только выпади из общей жизни, она разведёт тебя быстрее любого ЗАГСа. Впрочем, тебе не привыкать. Вошёл в чужую жизнь, промелькнул и пропал без вести. Откуда появился, зачем, куда пропал — не понять. Одним словом — странник».

Он машинально кивнул девчонке, поставившей перед ним пепельницу.

«Почему он уверен, что я не выскочу из игры? Знает обо мне много? Допустим. Наследил я достаточно, только ленивый досье не соберёт томов на десять. Ну что с того? Чем больше объем информации, тем вероятнее, что в ней содержится ошибка. Умный не упивается объёмом, толщина и количество томов дела — это для начальства и самомнения. Умный вечно сомневается, он ищет систему, а в ней — ключевое звено. И именно его пробует на слом. Выдержит проверку на истинность — твой человек с потрохами».

Девочка поставила заказ, стрельнула в Максимова глазками и продефилировала к стойке. Бармен по её просьбе включил телевизор.

Максимов протянул пальцы к облачку пара над чашечкой. Закрыл глаза, вбирая подушечками пальцев жар.

«Он знает то, что не написано ни в одной папочке, заведённой на меня по всему свету. Он знает о посвящении. Задание «сломать» Коркина — просто тест на способности, которые нигде не приобретёшь, кроме как в секретных лабораториях и в тайных школах. Ни отказаться, ни завалить задание я просто не мог. Он меня бы «зачистил» прямо в автобусе. Это я сразу почувствовал. А позволить себя убить я не могу. Из чисто эгоистических соображений. Люблю, черт возьми, жить».

Кофе на вкус оказался вполне пристойным. Для кафе в стиле «бедненько, но чистенько» даже несколько странно. А, впрочем, их же сегодня уволили, ребятам ничего не жалко, вспомнил Максимов.

«Итак, что я есть и с чем меня едят, он знает. А что я знаю о нем? Опасно мало. Хартман задраен, как подводная лодка. Ни черта толком просканировать не удалось. Такое ощущение, что вижу только то, что он хочет показать. Мощный тип. Наверняка, защиту ставил не расстрига-психолог типа Коркина. Тут люди опытные руку приложили, чувствуется классическая школа, а не новомодные псевдонаучные штучки».

Он перевёл взгляд на девчонку. Она, как жеребёнок, распираемый нерастраченной энергией, пританцовывала, перебирая ножками и даже пыталась подпрыгивать. Все это делалось нижней частью тела, верхняя плашмя лежала на стойке. Девчонка, вытянув руки, пыталась изобразить на голове бармена последствия ядерного взрыва. Парень явно млел и не сопротивлялся.

«Недолго счастливые, — подумал Максимов. — Половина пятнадцатилетних не доживёт до пятидесяти. Официальная статистика правительства, между прочим. Грех их за что-то упрекать. Я бы на их месте с такой перспективой просто бы забил на все и радовался каждому дню. Что они, кстати, и делают. Между прочим, неизвестно, сколько отпущено остальным».

Музыкальный клип с дрессированными стильными девочками-куколками, движениям которых подражала официанточка, закончился панорамой тропического острова. На экране возникло лицо диктора выпуска новостей во всем блеске останкинского макияжа.

«По последним сообщениям из Петербурга, Орска и Новокузнецка, вспышка неустановленной инфекции локализована. Число пострадавших не увеличилось. Все госпитализированные получают квалифицированную медицинскую помощь. Как заявил главный эпидемиолог Санкт-Петербурга, вероятность пищевого отравления полностью исключена, предполагается, что мы столкнулись с некой патологически активной формой герпеса», — скороговоркой проворковала ведущая.

Бармен чертыхнулся и нажал кнопку на пульте, переключив телевизор на музыкальный канал. Там вовсю страдал сладкий юноша с серёжкой в ухе.

— Серый, а разве от герпеса умирают? — спросила девчонка.

— Мать, ну ты тупишь! — Парень досадливо поморщился. — Там уже триста челов ласты склеило, а до тебя только дошло.

— Фигасе! А как он передаётся?

— Исключительно половым путём, — страшным шёпотом ответил бармен.

— Да ну тебя нафиг! По радио сказали, что их с поминок в больницу увезли. Вора какого-то в законе отпевали, а потом все дружно заболели. Хочешь сказать, что они там все перетрахались. Прямо в ресторане?

— А чего тебя это удивляет?

— Дурак, все сразу не могут! Не въехал? Это же поминки, а не корпоратив!

— Много ты понимаешь в корпоративах!

— Я же не такой отстой, как некоторые. Чтоб ты знал, я в Ингосстрахе полгода проработала!

— И как, герпес не подхватила?

— Да пошёл ты!

Максимов включил мобильный, вошёл на «Яндекс». Через минуту он имел полное представление, что произошло. Гораздо более полное, чем сообщалось на информационных сайтах.

Он пригубил коньяк. Оказался, лучше, чем ожидал.

«Вот так устроена жизнь. Никогда не знаешь, когда прошлое выстрелит тебе в спину. Кто ж знал, что так все аукнется. Пёр на себе штаммы вируса через всю Эфиопию, вот дурак! И не принести же материалы из той лаборатории я не мог. Во-первых, Родина, долг и все прочее. А во-вторых, кровью мужики за эти ампулки и тетрадки заплатили. И это было для тебя главное. Поэтому, за тех, кто не вернулся. Ладно, хватит изводить себя вопросами. Что было, то было».

Он закрыл глаза, и мучительно медленно выпил жгучий спирт.

* * *

Когти Орла

Навигатору

По заданию резидента Махди, мною блокирован руководитель лаборатории КОРПСИ Коркин Николай Сергеевич. Установочные данные, переданные мне на Коркина Н.С., позволяют предположить утечку информации по линии НИИ-14 МО СССР и его преемника в РФ, прошедшую по оперативным каналам известной Вам организации.

По снятой с Коркина информации, НИЦ «КОРПСИ» задействовался в разработке психологического обеспечения создания «ситуации управляемой нестабильности». Конкретный заказчик Коркину не известен, работы лаборатории замыкались на руководство концерна «Союз-Атлант» и обеспечивались по линии военно-промышленной комиссии СМ РФ. Оперативное прикрытие осуществлялось по линии СНБ и ФСБ РФ.

Срочно проведите установку лиц, входивших в ближайшее окружение Подседерцева Бориса Николаевича, погибшего в августе 1996 года.

Имею основания предполагать, что операция спланирована по «мерцающей стратегии».[36] В самое ближайшее время следует ожидать нанесения серии разноуровневых и разнонаправленных ударов в целях максимальной дестабилизации ситуации в стране.

Срочно проверьте лиц, допущенных к анализу материалов, полученных в ходе операции «Прайд», осуществлённой по линии ГРУ ГШ ВС СССР в Эфиопии в 1989 году. Вероятна утечка информации о боевом применении вируса Эпштейна-Барра в организацию «Махди».

Принял решение продолжать «свободный поиск».

Странник

Глава одиннадцатая

«Слив» информации

«Д» — 1

17:48 (в.м.)

Серый Ангел

Злобин с порога неодобрительным взглядом осмотрел хозяйство Сергея. Время от времени заглядывая в кабинетик, помещавшийся на цокольном этаже здания, Злобин с каждым разом замечал угрожающе нарастающее захламление.

В райотделах милиции опера за каждый сантиметр, на который передвинули горшок на подоконнике, пишут рапорт в отдел собственной безопасности. Зачем отчитываться в «изменении расположения мебели в служебном помещении», никто не знает, но пишут. Сергей, попав в распоряжение Злобина избавился не только от отупляющей рутины, но и от пресса тупых инструкций. И раскрыл весь потенциал своей творческой натуры. Включая эстетический беспорядок рабочего места, как необходимое условие вдохновения.

Коробки из-под фруктов, доверху наполненные книгами, штабелями выстроились вдоль стены. Теперь уже в три яруса. Высокий подоконник заставлен стопками папок. На свободном пятачке между сейфом и столом примостилась вешалка с оперативной одёжкой Сергея, по комплекту на все случаи жизни: от вечернего костюма до камуфляжа. Стол Сергея был завален канцелярским хламом и компьютерными причиндалами. Один компьютер у Сергея был служебным, второй, ноутбук, Сергей притащил сам, как сказал Злобину, выклянчив у какого-то зажиточного друга-бизнесмена.

— Ты бы хоть раз разобрал бы бардак, — проворчал Злобин. — Все-таки хоромы казённые.

— Поздно, Андрей Ильич. Теперь только при увольнении.

— Не каркай.

— Судя по выражению лица, Андрей Ильич, съездили вы удачно.

— Ещё удачнее доложился.

Злобин перешагнул через стопку книг. Устало плюхнулся в кресло.

— Сердцем чую, домой я из командировки так и не вернусь.

Сергей достал из-под стола двухлитровую бутылку «Швепса», поставил перед Злобиным.

— Стакан где-то есть, но…

Злобин отмахнулся. Отвернул пробку, присосался к горлышку.

— Кстати, Андрей Ильич, вы в курсе, что во всем виноваты педерасты?

Злобин глюкнул от неожиданности, оторвал губы от бутылки.

— Причём, латентные виноваты больше, — добавил Сергей. — Потому что они — тайные. Так сказать, тайные враги рода человеческого.

— С чего это тебя на эту тему пробило? — сиплым голосом спросил Злобин.

— Это не меня, а Григория Климова[37]. Я в книжке вашего Коркина нашёл моментик. Главный герой, явно списанный с самого Николая Сергеевича самим же Николаем Сергеевичем, в кабинете держит портрет Григория Климова. Называет его своим гуру и научным руководителем. Вы, кстати, портретика у Коркина не видели? Должен был быть такой лысый дядька в форме офицера Красной армии.

— Не было там портрета.

— Соврал, значит. Тоже показательно. — Сергей вскинул руки, с хрустом потянулся. — Хотя, трезво рассуждая, я обвинение поддерживаю. Вот, помнится, был у нас посол в ООН. Бывший личный помощник Громыко. Чистокровный совковый дворянин, все имел, что только может и должен иметь номенклатурный бонза. Видал я его фотографию. Свин державный в дорогих очках. Жена соответственная. Совдеповская салтычиха, стерва с пафосом. А оказалось, пятнадцать лет, пятнадцать лет, Андрей Ильич, это мидак работал «кротом»[38] на ЦРУ! Имел доступ к материалам рабочих заседаний Политбюро с каракулями его членов. Прикиньте, да?! Перебежал к америкосам в Нью-Йорке, прямо из штаб-квартиры ООН, и унёс все, что накопил в голове за десяток лет в высшем эшелоне власти. Что характерно, сука, зарплату и пайковые за эти годы не вернул. Ну, кто он после этого? Педераст и есть!

— Откуда ты это знаешь, молодой же вроде?

Сергей указал на стопку папок на подоконнике.

— А я газетки читаю и вырезки делаю. Коплю личный архив компромата.

— Издалека начал! Твой мидак перебежал в восьмидесятых годах, как сейчас говорят, прошлого века. С тех пор столько наколбасили, что тебе века не хватит перелопатить.

— Он для меня маркер, Андрей Ильич. — Сергей взял бутылку, поставленную Злобиным на стол, не брезгуя, отхлебнул. — На нем я кое-что перепроверял. И знаете, какое гениальное открытие я сделал?

— Опять? — Злобин невольно насторожился.

— Пора привыкнуть, — осклабился Сергей. — Суть моего открытия в том, что с Гарвардским проектом нас крупно надурили. Причём так, что даже Коркин клюнул, коли на портрет Климова молится.

— Хочешь сказать, что никакого Гарвардского проекта не было?

— Был, но не про нашу честь. Нам вещают, что Запад развернул психологическую войну против СССР, так? А кто был объектом психологического воздействия?

— СССР и был.

Сергей с печальным видом покачал головой.

— Недавняя история, Андрей Ильич, показывает, что вы фундаментально заблуждаетесь! Не вся страна, не весь народ, а лишь малая его часть. Типа этого латентного перебежчика. Улавливаете мою мысль?

— Пока не очень.

— Ну, Андрей Ильич, элементарно же! — Сергей всплеснул руками. — Есть закон социальной кибернетики, кстати, не секретный. Достаточно создать семь процентов чужеродных системе элементов, как они неизбежно создают между собой структуру связей и рано или поздно начинают влиять на жизнь всей системы. Типа раковой опухоли. А четырнадцать процентов надёжно перехватывают контроль за развитием системы. И она полностью перерождается.

Злобин, совсем как Коркин, помял подбородок. Осознав, что подцепил чужой нервный тик, резко отдёрнул руку.

— Хочешь сказать, что американцы атаковали семь процентов элиты, как ты выражаешься, совковых дворян и…

— У вас есть другая версия?

Злобин тяжело вздохнул.

— Версия, Серёжа, должна рано или поздно реализоваться в обвинительном заключении. Иначе это интеллектуальный онанизм, на который у нас нет ни времени, ни сил. А я не вижу никаких судебных перспектив в обвинении совкой и постсовковой элиты в измене родине. Не заморачивайся ты на этом. Мой тебе совет.

Злобин был уверен, что Сергей не имел доступа к материалам «Союз-Атланта». Но тем ценнее и тем опасней была его догадка.

* * *

Оперативная обстановка

Совершенно секретно

Ознакомление согласно списку

Аналитическая записка

…Цель Гарвардского проекта как научного и методологического обеспечения идеологической войны — найти ключи к управлению сознанием элиты СССР, а не удар по массовому сознанию советского народа.

В широкой печати практически не освещаются истоки т. н. Гарвардского проекта. По нашему мнению, исключительно из-за того, что вскрытие базисных исследований, положенных в основу идеологической войны, способны полностью подорвать «разрушительную мощь» проекта (а данная сентенция прочно внедрена в коллективное сознание не без спланированного вброса книг Г. Климова) и вскрыть полную незащищённость Запада перед ответным ударом психологического оружия.

В середине 70-х годов XX века в кругах элиты Запада укрепилось мнение о глубоком системном кризисе, в который погрузилась Западная цивилизация. Один из факторов «потери управления» оказался кадровый голод в системе управления, требующей в возрастающих масштабах человеческого материала строго определённого качества.

В эти годы на базе элитных ВУЗов США и Западной Европы были проведены исследования по установлению антропометрических, генетических, психофизиологических параметров личности, достойной занять высокие посты в глобальной системе управления. Объектом исследований стали студенты элитарных университетов: Гарвард, Принстон, Массачусетский технологический, Беркли.

Как было установлено, все наличествующие признаки и данные биографий обследованных «элитных» студентов полностью совпадают с известными антропологическими и психофизиологическими признаками вырождения.

…Появление высокопоставленных «перебежчиков» и политических эмигрантов, входивших в интеллектуальную и культурную элиту СССР, позволили получить данные о состоянии советской элиты. Сравнительный анализ показал полное соответствие картины морального и физического разложения высших эшелонов управления двух систем. Это и стало основным открытием, совершенным в рамках Гарвардского проекта. Оказалось, что, несмотря на различие двух социальных систем, внутри правящего социального слоя идут сходные психофизические процессы дегенерации. Низкая скорость социальной инверсии в социуме во много обусловлена не снижением числа кандидатов в нижестоящих уровнях социальной иерархии, а противодействием элиты, усматривающей в социальной конкуренции угрозу собственным привилегиям. Снижение качества управления обусловлено низкими психофизиологическими качествами элиты, присвоившей и всеми средствами удерживающей функцию управления обществом. Данное противоречие в условиях нарастающей сложности управления социумом, входящим в полосу системного кризиса, способно стать главным фактором катастрофы.

…Таким образом, Гарвардский проект следует считать упреждающим ударом, позволившим разложить до критического уровня элиту страны-противника раньше, чем явления нарастающей деградации собственной элиты пагубно скажутся на позициях Запада в военно-политическом противостоянии с СССР.

При разработке стратегии психологической войны против СССР было признано целесообразным провести «перехват управления» над сознанием элиты, максимально разложить её ценностные установки, форсировать стяжательские и коррупционные настроения, через апологетику в западных СМИ обеспечить моральные дивиденды, а через подключение к финансовым потокам Запада создать возможность получать материальные дивиденды от проводимого курса на полный развал собственной страны.

Внутренний раскол в элите на «реформаторов-демократов» и «ортодоксов-коммунистов» неизбежно привёл к коллапсу управления страной в конце восьмидесятых начале девяностых годов и локализовал все «реформы» во внутриполитической борьбе основных кланов элит. Основным преимуществом в этой борьбе стала моральная и материальная поддержка со стороны Запада. Лидеры кланов стали наперегонки искать каналы выхода на международные круги.

Умело играя на гипертрофированном эго, требующего неограниченного удовлетворения через видимые атрибуты власти и роскошь, настроениях стяжательства т. н. «конвертации идеологической власти во власть капитала» и полной безнаказанности (настроения «на войне как на войне») при внутреннем страхе за моральное и физическое уничтожение в случае проигрыша в драке за власть Запад провёл селекцию постсоветской элиты, в результате чего у рычагов управления страны оказались наиболее безнравственные, наиболее безответственные, максимально морально разложившиеся личности, причём наименее компетентные в деле управления страной.

Параллельно шло восстановление дореволюционных и послереволюционных структур скрытого контура управления — восстановление традиционных масонских линий (Орден мартинистов, мальтийский Орден, Великий Восток народов России и т. д.) и иудо-масонских линий партии большевиков (Ленин-Троцкий). В определённых кругах, близких к штабам психологической войны «перестройка» рассматривалась как реванш троцкистов-интернационалистов над сталинистами-общинниками и разрушение «экзотерической» (т. е. проявленной, в противовес западной масонской скрытой, ликвидированной в 20–40 годы ХХ века в СССР) системы партийного руководства страны.

Исключительно как акт психологической войны следует рассматривать ритуальное надругательство над трупом сталинизма. Некромантическим актом, апеллирующим к коллективному бессознательному, следует считать и лавинообразную посмертную реабилитацию «жертв репрессий». Спиритическим актом стало внедрение в массовое сознание «теней» таких политических деятелей прошлого как Бухарин, Троцкий, Тухачевский, позже — Столыпин, Колчак и других политических деятелей эпохи монархизма…

…Наиболее опасным следует считать упорно насаждаемые в коллективное сознание элементы «религии кока-колы» (отмеченный у аборигенов феномен поклонения атрибутам западной цивилизации как религиозным символам и «добрым духам», способных даровать благосостояние без трудовых усилий). Как признак поражения сознания следует трактовать то, постоянные отсылки на «опыт Запада», «достижения США», трактуемые исключительно в положительном смысле, которые в своих умопостроениях допускают все без исключения представители т. н. «интеллектуальной элиты страны».

В обыденном сознании ценностная ориентация на Запад окончательно вытеснила положительный опыт и достижения периода социализма. Самое пагубным фактором, усугубляющим инверсию сознания «религией кока-колы» до катастрофического уровня, является поведение оформляющейся «новой элиты», демонстрирующее свой успех и состоятельность через символы, заимствованные на Западе. По сути, элита стала носителем торговых знаков и ходячей рекламой западного образа жизни, самим фактом своего появления на экранах ТВ и в «глянцевых СМИ» служащая мощнейшим средством негативного воздействия на коллективное подсознание. Имя все рычаги воздействия на СМИ правящая группировка ни коем образом не пытается остановить поток пропаганды гедонизма, гипертрофированного эротизма, стяжательских установок и оправдания любого преступления, направленного на достижение более высокого социального статуса и более высокого уровня потребления.

Сознание, а значит — аналитическое восприятие реальности основной массой населения полностью блокировано «шоками будущего» и массированным «информационным шумом», генерируемым СМИ. «Сшибка высшей нервной» деятельности у большинства населения усугубилась переключением внимания на насущные проблемы обеспечения элементарных нужд выживания…

…Опыт развала СССР подтвердил основные установки Гарвардского проекта: перехват сознания элиты и её нравственное разложение — залог гарантированного уничтожения объекта управления (государства и народа). Здесь полностью уместна аналогия с психической болезнью, когда при блокировке самоорганизации и самоуправления физическая смерть организма становится вопросом времени.

Информационный вирус уничтожает сознание надёжней, чем болезнетворный вирус организм. Уничтожение населения (носителя общинного сознания, реализовавшегося в технологической базе СССР на более высоком уровне эволюционного развития) проведено руками собственной элиты…

* * *

«Д» — 1

18:31 (в.м.)

Серый Ангел

Машина свернула в Потаповский переулок, поползла, осторожно огибая припаркованные вдоль обочины машины.

— Город для машин, а не для людей. Скоро даже ходить негде будет, — проворчал Злобин. — Сергей, выбрось меня вон у той арки и можешь быть свободен.

— Если свободен, тогда дождусь и отвезу вас домой, — отозвался Сергей.

— Как скажешь… Но, всё равно, спасибо.

Сергей припарковал машину напротив ворот старинного особнячка.

— В клубе «ОГИ», — Сергей кивнул на особнячок, — два зальчика, Андрей Ильич. В маленьком чище, тише и публика опрятнее. Можно перекусить вкусно и не дорого. Я вам не помешаю, потусуюсь в большом зале, пивка попью в баре. Когда освободитесь, дайте знать.

Злобин покосился на Сергея. Сергей рассмеялся.

— Андрей Ильич, это же элементарно! Здесь из едально-питейных заведений ещё только гламурный бар «Девочки» и пафосный «Ресторан морских гадов». Вам явно не туда. А встречаться на скамеечке сегодня погода не велит.

— Умный ты Серёжа, аж страшно.

— Не, я просто Москву знаю, как её знают только бомжи и собаки. И чутье у меня на людей соответствующее.

— И что твоё чутье подсказывает?

— Что ситуация вошла в этап «черт его знает, что происходит». До финального этапа — «Нафига нам это было нужно?» — Ещё надо дожить. Поэтому мне будет спокойнее, когда я сдам вас с рук на руки супруге, а утром заберу в целости и сохранности.

Злобин скользнул взглядом по одежде помощника. Кобура с пистолетом надёжно пряталась под курткой. С оружием Сергей не расставался. Но и без ствола мог резко ухудшить здоровье менее подготовленному противнику.

— Ты в спортзале когда последний раз был? — спросил Злобин.

— Как раз вчера и был.

Сергей поджал ноги, готовясь выйти из машины. Стали видны тупоносые армейского вида бутсы. Он в любую погоду ходил в них, называя «оружием дробящего действия, не попадающим под статью УК».

Сам Злобин оружия не любил и служебного ствола с собой не носил. Единственный раз, когда пришлось стрелять в живую мишень, увенчался точным летальным попаданием. Злобин молча переболел убийство, но для себя решил, что норму выполнил. Самооборона самообороной, но видеть лично тобой убитого человека — удовольствие не великое.

«Допустим, Серёга станет свидетелем твоей встречи с журналистом. Допустим, только допустим, стуканёт. Что это изменит? Ничего. Только невольно тебе подыграет. Ты же решил кое-кого вспугнуть, чтобы по углам не прятались. Ну так и пусть при свидетеле увидят, что Злобин имеет на контакте оппозиционного журналиста. Не идиоты, сразу смекнуть, стоит на меня нажать, как информация, как из тюбика, поползёт по всем каналам. Замучаются перехватывать!»

Злобин достал мобильный. Набрал номер.

— Паша, я подъехал. Когда будешь?

Абонент заголосил так, что Злобин оторвал трубку от уха.

— Быстрее сюда, Андрей! Все бросай и беги сюда!! — ворвалось в салон.

— «Сюда» это куда?

— В редакцию!

Сергей без команды провернул ключ зажигания. Мотор взревел.

— Куда? — спросил Сергей.

— Прямо метров сто.

— «Новая газета», — кивнул Сергей.

И с воем сорвал машину с места.

* * *

«Д» — 1

18:33 (в.м.)

Проходную проскочили, сунув под нос сонному дядьке в форме служебные удостоверения.

— Опять, — пробормотал он им в след.

«Новая газета» давно встала костью в горле у державного чиновничества. В большинстве печатных СМИ критику власти «отрегулировали» до верноподданнического намёка на отдельные недостатки. Одна «Новая газета» чернила и поливала, рубила правду-матку и обличала. Не закрывали её только из-за ничтожности тиража и совершенной политической никчёмности читательской аудитории. А может, рассудили, что если не трогать, то и пахнуть не будет. Глядишь, газетёнка как-нибудь сама загнётся.

Паша Токарев ждал на крыльце. Увидев Злобина, радостно замахал рукой. Вопреки предположению Злобина, заметив Сергея, пыл Паша не унял.

Дружба прокурорского работника и журналиста явление предосудительное, как однополая любовь. Узнав о противоестественном союзе секретоносителя с профессиональным разглашателем тайн, нос наморщат непременно. И до поры «возьмут на карандаш».

Злобин из контакта с Павлом Токаревым особого секрета не делал. Потому что Токарев по убеждениям был крайним великодержавником и именно с этих позиций критиковал нынешние власти. Симпатизировали Токареву многие и в самых высоких сферах. Считали «своим» настолько, что пару лет назад через Пашу прокачали убийственную информацию о технологическом прорыве США в подготовке к новой мировой войне. Павел Токарев бабахнул в общественное сознание аж четырьмя книжками. Тираж расхватали, как горячие пирожки. Правда, Америке от этого стало ни жарко, ни холодно.

Личную симпатию Злобина вызывала способность Павла Токарева пахать, как проклятый. До мокрой рубахи и синих кругов под глазами. В роду у Злобина все работали именно так. А как же иначе? Иначе это халтура.

Павел нервно втянул последнюю затяжку и щелчком отправил окурок в темноту. Протянул Злобину руку.

— Привет! Слава Богу, ты рядом оказался.

Судя по растрёпанному виду, ситуация у Павла замерла на тонкой грани, когда может потребоваться помощь врача и присутствие прокурора.

Он взъерошил волосы. Тряхнул головой.

— Тут такое! Такое, блин! Я специально на крыльцо выскочил тебя встречать. От чужих ушей подальше.

Злобин кивнул на Сергея.

— Это мой сотрудник.

— Замечательно! Мужики, вы меня просто спасаете. Надо одного человека посадить за Генеральной. Ни в ФСБ, ни в ментуру он идти не хочет. Боится, что до утра не доживёт.

Злобин с Сергеем переглянусь.

— А подробнее?! — потребовал Злобин.

Павел зачем-то осмотрелся по сторонам.

— Такое дело, мужики… Пришёл ко мне с час назад один заявитель. Молодой пацан. Явно воевал. Чуток отмороженный. — Токарев постучал пальцем по виску. — Я его «пробил» на вшивость. Чечню он знает в деталях, явно там бывал. Хоть в этой части не врёт. А в остальном…

Токарев посмотрел на Злобина, потом на Сергея.

— Держитесь, мужики! Парень клянётся, что входит в террористическую группу моджахедов. Второй день как вошли в город. Для совершения крупного теракта. Говорит, «Норд-Ост» покажется детской сказкой. Сегодня утром на рынке провалилась их связная. Пошла покупать героин для смертников. Ее повязали менты. Парень струхнул и бросился в бега.

Злобин послал Сергею вопросительный взгляд. Тот незаметно кивнул. В памяти Сергей хранил все сводки за прошедшую неделю. Когда требовалось, мог без компьютера с ходу дать нужную справку.

— Проблема в том, что женщину и её молодую напарницу освободили фээсбэшники. Так говорит парень. Эту информацию я пока не «пробивал». Но он категорически отказывается сдаваться на Лубянку. Говорит, что у террористов там все схвачено. В ментуру идти, само собой, не хочет. Говорит, лучше сам под трактор ляжет, не так больно будет.

Злобин потянул носом. Резко выдохнул.

— Это его право так считать. Наше дело проверить показания. Веди!

Токарев отступил на шаг назад. Стоило Злобину двинуться, поймал его за рукав, зашептал:

— Андрей, давай сразу договоримся. Парень тебе, эксклюзив на информацию — мне. Это же справедливо?

Злобин покосился на Сергея, пристроившимся в полушаге сзади.

— Паша в делах о государственных преступлениях монополия на информацию принадлежит следствию. Я тебя вежливо послал нафиг?

— Но я же имею право написать о факте встречи!

— Написать можешь. Остальное — в руках Божьих.

Стоило им открыть входную дверь, как в воздух ввинтился истошный женский крик. Сначала показалось, что сработала сигнализация.

Сергей выскочил из-за спины Злобина, первым рванул через три ступеньки вверх по лестнице.

* * *

«Д» — 1

18:36 (в.м.)

Злобин с порога осмотрел кабинет Токарева.

«Труп находится в естественной позе, сидя в кресле. Голова закинута. На губах слюнная пена розового цвета. На трупе и в помещении следов борьбы и насилия нет», — по-протокольному холодно отметил он.

Закрыл дверь.

— До приезда экспертов никто не войдёт.

Он кивнул Сергею. Тот сразу же встал у косяка двери.

Злобин повернулся к седовласой женщине, спиной прилипшей к стене. Тонкие очки у женщины съехали набок, лицо ещё искажала гримаса немого крика.

— Это произошло при вас?

Павел потряс её за плечо, и женщина ожила. Судорожно всхлипнула.

— Я с ним разговаривала… Он не врёт, я это знаю. Чувствовала. Потом ему позвонили на мобильный. Лёша…

— Он назвал себя Алексеем?

— Да. Он так представился, — вставил Павел. — Алексей Забелин.

— И что произошло дальше?

— Звонок был какой-то странный. Лёша не знал номер. Бровь так изогнул. Включил связь. Выслушал. Хмыкнул. А потом… Я ему бутерброды и чай принесла. Парень голодным был. Он взял бутерброд. А до рта не донёс… Умер сразу. Он вот так… Напрягся весь. Потом пена пошла изо рта. Я трупов много видела. Сразу поняла, умер… Сердце проверила… Молчит сердце. — Женщина прижала плотно сжатый кулачок к щеке. — Боже мой, боже мой! Совсем же мальчишка.

— Если верить его словам, мальчик входил в террористическую группу.

Женщина вздрогнула, как от пощёчины. В глазах вскипели слезы.

— Что вы понимаете! Что вы вообще видели!! Вы видели, сколько таких вот мальчишек просто убили. Ни за что, ни про что!

Паша обхватил её за плечи, успокаивая. Женщина зарыдала, уткнувшись ему в плечо.

— Павел, в редакции — комендантский час, — ледяным голосом произнёс Злобин. — Никто не выйдет без моего распоряжения. По коридорам желательно не сновать. Пусть все остаются на своих местах.

— Да тут сейчас всего пятеро. Остальные уже свалили.

Злобин указал на женщину.

— Отведи и возвращайся. Разговор будет.

* * *

«Д» — 1

18:38 (в.м.)

Злобин присел на краешек низкого подоконника. Набрал номер Игнатия Леонидовича. Знать номер экстренной связи с шефом — особая привилегия. Ее Злобин удостоился только пару часов назад.

Спустя три гудка в трубке раздался недовольный голос шефа.

— Слушаю.

— Злобин беспокоит, Игнатий Леонидович.

— А-а-а! Номер обновляешь. Что там у тебя стряслось?

Злобин заранее просчитал разговор и все нужные фразы.

— «Норд-Ост», — коротко сказал он.

Трубка крякнула прямо в ухо. Потом сопела с минуту.

— И что ты решил?

— Оставить информацию за нами.

— Правильно решил. Как она связана… Ну, сам понимаешь.

— По признакам, напрямую. Поэтому и беспокою.

— Та-ак. А что там у тебя за обстановка?

— Показания при свидетелях с последующей моментальной смертью.

— Один труп?

— Да. Заявитель.

— Без огнестрела?

— Похоже, яд.

— Уже легче. В смысле, ничего экстраординарного. Могли бы и миной. Шуму и вони было бы — до небес. Давай адрес, сейчас подъедут наши. Никого не подпускай, слышишь!

— Да. Со мной Сергей. Как-нибудь продержимся.

— Я тоже подъеду. И будь готов ответить, как это тебя угораздило оказаться в нужном месте в нужное время. Кстати, факт встречи убиенного с сотрудником редакции закреплён документально?

— Да. Есть диктофонная запись беседы. Добровольную выдачу плёнки я оформил протоколом. Кассета у меня.

— Молодец. До моего приезда никому не передавай. Никому, ясно?!

* * *

Оперативная обстановка

Стенограмма

интервью Петра Токарева с Алексеем Забелиным

А.З. — А что мне оставалось делать? Следователь сказал, или срок дадим по полной, или замочим, нафиг. А ещё хуже — «чехам» сдадим. Ему один фиг дело надо на кого-то списывать. Выцепили меня, мне и отдуваться за всех. Самый прикол, что я там и близко не был. Кто тех «чехов» завалил, я ни ухом, ни рылом… Слышал только то, что мужики рассказывали. Ну, типа, завалили их сдуру. Не тех на блок-посту тормознули. Этих, что грохнули, они, типа, мирные были. А где там мирные! Все на одну рожу.

Короче, мужик, Виктором себя просил называть, сказал, есть возможность отмазаться. Но придётся отрабатывать. А я уже припух в зиндане париться. Короче, повёлся…

П.Т. — А дело твоё закрыли?

А.З. — Не знаю. Виктор сказал, забудь, я и забыл.

П.Т. — Погоди, а как оформили твоё увольнение из армии?

А.З. — А я знаю? Может, я в дезертирах числюсь, может, погиб давно смертью храбрых… Когда в Чечне на Виктора отработал, он документы дал. По ним сейчас и живу.

К.Т. — Как отрабатывал?

А.З. — Как умею, так и отрабатывал. Сначала в Чечне мы моджахедов изображали. Группа была десять человек. Такие же, как я, шестеро. Остальные местные отморозки. Что делали, сами понимаете. А Виктор говорил, все на «чехов» списывают. Потом Виктор меня в Дагестан перевёз. Там немного пострелял.

П.Т. — Кого?

А.З. — Ментов. На улице. Слышали, наверное, какой у них «отстрел» шёл? Месяца два продержался. Думал, все, кончат меня, чтобы, ну, типа, концы в воду. Но Виктор вывез в Азов. Дал документы, приказал залечь и ждать. Отдыхал я недолго. Виктор привёз какого-то дяхона. Сказал, что зовут его Николай Николаевич, и я теперь работаю на него.

Что делать? Да то же самое. Раз, помню, под Самарой дело было. Привезли меня и ещё двух пацанов. Дали автоматы. Поехали мы на место. Залегли, изготовились. Какие-то урюки приехали на «стрелу». Мы их молча покосили, по контрольному в башку дали — и свалили. Кто такие были, не знаю.

П.Т. — И так все два года? Странно, что ты ещё жив.

А.З. — Значит, нужен. Был бы не нужен, давно бы завалили. Как тех пацанов из Самары. Мы с ними сговорились созвониться, если выкрутимся. Ха, до сих пор звонят…

П.Т. — А в Москве ты как оказался?

А.З. — Виктор в июне опять появился. Перевёз в Реутов, это тут, под Москвой. Устроил типа охранником в один дом. Хозяев я не видел. Менты не цеплялись. У Виктора все везде схвачено. Лето перекантовался, из дома почти не выходил. А месяц назад завалила толпа. Человек двенадцать. Типа дом достраивать. Ха, они такие же строители, как я балерина! Миша, например, в розыске четвёртый год. Был ещё «чех», так его сменяли на пару наших. А так он ещё на зоне числится. Правда, правда, сам слышал.

П.Т. — А милиция?

А.З. — Ни разу не докопались. Виктор, наверное, денег занёс, куда надо. А три дня назад нас в Москву перебросили. Живём на складах. От Рижского недалеко. Салман, он у нас за старшего, сказал, скоро устроим заваруху почище «Норд-Оста».

П.Т. — Оружие у вас есть?

А.З. — Есть. Вернее, было. Автоматы мы под Реутовым пристреляли. Виктор приказал сдать и куда-то увёз. Думаю, где-то на складе рядом с нами лежат.

П.Т. — Кто такой Виктор?

А.З. — Офицер ФСБ. Он ксиву часто свою доставал, когда требовалось. Ну, я разок слазил к нему в карман.

П.Т. — Фамилию назвать можешь?

А.З. — Один фиг терять теперь нечего. Трофимов Василий Петрович. Так, во всяком случае, в ксиве написано.

* * *

«Д» — 1

19:22

Серый Ангел

В солидном и элегантном, как бейкеровский рояль, «мерсе» Игнатия Леонидовича светился экранчик телевизора. Уменьшенный до лилипутских размеров Павел Токарев давал интервью. Звук был приглушен до предела, Злобин и Игнатий Леонидович оба знали, что скажет правдоруб Павел, и что он сольёт все, что только может. Не он, так контуженная знанием войны седовласая журналистка, лауреат международной премии и прочая, прочая, прочая прокричит на весь свет свою страшную правду.

Не правду, но истину добывала бригада экспертов и следователь Генпрокуратуры. Процесс поиска истины, пока в виде закрепления улик, охранял прокурорский спецназ. Мощные ребята в чёрной форме и в полном вооружении блокировали вход в редакцию. Внутрь никого не пропускали, невзирая на удостоверения.

Злобин сбросил все проблемы на прибывшего «важняка» Карпова. В глубине души искренне посочувствовал коллеге. Судмедэксперт, осмотрев труп, заявил: «Мужики, все сугубо предварительно и пока не официально, сами понимаете. Но уж больно картинка напоминает заразу, из-за которой такой шум подняли. Только в Питере помирали почти сутки, а этот разом преставился. Отсюда мои сомнения. Подождём результатов анализов. А пока, мужики, мойте руки перед едой и дезинфицируйтесь водочкой».

— И что ты по сему поводу думаешь, Андрей Ильич? — спросил Игнатий Леонидович.

— Если о репортаже, то странно, что так резво дали в эфир.

— Об этой странности я покумекаю на досуге. Равно над тем, кому был выгоден «слив» информации. Так элегантно, черт возьми, проведённый. Сейчас я хочу услышать, как это вышло, что ты, Андрей Ильич, так подставился под этот «слив»?

— Чисто случайно. Токарев неоднократно писал о военной психотронике, я решил снять с него кое-какую информацию. Уж больно Коркин блудливо себя вёл. Что-то у него не чисто. А информации, чтобы прижать, у меня маловато. Вот и решил разжиться. Кстати, о конторе Коркина Токарев тоже писал.

— О лаборатории?

— Нет, о концерне, что её «крышует» и кормит. Статью мне Сергей из компьютера вытащил. У него такого добра навалом.

Игнатий Леонидович покивал головой.

— Логично… Но, тем не менее, странно. На подставу не похоже, но тем не менее — подстава. Как магнитом тебя сюда притянуло. Не раньше и не позже. И главное — точно по теме. — Он хлопнул себя по колену. — Эх, нам бы в сторонке от этого дерьма держаться. А тут мы прямо в кучу угодили! — Игнатий Леонидович ткнул пальцем за спину. — Видал, сколько героев борьбы с терроризмом понаехало!

Все переулочки за почтамтом были плотно забиты служебными машинами. Странно, но пассажиры из салонов не выходили. Все делали вид, что не замечают друг друга.

— Пусть облизываются, мы своего куска не отдадим! — неожиданно окрысился Игнатий Леонидович. — Правильно я разумею, Андрей Ильич?

Злобин счёл правильным промолчать.

Игнатий Леонидович пожевал нижнюю губу. Промычал что-то нечленораздельное себе под нос.

— Вот что мы сделаем, Андрей Ильич. На труп и его показания бросим Карпова, это я с Генеральным уже согласовал. А ты, друг мой, в рамках служебных полномочий поезжай-ка в Останкинский околоток. Сними показания по факту задержания той гражданки с динамитом. Что там за «учения» были, очень хочется знать.

— Здраво. Это единственное место, которое ещё не успели зачистить.

Игнатий Леонидович повернулся лицом к Злобину. Побуравил его взглядом.

— Очень рад, что ты тоже здраво мыслишь, — не тая иронии, произнёс Игнатий Леонидович.

— С таким шефом грех тупым быть.

— Не льсти, не умеешь, — Игнатий Леонидович усмехнулся. — Знаешь, какую кличку тебе менты прилепили? «Двое суток». За то, что ты, как только в Москве объявился, за двое суток районного прокурора на нары отправил.[39] А сейчас ятебе даю ровно пятнадцать часов. И не секундой больше, Андрей Ильич! Завтра в десять утра я должен не умозрительно, а совершенно точно представлять, кто стоит за этими «учениями».

— Домой можно заехать?

— Не рекомендую. Но охрану вокруг твоего дома я выставлю. За семью не беспокойся. Будет нужно, увезём в надёжное место.

Злобин нахмурился.

Он вполне отдавал себе отчёт в степени опасности ситуации. У Игнатия Леонидовича, оказалось, своё видение. Игра шла на такие ставки, что жизнь близких могла стать фишкой, брошенной на зелёное сукно.

«Сколько ещё виновных и неповинных перемелет в фарш эта чёртова рулетка, пока шарик не ляжет в лунку, и кто-то не отгребёт главный куш, — подумал Злобин. И добавил, в сердцах: — И когда вы, нехристи, передохните!»

* * *

Мёртвая петля

«Д» — 1

19:25 (в.м.)

Волкодав

Семейная жизнь Громова вошла в ту тяжёлую фазу, когда, чем реже появляешься дома, тем лучше себя чувствуешь. Опасность состояла в том, что, чем реже стресс, тем больше тоскуешь по тому, что было, или что могло быть. И вместо того, чтобы уйти и не вернуться, возвращаешься, чтобы снова уйти.

Громов понимал, что попал в замкнутый круг, но разорвать его не было сил. И все потому, что круг этот был образован из сцепленных рук близких и, несмотря ни на что, дорогих ему людей. Родители и младшая сестра — круг первый. Ноша на всю жизнь. Второй круг — дочка, жена и её родня. Это ярмо тоже будешь нести, пока ноги волочишь. Если не освободят от тягловой повинности ввиду появления нового тяжеловоза.

В глубине души Громов был согласен тащить на себе все и всех, лишь бы его успехам радовались как своим собственным. Но очень скоро выяснилось, что его успехи есть лишь средства решения чужих проблем. Средств вечно не хватало, а проблемы росли, как грибы в Чернобыле.

Иногда Громов чувствовал себя боевым верблюдом, которого, наплевав на верблюжьи виды на жизнь, гонит гордый и амбициозный наездник.

Лена высыпала в кипящую воду полпачки пельменей.

— Ты очень голодный?

— Если честно, как собака.

Лена посолила воду. Сунула остатки пельменей в холодильник.

— Я была у папы. Врач говорит, нужна операция. Без кардиостимулятора он и года не протянет.

Громов закатил глаза к потолку.

— Ленчик, ему как ветерану органов полагается бесплатная операция.

— Вова, у нас морге из шланга тебя фиг бесплатно помоют! У моего отца прогрессирует болезнь, а ты ничем помочь не хочешь.

Ложка со свистом полетела в раковину. Лена развернулась, скрестила руки на груди.

— Громов, ну когда ты начнёшь жить, как человек! Почему все должны из-за тебя страдать.

Громов взял нож, тщательно контролируя пальцы, чтобы не дрожали, намазал маслом ломтик хлеба. Сжевал, запил остывшим чаем.

— Начнём с того, Леночка, что у твоего папы «птичья болезнь». «Перепил» называется. Эту проблему я не создавал, но, почему-то решать обязан. А твоя мамочка ему бухло в больницу таскает, как Наина Ельцину. Логику в этом видишь? Лично я — нет.

— Вот ты ни черта и не делаешь!

— Если бы не делал, Демидыч не протянул бы три года после инсульта. Однако, выкарабкался.

— А ты в больнице дежурил?! — взвизгнула Лена.

— Я в ментовке дежурил. И после дежурства пахал на личном энтузиазме. И в Чечню напросился. Не ради «конституции и правопорядка». А чисто за деньги.

Пена вывалилась из кастрюли, шипящим плевками заляпала плиту.

Лена, чертыхаясь, загремела посудой.

Громов посмотрел на её фигурку, скупо прикрытую халатиком. И отвёл глаза. После родов Ленка не стала догонять в габаритах маму, чего втайне боялся Громов. Фигурка быстро обрела привычные вытянутые девчоночьи линии. Правда, характер вдруг резко пошёл по материнской линии. Ленка из весёлой обаяшки, неукротимо превращалась в милую стервочку с перспективой через десяток лет стать причиной инсульта или провокатором бытового убийства.

Пельмени плюхнулись в тарелку.

— Мама переезжает к нам, — объявила Лена.

Громов чуть не выронил вилку.

— Не понял?

— А что тут не понятного? — Лена поставил тарелку перед Громовым. — Папа всю зиму пролежит в госпитале, весной мы отвезём его на дачу.

— Угу, где мне опять лопату гнуть.

— На тебе пахать можно, Гром. Конь с яйцами… И жрёшь за десятерых. Короче, мы решили, квартиру мама сдаст, а сама переберётся к нам. Заодно за Дашкой присмотрит.

— А ты?

— Я пойду работать.

Громов подцепил разварившийся пельмень. Выдержал паузу.

— Не страшно так резко начинать? Ты же, как с третьего курса в декрет ушла, так исключительно семейно-строительным бизнесом занималась.

Лена захлебнулась от возмущения. Громов сунул в рот пельмень, морщась, стал жевать.

— У-у-у… У нас дознавателей недобор, — прошамкал он. — С твоими тремя курсами возьмут на «ура». Хоть завтра могу устроить.

Лена сверкнула глазами. Закинула ногу на ногу. Обнаружила на лодыжке белую крапинку теста. Стала показательно медленно отскребать ноготком. Ногти у неё были идеальной формы, как ножки и все прочее. Знала это. И знала, на что купился Громов.

— Громчик, я даже с красным дипломом к вам не пошла бы. Да и не актуально сейчас юристом быть. Прошла мода.

— Есть одна профессия, — с полным ртом прошепелявил Громов. — Никогда из моды не выходит.

— Ты на что намекаешь?

— Родину защищать. А ты что подумала?

— Иди ты нафиг, дурак!

Громов захохотал. Лена надулась, но долго не выдержала. Тихонько прыснула в кулак.

— Ну, видишь, Ленчик, стоит обхохмить все, как жизнь не такой серой кажется. Не бойся, прорвёмся.

Лена нахмурилась.

— Гром, надо надыбать пять штук баксов. Минимум.

Громов пожал плечами.

— Дай твёрдую наводку на сейф, принесу через час. — Он послал в рот пельмень. — Только один вопрос, передачи носить будешь?

Лена скорчила недовольную гримаску.

— А если меня того? — Он постучал черенком вилки по виску. — На боевом посту клюкнет, как твоего папу, с судном вокруг меня бегать будешь? Не, я серьёзно спрашиваю.

— Гром, да тебя с ринга когда-нибудь таким принесут! Ты знаешь, как я боюсь, когда ты уходишь? Сижу тут, блин, и думаю, вот сейчас принесут чемпиона. А мозги в ведре следом.

— Ты, мать, не каркай!

— А ты головой думай! У него жена и ребёнок, а он…

— Что он?

Лена осеклась. Отвернулась к окну.

Громов стал сосредоточенно поглощать оставшиеся пельмени.

— Вилкой не скреби, тошно слушать, — бросила Лена, не поворачивая головы.

— А их там мало, вот и не попадаю.

— Мало, свари себе ещё.

Она встала, резко развернулась и сделала шаг к порогу. Громов успел схватить её за руку.

— Ленка, не дури!

— Пусти, больно.

Он разжал пальцы. Она отступила к раковине. Взяла с полки пачку сигарет. Ломая спички, прикурила.

— Гром, может, тебе из ментуры уйти, а? Ну, надоело же на копейки жить.

— Напиши письмо Путину, пусть надбавит операм зарплату.

— Блин, он ещё улыбается!

— А что, мне, плакать?

— Нет, это я плачу! Потому что одета, как лахудра, и ребёнка на улицу вывести не в чем! — Она стряхнула пепел в раковину. — Громчик, ну давай, ты найдёшь себе работу получше. Вон Серёга второй джип за год поменял. Ушёл — человеком сразу стал. И Настя у него, как куколка одета. Чем ты хуже? С твоей головой ты же такие бабки поднять можешь!

— Не, не уйду. Тогда, бабоньки, вы из меня окончательно слепите то, что вам надо. А я хочу быть тем, кем я есть.

— Да нам мужик в доме нужен!

— Мешок с деньгами и рогами вам нужен. Каким Демидыч был, пока не кукарекнулся.

— Дурак!

— Даже не стану спорить.

Громов корочкой хлеба собрал остатки жирной юшки. Замер, уставившись на нож.

— Деньги найти не проблема, Ленка. Проблемы начинаются после.

Она хмыкнула.

— Блин, он ещё и философ!

В кармане куртки, оставленной в прихожей, заверещал мобильный.

— Ну какого хрена! — вспылила Лена. — Ребёнка только что уложила. Сколько раз просила, приходишь домой, переключай на виброзвонок!

Бросилась в прихожую. Принесла мобильный и со стуком положила перед Громовым.

Номер на дисплее не определился.

— Да, слушаю. — Громов машинально продолжал макать размякшую корку в сальную водичку. — Привет. Прямо горит, да? Смотри, я поверил.

Он отключил связь.

— Я ненадолго выскочу.

— Твои проблемы.

Лена демонстративно отвернулась. На полную отвернула кран. Шумная струя ударила в стопку немытой посуды.

* * *

«Д» — 1

19: 42(в.м.)

Волкодав

Есть святое правило у правильных оперов: вызвонил агент на срочную встречу — умри, но явись. Никогда не угадаешь, что стало причиной. Пусть потом выяснится, что психанул человек или просто померещилось, или накомбинировал в дурной голове, а поделиться не с кем, всё равно пришёл ты не зря. Агент, как женщина, способен терпеть зависимость долго, но невнимания не прощает. Затаит обиду, потом сто раз аукнется одна-единственная небрежность в отношениях.

Алик был агентом мелким, но достаточно активным. Вербанул его Громов без особых проблем. Алик сам подставился, сам пришёл на контакт, уже готовый к сотрудничеству. Есть известная лагерная заповедь: не верь, не бойся, не проси. Алик попросил, попросил мента, чем необратимо обрёк себя на двойную жизнь агента.

Сгубила Алика любовь. Выморочная, перекрученная любовь «правильного пацана» и девочки из хорошей семьи. Девочка «прожигала жизнь», вертела хвостом, где считала нужным, и вертела Аликом, как хотела. Однажды она по глупости попалась на ношении наркотиков. Компания, вывалившая из ночного клуба, языками сцепились с нарядом милиции, все закончилось этапированием в отделение, оформлением в «обезьянник», и в этот момент из сумочки девочки извлекли пакетик с комочком гашиша. Штраф за административное правонарушение резко перешёл в срок за хранение и ношение наркотиков.

Девочка родителям звонить не стала, вызвала на подмогу «правильного» воздыхателя. Алик вошёл в кабинет Громова, тянувшего лямку ночного дежурства заранее согласным на все. Это Громов понял с первого взгляда.

Через час девочка упорхнула из «обезьянника», клочки протокола унесло в канализацию, а Алик ушёл личным «другом» опера Громова. Вопиющее нарушение закона? Безусловно. Только через неделю в камере оказались два отморозка, разбойно «взявшие» ночной магазин. Взял их Громов по наводке Алика чисто, на следующее же утро, на квартире с похищенным и с двумя стволами в нагрузку.

За два года «дружбы» опера угро и «бригадира» нижнего звена ни Громов, ни Алик не поминали ту девочку. Она, даже не чмокнув Алика на прощание, улетела в другую жизнь. Просто исчезла, оставив Алика один на один с последствиями его благородства.

Громов срезал путь через детскую площадку и вошёл в пятнистый сумрак чахлого палисадника. В полосе света, пробивающегося сквозь чахлую листву тополей, разглядел крепкую коротконогую фигуру Алика. Дважды чиркнул зажигалкой, прикуривая. Алик, приняв сигнал, отлепился от ствола дерева и, чавкая мокрым песком, подошёл к Громову.

Рук друг другу при встрече не жали. Алик проиграв по-крупному, хоть в мелочах пытался блюсти «понятия».

— Здорово, Алик. Что стряслось?

Алик явно нервничал. Но всеми силами пытался это скрыть.

— Тут такое дело, Гром… Клим собрал бригадиров и дал отмашку готовиться к войне с «чехами».

— Некисло! А подробнее?

— Просто сказал, держать «пехоту» в готовности. Мол, в любую минуту могут понадобиться. Слышал, что отстрел братвы пошёл? В Питере Гошу завалили.

— А наши «чехи» здесь с какого боку?

— А я знаю? Клима спрашивай. Но в напряге он конкретном, отвечаю.

— Тогда напрягись и вспомни, что он конкретно сказал.

— Черт, околел я тут стоять. — Алик зябко передёрнул плечами. — Что Клим сказал? Типа, за бардак на рынке кому-то предъявы кинут. Ну и, типа, надо быть готовыми к вилам с «чехами».

— Я так и не понял, при чём тут «чехи»?

— Гром, ну ты даёшь! А как «чеховская» баба без наводки останкинских «чехов» на рынок бы сунулась? Слух пошёл, что айзерам кто-то из них гарантии дал, что не подстава. А айзеры спалились.

— Ах, вон оно что!

— Говорят, айзеры уже волыны маслом мажут. — Алик потоптался на месте. — Слышь, Гром, не в падлу, ладно? Я отбегу на секунду, типа, отлить. Пиво наружу просится, прям, резьбу сейчас сорвёт.

— Давай!

Алик резво сиганул в темноту. Громов отвернулся.

Через дорогу призывно мигали огни бильярдной. Громов знал, что там, не только гоняли шары, но и можно было вкусно, почти по-домашнему перекусить.

Вдруг вспомнились квёлые домашние пельмени. И такой же липкий, с тухлятинкой разговор. Ничего, кроме тяжести и едкой отрыжки, после себя не оставивший.

«Пора сваливать. К черту такую семейную жизнь, — Громов сплюнул. — Нюхом она, что ли, чует, когда у меня бабки появляются? Или я, типа, им по жизни должен? Ошибочка, дорогие родственники. Разный у нас взгляд на счастье».

— Слышь, командир. — Алик вынырнул из темноты. — Ещё одна проблема есть.

— Хорошо, что одна, — пробормотал Громов.

— Тут такое дело… — Алик почесал расплющенный боксёрский нос. — Я одного кекса зацепил. Ну, левый он такой… Чисто не при делах. На складах работает под эстакадой у Рижской. Слева. Ну ты знаешь. Вторая Мытищинская.

Громов выплюнул и раздавил каблуком окурок.

— Знаю, знаю… Что дальше?

— Он там тырит потихоньку, что плохо лежит. Пытался «на Риге» впарить какую-то лабуду из оргтехники, мои пацаны его приняли и развели, как полагается. Я его окучил, типа, чтоб бесхозным не гулял. Ну, на предмет сотрудничества. — Алик встал почти вплотную. — Слышь, Гром, этот кекс говорит, что на складе целая бригада «чехов» живёт. Человек десять, не меньше.

— Гастарбайтеры? — без особого интереса спросил Громов.

— Не! Где ж ты видал «чехов» с лопатами! Конкретные отморозки. Якобы при оружии. Слышь, может, из-за этого Клим так напрягся? У нас, типа, слух пошёл, что «чехи» в город «пехоту» стягивают, чтобы айзеров задвинуть. А тут такие совпадения. Подозрительно, да?

— А это, Алик, уже интереснее. Не зря ты меня из дома сдёрнул.

— Слышь, Гром, есть маза этого кекса сюда подкинуть. Пусть он сам тебе всё расскажет. Ну чо я сломанным телефоном работаю! За минуту на склады сгоняю и приволоку его… Ну, хочешь, вон, в бильярдную.

— А кем этот кекс работает?

— Менагером по резаной курятине, — хохотнул Алик. — А если без шуток, старшим механиком. Он там круглые сутки чалится. Ну чо, вести?

Громов быстро просчитал в уме варианты. Оставалось уточнить последний нюанс.

— Слышь, Алик, ты Климу про абреков ещё не доложился?

— Не, зуб даю! Я тебе решил сначала свистнуть. Мало ли что… Вам, ментам, может, туда поперёд нас надо. Дело, как я разумею, стрёмное. Нафига нам лишний гемор? Свинтите их сами, и будет всем зашибись. Вам — ордена, нам — спокойная жизнь. Правильно я рассудил?

Мимику Алика Громов изучил хорошо, в данном случае, Алик не врал. Разве что, что-то утаивал.

— Ладно, вези клиента.

* * *

«Д» — 1

20:02 (в.м.)

Странник

Игра шла странная. Футболисты бы сказали, в одни ворота.

Хартман клал в лузы шесть шаров подряд. С любых позиций, почти не целясь. Точными, мягкими ударами. Без каких-либо эмоций, равнодушно и размеренно, как автомат. На седьмом ударе киксовал, и наступал черед Максимова. Он серией таких же снайперских ударов выравнивал счёт. Иногда удавалось выиграть последним шаром. Если нет, Хартман, спокойно вгонял шар в лузу, и игра начиналась по новой.

Так, словно испытывая выдержку друг друга, они гоняли шары почти час. Лишь изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами.

Охранник Хартмана вообще не проронил ни слова. Сидел истуканом, потягивая апельсиновый сок через соломинку. Игра его абсолютно не интересовала. Он, как сторожевой пёс, медленно смаргивая, то и дело сканировал взглядом зал. При этом оставался совершенно расслабленным, полностью равнодушным к происходящему вокруг.

В зале были заняты все два десятка столов. В основном, кампаниями, сочетающими пиво с игрой, игру с лёгким флиртом с отвязанными девочками. Серьёзных игроков не наблюдалось. Да и не могло быть в месте, предназначенном для шумной тусовки, а не для священнодействия игры.

За низким заборчиком помещал бар и десятком столиков. Оттуда тянуло жареным мясом, кислым пивом и сырым сигаретным дымом.

На широком экране телевизора журналист крайне правых взглядов вещал в камеру об угрозе терактов. Лицо, что называется, держал. Но глаза потерянно бегали, как у человека, только что пережившего серьёзный стресс. По обрывкам фраз, прорвавшихся сквозь гомон, Максимов разобрал, что речь идёт об убийстве посетителя редакции, назвавшегося членом диверсионно-террористической группы, проникшей в Москву.

Бармен зевнул и навёл пульт на экран. Картинка сменилась. По зелёному полю засновали красные и белые человечки, пасуя друг другу белый мячик.

Максимов отвернулся к бильярдному столу. Хартман, внимательно наблюдавший за его реакцией, обронил:

— Никто не в состоянии постичь до конца божественного замысла.

И аккуратно загнал шар в дальнюю лузу.

— Но жить все-таки хочется, — заметил Максимов.

— Мы давно мертвы, — без малейшего пафоса произнёс Хартман.

Вытянулся над столом, неожиданно легко для своих крупных габаритов, замер на секунду, выцеливая шар, и нанёс резкий удар.

Шар, отскочив от борта, по диагонали ушёл в центральную лузу.

Максимов отошёл к столику, взял из пачки сигарету, закурил. Охранник никак на его движения не отреагировал. Вблизи отчётливо слышалось мерное гудение, которое он издавал на выдохе.

У Хартмана зазвонил мобильный. Максимов не стал оборачиваться. За этот час, что они провели в игре, Хартману постоянно звонили и посылали sms-ки. Сообщения никак на самообладании Хартмана не сказывались. Ни по лицу, ни по моторике угадать их содержания Максимов не мог.

Он уже понял, что разыгрывается «мерцающий вариант». Логика тут бессильна, остаётся уповать на интуицию и её высшее проявление — чутье. Для непосвящённого события будут возникать, как карты из игрального автомата, совершенно случайной выборкой. Алгоритм знает только тот, кто запрограммировал машину. Остальным предоставлено право делать ставки и молиться на удачу. Чем больше игроков войдут в азарт, тем больше денег ляжет на кон, тем выше прибыль казино. Так уж устроены азартные игры: игрок может сорвать куш, но в выигрыше всегда казино.

Хартман, безусловно, входил в «персонал казино», но насколько он близок к владельцу, скрывающимся под именем Махди, Максимов так и не решил. Во всяком случае, выглядел Хартман топ-менеджером, которому доверено многое, но далеко не всё.

Хартман подошёл сзади. Взял свой стакан виски. Сделал крохотный глоток.

— Сейчас у меня будет встреча с одним человеком. Я сяду за его столик. Если он попытается уйти без меня, убей его.

— А я уже начал думать, что вы меня пригласили шары покатать.

— Нигде так не проявляется человек, как в игре. Даже в любви схалтурить можно, но в игре — нет, — глядя в глаза Максимову, произнёс Хартман.

По его знаку охранник подал кейс. Хартман достал папку. В кейсе остался лежать ТТ с глушителем.

— Все ясно? — спросил он Максимова, протягивая кейс.

— Боевой, заряжен?

— Можешь сходить в туалет и проверить. Время ещё есть. Только не стреляй в потолок, естественно.

Максимов принял кейс. На секунду их пальцы соприкоснулись на ручке, и Максимов поразился, какие горячие пальцы у Хартмана. Словно специально нагрел над огнём.

* * *

Д — 1

20:25 (в.м.)

Волкодав

Бифштекс оказался свежим и сочным, с хрустящей корочкой, а пиво холодным. Что ещё мужику надо, когда на душе погано!

Компании и бестолковых разговоров «за жизнь» не хотелось. Не настолько было тяжко. А может как раз, именно так плохо, когда надо разбираться с самим собой один на один.

Громов занял угловой столик. Одни только взглядом отогнал двух неряшливого вида пацанов явно из числа компьютерных пролетариев. Пацаны пошли пить пиво к барной стойке.

Датчик настроения показывал «ясно и солнечно». Два глотка пива смыли кислый привкус во рту, оставшийся после домашнего ужина. После третьего глотка, сопроводившего кусок острого мясца, стрелка приборчика поднялась до «полный штиль».

«Прорвёмся, — сказал себе Громов. — А как иначе! Иначе нам не жить».

Ничего не бывает лучше полной определённости. Когда тает туман иллюзий, становится легче дышать. Даже если знаешь, что это твой последний вздох.

Напротив, не спросив разрешения, уселся лысый мужик. Одет был прилично и неброско. То ли средний бизнес, то ли крупный рэкет. На брошенный Громовым взгляд, мужик никак не отреагировал.

Подскочила официанточка. Девочек здесь вырядили по-спортивному, обтягивающие чёрные брючки и куцые оранжевые топики.

— Двойной эспрессо, — распорядился лысый, отодвинув меню. На его место положил свою папку.

Девочка исчезла.

Датчик настроения уронил стрелку до «гроза». Громов почувствовал, что внутри зачем-то поднимается плотная горячая волна. Так всегда было перед выходом на ринг.

Громов ещё не успел разобраться, откуда внутри возникла боевая ярость, как лысый нанёс удар.

— Алик не приедет, Гром. Там, куда он отправился сейчас работает спецназ ФСБ. Алик угодит под пули или в кандалы. Что в его профессии — неизбежность. Даже если вывернется, всё равно его ты больше не увидишь. Мавр сделал своё дело, мавр может спать вечным сном.

Громов покрутил в пальцах вилку. Воткнул её в кусок мяса.

— Ну и что дальше? — произнёс, демонстративно жуя.

Лысый из нагрудного кармашка достал удостоверение. Прикрыв ладонью от чужих взглядов, развернул, дав прочитать Громову свои данные и оценить степень крутизны организации, выдавшей удостоверение.

«Так, рынок мне все же аукнулся», — криво усмехнулся Громов.

Девочка принесла кофе. Лысый придвинул к себе чашку. Высыпал из пакетика сахар. Помешал ложечкой.

— Давайте сразу оговорим условия нашей беседы, Владимир. На столе достаточно предметов, которые вы можете использовать в качестве оружия. И без них вы в состоянии нанести побои средней тяжести, как минимум. — Лысый поднял взгляд на Громова. — Не советую.

Громов обвёл взглядом зал.

— Да, — кивнул лысый. — Отсюда вы выйдете только по моему разрешению.

— Вот так всё круто?

— Почитайте. И поймёте, насколько все круто.

Он придвинул к Громову папку.

Громов отложил вилку и нож. Взял папку, откинувшись на спинку стула, пристроил на коленях.

Стоило бросить взгляд на первую фотографию в пачке, понял, попал.

На первом фото он собственной персоной поднимался по ступенькам гостиницы. На последующих фотографиях, низкого качества, словно нарезанных из киноплёнки, по эпизодам было снято, как некто, похожий на Громова, расправляется с тремя неустановленным личностями. Завершало экспозицию фото Громова, быстрым шагом спускающегося по ступенькам лестницы.

К фотографиям прилагались показания потерпевших и акт медицинского освидетельствования, составленный в приёмном отделении больницы имени Склифосовского.

Показания были запротоколированы чётким, разборчивым почерком. Словно специально для того, чтобы вникнуть в их смысл можно было, бегло пробежав взглядом по строчкам.

Потерпевшие в три голоса утверждали, что стали жертвами бандитского нападения. Судя по приложенной справке, по линии МВД к гражданам никаких претензий не было. Да и фамилии их не совпадали с теми, что Громов узнал от Кости. Зато по описанию нанесённых ран, Громов мог с уверенностью сказать, что это его работа.

— Достаточно круто? — спросил лысый. — Вы можете заявить, что действовали в условиях крайней необходимости, спасая мальчика. Но для этого вам придётся сдать вашего друга, раз. И доказать, что похищение имело место, два. На что родственники мальчика никогда не пойдут. Будете упорствовать в своей правоте, всплывут десять тысяч долларов плюс пять тысяч премиальных. Закладку денег в тайник мы тоже зафиксировали, изъять их с понятыми труда не составит.

Лысый сделал глоток кофе и опять спросил:

— Достаточно круто, Гром?

У Громова был опыт полного нокаута. Однажды нарвался на ринге. И сейчас он чувствовал себя точно, как после того сокрушающего удара. Сознание вышибло из тела, оно парило само по себе в вязкой пустоте, а тело медленно и плавно, как кленовый лист к асфальту, приближалось полу.

Ещё пара тягучих мгновений, а потом — взрыв темноты…

Лысый постучал ложечкой по краю блюдца.

— Ты слышишь меня, Гром?

Громов ошарашенным взглядом обвёл зал. Не без труда сфокусировал зрение на лице лысого.

— Что тебе надо? — с трудом произнёс он.

— Для начала, чтобы ты взял себя в руки.

* * *

«Д» — 1

21: 01 (в.м.)

Странник

Пассажира пришлось пасти не столько по приказу Хартмана, сколько из собственной безопасности. Парень был крепким, явно не раз бывавшим в переделках. Судя по характерной моторике, отличный рукопашник. В парне чувствовались и характер, и ум. Только сейчас всё в нем напрочь отбило. Словно контуженный, он с трудом выныривал из накатывающего отупения. В таком состоянии он инстинктивно мог взорваться агрессией. Реакция неразумная, абсолютно на животном уровне. Но именно до такого состояния его отбросила психическая атака Хартмана. До уровня зверя, рухнувшего в волчью яму.

Руки у парня были скованы специальными наручниками — за большие пальцы. Стальная цепочка, кольцом пропущенная под брючным ремнём, не позволяла поднять руки. На всякий случай Максимов приставил тупое рыло глушителя в бок парню.

Хартман сидел рядом с водителем, вполоборота к заднему сиденью.

По тонированным стёклам светящимися медузами скользили отсветы фонарей. Джип шёл плавно, мерно урча мощным мотором.

Водитель ехал по ему одному ведомому маршруту, то сворачивал в переулки, то проскальзывал через дворы, выныривал на магистраль и вновь уходил в боковые отвилки.

— Мелкий бизнес, Володя, это — вечная обречённость. Играть надо только по-крупному. Ты же, наверняка, в курсе, что серьёзный наезд с «маски-шоу» на крупную фирму стоит двести пятьдесят тысяч долларов. Сравни это с теми копейками, что ты имел от подработки. Пшик! По лезвию ножа ходил, а все ради того, чтобы компенсировать недоплаченную тебе зарплату. И долго бы ты так протянул? Рано или поздно, но сделали бы из тебя козла отпущения. Причём твои непосредственные начальники, кто, собственно говоря, и имеет процент с заказных «маски-шоу».

— А вы кого из меня сделаете?

Хартман ощупал взглядом напряжённое лицо Громова.

— Из тебя уже ничего не слепить. Надо работать с тем, что есть. Лично я вижу перед собой ратоборца с высшим юридическим образованием. В сумме качества излишние. Лет двадцать назад ты бы был полезен. А сейчас государством во главу поставлена защита интересов успешных и состоявшихся. Остальным предоставлено право тихо вымирать и драться за крохи, упавшие со стола во время дележа пирога. Вот и вся юриспруденция и правоприменительная практика. Поэтому мне твой диплом не нужен. Мне нужна твоя физическая сила, звериные рефлексы и ум ратоборца.

Громов криво усмехнулся.

— И все?

— А что ещё у тебя взять? Благородство? Оно ведёт к нищете. Любовь? Гарантия одиночества. Умеешь дружить? Готовься к предательству. Нет, Гром, я возьму у тебя только то, на чем точно не прогорю. Остальное можешь оставить себе.

Машина плавно затормозила. Хартман достал мобильный. Дождавшись соединения, коротко бросил: «Мы на месте».

Обратился к Громову:

— Ты в двух шагах от новой жизни. Сейчас сделаешь первый.

— Что я должен сделать?

— Выйти из машины. Пройти сто метров по дорожке. У крайней «ракушки» будет сидеть человек. Ты выстрелишь в него. И вернёшься в машину.

— А если…

— Если не хочешь, за тебя это сделает он. — Хартман кивнул на Максимова. — Но в таком случае я верну протоколы в ментовскую спецуру. Им как раз не хватает «оборотня в погонах» районного уровня. Срок тебе гарантирован. Который, как ты понимаешь, не досидишь. Ни родственники потерпевших, ни уголовники, ни вертухаи шансов тебе не оставят. Чем избавишь Елену от необходимости посылать передачи и ездить на свиданки. Перед свиданьем принято давать начальнику или «куму», а она на это не пойдёт. Не столько из брезгливости, сколько из чисто женского расчёта. У неё для тебя замена уже приготовлена. Осталось только найти повод для разрыва. Срок — это хороший повод. Не подкопаешься.

Громов протяжно выдохнул сквозь сжатые зубы.

— Чтобы ты не дышал, как мерин в гору, я гарантирую, что этот человек по закону, кабы у нас работал закон, давно бы получил пулю в затылок. Да ты, я уверен, его узнаешь. Итак, я хочу услышать: да или нет?

— Ты меня со всех сторон обложил. Какой тут выбор?

— Меня не интересуют аргументы и мотивы, — отрезал Хартман. — Я за тебя их десятка два выдать могу. Меня интересует: да или нет?

Максимов полностью настроился на сидевшего рядом человека. Сейчас от него черным пламенем полыхало ужасом. Первобытным, звериным ужасом.

«Как при ночном прыжке на «чужую землю». Люк распахнут, из него в десантный отсек хлещет ледяная мгла. Остаться нельзя, шагнуть вперёд — невозможно. Нужно внутренне умереть, чтобы выбросить себя в чёрную дыру люка. В недолгую жизнь или в скорую смерть. В полную, тотальную, непосильную разуму неизвестность. Давай, парень! Первый — пошёл!»

— Да! — выдохнул Громов.

Хартман обратился к Максимову:

— Сними с него наручники и дай пистолет.

* * *

Оперативная обстановка

Центр

Оперативному дежурному

В ходе действий по сигналу «Набат» спецгруппой Антитеррористического центра ФСБ РФ при поддержке отряда СОБР ГУВД г. Москвы произведён осмотр складских помещений по адресу: 2-ая Мытищинская д.3, принадлежащих ООО «Рудистан».

В помещении склада № 4 на втором этаже обнаружены следы пребывания группы неустановленных лиц численностью до десяти человек. При осмотре служебного помещения № 45 сработало безоболочное взрывное устройство и произошёл выброс отравляющих веществ (предположительно — хлорпикрина).

Осмотр был немедленно прекращён, наряд эвакуирован, периметр здания взят под усиленную охрану.

В настоящий момент производится установление личностей задержанных на территории складского комплекса.

Приняты меры по установлению места пребывания и препровождения для снятия показаний владельцев и администрации складского комплекса.

Глава двенадцатая

Псы закона

«Д» — 1

21:30 (в.м.)

Серый Ангел

В районном отделении медленно набирала обороты ночная вахта. Жертвы зарегистрированных преступлений и надоедливые заявители до утра покинули унылые коридоры. В клетку «обезьянника» и в кабинеты оперов уже начали свозить первых клиентов новых административных и уголовных дел.

Начальника отделения на месте не оказалось. Его обещали срочно найти и доставить для беседы со Злобиным. В том, что начальник не станет скрываться, Злобин не сомневался. Но был уверен, что на встречу в не застёгнутых штанах начальник не сорвётся. Обязательно возьмёт тайм-аут для согласования позиции со своим куратором в ГУВД.

Злобин отлично осознавал, что его приезд в отделение вызвал шквал звонков по служебным телефонам на всех уровнях правоохранительной системы Москвы. И очень скоро в отделение под различными предлогами явятся первые соглядатаи. А за ними подтянуться более солидные фигуры.

Он решил не тратить время на бумажную работу, спихнув её на Сергея. Сам решил заняться главным — людьми. Пока «солидные фигуры» не снабдили их согласованными показаниями.

Из всех команды оперов, проводившей задержание на рынке, на месте оказался Эдуард Харитонов. Сегодня была его ночь дежурства. Лидера команды — Владимира Громова искали по всем телефонам. Василий Буровкин, по прозвищу Боцман, должен был явиться с минуту на минуту.

Харитонов, увидев удостоверение Злобина, как-то сразу потёк лицом. Стоило чуть надавить, как он хрустнул, как бокал с трещинкой.

* * *

Злобин вытащил из уха бубочку наушника. Выключил диктофон. Пристально посмотрел на притихшего Харитонова.

— Эдуард…

— Можно — Эдик, я привык. — Он нервно дёрнул кадыком. — Надеюсь, нам не порвут задницу за незаконные методы ведения следствия?

— Покажите пострадавшую, тогда будем говорить о ваших методах, — ответил Злобин.

— Где ж её взять!

— Найдём. Меня интересует, кто ещё слушал эту запись?

— Гром. Владимир Громов. Я писал на его диктофон. Там, на рынке. И здесь, в подвале.

Диктофон для прослушивания микрокассеты дал Сергей, с безучастным видом сидевший на подоконнике.

— Громов вам приказал скрытно зафиксировать допрос? — задал следующий вопрос Злобин.

— Нет. Чисто моя инициатива. Мне Боцман по секрету шепнул, что они с Громом на отходе с рынка схлестнулись с ФСБ. Я и решил подстраховаться. А когда протоколы стали изымать, понял, что не зря. И Гром одобрил. Сами понимаете, мы люди — мелкие. Нам без бронежилета на заднице никак нельзя.

Сергей неожиданно соскочил с подоконника. Обошёл стол.

— Это компьютер Громова? — спросил он.

Эдик пожал плечами.

— В принципе, общий. Но Гром у нас типа Билла Гейтса.

— Введи код доступа и отодвинься.

Злобин решил не вмешиваться. У каждой собаки своё чутье, какой след взял Сергей, выяснится очень скоро.

Машинально вытащил бронзовый бюстик президента из-за баррикады папок. Поставил на стопку папок лицом к себе.

— Это чей красавец? — спросил он у Эдика.

— Боцман Грому презентанул.

— Странный подарок. Громов у вас такой государственник?

— Не очень. Боцман у нас юморист.

— Понятно.

Эдик вместе с креслом уехал в самый угол, уступив место Сергею.

Сергей пощёлкал мышкой. Удовлетворённо хмыкнул.

— Принтер работает?

— С утра, вроде бы, работал.

— Я возьму у вас в займы лист бумаги. Будешь в Генеральной, зайдёшь ко мне, я верну с процентами, — с непроницаемым лицом выдал Сергей.

Эдик сначала опешил, потом нервно хохотнул.

Принтер тихо зажужжал, втягивая в себя бумагу.

— Андрей Ильич, в четырнадцать сорок две произведено копирование на карту флэш-памяти звукового mp3-файла и трёх jpeg-файлов. Судя по объёму файлов, фотографии с мобильного.

— Это не я, я и слов таких-то не знаю! — подал голос Эдик.

— У Громова есть мобильный с фотокамерой и флэшка? — спросил Сергей.

— У него много чего есть. За свои бабки, например, купил «прослушку». А мобильник у него навороченный, со всеми прибабахами. Он у нас, вообще, продвинутый парень.

— Компьютер дома есть?

— Да. Типа такого. — Эдик кивнул на монитор. — Я особо не разбираюсь.

Злобин уже не удивлялся, когда, чтобы отвлечь от пристального внимания к своей персоне, начинают топить товарищей.

— Откуда у него деньги? — спросил он, полностью уверенный, что ответ он получит.

Эдик лишь немного замялся.

— Есть у него друг. Бывший наш опер, сейчас адвокатствует. Гром у него подрабатывает.

— В каком смысле «подрабатывает»?

— А в каком опер может подработать? Личный сыск и психологическая прессовка.

Злобин, задумавшись, пальцем погладил бронзового истуканчика по лбу.

— Андрей Ильич, ещё одна мысль, — окликнул его Сергей.

— Ну, давай, гений сыска, — вздохнул Злобин.

Телефон на столе зашёлся тревожной трелью. Злобин снял трубку, передал Эдику.

— Да, Харитонов. Так… Бля!

Эдик хлопнул трубой по рычагам. Наклонив голову, длинно, шепелявым шёпотом выматерился.

— Мне надо на выезд, Андрей Ильич. Труп. Огнестрел. Исмаила завалили, — произнёс он.

— Кто такой Исмаил?

— Авторитет останкинских «чехов». — Эдик помотал головой. — Только войны нам сейчас не хватало!

Злобин с Сергеем переглянулись.

— Мы отвезём тебя на место. — Злобин встал. — Сёрежа, на всякий случай, опечатай кабинет.

* * *

«Д» — 1

21:37 (в.м.)

Серый Ангел

В окнах растревоженного дома белели овалы прилипших к стёклам лиц. Наиболее любопытные высыпали из подъездов. Пока не подтягивались к месту происшествия. Прогуливались, как грачи по пашне, любопытно кося носами на ярко освещённый фарами пятачок у крайней «ракушки». Милицейский «москвич» отрезал место происшествия от асфальтовой дорожки, ведущей к дому к дому, «уазик» заблокировал подъезд со стороны шоссе.

У трупа ещё возился трассолог. Следователь, молодой парень с серьёзным лицом школьного отличника, разложил на капоте милицейского «москвича» папку, что-то корябал на листочке. Рядом, прижавшись задом к борту машины, курил толстый дядечка, из-под куртки у него торчали полы бледно-синего халата.

— Саша Курицын, следак из районной прокуратуры, — пояснил Эдик Злобину. — Это с ним Гром за постановление на арест для шахидки бодался.

— Приятное совпадение, — обронил Злобин.

Он первым подошёл к «москвичу».

— Здравствуйте. Злобин. Генеральная прокуратура.

Курицын повернул голову. Смерил Злобина взглядом. Захлопнул папку.

— Дело у меня забирают?

— А хотелось бы?

— Если честно, не очень.

— Карьерное дело?

— Как посмотреть. Можно и шею сломать.

Ответ Злобину понравился. Парень вёл себя с достоинством, не гнулся перед неожиданно появившимся крупным чином.

— Продолжайте работать, Александр. Как по отчеству?

— Леонидович.

Злобин поднёс к лицу Курицына раскрытое удостоверение, чтобы тот мог прочитать имя и отчество владельца.

— Это точно Исмаил? — спросил Злобин.

Курицын поправил очки.

— Минутку, Андрей Ильич. Эдик, иди в народ. Основное внимание машинам, что подъезжали к дому. — Он повернулся к Злобину. — Исмаила у нас каждая собака знает. Ему тут, разве что, Останкинская башня не принадлежит. Только наша собачка след не взяла. Кинолог говорит, дорожка обработана «химией».

— Это уже не шуточки. А что говорит медицина?

— Медицина говорит, трупом его сделали менее часа назад, — отозвался куривший дядечка. — Семь пулевых ранений в грудь. В упор. Из девятимиллиметрового оружия. Остальное — после вскрытия.

Злобин посмотрел в сторону высвеченного фарами пятачка, где по рифлёному борту «ракушки» ползала вытянутая сутулая человеческая тень.

— Александр Леонидович, я понимаю, только-только начали работать. Но хоть какие-то зацепки, хоть что-нибудь, способное дать след, есть? — спросил он.

— В порядке надзора интересуетесь? — тонко подковырнул Курицын.

Злобин сдержался. Давить авторитетом посчитал ниже своего достоинства. Формально он не имел права вмешиваться в работу следователя. Но на неформальном уровне мог легко перечеркнуть карьеру Курицына.

Почувствовав напряжение, повисшее в воздухе, судмедэксперт, пыхнув сигаретой, отошёл в сторонку. Курицын проводил его взглядом.

— Предварительно картина такая, — начал он. — Потерпевшего привели к гаражу. Двое. Поставили на колени. Руки были скованы специальными наручниками. Для больших пальцев, знаете такие? Они и сейчас на нем. Со стороны шоссе подошёл ещё один человек. Сделал семь выстрелов из пистолета с глушителем.

— Это возможно без шума приволочь и поставить на колени авторитета?

— У них это получилось. Возможно, накачали наркотиками. Позже узнаем точно.

— А где обретался Исмаил?

— Жил в загородном доме под Зеленоградом. Квартира на Проспекте Мира. Штаб у него в кафе «Лилиана». Часто сидел в стрип-клубе «Кэтс». Там у него персональный кабинет. Но вытащить его из этих лёжек незаметно и без проблем практически невозможно. Тем более, в наручниках. Я специально поинтересовался, в «Лилиане» и «Кэтс» все тихо. Значит, брали где-то в другом месте. Одежда на нем в порядке, в смысле, следов борьбы и насилия нет.

— Ясно дело, что дело плохо, — пробормотал Злобин. — Скажите, Александр, а из-за чего у вас вышла ссора с Громовым? Вот тут уж я интересуюсь совершенно в рамках должностных полномочий. Есть данные, что вы отказывались возбуждать дело по факту обнаружения взрывчатых веществ.

— А-а-а! Пошли круги по воде. — Курицын тяжело вздохнул. — Не отказывался я, а просто время тянул. Как выяснилось, был прав.

— Поясните.

— Ну, вы же, Андрей Ильич, в курсе, как у нас по горячим следам расследуют террор. Схватят с толовой шашкой в багажнике и за три часа отмудохают так, что установить личность задержанного можно будет только генетической экспертизой по крови ближайших родственников. И представьте себе моё положение! Возбуждаю дело, приезжаю допрашивать задержанного, а от него уже остался полутруп с отбитыми мозгами. И эти сто кило человечины мне менты радостно спихивают на руки. Первым делом придётся закрыть глаза на недозволенные методы ведения следствия. А правильнее говоря, на пытки. Во-вторых, придётся удовольствоваться полуграмотной галиматьёй, что они успеют накарябать в протоколы. А дело, между прочим, будет на контроле в «верхах». В итоге — я крайний и, простите, в дерьме.

— И ты решил протянуть время, чтобы остаться чистым?

— Это ваша формулировка. — Курицын вскинул подбородок и твёрдым взглядом оперся в лицо Злобину. — Считаю ниже своего профессионального достоинства принимать дело в таких обстоятельствах. Думаете, суд примет к рассмотрению доказательства, когда к делу будет подшит протокол медицинского освидетельствования забитого до полусмерти задержанного?

«Наш примет», — чуть не сорвалось у Злобина. Вовремя сдержался. Нутром понял, ляпнет и навсегда сломает парня.

— Ну и главное, я был уверен, что двор райотдела уже забит «мерсами» с мигалками. Когда дело пахнет орденами, то районного уровня следака на выстрел к нему не подпустят. — Курицын достал из кармана сигареты. — И последнее. Можете верить мне на слово, можете спросить у Громова, но постановление я начал печатать. В этот момент позвонил Эдуард Харитонов и дал отбой. Как оказалось, это были учения.

— Вы в них верите?

— Нет. Для этого мне надо увидеть приказ председателя ФСБ. — Курицын, усмехнувшись, сунул в рот сигарету. — Который мне, само собой, в силу малой должности никто не покажет. Ну а если допустить, что у меня есть возможность послать соответствующий запрос… Что будет? Ничего. Есть вероятность, что для приказа в секретариате зарезервирован номер. Напечатают приказ задним числом, вставят номер из книги регистрации — и ку-ку. Учения согласно приказу. Не подкопаешься.

Он прикурил. Руки заметно подрагивали.

— В порядке консультации, Андрей Ильич. В вашей практике были случаи, когда преступник имитировал сюжет книги? — спросил он.

— Если честно, нет. И не слышал даже о таком. В Америке, говорят, через раз бывает. А у нас — нет. Не дожили пока. А почему ты спросил?

Курицын открыл папку, достал прозрачный пакетик. В нем лежал плотный листок бумаги, размером с почтовую открытку.

Перевернул текстом вверх.

— Нашли на теле. Тайна следствия, как вы понимаете, Андрей Ильич. Под мою ответственность, — сказал Курицын.

«Далеко пойдёт мальчик», — машинально отметил Злобин.

На листе густым черным шрифтом было напечатано:

«Государство бессильно перед слугами Антихриста. Отныне мы, дети Иисуса Христа, Великая Тайная Инквизиция Российская, будем судить, карать и миловать.

Приговоры уже вынесены, но время покаяться ещё есть.

Зверь проник в наш дом. Но в наших руках — Огненный меч Веры».

Вместо печати была пририсована оскаленная морда пса.

Сергей, подсмотревший через плечо Злобина, тихо шепнул:

— Как в книжке Коркина.

Злобин оглянулся.

— Точно?

— Почти слово в слово.

Курицын, наблюдавший за их перешёптыванием, вставил:

— Книга называется «Русский инквизитор». Пару лет назад читал. Где-то дома валяется. Тогда подумал, бред сивой кобылы с дипломом. И вот вам, здрасте!

Злобин пощёлкал конвертиком по напряжённым пальцам.

— Сделаем так, Александр Леонидович… В протоколе укажешь, что вещдок изъял старший следователь Генпрокуратуры Злобин Андрей Ильич. Да, ответь прямо сейчас: хочешь, чтобы из-под тебя забрали дело?

— Нет, — твёрдо ответил Курицын. — Если учитывается моё мнение, чему я крайне удивлён, то — нет.

— Будет трудно, парень, учти. Одна ошибка, малейшая процессуальная неточность — и тебя схарчат. И по личной жизни могут пройтись катком.

— Знаете, Андрей Ильич, в чем были не правы римляне? Они говорили, что пусть рухнет мир, но свершится правосудие. А надо говорить, пусть рухнет мой мир, но свершится правосудие. Я ответил на ваш вопрос?

— Более чем. — Злобин протянул ему руку. — Дело на контроле у Генеральной. Твоё начальство я извещу. Заканчивай здесь и дай мне знать. Я подъеду к тебе в районку. Вместе посмотрим материалы. Удачи!

Пальцы у Курицына были благородно тонкими, но рукопожатие оказалось по-мужски твёрдым.

* * *

Оперативная обстановка

Генеральная Прокуратура Российской Федерации

Управление по надзору за законностью в органах

дознания и следствия прокуратуры

г-ну Зарайскому Игнатию Леонидовичу

Докладная записка

Сообщаю, что, приблизительно, в 21.00 (в.м.) на территории СВАО г. Москвы совершено убийство гр-на Г…ва И.И. (криминальный «авторитет» по кличке «Исмаил»). Дело по факту убийства принято к производству районной прокуратурой СВАО г. Москвы (следователь Курицын А.Л).

Учитывая обширные родственные и криминальные связи погибшего, предполагаю развитие ситуации по известному Вам варианту, в связи с чем дал устное указание Курицыну А.Л. максимально задержать вынесение постановления на выдачу тела родственникам, мотивируя следственной необходимостью. Считаю необходимым принять дело по факту убийства гр-на Г… И.И. на контроль Генеральной прокуратуры.

На основании данного мне поручения произведены снятия показаний с сотрудников отдела уголовного розыска ОВД «Останкино», производивших задержание гр-нок А…ой З.И. и Л…ой Л.К.[40] (данные задержанных приведены на основании служебных документов, сохранившихся в ОВД).

Оперативно уполномоченным угро ОВД «Останкино» капитаном милиции Харитоновым Э.В. по собственной инициативе выдана диктофонная запись допроса задержанной (запись произведённая негласно и без надлежащего законного разрешения), о чем мною составлен протокол изъятия. В ходе допроса с применением недозволенных методов ведения следствия задержанная дала показания о наличии в г. Москве диверсионно-террористической группы численностью до двух десятков человек.

Показания, снятые с сотрудников ОВД «Останкино», участвовавших в задержании и неотложных следственных действиях по факту задержания выше названных граждан, позволяют предполагать наличие оперативного интереса органов ФСБ. Получены установочные данные сотрудников ФСБ проводивших изъятие служебной документации по факту задержания, выемку и изъятие уликовых материалов и передачу задержанных в следственные органы ФСБ.

Находящимся в моем оперативном подчинении сотрудником Следственного управления МВД капитаном милиции Соловьёвым С.Д. в служебном помещении отдела уголовного розыска ОВД «Останкино» обнаружено подслушивающее устройство, вмонтированное в подарочный бюстик.

Согласно показаниям старшего оперуполномоченного угро ОВД «Останкино» капитана милиции Буровкина В.П. бюстик был подарен им и.о. начальнику отдела капитану милиции Громову В.Г. Факт наличия в бюстике подслушивающего устройства Буровкин объяснил тем, что действовал по заданию сотрудника ФСБ, представившегося ему как «Давыдов Игорь Андреевич». Со слов Буровкина, с 2004 года он является негласным осведомителем ФСБ, привлечённым к сотрудничеству принудительно на основе компрометирующих материалов. Необходимость установки подслушивающего устройства «Игорь Андреевич» мотивировал необходимостью установления вероятных криминальных связей Громова В.Г., якобы установленных в ходе двух служебных командировок в Чечню.

Согласно показаниям Буровкина, Громов В.Г. установил личности сотрудников ФСБ, проводивших оперативное наблюдение за действиями оперативной группы угро ОВД «Останкино». Регистрационный номер машины марки БМВ М187АС 77 по регистрационным учётам ГБДД передан для оперативного прикрытия транспортных средств ФСБ РФ. Вышеприведённую информацию Буровкин по телефону передал «Игорю Андреевичу».

На настоящий момент Громов по известным адресам не установлен. Со слов жены, после телефонного звонка в 19.30 вышел на встречу с неустановленным лицом. По информации провайдера мобильной связи «Комстар» звонок на абонентский номер Громова шёл с мобильного телефона № 8-903-368-45-11 зарегистрированного на имя Полянской Ирины Константиновы.

С учётом вышеизложенного, предлагаю инициировать возбуждение розыскного дела по факту пропажи с места жительства сотрудника МВД Громова.

Глава тринадцатая

Разговоры на сон грядущий

«Д» — 1

22: 47 (в. м)

Серый Ангел

Злобин смотрел на исполинский столб Останкинской башни, наполовину воткнувшийся в низкую облачность. Выше мутной дымки тускло светился цилиндр технического центра и знаменитого ресторана «Седьмое небо».

Сергей дёрнул рулём, уклоняясь от вильнувшего из крайнего ряда «жигулёнка».

— Подстава, блин, не катит! — зло выплюнул Сергей.

— Ты о чем?

— Да про этих уродов! — Сергей указал на спешно удаляющиеся задние огоньки «жигулей». — Видят же, что у меня свидетель в машине, какого хрена зад подставлять! Развелось ишаков, хоть палкой гоняй.

Он кивнул на промелькнувший в окне гаишный «опель», припаркованный у обочины.

— О, а это их мент на подсосе. Мытарь с радаром. Сейчас бы нам быстренько оформили нарушение дистанции с последующим капремонтом «жигуля».

— Тебе оформишь! Ты вспомни, как ты этого Буровкина по счету раз расколол.

Сергей радостно захохотал.

— Все дело в магии техники, Андрей Ильич. И в моем неотразимом обаянии. Боцман же на флоте служил, не в стройбате. С техникой должен дружить. Краем уха слышал, что электромагнитный фон сказывается на качестве связи. А на любом мобильном есть индикатор. Выглядит как пиктограмма антенны с рисочками. Додуматься, что мобильным можно обнаружить фон подслушивающего устройства может любой, не спавший на уроках физики в школе.

— На самом деле можно?

— Теоретически, да. Но психология колет клиента надёжнее техники, в чем вы имели удовольствие убедиться. Я же только постучал по бюстику и поднёс мобильный. Типа помехи ловлю. А Боцман сразу потёк.

— А почему ты именно его заподозрил?

— Интуиция. То, что в служебном помещении может быть «жучок», обязан предполагать любой опер. Равно, если он не даун, просто обязан предполагать, что среди соратников непременно есть стукачок. Так сказать: «Бди вокруг себя, не пасёт ли кто тебя». Остальное — дело обаяния. Ну и чуть-чуть страха. Я же от имени аж Генеральной прокуратуры интересовался! Тут не ответить, самому себе на яйца наступить. Вот первый же клиент, мной выбранный наугад и раскололся.

Он покосился на Злобина и добавил:

— А если бы я в Русской Инквизиции служил, то, вообще, с раскрываемостью проблем бы не знал. Ха-ха, кому же охота глаз лишиться!

Злобин поморщился.

— Вот только не начинай. На ночь глядя…

— Чёртики нам сниться не будут, Андрей Ильич. Нам вообще спать не придётся. Все-таки решили на Лубянку?

— Да. Дежурный по приёмной сегодня тоже спать не должен.

— Справедливо.

Злобин опустил стекло, в салон ворвался свежий ветер.

— Как тебе Курицын? — спросил он.

— Глянулся, — кивнул Сергей. — Но время покажет. Хороший человек — продукт скоропортящийся.

— Философ!

— Философ-стоик, — уточнил Сергей. — Кстати, Андрей Ильич, представьте себе, что Лёшу Курицына завтра назначат прокурором района. До первой ошибки, до первой взятки, до первых шансов-мансов в политику. Скурвится, шлёпнут прямо в подвале прокуратуры, а на его место назначат нового, молодого и принципиально честного. И Курицын это будет знать, потому что первым делом сам оформит на «пыжа»[41] своего нынешнего шефа. Уверен, что есть за что, просто команды не поступает.

— Ну-ну, продолжай. — Злобин закурил. — Что-то это мне кое-что напоминает.

— Не без плагиата, согласен, но не о том сейчас речь. Итак, посадили мы молодого прокурора в кресло и дали отмашку навести законный, подчёркиваю, законный порядок.

— Его сразу перекупят или убьют. И конец твоему эксперименту.

— Не катит, Андрей Ильич. По двум причинам. Новый молодой тех, кто грохнет Лёшу Курицына, просто в асфальт закатает. Чисто из соображений личной безопасности. Допустим, и его завалят. Придёт третий. Что он сделает в первую очередь? Вычислит и уничтожит при задержании убийц своего предшественника и заодно профилактирует с летальным итогом тех, кто представляет угрозу ему самому. Но допустим, что и его грохнули. Но придёт четвёртый! Пацанов типа Курицына жалко, зато три убийства прокуроров подряд ликвидируют под корень желающих стрелять в прокуроров, это же очевидно! Согласны?

— Ну-ну… Фантазируй дальше.

— О коррупции. И из тех же соображений личной безопасности Лёша взяток брать не будет. Мы ему зарплату дадим маленькую, а пенсию по выслуге лет или потери здоровья, скажем, полмиллиона баксов. А что улыбаетесь? Вы, Андрей Ильич, посчитайте, сколько прибыли Курицын принесёт в казну своей честной работой? И таких Курицыных будет в каждом околотке по паре. Минимум! Мы же, блин, только на прокурорах разбогатеем, как Кувейт на нефти.

— Фантазёр. — Злобин покачал головой. Отправил столбик пепла в оконную щель. — Чтобы такое было, надо, чтобы честный прокурор стал выгоднее нефтянкой вышки.

Сергей согнал с лица мальчишескую улыбку. Стал вдруг серьёзным. Опасно серьёзным.

— Лично я, Андрей Ильич, на такие условия работы подпишусь хоть завтра.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня мы с вами ещё с преступностью в прятки играем. До утра поиграем. А потом грохнет!

— Типун тебе на язык, Серёжа!

Острая боль, словно пчела впилась в висок, заставила Злобина замолчать. Он на секунду закрыл глаза. Откуда не возьмись, будто студёный сквозняк задул в голову, пришло знание.

— Серёжа, за нами «хвост»! — мёртвым голосом произнёс он.

Сергей бросил взгляд в зеркало заднего вида.

— Вроде бы, нет, Андрей Ильич. Я пасу…

— Сейчас нас заблокируют. Только не дёргайся!

Из переулка черными тираннозаврами вырвались три «гелендвагена». Рассыпались «веером», отработанным движением взяли машину в «коробочку». Разом включили спецсигналы и ревуны под капотами.

Салон окрасился красным от близкого света задних фонарей, заблокировавшего дорогу «гелендвагена».

Сергей вцепился в руль. Правую руку положил на рычаг коробки скоростей.

— Могу вывернуться, Андрей Ильич!

— Сбавляй скорость. И не дёргайся.

Их вынудили затормозить прямо посередине Проспекта Мира. Водители проезжающих мимо машин, возмущённые неожиданно возникшим препятствием, обдавали их гневными гудками клаксонов.

Из передней машины выскочил человек в военной форме. Резво подбежал и прилепил к стеклу со стороны Злобина служебное удостоверение.

— Федеральная служба охраны. Полковник Рыжков. Следуйте за мной.

— Я работник Генеральной прокуратуры. Если это задержание, то…

— Это не задержание, Андрей Ильич. Мне приказано обеспечить вашу безопасность и сопроводить до места встречи.

— С кем встреча?

— С лицом отдавшим мне приказ, — ответил Рыжков. — Мы едем на Старую Площадь. Во время движения, прошу, мобильной связью не пользоваться.

Он резво, несмотря на крупные габариты, побежал к своей машине.

— Старая Площадь — это тебе не Лубянка[42]. С повышением, Андрей Ильич, — мрачно пошутил Сергей.

Машина Рыжкова мигнула габаритными огнями и плавно тронулась с места.

* * *

«Д» — 1

22:51 (в.м.)

Сумрак, царивший в кабинете, был гнетущ и вязок, как воздух перед грозой.

Злобин на мгновенье замер у дверей, осматриваясь. В помещении можно было смело играть в большой теннис, если бы не длинный, массивный стол для совещаний, занявший половину пространства. К дальнему торцу был приставлен такой же солидный, державно массивный стол начальника. Угол кабинета заполнил приглушенный свет настольной лампы. На фоне государственного триколора был чётко виден контур фигуры человека, сидевшего за столом.

— Проходите, Андрей Ильич, — раздался властный голос.

Злобин уверенным шагом, зная, что в эти секунды считывают каждое его движение, и первого впечатления уже никогда не перечеркнуть, направился на свет лампы. Подойдя ближе, он увидел фигуру ещё одного человека, прятавшегося в тени. Он сидел по правую руку от хозяина кабинета, за столом для совещаний. В полосу света попали только руки и распахнутая папка. На ослепительно отсвечивающей бумаге слабо шевелились пальцы. Как щупальца осьминога, выброшенного на жаркий песок.

В чиновнике, сидевшем под российским флагом, Злобин узнал заместителя главы администрации президента, курировавшего «силовой блок». Он недавно и, как уже стало привычным, неожиданно взлетел с регионального уровня на самую вершину федерального. Злобину пришлось напрячь память, чтобы вспомнить его имя и отчество — Игорь Дмитриевич. Фамилия был самая что ни есть народная, с какими обожали брать в «органы». Простая, но настолько массовая, что абсолютно не запоминалась.

— Особые обстоятельства потребовали особых мер, — сухо произнёс Игорь Дмитриевич.

Злобин посчитал, что в такой форме, барственно и державно, ему приносят извинения, и ответил кивком.

— Докладывайте, — распорядился хозяин кабинета.

В полосу света проклюнулось лицо Игнатия Леонидовича.

«Вот это скорость! — невольно восхитился Злобин. — Нафига нам интернет? У нас доклад летит со скоростью света, а «стук» со скоростью звука. Вместе с автором».

— Особые обстоятельства, — промолвил Игнатий Леонидович. — Вы же понимаете… Докладывайте, Андрей Ильич. Честно, прямо, с собственными выводами. В общем, как обычно.

Они выслушали Злобина в напряжённом молчании. Зам главы администрации президента принял из рук Злобина карточку с посланием Святой Инквизиции. На его остром лице, резко освещённом лампой, залегли глубокие тени, от чего лицо показалось слепленным из углов и острых впадин, как на портрете, нарисованном художником-кубистом. Тонкие губы превратились в глубокий тёмный шрам.

Он толкнул по столу пакетик с карточкой к Зарайскому.

— Дожили… — процедил он, почти не разжав губ.

Зарайский, разглядывая послание, тяжело засопел.

— М-да. Похоже кто-то решил экранизировать бестселлер Коркина. — Он придвинул карточку к Злобину. — А ваше мнение, Андрей Ильич?

— Кто-то решил устроить переворот, — без нажима, как о давно для себя решённом ответил Злобин.

Пальцы Игоря Дмитриевича выбили по столу нервную морзянку.

— Цели при создании ситуации управляемой нестабильности могут быть различные. Включая и эту, — тихо произнёс он. — Но это не наша цель. Вы уже установили личности офицеров ФСБ?

— Пока только имею установочные данные, — ответил Злобин. — Как раз направлялся на Лубянку. Требуется немедленно выявить и снять показания со всех офицеров, причастных к данной операции. Если потребуется, задержать для выяснения степени вины. На настоящий момент задержанные чеченки не числятся ни в одном следственном изоляторе Москвы. С учётом нанесённых травм, я запрашивал все лечебные учреждения. Нигде они не госпитализировались, и нигде неотложная помощь им не оказывалась. Так мне официально ответили.

Игорь Дмитриевич вопросительно посмотрел на Зарайского. Тот кивнул в ответ.

— Да, у меня та же информация, — со вздохом произнёс Игнатий Леонидович — Придётся проводить розыскные мероприятия. Где-то же их содержат. Не хочется думать, что через три часа их выпустили, извинившись, и вернули четыре кило тротила.

Игорь Дмитриевич откинулся в кресле.

— Почему вы стоите, Злобин? Присаживайтесь.

— Спасибо. Мне так удобнее. К тому же, мне скоро уходить.

Тонкие губы разлепились в иронической улыбочке.

— Глядя на вас я вспомнил одну даосскую притчу. Император послал за мудрецом паланкин с эскортом. Мудрец отказался от почестей и пришёл во дворец пешком. В ответ на вопрос императора он сказал: «Неисповедим путь Неба и неисповедима воля его наместника на земле. Если будет на то твоя милость, я вернусь в свою деревню с почестями и подарками. Если нет, вернусь тем, кем был. Но как бы смеялись надо мной соседи, если бы я уехал на паланкине с сотней слуг в эскорте, а вернулся пешком и в рубище!»

Его лицо закаменело.

— Вы уедете отсюда, как прибыли. С эскортом. Направитесь на Лубянку, где получите у дежурного по приёмной все интересующие вас данные. На их основе вынесите постановление о препровождении установленных лиц для дачи показаний. Явку обеспечит ФСО. Пока будет крутиться маховик розыска, вы, Андрей Ильич, отправитесь в лабораторию Коркина. И произведёте выемку всего, что там обнаружите. До последней бумажки!

— Потребуется силовая поддержка, — вставил Злобин. — Там охрана из спецназовцев на каждом этаже.

— Потребуется, пригоним Кремлёвский полк! — Игорь Дмитриевич отдышался и добавил: — Надеюсь, до этого не дойдёт. После чего… Игнатий Леонидович, продолжите, будьте добры!

Зарайский завозился в кресле, придвинулся ближе.

— Кадровые вопросы, Андрей Ильич, они самые тяжкие. Видит Бог, мне трудно с тобой расставаться. Но… Особые обстоятельства! — Игнатий Леонидович печально покачал головой. — По результатам неотложных следственных действий ты доложишься мне. После чего инициативно выйдешь на контакт со своим журналистом. Как там его?

— Пётр Токарев, — подсказал Злобин.

— Вот-вот… Петру Токареву ты расскажешь все, что знаешь. А он раззвонит по всему свету. Даже на ночь глядя. «Эхо Москвы», «Радио Свобода» работают круглосуточно. Да и Интернет не спит.

Злобин бросил взгляд на замглавы администрации. Тот наблюдал за происходящим с отрешённым лицом.

— Игнатий Леонидович, это должностное преступление. Тем более, в деле, касающимся безопасности государства.

Зарайский с готовностью кивнул.

— А как же! Я тебя за это тут же уволю.

Злобин скрипнул зубами, но промолчал.

— После этого вы получаете должность в Совете национальной безопасности, — тихим голосом произнёс замглавы администрации. — На ступень выше, чем потеряете. Знакома вам такая структура как СНБ?

— Только понаслышке.

— Значит, будет возможность узнать побольше. А возможности проявить свою честность и принципиальность, Андрей Ильич, мы вам предоставим куда большие, чем вы сейчас имеете. Ваша супруга работает зав отделением городской больницы, не так ли? Мы можем обеспечить её перевод в Кремлёвскую поликлинику.

— Вот только семью, прошу, вмешивать не надо!

— Как скажете… Но с этой минуты их безопасность обеспечивает федеральная служба. — Игорь Дмитриевич покрутил в пальцах ручку, на кончике пера вспыхнула золотая искорка. — Итак, Андрей Ильич, мы договорились?

— От таких предложений нет возможности отказаться.

— Хороший ответ. — Ручка быстро зачеркала по четвертушке бумаги, выводя в столбик короткие строчки. — Эти фамилии могут всплыть в ходе расследования. Безотлагательно дайте мне об этом знать. В любое время дня и ночи!

— Могут или должны?

Игорь Дмитриевич устремил на Злобина тяжёлый взгляд. Разлепил тонкие губы и, чеканя каждое слово, произнёс:

— Это не заказное дело, Злобин. Для грязной работы у нас есть другие люди. Мы достаточно долго во власти, чтобы обрасти полезными дураками, высокообразованными карьеристами, преданными взяточниками и исполнительными казнокрадами. В кадрах у нас недостатка нет. Вам поручается только то, на что вы способны. Принципиально честное расследование. Без обиняков и компромиссов. Невзирая на должности и заслуги. С реальной угрозой для собственной жизни.

Он вывел ещё несколько строк и толкнул листок по столешнице к Злобину.

* * *

«Д» — 1

23:02 (в.м.)

Волкодав

Страшнее нет деликатеса, чем свиной язык. Вкус, безусловно, нежнейший, но, что называется, на любителя. А вот вид неочищенного, пупырчатого, мертвенно белого языка… Жуть! Навевает мысли не о гастрономии, а о прозекторской и вскрытии трупов.

Варёные языки Громов с детства не жаловал. А впервые увидев труп висельника с выпавшим до грудины сизым языком, клятвенно пообещал себе даже под угрозой голодной смерти не брать в рот эту деликатесную гадость.

Сейчас ему показалось, что собственный его язык ампутировали, а на его место пришили мёртвый свиной язык. Трупно-холодная, пупырчатая гадость забила рот и никак не хотела пошевелиться. Он разлепил губы и вытолкнул наружу струйку вязкой слюны. Сразу же удалось сделать свистящий вдох через рот. Перебитый на ринге нос, если долго лежать на спине, нормально функционировать отказывался. Барахлил, как забитый карбюратор.

Вокруг было темно и тихо. Но, почему-то показалось, уютно. Во всяком случае, лежал он точно на чем-то мягком. Руки и ноги были свободны.

«Уже кое-что. Не в камере с обитыми почками, и ладно».

Громов часто задышал, накачивая в кровь кислород. Постепенно хмарь вышла из головы. Он вспомнил все, что предшествовало погружению в вязкую, как тина, пустоту.

* * *

Ретроспектива

Волкодав

Двое, дождавшись, когда он подойдёт ближе, рывком поставили человека на колени. Руки у него были скованы наручниками за спиной. Странно, но человек ни охнул, ни выматерился. Рухнул на колени, как манекен, с подломившимися ногами.

Двое в одинаковых серых ветровках молча развернулись и пошли по траве к асфальтовой дорожке. У гаража остался Громов и тот, кого он должен был убить.

И тут Громов осознал, что, в принципе, всё равно, в кого он выстрелит: в себя или в другого человека. Разница лишь во времени, отпущенном до смерти. Мгновенье или несколько дней. Максимум — недель. О годах можно даже не думать. Даже если и отпущены пару лет, всё равно их лучше считать неделями. Больше получится.

В том, что жизнь киллера точно отмерена, Громов не сомневался. Больной СПИДом способен протянуть дольше. Потому что эвтаназии ему не полагается. А о контрольном выстреле для киллера всегда есть кому позаботиться.

Он с холодной отстранённостью проанализировал всю свою жизнь. Получалось, она прямиком шла сюда, в воняющий мочой и прелым дерьмом тупик у стальных «ракушек». Рано или поздно, но из него бы сделали человека с пистолетом в руке, пустой головой и заледеневшим сердцем. И не важно, кто. Важно, что слепить такого человека из Володьки Громова было проще простого.

Рука с пистолетом сама собой стала подниматься. Ствол замер на уровне головы приговорённого к смерти.

Он вдруг так же заторможено поднял голову и подставил лицо под скупой свет фонаря. Тусклым золотом блеснули два ряда коронок.

— Исмаил?! — удивлённо прошептал Громов.

Авторитет «останкинских чехов» ещё шире расплылся в совершенно обдолбанной усмешке. Глаза его были, как два шарика тёмного стекла. Ни мыслей, ни чувств.

«Один фиг, он уже мёртв. Мы все давно мертвы!» — мелькнуло в голове Громова.

И тогда он смог нажать на спусковой крючок…

…Машина, показалось, парит над шоссе. К горлу подступила тошнота. В нос лез приторный запах дезодоранта, пропитавший салон.

Громов хлопнул ртом, ловя глоток воздуха. С трудом протолкнул его в лёгкие. Из желудка в горло устремилась жгучая волна.

Он судорожно вцепился в ручку на двери.

Борис Михайлович что-то резкое бросил водителю. Машина сбросила скорость. Щёлкнул электрозамок.

Сидевший рядом мужчина молча развернул Громова, согнул пополам и придвинул к распахнутой двери. В щель хлестало холодным воздухом. Внизу мелькало асфальтовое полотно.

Рвало Громова мучительно и долго. Какими-то белёсыми склизкими сгустками.

Едва прекратил извергать из себя все съеденное за день, едва отдышался и глотнул свежего воздуха, его рывком заставили сесть. Хлопнула дверь. В салоне опять сделалось глухо и темно.

Хартман протянул ему пачку бумажных салфеток.

— Бывает и хуже, — обронил он.

Громов вытер слизь с губ.

— Что дальше? — пробурчал он.

— Похороны будут по воровскому обряду. Или по горскому, мне не важно, — ответил Хартман. — А тебе надо отдохнуть.

И сразу же Громова накрыло вязкой тьмой…

* * *

«Д» — 1

23:12

Волкодав

Воспоминания вызвали скупой стон.

Громов почувствовал движение в темноте.

— Очнулся, Володя? — раздался женский голос.

Совершенно незнакомый. Но приятный и мягкий. Чувствовалось, что его обладательница психологическими проблемами не обременена. Темнота и тишина вокруг, наличие чужого полуживого мужика рядом, казалось, её ничуть не волновали.

«Хренасе!» — обомлел от неожиданности Громов.

— Пить хочешь?

Громов с трудом сглотнул вязкую слизь, заполнившую рот.

— Очень, — хрипло прошептал он.

Раздался шипящий звук выходящих из бутылки газов. Чпокнула свёрнутая с горлышка пробка.

— Тоник. В нем немного хинина. Тебе как раз нужно.

Женщина нашла его руку, вложила в ладонь холодную бутылку.

Громов приподнялся на локте и жадно припал губами к горлышку. Шипящая, колючая струя хлынула в пищевод. В голове сразу же прояснилось.

Он оторвался от бутылки. Облизнул губы.

— Ты кто? — спросил он.

— Я — твоё алиби.

От неожиданности Громов не сдержался и громко рыгнул.

— Фу, ну и манеры! — фыркнула женщина.

— Повтори, кто ты?

— Алиби. Знакомое слово? Это я позвонила тебе на мобильный и вызвала на встречу. Затащила в постель. Трахнула так, что ты вырубился до утра.

Громов поболтал остатки воды в бутылке.

— Ты это серьёзно?

— Готова показать под присягой. Познакомились мы в фитнесс-клубе месяц назад. Я как-то раз задержалась дольше обычного. Пришёл ты поспарринговать с Николаем. Коленьку я знаю давно, интересный мальчик, только туповат немного. Мы с тобой переглянулись. — В её голосе послышалось урчание сытой кошки. — Быстро перепихнулись в сауне. Обменялись телефонами. Вот и вся любовь. А сегодня мне вдруг тебя захотелось.

В глаза неожиданно ударил свет. Яркие галогеновые лампы вспыхнули под потолком крохотными солнцами. Громов зажмурился. Свет загустел, сделался мягче. Потом вообще угас до интимных сумерек.

Он осмотрелся. Вокруг действительно было интимное гнёздышко. Стильное, уютное и весьма дорогое.

На ковре рядом с круглой тахтой, на которой лежал Громов, сидела, скрестив ноги по-турецки, ещё молодая женщина. Именно в том возрасте, когда часть доходов уже приходится тратить на молодость. Если судить по тому, что оставлял взгляду короткий чёрный халатик, в фитнесс-клуб она ходила, как на работу. Лицо у женщины было, что называется, породистым, с явными чертами добротной стервозности. На губах играла плотоядная улыбочка.

— Теперь веришь? — спросила она.

— Прокурор бы не поверил, — пробурчал Громов.

— Поверит, когда «пробьёт» номер, с которого тебе был звонок. — Она показала в улыбке результат стараний высококлассного стоматолога. — Номер 8-903-233-12-12 зарегистрирован совершенно легально на моё имя. Позвольте представиться.

Она легко поднялась на ноги.

— Полянская Ирина Константиновна. Для тебя, конечно, просто Ира.

Громов по оперовской привычке пробовать показания на слом сходу спросил:

— Ирина Константиновна, а почему у такой дамы «кривой» номер?

Она ничуть не смутилась.

— «Прямой», господин прокурор у меня для бизнеса. А «кривой», как вы изволили выразиться, для случайных, но перспективных любовников.

— Я в аху… М-да. — Громов ошарашено покачал головой. — Достаточно круто, не стану спорить. Ловко меня сыграли!

Ира по-балетному встала на цыпочки. Ноги у неё были великолепные, и она это знала. Медленно перебирая ступнями, она провернулась вокруг себя. Оценила произведённое впечатление.

— У господина прокурора могут возникнуть вопросы интимного плана. Тебе надо быть к этому готовым.

Ее рука скользнула по узелку на пояске, халатик, шурша, соскользнул с её тела, шёлковой кошкой улёгся у ног.

Ира так же медленно повернулась, показывая себя. Нагнулась, поднимая с пола пульт.

У Громова застучало в висках.

— Достаточно, или ещё посмотришь? — спросила она, гибко прогнув поясницу.

Свет вдруг погас. В комнате сделалось по-ночному тихо. Только отчаянно колотили молоточки в висках у Громова. В горле опять сделалось сухо.

Матрас рядом с ним прогнулся, принимая на себя тяжесть ещё одного тела. Кожи коснулся жар, и Громов вдруг осознал, что лежит совершенно голый. Рефлекторно отстранился.

— У нас что-то было? — глухо спросил он.

Горячая ладонь легла ему на бедро.

— Будет. И будет очень хорошо. Я точно знаю.

— Тебе приказали, что ли? — борясь с брезгливостью, процедил Громов.

— Махди только приказал обеспечить тебе алиби до утра. Остальное — моя инициатива. Отсюда тебя не выпустят. А пока ты здесь, ты мой.

Острые ногти легко царапнули его кожу. Тело сразу же отозвалось таким жутким возбуждением, что Громов обречённо понял, сопротивляться бесполезно.

«Наверно, в воде был не только тоник», — успел подумать он, проваливаясь в горячую бездну, куда его толкала навалившаяся на грудь упругая тяжесть женского тела.

«Д» — 1 23:39 (в.м.)

Огнепоклонник

…Он был Огнём, она мёртвой, чёрной Водой. Он ласкал её упругую чёрную кожу, вдыхая под неё свой жар, пока силы Воды не забурлили черными водоворотами, и тёмные губы волн не потянулись навстречу его жарким поцелуям. И тогда он свился в смерч и вогнал себя в её распахнувшуюся глубину.

Поначалу показалась, что непроглядная темень навсегда растворит в себе его светоносную силу. Но медленно Вода стала возвращать отданный им жар. Сначала едва ощутимым теплом, потом все нарастая и нарастая, она превратилась в бурлящий кипяток пронзительно голубого цвета. Она отдавала ему свои силы и тайны, он возвращал ей сторицей, чтобы через мгновенье получить удесятерённый дар, и так, одаривая и насыщая друг друга, они дошли до точки кипения, когда уже нельзя было отличить, где Вода и где Огонь.

И грохнул взрыв, превратив их в белый туман, застивший солнечный свет. Туман парным молоком залил мир до самых небес, погрузив его во влажные жаркие сумерки. Они длились ровно сто ударов сердца. А потом туман сгустился до темноты, остыл и рухнул вниз ливнем.

Мгла вновь отделилась от света. Вода вновь стала водой, только теперь она была полна жизни и света. А он опять сделался жарким вихрем, несущимся на горящих крыльях над волнами, крутыми, как бедра женщин, способных родить героев…

Мужчина и женщина лежали на полу в круге из сотни вставленных в стаканы свечей. Головы кружил запах горячего стеарина и сухих ароматических трав. Тёплый, трепещущий огненными всполохами воздух накрывал их шатром. Призрачный свет и дрожащие тени искажали пространство комнаты. Казалось, что во всей вселенной есть только они одни, укрывшиеся под балдахином огненного света.

— Ты сделал мне ребёнка, — шепнула женщина.

По её телу ещё бродили жаркие волны, а он уже начал остывать, первым вернувшись с огненных небес в осеннюю московскую ночь.

Почувствовав произошедшую с ним перемену, женщина придвинулась ближе. Обхватила жаркими руками, вжалась в него всем телом.

— Не замерзай, прошу тебя. Побудь ещё немного со мной.

Поздно.

Он уже чувствовал, что мышцы становятся стальной броней, ребристой и твёрдой, как оболочка гранаты. А внутри высыхает и спекается жар, густеет и остывает, чтобы в нужный момент от искры детонатора взрывом отдать всю законсервированную мощь.

Она разжала руки и бессильно отвалилась на спину.

— Свершилось, — прошептала она. — Дальше ты идёшь один, Махди.

Он сел, скрестив ноги.

— Не называй меня так. Это имя для тех, кто ничего не знает и ничего никогда не поймёт. Их головы забиты молитвами, а сердца закаменели от вражды.

— Ты хочешь, чтобы я назвала твоё имя?

— Да.

Она приподнялась, шепнула ему в самое ухо заветное имя. Так и осталась сидеть, положив голову ему на плечо.

Они молча следили за танцем сотни крохотных огненных танцовщиц. Дыхание женщины выровнялось, попало в такт с его дыханием.

Он протянул руку, поднял пиалу с густым черным настоем. Дал пригубить женщине. Она поблагодарила его взглядом. В зрачках плясали огоньки. И без того тёмные губы стали влажно черными, как ягоды ежевики.

— Ты сейчас подумал о другой женщине. Из ресторана. Той, что за ужином сидела за три столика от нас.

Он давно смирился с тем, что она умеет читать самые сокровенные мысли. Этим искусством она владела лучше, чем он.

— Ты её любил?

— Мне так казалось. Но это было давно. В другой жизни.

— Ты специально подгадал вашу встречу, я знаю.

На секунду перед его взором пронеслось видение элегантной дамы, умело и осознанно украшавшей собой общество двух солидного вида мужчин. Один из них смотрел на даму с немым восхищением. Второй поглядывал на него с плохо скрываемым превосходством, которое прёт наружу, когда знаешь, что понравившаяся другому вещь принадлежит тебе. Дама, напротив, ничуть своей принадлежности кому бы то ни было не ощущала. Была раскована и свободна, уверенная, что найдёт себе силы встать и уйти с кем она захочет. Или вовсе — одна.

Но он отчётливо почувствовал внутри женщины сосущую пустоту. Она уже выела все, оставив только броскую оболочку. Но и на ней поутру неумолимо проступают трещинки от беспощадной работы времени. Чем больше женщина демонстрировала свою независимость и своё умение склонить к своим ногам любого, тем явственнее проступала усталость и безысходность. Она была обречена, с кем бы она сегодня не ушла. Время безоговорочных побед для неё прошло, настало время невыгодных сделок.

Он несколько раз ловил на себе её взгляды. Но они были оценивающие, примеривающие и отмеряющие. Скрадывающие взгляды. Такие же, какие она украдкой бросала на других мужчин. В её быстрых, как удар кошачьей лапы, взглядах не было ни узнавания, ни испуга, ни надежды.

— Да. Но не затем, чтобы увидеть, что с ней сделало время. Я хотел узнать, насколько изменился сам.

— Ты изменился так, что её сердце даже не дрогнуло. Я это видела. Не беспокойся, ты пришёл неузнанный. И уйдёшь непонятым. Так сказали наши жрецы.

— Невелика мудрость. Чаще всего так и бывает.

Он пригубил питье из пиалы. Подержал во рту вяжущую горечь. Медленно, тягуче проглотил. От выпитого в голове тихо-тихо запела перетянутая тетива, дрожащая от прикосновений чутких пальцев ветра.

— Утром ты покинешь этот проклятый город и вернёшься в страну своих предков. Мой сын должен родиться там, где предначертано, — произнёс он. — Я расплатился с вашими жрецами своим сыном. Дальше я иду один.

Они не боялись, что их слова достигнут чужих ушей. Язык, на котором они разговаривали, в мире знали немногие. Но их уста были надёжно запечатаны клятвой Посвящения.

Он поднял взгляд на шпиль Останкинской башни, ясно видимый в широком панорамном окне гостиничного номера. Подсвеченный прожекторами исполинский столб, казалось, подпирает полог ночного неба.

Глава четырнадцатая

Ночные бдения

День «Д» время «Ч — 10 часов»[43]

Странник

Здание раньше принадлежало какому-то режимному НИИ. К постройке позднего сталинского ампира с тыла прилепили параллелепипед производственного цеха, обнесли серым бетонным забором с колючей проволокой. Новые времена добавили пафосный чугунный частокол перед центральным входом и бронзовый фирменный знак над клумбой.

Максимов достал мобильный, вызвал номер Хартмана.

— Я на месте.

— Отлично. Как провёл время?

— Нормально. И вы это знаете.

Хартман самодовольно хохотнул. Максимов, поморщившись, отстранил трубку от уха.

В Останкино они сменили машину. Джип увёз бесчувственное тело парня, застрелившего какого-то кавказского мужика. Хартман пересел за руль подержанного серенького «фольксвагена», пропетляв переулками, вывез Максимова к пруду Тимирязевской академии. Притормозил рядом с припаркованной у обочины белой «тойотой». Достал из кармана брелок, снял машину с сигнализации, небрежно сунул ключи в ладонь Максимову.

— Твоя тачка на сегодняшний вечер. Доверенность и техпаспорт в бардачке. Сиди дома и жди звонка. Ты ещё после приезда вещи не разобрал, квартиру не пропылесосил. Вот и займись пока полезным делом.

— Дома хорошо, но на явке лучше.

— Насчёт конспирации не беспокойся. Им просто не до тебя, поверь мне.

— Когда нас выведут в один дворик на прогулку, я припомню эти слова.

Хартман в ответ разразился самодовольным хохотом.

Низкое ночное небо светилось нездоровым белёсым светом.

Таганка не спешила забыться обморочным сном жителя мегаполиса. В окнах домов горел свет, по улицам сновали машины, на фоне ярких огней рекламы скользили силуэты пешеходов.

«И всем, как всегда, наплевать, пока не шарахнет», — подумал Максимов.

— Ты меня слышишь, Дервиш?

— Да.

— Оставь ключи под сиденьем. Видишь белые ступеньки? По ним — наверх. Там тебя уже ждут.

В трубке запиликал сигнал отбоя.

Максимов вышел из машины. Осмотрелся.

Сейчас он отчётливо чувствовал на себе чужой взгляд. И отлично осознавал, что другого шанса уйти у него не будет.

«Ну, ещё есть секунда, чтобы сорваться с крючка. Да или нет?»

Максимов прислушался, ожидая ответа.

Ответ пришёл в виде удара ветра в спину, толкнувшего к чёрному стеклу дверей.

В холле было сумрачно и гулко. У стойки дежурного охранника мерцал монитор. В его свете лицо охранника показалось безжизненной маской.

Максимов протянул ему визитку Хартмана. Маска моргнула глазами.

Щёлкнул турникет. Над бронированной дверью зажегся зелёный огонёк.

За дверью находился небольшой холл с тремя дверями лифтов. Стоило Максимову шагнуть через порог, створки крайней слева двери разъехались в стороны. Внутреннюю отделку лифта явно скопировали из какого-то фантастического фильма. Пупырчатая сталь стен, мёртвый синий цвет, пульт по космической моде, пластины пола, словно оплавленные торможением в плотных слоях атмосферы.

Максимов вошёл, подмигнул своему отражению в зеркале.

«Похоже, дальше будет ещё дороже. Надо же себестоимость ракеты «Булава» нагонять», — подумал он.

Нажал кнопку верхнего этажа.

Пол рухнул вниз.

Трёхсекундное падение в бездну закончилось мягким торможением.

Максимов покосился на своё отражение. Лицо стало, как у охранника. Белой маской.

Двери бесшумно распахнулись. За ними была гулкая пустота.

Максимов кашлянул, прочищая горло, и спросил у пульта:

— И дальше что?

На полу, как звёздочки вспыхнули лампочки подсветки. Святящаяся дорожка обрывалась метров через пять.

— Пожалуйста, не сходите с дорожки, — произнёс механический женский голос.

— Тут и тупому ясно, — проворчал Максимов.

Он сделал три шага вперёд. Светящаяся дорожка удлинилась на три метра. Оглянулся на звук закрывшихся створок. Лампочки сзади погасли.

Он пошёл вперёд, пытаясь в отсветах лампочек разглядеть стены и потолок. Не получилось. Резиновые бубочки на полу гасили звук шагов. Полная потеря ориентации в пространстве. Казалось, что идёшь в полной пустоте.

«Мания конспирации, доведённая до полного маразма», — подумал Максимов.

— А как вы тут по нужде бегаете? — спросил Максимов.

Звук его голоса утонул в темноте.

Прислушался к своим ощущениям. Даже тренированная нервная система работала на пределе перегрузки.

Заставил себя улыбнуться.

«Часик так походить, и в Кащенко[44] возьмут без вопросов».

Светящееся полотно, натянутое в безмолвной темноте, неумолимо сокращалось, сворачиваясь прямо под ногами.

Осталась только узкая полоска, на которую едва уместились подошвы ботинок.

Он ощутил препятствие прямо перед собой. Осторожно вытянул руку. Пальцы наткнулись на холодную сталь.

Хрустнул замок. В темноте вспыхнул контур приоткрывшейся двери.

— Пожалуйста, войдите! — пригласила механическая женщина.

Максимов толкнул дверь и перешагнул через порог.

В большой прямоугольной комнате, скупо освещённой галогеновыми потолочными лампами, полукругом были расставлены два десятка кресел. В них неподвижно сидели, положив руки на подлокотники, человеческие существа в черных комбинезонах. Вместо человеческих голов у них были гладкие, отливающие воронёным металлом черепа саламандр.

Максимов присмотрелся. Оказалось, на головы людям напялили шлемофоны для компьютерных игр. Витые проводки от шлемофонов и датчиков на одежде людей уходили за подголовники кресел. От этого люди показались брошенными за ненадобностью марионетками.

«Так, так… Тренировка по последнему слову нейрофизиологии. И здесь Аум Сенрике[45] побывала!» — Максимов покачал головой.

— Займите, пожалуйста, свободное кресло и наденьте шлемофон, — раздался все тот же механический голос.

Свободным оставалось центральное кресло.

Максимов прошёл вдоль ряда кресел. Шлемофоны закрывали верхнюю часть лиц. Губы у людей безжизненно шевелились, конечности едва заметно подрагивали, пальцы в черных пластиковых перчатках то и дело судорожно сжимались.

Максимов сел в кресло. Поднял с пола шлемофон.

Посмотрел на соседа слева.

На скуле у него был отчётливо виден шрам в форме птичьей лапки.

Ретроспектива

Багдад, январь 2003 год

Жека поскрёб шрам на левой скуле. Осколок камня, вышибленный курдской пулей, оставил о себе долгую память. Это было единственное ранение за всю Женькину военную карьеру, и он носил шрам, как ефрейтор лычки, немного стесняясь, но все же осознавая свою непохожесть на других.

В Ираке он служил с девяносто третьего. Как сам шутил, догнал и перегнал самого себя в звании. В советской армии Жеке дали всего три звезда на погоны. Присягать Ельцину Жека не захотел принципиально. Ельцин остался, Жека ушёл. В октябре девяносто третьего Жека пришёл в Белый дом, как он выражался, «чтобы дать знать Е.Б.Н., что в корне с ним не согласен». За трое суток, предшествовавших штурму, познакомился с нужными людьми. Они и помогли Жеке, чудом уцелевшему, но не растерявшему ненависти, найти себе армию и страну по душе.

— Слышь, Макс, а ты пиво, вообще, употребляешь?

— Строго по настроению, — нехотя, отозвался Максимов.

Он лежал на постели, вытянув руки вдоль тела, и пытался сосредоточить взгляд на круглой щербинке на гладком белом, как снежное поле, потолке. За окном полыхала жара, и хотелось думать о чем-то далёком, не связанном с этой страной, ждущей своей последней войны.

— А настроение у тебя не пивное, явно.

Жека с кряком встал, прошёл к холодильнику, выгреб оставшиеся банки пива. На нем были только камуфляжные штаны. Китель майора иракской армии висел на спинке кресла.

— Ну, хоть, араку хряпнешь? Чисто почучуй. — Он с треском вырвал из морозильника бутылку анисовой водки. — Гляди, аж загустела, гадина, до белизны. А?

Максимов рывком сел.

— Гад, тебе в рекламе работать!

Жека хохотнул. Вернулся к столику, сбросил на пол пустые банки, расставил новые. Скрутил пробку с бутылки. Понюхал горлышко.

— И как её арабы пьют? Вот пью, пью и все никак не пойму. Каплями от кашля воняет, как в аптеке.

— Зато идёт мягко.

Максимов пересел в кресло напротив Жеки. Принял из его рук полную рюмку. Стекло приятно холодило пальцы.

Чокнулись, выпили. Поморщились от жгучего послевкусия аниса. Жека сразу же осадил выпитое глотком пива. Максимов закусил мясистым фиником.

— Слушай, а что у тебя за кольцо? Все хочу спросить. Оно со смыслом, или просто так, для «обручалки» палец тренируешь?

Максимов покрутил серебряное кольцо на безымянном пальце.

— Крест означает год, или его четыре сезона. Три кружочка одним над другим — Венеру, Луну и Солнце. Такие кольца посвящались богине Иштар.

— Это её ворота там стоит? — Жека махнул за спину, где в мареве, затопившем город находились раскопки древнего Вавилона.

— Типа того. — Максимов, чтобы не обидеть Жеку улыбкой, сунул в рот финик.

Жека задумчиво покачал головой.

— Завидую тебе, Макс. Столько всего в голове! Никогда скучно не будет. Ну, вот, меня возьми. О чем я думаю? О бабах, конечно. По сотому кругу с ними собачусь. Или вспоминаю, как, чего и сколько у нас было. Ай, ну их нафиг! — Он опрокинул в себя полбанки. — Пуф! Вот так живёшь, а вспомнить нечего. Пьянки, бабы, да чистка оружия.

— Я знаю многих, кто тебе позавидует.

— Угу, позавидуют! Но жить будут, как жили.

— Возвращайся домой и живи, как все.

— Домой я только на танке вернусь! — Жека мрачно усмехнулся. — Видал наших нефтесосов из Киркука[46]? Хозяева, ёлы-палы, России! Я от этих рож сюда сбежал, а они — следом! Как шакалы просто. Союз расприватизировали до нитки, сейчас Хусейну помогут по миру пойти.

Жека допил пиво, с хрустом сломал банку.

— Слышь, Макс, ну почему, где эти шакалы появляются, там кирдык всему настаёт?

— Трупоеды потому что. Шакалы, ты же сам сказал. Деды были волчарами, отцы служебными собаками с родословной, а эти выродились в шакалов. По науке, называется дегенерация.

Максимов ждал, когда Женька взорвётся. Чётко ощущал багрово-красный комок жара, разбухавший у Женьки в области солнечного сплетения. Неожиданно комок лопнул, багровое свечение хлынуло к шее и лицу. Женька надсадно закашлялся. Отдышался.

— Утешил, бля… Не, только на танке, только на танке домой вернусь! Пока всю эту сволоту на гусеницы не намотаю, не успокоюсь.

— Ты это и здесь можешь сделать. Благо скоро повод появится.

О предстоящей войне уже говорили, не таясь. Любому было ясно, что дешевле бросить в бой армаду интернациональных сил, стянутых к границам Ирака, чем отводить войска в казармы.

— Ага, закатай губу, Макс! При первом же выстреле они вперёд своего визга из страны спулят. А мы за их нефтесоски кровь проливать будем.

Жека сосредоточенно захрумчал жареным миндалём.

— Тут такое дело, Макс… Полковник Мустафа мне сегодня «ход конём» предложил. Мы, как обычно, идём в рейд к пиндосам[47].Но не возвращаемся. Нас отпоют по мусульманскому обычаю и закроют личные дела в штабе дивизии. Когда начнётся бардак, Мустафа, вообще, уничтожит наши личные дела.

Они числились офицерами разведотдела штаба дивизии и напрямую подчинялись полковнику Мустафе. Мустафа, за неимением достойного офицера, а может, по каким-то своим соображениям, лично руководил отделом разведки своего штаба. В их советах полковник, в своё время окончивший академию имени Фрунзе, особо не нуждался, но ему были нужны люди, способные тайно выполнить тайно отданный приказ. На свой страх и риск, с моментальной ликвидацией в случае провала или первого же признака неповиновения. По умолчанию считалось, что действуют они в интересах правительства нанявшей их страны. Хотя Мустафа дал ясно понять, что преданность лично ему и беспрекословное выполнение лично им отданных приказов будут способствовать благополучию и долгой жизни двух наёмников без родины и племени.

Женька поднял взгляд на Максимова.

— Что скажешь?

Максимов тщательно скрыл волнение. Это была первая реальная поклёвка с тех пор, как по тайным тропам он искал следы Махди. Почти полгода пришлось провести в ливийском тренировочном лагере, сначала курсантом, потом в должности инструктора. Потом явились «купцы». Обычно присматривали себе боевиков, серийно штампуемых в лагере по ускоренной программе. На этот раз искали специалистов по глубинной разведке в тылу противника, желательно, служивших в советской армии. «На ловца и зверь бежит», решил Максимов и сразу же согласился подписать контракт.

Через две «точки», проверяя на каждой по месяцу, Максимова переправили в Ирак. В личное распоряжение полковника Мустафы. Как-то раз, приняв на грудь «генштабовскую» норму водки, Мустафа сболтнул, что хозяин лагеря — его дальний родственник. И Максимов понял, что забрёл в тупик.

— Ты зарплату за этот месяц получил? — спросил Максимов.

— Ну да, — нехотя отозвался Жека. — Ты это к чему?

— Я тоже. Что успокаивает. С другой стороны, до конца контракта ещё почти год. По пять «штук» в месяц, плюс боевые, деньги для казны не великие, но все же экономия.

— Думаешь, дурят?

— А я так всегда думаю. — Максимов капнул в рюмки водки. — И тебе советую. Способствует продолжительности жизни.

Он чокнулся с рюмкой Женьки. Медленно выпил пахучий спирт. Закусил фиником.

— Дела наши «липовые», особой цены не имеют. Но жизнь у меня одна. Хотелось бы узнать подробнее, как она оборвётся. — Максимов сжал пальцами косточку финика, выстрелив ею в окно. — Что он конкретно предлагает?

— Курс специальной подготовки и последующее задание вне Ирака. Тройной оклад на время подготовки. Деньги за задание оговариваются отдельно.

— И когда надо дать ответ?

— Утром.

Максимов рассмеялся.

— И ты, брат, решил по русской традиции нажраться так, чтобы утром не помнить, на что подписываешься?

Женька поморщился.

— Мне слово «специальная» не нравится, Макс. Ну какая, на хрен, нам ещё подготовка нужна?! Я не знаю… В космос, что ли, запускать собрались?!

— Ты, как в армии не служил. Какой же «купец» тебе заранее все скажет?

День «Д», время «Ч — 9 часов»

Странник

Сознание недолго сопротивлялось виртуальной реальности. Настолько она была… реальной. Возможно, навороченная трёхмерная картинка в стиле космических квестов[48] вызвала бы реакцию естественного отторжения и не дала бы эффекта полного растворения, но вокруг, именно не перед глазами, а вокруг, повсюду, реально и осязаемо, вплоть до ощущения ветра, покусывающего лицо и мягко толкающего в грудь, раскинулось Замоскворечье. И он был в самом центре его.

— Вы находитесь на Большой Ордынке, — влился в уши женский голос. — Попробуйте сделать шаг вперёд. Просто представьте, что вы делаете шаг. У вас получится. Итак. Раз, два, три!

Асфальт качнулся и скользнул под ноги.

— У вас получилось! — обрадовалась механическая женщина.

…Он шёл Большой Ордынкой по направлению к Добрынинской. По солнечной стороне улице.

— Перейдите на противоположную сторону, — подсказал женский голос.

Он оглянулся. По проезжей части нёсся «форд», намного оторвавшись от других машин.

Перебежал через улицу. По тротуару прошёл мимо чахлого скверика.

Впереди у ворот особняка кучковалась небольшая очередь.

Он поднял взгляд. Над забором торчал флагшток с бело-голубым флагом…

* * *

День «Д», время «Ч — 8 часов 30 минут»

Огнепоклонник

На большом мониторе мелькали кадры боевика. Бегущая камера выхватывала силуэты людей в лабиринтах дома. Едва возникнув в поле зрения, силуэты валились, сражённые очередью. В экран полыхало огнём, то и дело изображение застил густой дым.

— Махди, посмотри сюда!

Пальцы вынырнули под свет монитора и указали на цветные змейки, бьющиеся на дисплее.

— Вижу, — ответил глухой мужской голос.

— Это невероятно, Махди!

— Именно поэтому он здесь.

Скрипнуло кресло, освободившись от тяжести тела.

— Сколько ещё осталось?

— Отрабатываем последнюю вводную. Работает вся группа. Потом реабилитация. Думаю, займёт около часа.

— Хорошо, Ибрагим. Дай мне знать, когда он придёт в себя.

— Слушаюсь, Махди!

Ибрагим хотел встать, но горячая, тяжёлая ладонь легла ему на плечо, удержав в кресле.

* * *

День «Д», время «Ч — 7 часов»

Странник

Горячие иглы воды сверлили кожу, вытапливая усталость из мышц. Первая, вялая волна расслабления прокатилась от ног к плечам. В голове стал густеть ватный туман, и тогда он резко переключил кран. Сверху обрушился ледяной ливень.

Он дал себе замёрзнуть до гусиной кожи, снова пустил кипяток. Огненные струи пробили ледяную броню, сковавшую тело.

Максимов выключил воду. Вышел из кабинки. Бросил на пол полотенце, сел, скрестив ноги. С хрустом потянулся, выпрямляя позвоночник. Замер, вскинув подбородок. Носом протянул монотонную мелодию. Губы раскрылись. Дыхание сделалось лёгким, едва ощутимым.

В сознании медленно утихал бой. Ярко вспыхивали картинки: задымленные комнаты, тёмные силуэты людей, оранжевые всполохи огня и мгновенно распускающиеся алые астры выстрелов.

Тело ещё отвечало на кадры боя, мелькающие под плотно закрытыми веками, нервными толчками, как на удары током. Все слабее и слабее. Потом он стал смотреть на бой, как тысячи раз виденное кино, совершенно равнодушно, зная, что произойдёт дальше и чем все кончиться в финале. Сколько бы вариантов фильма не прокручивалось в его сознании, финал всегда был один и тот же — нырок в темноту. Гулкую, тугую от чёрного ветра темноту. И бесконечное парение над бездной.

Из глубин памяти всплыло лицо Жеки Белобородова.

…Жека поскрёб шрамик на скуле. Хмыкнул.

— Встречают по высшему разряду!

К вертолёту, ещё секущему воздух лопастями, по полю спешили два джипа.

Жека подхватил свой баул и первым выпрыгнул из люка на каменистую землю.

Максимов привстал со скамейки. Но тут из кабины пилотов высунулась голова, круглая и усатая, как у тюленя. Пилот что-то заорал, широко разевая рот.

Пол дрогнул и наклонился. Максимова швырнуло к иллюминатору.

В клубах пыли, поднятой лопастями, он успел разглядеть фигуру Жеки, сжавшегося под ударами ветра.

Вертолёт, завалившись на бок, по дуге стал набирать высоту.

* * *

Максимов отогнал воспоминание. Того Жеки, которого он помнил, больше не существовало. Да и сам Жека уже вряд ли себя помнил. У рядовых исполнителей, обречённых на заклание, стирали личную память полностью. Полная гарантия от провала. Фирменный стиль организации Махди.

Набросил на ещё мокрое тело халат и вышел из ванной.

В небольшой гостиной в кресле сидел, развалясь, Хартман. Небрежно листал книжку в обложке ярко-кадмиевого цвета.

Комната, в которой полчаса назад обнаружил себя Максимов, судя по непроницаемой тишине за стенами и мощной гидравлической двери, тоже помещалась на нижних ярусах подвала здания. Кондиционеры поддерживали комфортный микроклимат. Интерьер соответствовал гостиничным «четырем звёздочкам».

Размах фантазии хозяина подземного царства начинал вызывать у Максимова лёгкое раздражение.

— С лёгким паром, — приветствовал его Хартман. — Тебе ужин принесли.

Он указал на сервированный для одного стол. Верный себе, незримый хозяин бункера велел подать ужин на серебряной посуде. Из-под крышек судков поднимался аппетитный аромат. Ваза была полна фруктов. Стенки хрустального кувшина с апельсиновым соком успели запотеть.

Максимов почувствовал жуткий приступ голода. Нервное напряжение требовало срочной компенсации.

— Очень кстати. А вы?

— Уже ужинал.

— Без компании не интересно.

Максимов завязал узел на поясе. Прошёл к дивану, сбросил подушку на пол, сел, скрестив ноги по-турецки.

— Всегда сидишь на полу?

— Когда нет угрозы отморозить задницу.

Хартман улыбнулся.

— Ты мне нравишься.

— Увы, я не по этой части.

Хартман ещё шире улыбнулся. Максимов отметил, что только у арабов можно научиться так щедро и лучезарно улыбаться

— Могу прислать женщину, — предложи Хартман.

— Если только ту, с механическим голоском. У меня по отношению к ней накопилась масса негативных эмоций. Выхода требуют.

— Молодец! — Хартман захохотал. Отбросил книжку. — Почитаешь на сон грядущий. Завтра расскажешь. Вопросы есть?

— Да. Что это было за кино?

— Выработка рефлексов в условиях, максимально приближенных к реальным. Компьютерный симулятор последнего поколения. Разрабатывался для тренировок лётчиков. Мы его немного усовершенствовали и загрузили свою картинку виртуальной реальности.

— Это я понял. Меня интересует — это наш объект?

— Да. Ты — старший группы. Рефлексы у бойцов для действия на объекте доведены до совершенства. Включая, безоговорочное подчинение командиру группы. Почти на уровне интуиции. Ты должен был это почувствовать в игре.

— Уж почувствовал, не сомневайтесь… И когда наша сборная зомби играет против команды «Сайерет Миткаль»[49]?

Хартман хохотнул.

— Завтра.

Он прошёл к двери. Нажал кнопку звонка. Внутри двери провернулись шестерни, чпокнули вакуумные присоски. Хартман взялся за ручку двери.

— Лично я ничего против иудеев не имею, — бросил ему в след Максимов.

Хартман замер на пороге. Повернулся всем телом.

— Никто не имеет. Это воля Махди.

* * *

День «Д», время — «Ч — 6 часов 40 мин.»

Странник

Тело окончательно расслабилось. Пришло ощущение полного покоя и невесомости.

Привычно и легко он погрузил себя в состояние, когда не чувствуешь тела, когда для тебя нет ни верха, ни низа, ни сторон света, ни времени, ни пространства. Есть только ты сам. Ты — бесконечность, и ты — вечность. Нет ничего, что вне тебя. А ты есть — вселенная. Сознание растворилось во тьме забвения.

И вдруг тьму взорвал ослепительный свет. Сатори[50].

Максимов медленно, словно выныривая из глубины, очнулся. Обвёл взглядом комнату. Сначала пересчитал все вертикальные поверхности, потом горизонтальные. По очереди пересчитал предметы, сначала темных цветов, потом светлых. Сосредоточился на запахах. Отделил аромат пищи от цветочной отдушки постельного белья. Запах мебели от запаха разогретого воздуха вокруг люстры. Уловил влажную струйку запаха, сочащегося из ванной. Простое упражнение позволило телу осознать себя в окружающей реальности.

И сразу же в памяти всплыло…

* * *

Ретроспектива

Ирак, январь 2003 года

Странник

Вертолёт стреножили на ночь, как коня. Лопасти притянули к земле тонкими тросиками. Экипаж возился с вертолётом, не обращая на Максимова никакого внимания.

Никаких признаков учебного лагеря поблизости не наблюдалось.

Он сориентировался на местности по угасающему закату. Тигр, вдоль которого летел вертолёт, остался за спиной. По левую руку должна была находиться Самарра. Километрах в пятидесяти, максимум.

«Почему не дотянули до города? Странно. Если бы Мустафа хотел нас с Жекой списать в расход, нафига надо было жечь казённый керосин? Мы бы прекрасно смотрелись двумя трупами где-нибудь на багдадской помойке. Ох, мутят!»

В наступающих сумерках справа, метров в ста, вспыхнул прямоугольник света. Долетела нечленораздельная брань. Прямоугольник сразу же погас. Кто-то громко захлопнул дверь за недотёпой, сорвавшим всю светомаскировку.

Максимов подхватил рюкзак, забросил на плечо и пошёл туда, где глаза уже отчётливо различали под маскировочной сеткой прямоугольные контуры кунга.

Навстречу уже шуршали камешки под бегущими ногами.

Боец вынырнул из тени, успел разглядеть на Максимове офицерскую форму, затормозил, вытянулся в струнку и вскинул руку к зелёному берету.

Максимов ограничился кивком. Сержант, Максимов разглядел нашивки, потянулся было за рюкзаком, но Максимов отрицательно покачал головой и пошёл вперёд. Сержант, как положено, пристроился на полшага сзади.

Придержал маскировочную сетку, дав возможность пройти под неё, не нагибаясь.

Тщательно вырытый капонир скрывал машину до середины борта.

«Кто-то службу знает», — машинально отметил Максимов.

Постучал по борту, предупреждая, чтобы успели занавесить вход плащ-палаткой или приглушить свет внутри кунга. Дверь без скрипа распахнулась.

Максимов вбежал по лесенке. Шагнул через порог в тамбур. Закрыл за собой дверь, только после этого отбросил плащ-палатку.

— Ну хоть один не долбан! Вошёл, как надо, — раздалось вместо приветствия.

Из-за стола, заваленном картами, поднялся кряжистый мужик в форме полковника. Пистолет он, как все бывшие офицеры советской армии, носил на боку, а не на животе, как иракцы. Выглядел типичным советским «батей», отцом родным солдатам и головной болью для начальства. Таких терпят, скрипя зубами, потому что заменить некем. По этой же причине не дают расти в званиях.

«Батя» через стол протянул Максимову широкую, как лопата, ладонь. Рукопожатие было мощным и жёстким, как стальные тиски.

— Садись, гостем будешь.

Максимов осмотрелся, куда бы сбросить рюкзак. Пристроил его на какой-то радиотехнический блок, стоявший в углу у входа. Сел на шаткий раскладной табурет лицом к «Бате».

Половина кунга был занавешена плащ-палаткой. Максимов почувствовал, что за ней скрывается кто-то третий. Сидел бесшумно, ничем себя не выдавая.

Но, как ни таился, а проколоться успел. В пепельнице, расплющенной снарядной гильзе, лежали по-разному затушенные окурки. Кто-то из курильщиков, скорее всего «Батя» плющил их, а кто-то другой аккуратно отбивал тлеющий уголёк и тушил его, растирая окурком.

«Батя» сунул руку под стол. Достал из закрома початую бутылку арака и две стальные стопочки. Не спрашивая Максимова, плеснул рюмки в стопки, одну придвинул к Максимову.

— Ну, с приездом, значит!

Он чокнулся с Максимовым и залпом отправил в себя водку.

«В такое лицо только гранёными стаканами вливать, а не этими напёрстками», — подумал Максимов, поднося рюмку к губам.

Анисовая водка приятно обожгла горло. Жаром разлилась по телу.

— Ну что, военный, служить будем или дембель оформлять? — с неожиданным нажимом спросил «Батя».

Максимов поставил рюмку на стол.

— На этот вопрос вам ответит полковник Мустафа Кадари. Пока я нахожусь в его распоряжении.

«Батя» расплылся в ироничной усмешке.

— Сынок, по бумагам Мустафы ты уже стоишь в очередь в Сады Аллаха, будь благословенно имя его.

— Вам лучше знать.

— А то! Это же я эту идею Мустафе подкинул.

Максимов подумал, что продублённая солнцем и араком морда «Бати» никак не вяжется с тонкими интригами. Но промолчал, решив, что каждый нагоняет свой авторитет, как может. Приписывать себе чужие заслуги, если разобраться, входит в рутинную процедуру командования подчинёнными.

— Чего тебе Мустафа наобещал?

— По контракту я не вправе обсуждать что-либо касающееся службы ни с кем, кроме моего непосредственного командира. Или в его присутствии.

— Вот так прямо и написали? — сыграл удивление «Батя».

— А разве у вас в контракте что-то другое написано?

«Батя» насупился, как Ельцин на оппозицию. Попытался надавить взглядом. Быстро понял, что номер не пройдёт.

— Только не учи меня уставу, сынок, — примирительным тоном произнёс он. — Я портянки наматывал, когда тебе мамка пелёнки ссаные меняла. Ясно?

Из всех вариантов «я уже служил, когда ты…», услышанных Максимовым за всю жизнь, «батин» был самым оригинальным.

«Батя» сцепил пальцы. Получившимся двойным кулаком, как кувалдой, можно было запросто погнуть ствол танка.

— Короче, так, сынок. К апрелю пиндосы расчухаются и попрут буром на Багдад. Разбить их в пух и прах дядя Ху не сможет даже при помощи Пророка, а пиндосы не имеют права обосраться. Что мы будем иметь в итоге таких раскладов? Победу пиндосов по-любому. В свете такой радостной для всех нас перспективы решено устроить америкосам и их друганам весёлую жизнь после оккупации. Создаётся «Армия Махди». Урюки с автоматами, а не армия, конечно. Но партизанить должны отчаянно. Улавливаешь мою мысль?

Максимов кивнул без особого энтузиазма.

«Стоило так рисковать, чтобы возглавить сотню фанатиков в чалмах. «Армия» без настоящего «Махди» мне ни разу не оперлась».

И тут он уловил едва заметное шевеление за плащ-палаткой. Кто-то не выдержал нервного напряжения и чуть изменил позу. Совершенно бесшумно, надо сказать. Максимов обострённым чутьём почувствовал только долетевшую волну уплотнившегося воздуха. Но и этого ему хватило, чтобы в сознании вспыхнул нечёткий образ человека.

Крупного, с хорошо тренированным телом, победившим старение и накопившиеся возрастные болячки. Он ещё не привык к новой, бурлящей силе, влившейся в тело. Чувствовал себя немного стеснённым, как в новой одежде. Но ему очень нравилось быть таким — новым.

Поймав образ незнакомца, Максимов теперь отчётливо почувствовал на себе его взгляд. Особенный, расфокусированный взгляд, одновременно схватывающий все внешнее и проникающий в самые глубины.

Незнакомец явно, как и огненную силу, лишь недавно приобрёл этот особый взгляд. Выдавало неумение вовремя остановиться. Незнакомец больше смотрел, наслаждаясь недавно приобретённой способностью, чем видел.

Максимов решил не закрываться от чужого взгляда, хотя мог это сделать легко, стоило представить, что тело покрыто начищенными до зеркального блеска доспехами.

— Ну что, сынок, скажешь?

— А у меня разве есть варианты?

— Смотря у кого. У Макса Драгача, позывной «Дауд» шансов никаких нет. Нету больше Максимки Драгача! От такая пидерсия приключилась, бля! — «Батя» шлёпнул себя по ляжкам. — Был, но весь вышел. То ли погиб в рейде, то ли в битве за Багдад героически взорвал себя вместе с пиндосским «Шериданом». Или, замотавшись в халат и чалму напялив, пошёл шахидствовать вместе с урюками. Ну и сгинул, само собой. Раньше, чем его вычислила военная контрразведка америкосов.

По тому, с какой не скрываемой иронией «Батя» называет фамилию, под которой Максимов вышел на тропу из Парижа, он понял, дела хуже некуда.

Паспорт он купил у «специалиста» по наводке хозяина тира. Со слов «специалиста», сербский паспорт увели у русского парня, перебравшегося в Париж после войны на Балканах. «Пристегнуть» к паспорту подходящую «легенду» Максимову труда не составило, благо сам успел отметиться в тех же края и в то же время. Хозяин паспорта явно слегка изменил фамилию или целиком взял сербскую, доискиваться, кто он был по метрикам ЗАГСА родного российского города, никто не стал бы себя утруждать. Поэтому Максимов скомпоновал «легенду» частично из собственной биографии, частично из «модус вивенди» знакомых. Благо «модус операнди»[51] у всех был одинаковый.

«Легенду» ещё никто не пытался «пробить» по-настоящему. Очевидно, считали, что наёмник — существо интенсивно, но кратко живущее. Тем более, что предложение давно превысило спрос. Все малолетки, максимум с сержантскими лычками ВДВ, как с ума посходили, и лезли в «солдаты удачи».

«Батя» переворошил бумаги на столе. Достал красную корочку паспорта. Бросил Максимову.

— А у этого кадра шанс есть.

Максимов развернул паспорт. С первой страницы на него смотрело его собственное лицо. В нужных графах стояли подлинные данные: Максимов Максим Владимирович, 1965, город Москва.

Номер, правда, не совпадал с номером паспорта, что он оставил в банковской ячейке в Париже. И организация, выдавшая паспорт. Подлинный был МИДовский, выправлялся по ходатайству министерства культуры. А это был выдан консульским отделом посольства России в Тегеране.

Максимов перелистнул на нужную страничку. На штемпеле стояли данные старого паспорта.

— Что же вы паспорта теряете, гражданин Максимов? — с хитрой улыбкой спросил «Батя». — Пришлось вот новый вам выправлять. Нехорошо. Паспорт это… Это, бля, тебе не бумага для подтирки, а частица Родины, которую мы берём с собой за границу! — с неожиданным пафосом изрёк «Батя».

— Вы, случаем, не по политической части в Союзе служили? — поддел его Максимов.

— По контрразведывательной, — с той же улыбочкой ответил «Батя». Тяжело вздохнул. — Что же ты, сынок, про нас так плохо подумал, а? Думаешь, мы тут дураки, да? «Пробить» никого не сумеем? Или в архив родного ведомства нам доступ перекрыли? Ох-хо-хо… Да я, если бы захотел, даже первый твой молочный зуб, что мамка хранила, да потеряла, нашёл бы!

Он подался вперёд, стол дрогнул.

— Ты зачем, дурья башка, с Мустафой в шуры-муры играть решил? Что ещё за задание в интересах Ирака, но не на его территории?

Вопросы хлестали так, что Максимов поверил, что «Батя» в прошлой жизни в контрразведки послужил. Да и в этой не далеко ушёл от прежней профессии.

Переждав психологическую атаку, Максимов непринуждённо ответил:

— Именно в шуры-муры. Что остаётся делать, когда тебе говорят, сначала типа ликвидируем, а потом дадим задание? Только соглашаться. Потому что ответить «да пошёл ты, Мустафа!» нет никакой возможности.

Взгляд «Бати» немного потеплел.

— И ты решил сдёрнуть при первой же возможности?

— Я бы уточнил, до первого выстрела в мою сторону.

— Моло-о-дца! — уважительно протянул «Батя». — А если я тебя в интересах Мустафы опрашиваю?

Максимов не дал себе дрогнуть и хоть краешком глаза посмотреть за плечо «Бати».

Сканирующий взгляд из-за плащ-палатки был такой ощутимо плотный, что Максимов счёл за благо закрыться.

Немного подумав, ответил:

— Я бы поверил, если бы не расход керосина. Дорог нынче керосин, чтобы его на фокусы тратить. И ПВО могли наш «борт» сшибить. Чисто по глупости. Нет, для беседы вполне бы хватило подвальчика в Багдаде.

«Батя» с видимым удовлетворением кивнул.

— Ладно, зачёт принят. А почему ты, Максимов, с таким послужным списком сам работу искал? В Москве, разве, не к кому было обратиться?

— А вы давно были в Москве?

— Хочешь сказать, все так запущенно?

— Ещё мягко сказано.

Судя по промелькнувшему по лицу «Бати» выражению, амплитуда его отношения к тем, что понимается под термином «Москва», как и у Жеки, колебалась от зубовного скрежета до слабо скрытого презрения.

«Так, уже понятно, через кого подводка шла, — сделал вывод Максимов. — Спасибо Жека, удружил».

— И ты, значит, частым порядком подвоёвываешь. Так сказать, приватизировал знания, которые тебе Родина дала?

Максимов понял, что теперь его «пробивают» на патриотизм. Решил особо не таиться. Выложил, что всегда носил в себе.

— Во-первых, моя Родина — Союз. За него отец воевал и погиб. Ну и я потом подключился. Плохо или хорошо, не мне судить. Но «Красную звезду», как отец, получить смог. У него их, правда, две были, не считая прочих. У меня не сложилось. В девяностом меня вышибли, за то, что в Вильнюсе вёл себе неадекватно политическому моменту. Надо было сдавать всё, как Горбатый, а я… Не умею имитировать кипучую деятельность в ожидании команды «отставить». Чем, наверное, и дискредитировал высокое звание советского офицера. Короче, своей Родине я ничего не должен. И не потому, что расплатился сполна. Просто кредитора больше нет. А отрабатывать долг нынешним — ну его нафиг! Уж им я точно ничего не должен.

— Значит, свободной России служить не желаем? — усмехнулся «Батя».

— Пусть для начала уточнят, что я защищаю: дворец казнокрада или мусорные баки, в который дед с орденскими планками на груди с голодухи копается. Нельзя одновременно служить и деду и казнокраду.

По тому, как на секунду сделались бешеными глаза «Бати», Максимов понял, попал в самую больную точку.

— А насчёт «подвоёвываю», — продолжил Максимов. — Так не я себе приключений ищу. Жизнь так складывается. Я, что, виноват, что наша жизнь — война всех против всех? Мне этот мир уже таким достался. Спасибо Родине, хоть воевать качественно научила. Иначе давно бы схарчили.

«Батя» с сумрачным видом кивнул. Откинулся от стола.

— Завтра поутру тебя забросят к границе с Ираном. На той стороне встретят. Ты в раскопках хоть что-то понимаешь, археолог? Или так, при деде-профессоре штаны протирал и тощих искусствоведок в хранилище на ящики с раритетами заваливал?

— Кое-что понимаю.

— Вот и возвращайся к своей инженерно-сапёрной деятельности.

Он бросил через стол пластиковую папочку.

— Твой контракт с какой-то муслимской фирмой на проведение раскопок в Аль…Эль…Тьфу, блин! Короче, там написано.

Максимов повертел папку. На одной стороне текст был написан арабской вязью, на — другой по-английски. Если верить печатям и подписям, контракт был подписан… два месяца назад.

«Недурно!»

— Кому я обязан такой заботой? — спросил Максимов.

— Папе Римскому! — зло хохотнул «Батя». И сразу же сделался опасным, как поднявшийся из берлоги медведь. — Все остаётся в силе. За исключением двух моментов. Мустафа — по боку. И ты даже думать забудь про сдёрнуть. Из нашей конторы не уходят, а выносят. Слышал такое, разведка ПрибВО[52]?

«Что за убогость, козырять знанием биографических данных? Сунул нос с личное дело — и сразу же раздулся от самомнения!» — подумал Максимов.

И лишь кивнул в ответ.

— В Иране тебя примут на контакт наши люди. Веди себя достойно, учти, я за тебя проучусь перед Махди.

— Это тот, кто муслимов на войну собирает? — как можно непринуждённо спросил Максимов.

«Батя» уставился на него тяжёлым взглядом. После долгой паузы произнёс:

— Запомни, сынок, когда услышишь приказ от имени Махди, ты рванёшь его выполнять, как в «учебке» не бегал. Я доходчиво объяснил?

— Вполне.

* * *

Когти Орла

Навигатору

По линии конспиративной организации военных специалистов из числа бывших военнослужащих ВС СССР, придерживающихся радикально-патриотических взглядов, переправлен в Иран для использования в спецоперациях по линии данной организации.

Члены организации подчиняются некоему «Махди». Является ли это самоназванием организации, или псевдонимом руководителя, на настоящий момент установить не удалось.

Очевидным является тесное оперативное взаимодействие со спецслужбами исламских государств и конспиративными группами Ближнего Востока. Так же, организация либо оперативно обеспечивается спецслужбами РФ, либо имеет в них собственные оперативные позиции.

Свободный поиск продолжаю.

Странник

* * *

«Д» время «Ч — 6 часов 30 минут»

Огнепоклонник

В призрачном свете, льющемся из мониторов рука, лежащая на пульте, казалась неестественно бледной, с синевой, как у трупа.

Дрогнули пальцы, подкрутив колёсико регулировки трансфокатора. Лицо человека, сидящего в позе «лотоса», увеличилось, заполнило собой весь экран на центральном мониторе. Оператор перевёл фокус на приоткрытые губы человека.

Оператор сдвинул рычажок на пульте, и в комнату через динамики хлынула монотонная мелодия, вместе с дыханием срывающаяся с губ человека.

За спиной оператора под грузным телом скрипнуло кресло и раздался саркастический смешок.

— Он снял твою кодировку, Ибрагим?

Оператор, помедлив, кивнул.

— Похоже, что так, сайиди[53]. — Он спохватился. — Я могу все исправить. Усыпить его и повторить кодирование. Если честно, сайиди, я никогда не доверял компьютерным методам. По старинке, обычным гипнозом надёжнее.

— Не стоит, Ибрагим.

— Но, сайиди… — Оператор не решился оглянуться. — Это очень опасно. Он старший группы. И единственный у кого не будет кодировки. Он знает об операции все, но сможет выйти за её рамки, когда пожелает. Вся группа закодирована следовать сценарию операции, применяясь к обстановке и безоговорочно подчиняясь старшему. Только он, получается, свободен. Это очень, очень опасно, сайиди!

— Значит, так тому и быть.

Ибрагим едва заметно пожал плечами.

— Как скажете, Махди.

— Ты чего-то испугался, Ибрагим?

Лицо на экране пропало. Оператор быстро подкрутил трансфокатор. Камера показала комнату целиком, под крутым ракурсом. Мужчина, на ходу развязывая узел на поясе халата, прошёл к стене. Через мгновенье свет в комнате погас.

На экране сменилась картинка. Теперь она была темной, мутными светлыми контурами прорисовывалась мебель в комнате. Пепельно-серая фигура мужчины скользнула к постели. Белым облаком вспыхнула взметнувшаяся вверх простыня. Опала, чётко обрисовав контуры человеческого тела.

— Я боюсь одного, сайиди, не выполнить свою миссию.

— Иншалла[54]. Покажи мне второго, Ибрагим.

На экране сменилась картинка. Теперь камера показывала ярко освещённую тюремную камеру. На откидной шконке, ссутулившись, сидел седой человек. Из одежды на нем были только трусы. Сцепленные кисти рук зажаты между колен. Даже на общем плане было чётко видно, что человека трясёт крупная нервная дрожь.

На бицепсе у мужчины синела овальная татуировка.

— Что он там себе изобразил?

— Гранату. «Лимонку». Показать крупнее, сайиди?

— Нет, не надо. Хочу видеть его лицо.

Ибрагим подкрутил колёсико трансфокатора, увеличив изображение лица мужчины до максимума. По щекам мужчины текли слезы. Из прикушенных губ на пучок бородки сползала ниточка слюны. Острый кадык судорожно подрагивал. Мужчина едва сдерживал рвущиеся наружу рыдания.

— Я дал частоту в семь герц[55], сайиди. — пояснил Ибрагим. — Ещё минута и он не выдержит. После припадка я займусь им вплотную. Вот он мою кодировку ни за что не снимет. В этом я абсолютно уверен.

— А если он себе вены зубами вскроет?

— Исключено, сайиди. У него, конечно, есть суицидальный комплекс. Но в пассивной форме. Он предоставляет право убить себя другому. Сам никогда не решится. Главное, не входить в камеру в момент катарсиса, чтобы не дать себя использовать в качестве орудия самоубийства.

— Я слышал, у него астма…

— Да, сайиди. Но я ввёл антиспазматик. Все под контролем. Поверьте, этот человек не стоит вашего беспокойства.

Скрипнуло кресло.

— Ну, тогда я пошёл спать. Успехов тебе, Ибрагим!

— Благодарю вас, Махди.

Лишь когда закрылась дверь, Ибрагим позволил себе оглянуться.

Человек вышел, но в комнате осталась мрачная, властная аура, которую Ибрагим ощущал каждым нервом.

Глава пятнадцатая

«Доброе утро, страна, доброе утро, великий город…»

День «Д», время «Ч — 2 часа 20 минут»

Серый Ангел

За ночь ветер разметал тучи, и над Москвой сияло голубое, словно отмытое «Ванишем», небо. Ни облачка, ни пятнышка. Яркое солнце заливало улицы потоками прозрачно холодного света.

По основным магистралям со скоростью пешехода полз густой поток машин. Подрезали и оттесняли друг друга, стараясь выиграть лишний метр, приближающий к вожделенному концу маршрута. Где ждала муторная офисная сутолока и труд дрессированных мартышек за зарплату в «конвертике». Работяги-фургоны и пикапчики с пролетарским напором таранили поток, боясь опоздать доставить свой груз заказчикам. Троллейбусы и автобусы вели себя, как рослые доги в стае шавок, опасливо и нервно двигали телами, стараясь доставить минимум неудобств холеным и шустрым иномаркам. Но, тем не менее, только мешали и вызывали бурю гневных гудков.

Сергей круто ушёл вправо.

— Не дай Бог, сейчас кое-кто на работу в Кремль заспешит. Три часа, минимум, на Кутузовском простоим, — пояснил он. — Я вас через набережные доброшу. К Новому Арбату с тыла подъедем, так удобнее.

— Может, на метро быстрее? — спросил Злобин.

— Андрей Ильич, на метро вы ещё накатаетесь, — мрачно отшутился Сергей.

После бессонной ночи лицо у него побледнело, под глазами залегли серые тени. Он успел немного вздремнуть, пока Злобин был в кабинет Игнатия Леонидовича. Новость о неожиданной отставке шефа, Сергей воспринял так, будто давно её ожидал. Только головой покачал.

Разговор о дальнейшем трудоустройстве Сергея Злобин решил оставить на потом. У самого не было полной ясности, где и кем он закончит начавшийся день. Список фамилий, всплывших при первой проверке бумаг Коркина, ушёл в администрацию президента. Копия легла в сейф Игнатия Леонидовича. Никаких новых вводных не последовало, и Злобин решил, что должен действовать по ранее полученным указаниям. «Сливать» информацию куда только можно.

Злобин повернулся к Петру Токареву, забившегося в угол заднего сиденья.

— Петь, они могут задержаться с эфиром?

— Не желательно. Венедиктов насчёт этого жуть как строг. До одиннадцати у них Серёжа Доренко в прямом эфире рычит, есть возможность вклиниться.

— Что делает?

— Ну рычит. Не слышал? «Добр-р-рое утр-р-ро, великий гор-р-род», — спародировал Токарев. — Фишка у него такая. Визитная карточка в эфире.

— Рычит, как мотоцикл на холостых[56], — обронил Сергей, сверкнув бедовым глазом.

Злобин незаметно подмигнул ему. То, что парень способен шутить в таких обстоятельствах, показалось ему добрым знаком. Сергей многого не знал, но вполне мог догадываться. Во всяком случае, суть интриги он улавливал всего по нескольким второстепенным признакам. В этом Злобин не раз убеждался.

«Если не обманут державники, потяну парня за собой на Старую Площадь», — решил он.

— Ильич, Доренке условно дали, а тебя безусловно под каток бросят, — тоже попробовал сострить Токарев.

Получилось плохо. Голос бренчал. Душевного покоя Токарева лишила не побудка раньше привычного и не новость об отставке Злобина, а то, что вся его умозрительная писанина обрела вдруг плоть и кровь. И в воздухе ощутимо запахло кровью.

— Петь, если сложить все награды, что моя родня на войнах заработала, начиная с «Георгиев» дедов и прадедов и заканчивая «Красной звездой», что племяш из Афгана привёз, то на полк хватит. Грех мне поджилками трясти с такой родословной.

— Поня-атно, — протянул Токарев. — Родовая честь, значит, в тебе говорит.

— А как иначе! Ты, кстати, тоже подписываешься, или в сторонке посидишь?

Токарев потёр плохо пробритую щеку.

— У меня, между прочим, тоже свои понятия имеются. И я не на помойке родился. После моих книг мне отступать некуда.

— Тогда повоюем.

Сергей вдруг ударил по тормозам и кулаком влепил по клаксону.

От громкого воя сирены бабка, вынырнувшая из-за троллейбуса прямо перед бампером, подпрыгнула и шустро припустила наутёк. Прямо в поток машин. Следом за ней бросился бюрократического вида мужчина. А в хвост к нему пристроилась обнявшаяся парочка малолеток. С тротуара за первопроходцами сразу же потянулся муравьиный поток пешеходов.

— Ну куда, ну куда, бараны?!! Ещё по крыше у меня попрыгайте! — взвился Сергей. — Ну что за народ? Денег на лечение нет, а под колеса так и прут.

Сзади рявкнул гудок, требуя двигаться вперёд.

— Иди нафиг! Ты за меня в тюрьму сядешь? Надо, сам их дави! — огрызнулся по его адресу Сергей. — Это же какие нервы надо иметь, Андрей Ильич, чтобы в этом дурдоме жить? Нет, ухожу в участковые города Мухосранска-Залесского. Там меня бабы любить будут, мужики уважать и малолетки бояться. И главное, чтобы три тачки на весь город было. Мой «уазик», «волга» мэра и «бумер» с помойки местного авторитета. И все!

Он достал из кармана салфетку, протёр взмокшее лицо.

Вспугнув ревуном нерешительную дамочку, едва вступившую на проезжую часть, Сергей плавно послал машину вперёд.

— Андрей Ильич, может, мигалку включим? — подал голос Токарев.

Сергей коротко гоготнул. Покачал головой.

— Товарищ не понимает…

— Ах, да… Слушай, а как ты теперь без удостоверения?

— Как все нормальные люди, — ответил Злобин.

— Как нормальные — это очень плохо, — вздохнул Токарев. — Кстати, я в интернет успел залезть. Новость знаешь? Померли все заболевшие! А самая главная новость в том, что ни «Страна. ру», ни «Газета. ру» об этом не сообщают. Сайты официозных газет, вообще, ни гу-гу.

— Как же ты эту новость выловил? Иностранцы опять с гласностью и свободой слова помогают?

— Не. В блоге[57] у одного парня отловил. Он типа новостной странички по эпидемии ведёт. У него свои источники в Питере, Орске и Новокузнецке. А наши герои невидимого фронта, заметь, опять по кустам отсиживаются!

* * *

Оперативная обстановка

Администрация Президента РФ

личным шифром

Шифрограмма

(фрагмент)

Докладываю, что на 07.00 (местного времени) в Санкт-Петербурге, Орске и Новокузнецке скончались 349 пострадавших из 361, госпитализированных по подозрению на инфекцию неустановленного генезиса. В отношении 12, находящихся в крайней степени тяжести, прогноз на ближайшие часы негативный.

Несмотря на все усилия местных и прикомандированных специалистов санэпиднадзора, возбудитель болезни не выявлен.

Местными органами здравоохранения на настоящий момент не зафиксировано ни одного случая болезни со сходными признаками течения болезни. Проводились обычные санитарно-эпидемиологические мероприятия, которые, в виду короткого срока, никоим образом не могли привести к резкому спаду эпидемии.

Узкая локализация очага поражения, короткий срок от появления выраженных симптомов и летальным исходом позволяет предполагать использование биологического оружия неизвестных нам характеристик.

В целях снижения уровня социальной напряжённости допущена циркуляция слухов о вероятном пищевом отравлении в результате употребления недоброкачественных спиртных напитков. Для поддержания данной версии органам прокуратуры на местах дано указание на возбуждение уголовных дел по признакам статьи «преступная халатность, повлёкшая смерть двух и более человек».

Учитывая криминальный характер социальных связей пострадавших, в целях профилактики возможных противоправных проявлений органам правопорядка на местах дано указание быть в готовности к проведению выборочных задержаний для установления причастности к уголовным делам, находящимся в производстве, и возбуждении уголовных и административных дел в отношении лиц, допускающих нарушение общественного порядка.

В криминальные круги вышеназванных городов с использованием оперативных возможностей органов ФСБ, МВД и Прокуратуры внедрена информация о том, что любая попытка осложнить криминогенную обстановку будет беспощадно подавлена органами правопорядка с использованием всех имеющихся силовых возможностей.

Главам местных администраций даны указания, используя административные возможности и региональные СМИ, принять все меры по снижению социальной напряжённости и противодействовать циркуляции слухов, способных усугубить ситуацию самопроизвольными акциями протеста.

До активистов оппозиционных общественных организаций доведена информация о том, что любая попытка использовать ситуацию для нагнетания социальной напряжённости незамедлительно повлечёт за собой жёсткие административные меры к зачинщикам и участникам антиобщественных действий вплоть до возбуждения уголовных дел.

* * *

День «Д», время «Ч — 2 часа 05 минут»

Серый Ангел

— Андрей Ильич, они и мою информацию зажмут, вот увидишь. Подумаешь, пустили в эфир на сорок секунд! Это же сенсационная новость! Вся страна должна на дыбы встать, ёлки зелёные! А ты вокруг глянь. Идут бараны баранами, и даже не почешутся, пока не шарахнет под самым носом. Ну что у нас за народ! Я для того к Венедиктову и еду, чтобы не дать замолчать…

— А я еду родину спасать, — отрезал Злобин.

Сергей покосился на него и тихо спросил:

— «Эхо Москвы»?

— Больше некуда.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, Андрей Ильич.

Он свернул с Садового у МГИМО. Бросил взгляд в зеркальце заднего вида.

— От самой «конторы» пасут, — Ещё тише пробормотал он. — Ладно, пусть пока поболтаются. На Кропоткинской левого поворота нет. Я метров через триста, один черт, под знак переулками проскочу на Арбат. Если они рванут за нами, ещё полбеды. Если отстанут, значит, ведут нас по-умному. И это очень плохо.

У Злобина давно холодок ворочался под сердцем.

— Думаешь, ночные аресты нам припомнить решили? Глупо.

— В людей стрелять, вообще-то, не умно. Но очень многим нравится.

— Ребята, вы о чём там шушукаетесь? — встрял Токарев.

— Держись крепче, Петя! — Злобин кивнул Сергею.

Сергей включил поворотный огонёк, увеличив скорость, пошёл на обгон выжимавшего из себя остатки сил подержанного «москвича». Поравнявшись с «москвичом», круто вывернул руль влево. Машина, не сбавив скорости, нырнула в переулок. Выписав ломаный зигзаг по дворику, выскочила на параллельную улицу, прямо перед бампером иномарки проскочила в переулок. Сзади раздался визг тормозов и отчаянный рёв клаксона.

Сергей сбросил скорость, посмотрел на Злобина, как цирковой артист после исполнения трюка.

— Аплодисментов не будет. — Злобин с трудом разжал пальцы, вцепившиеся в кожаную петлю над дверцей.

— Ильич, он у тебя не на лётчика учился? — просипел Токарев, принимая вертикальное положение. — Я же чуть не обосрался.

— На юриста я учился, товарищ журналист, — ответил Сергей. — Долго, но, как выяснилось, напрасно.

Машина прошуршала шинами по мостовой Арбата и въехала в Серебряный переулок.

— По лесенке можно выйти на Новый Арбат, в девичестве — Калининский проспект. Минута — и вы в студии.

Сергей взглядом указал на тылы белой высотки, запиравшие переулок.

— Ох, бля!

Он вдруг весь напрягся. Вдавил педаль в пол и резко вывернул руль. Машина шарахнулась влево, подпрыгнула, под капотом утробно взвыл двигатель. Передний бампер чиркнул по припаркованной у обочины «шкоде». Сергей бросил машину вправо, продрав бок «японке». Срикошетил влево, раскрошив фары «форду».

— Понаставили, твою… — прохрипел он.

Что-то чиркнуло по крыше, вспоров металл.

— Пригнись!! — заорал Сергей.

Выхватил пистолет.

Злобину показалось, что он ныряет вниз лицом неестественно медленно, словно во сне. Краем глаза успел ухватить, что их несёт прямо на чёрный «фольксваген». Правое заднее стекло у него приспущено. В щель высунулся тупорылый ствол.

Над головой грохнул выстрел. Всхлипнуло вышибленное стекло на дверце. Отстрелянная гильза зарикошетила по салону.

Злобин боковым зрением успел заметить, что на пробитое пулей тёмное стекло «фольксвагена» изнутри плеснуло красным. Уткнулся лицом в колени.

Грохнул второй выстрел. На Злобина посыпалось искристое крошево стекла.

Сергей уронил руку на спину Злобину, заставил вжать голову в колени. Горячий от выстрелов ствол обжёг шею Злобину. Он видел только ноги Сергея в «бронебойных» ботинках, прессующие педали.

Мотор взревел на предельных оборотах. Машина, петляя от бордюра к бордюру, понеслась по переулку. Вдруг её завертело на месте, протяжно взвыли покрышки. Злобина швырнуло на дверь. В ней что-то щёлкнуло, и она широко распахнулась от удара.

— Выходим, живо! — рявкнул Сергей и подтолкнул Злобина наружу.

Злобин выкатился из салона. Распластался на асфальте. Поднял голову и осмотрелся.

Машина, развёрнутая боком к переулку, защищала его от выстрелов. В глубине переулка трещали очереди и гулко били одиночные выстрелы. Между припаркованными машинами сновали тёмные силуэты людей с оружием. Кто против кого, угадать было невозможно. Шёл жёсткий огневой контакт.

Сергей кувырком перевалился через кресло, упал рядом со Злобиным.

— Цел? — выдохнул он.

— Вроде.

Сергей резко перекатился на спину, сложился пополам. Вскинул руки, сжимающие пистолет.

— Мордой в землю! Мордой в землю, я сказал!! — крикнул он кому-то.

Пистолет выплюнул струю огня. Звонко цокнула пуля.

— Следующий в башку! Мордой в землю!!

Злобин оглянулся. Трое мужчин и одна женщина, замершие на верхней площадке лестницы, заторможено рухнули лицом вниз.

Сергей рывком вскочил на ноги. Пригнувшись, заглянул в салон.

— Этот живой.

Он вскинул пистолет и через стекло послал две пули в переулок. Злобин услышал, как лопнула стальная обшивка чей-то машины. Следом донёсся сдавленный стон.

— А этот уже нет, — обронил Сергей.

Повернулся и рванул за шиворот Злобина.

— Бегом по лестнице! Только бегом, любой ценой — бегом!! — проорал он в лицо Злобину.

Толкнул к ступеням.

Злобин слышал, как за спиной, в такт его шагам грохочут тяжёлые бутсы Сергея. Прерывистое, жаркое дыхание било прямо в затылок.

* * *

Оперативная обстановка

сайт www.echo.msk.ru

Стенограмма беседы

Андрея Доренко с прокурором Злобиным и журналистом Петром Токаревым

(фрагмент)

Прямой эфир. 10.32. (в.м.)

С. Доренко. Итак, ещё раз здравствуй страна, здравствуй великий город! Мы вернулись в студию после рекламы. И сейчас у нас в гостях прокурор. Да, самый настоящий прокурор! Андрей Ильич Злобин. С какой-то экстраординарной новостью. Сейчас будет редкий случай в моей профессиональной биографии, когда я узнаю новость вместе со своими радиослушателями. Итак, прокурор Злобин, прошу!

А. Злобин. Следует сразу уточнить. Я бывший следователь по особо важным делам Управления Генеральной прокуратуры по надзору за законностью в органах дознания и следствия. Час назад я подал рапорт об отставке. И она была принята.

С. Доренко. У Скуратова, насколько мне известно, отставку принимали в час ночи. Вам ещё повезло. Из-за чего Скуратову пришлось уйти, мы знаем. А что вас, Андрей Ильич, подвигло на такой поступок?

А. Злобин. Только в таком качестве я не связан обязанностью хранить тайну следствия. И как гражданин своей страны в праве и обязан обнародовать информацию, ставшую мне известной в ходе расследования. Информация имеет прямое касательство к безопасности нашей страны и её населения. Считаю, что граждане обязаны быть проинформированы об угрозе чрезвычайной ситуации в стране. Любой ценой. Моя карьера — ничто по сравнению с жизнями миллионов моих соотечественников.

С. Доренко. Даже так? И ваша позиция не нашла поддержки у руководства Генпрокуратуры?

А. Злобин. Иначе бы я здесь не оказался

С. Доренко. Вы слышите шум в студии. Дорогие москвичи, граждане великого города, это не спецназ, успокойтесь. Это так к нам присоединился Пётр Токарев. Известный своими апокалипсическими прогнозами Третьей мировой войны. Привет, Пётр. Уймись, наконец, и займи место перед микрофоном. Осторожнее, там провод!

П. Токарев. Я в эфире? Андрей Ильич, ты не сказал, что в нас сейчас стреляли?! Да, да, Доренко, стреляли! Выгляни в переулок, там до сих пор идёт пальба.

А. Злобин. Что говорит, в пользу того, что стреляли не в нас, а мы попали под выстрелы.

С. Доренко. Вы всегда так хладнокровны?

А. Злобин. Стараюсь… И хочу, чтобы радиослушатели выслушали меня так же спокойно. Излишние эмоции способны только усугубить ситуацию.

С. Доренко. Так начинайте! Вы уже достаточно нас заинтриговали.

П. Токарев. Можно я первый! Вчера я выдал в телеэфир московского телеканала сенсационную новость. По информации нашего источника в Москве находится диверсионная группа моджахедов! И до сих пор никакой реакции. Ждём нового «Норд-Оста»?!

С. Доренко. Андрей Ильич, прокомментируйте.

А. Злобин. Заявитель погиб, причину смерти устанавливает следствие. Информация о террористах не подтвердилась. Но полным ходом идут профилактические мероприятия. Это все, что мне известно по данному эпизоду. Но угроза безопасности жителей Москвы, тем не менее, сохранилась. Более того, по моему убеждению, она стала вполне реальной.

Сегодня ночью в ходе неотложных следственных действий я получил данные о том, что некими группировками в силовых структурах начата форсированная атака на основы конституционного строя с применением методов психологической войны.

С. Доренко. Новый путч?! Помилуй меня, Господи…

А. Злобин. Если под путчем вы понимаете создание ситуации управляемой нестабильности в целях извлечь политические дивиденды, то я с вами соглашусь. Мною выявлен круг лиц, причастных к разработке плана данной операции. Безусловно, виновными их можно признать только по суду. Но ждать совершения преступления — преступно вдвойне.

П. Токарев. Андрей Ильич говорил мне, что массовая гибель людей в Питере, Орске и Новокузнецке — это звенья одной цепи. Это один из эпизодов операции.

А. Злобин. Да, это так. Более того, есть угроза, что следующая вспышка неустановленной инфекции произойдёт в Москве. Так её окрестили СМИ — «неустановленная инфекция». На самом деле будет применено биологическое оружие избирательного действия против ограниченного круга лиц, входящих в криминальное сообщество. Ожидается, что криминал ответит волной немотивированного насилия, сбить которую можно будет только чрезвычайными мерами.

С. Доренко. Нифига себе… Простите. О, сейчас в студии будет тесно и жарко! К нам присоединился Венедиктов…

* * *

День «Д», время «Ч — 1 час 31 минута»

Старые львы

От шума городской суеты особняк фонда «Новая политика» надёжно защищал густой палисадник. От вторжения незваных гостей защищал высокий чугунный частокол, массивные бронированные ворота и многое ещё чего, о чем любопытный прохожий мог только догадываться, разглядев рыльца камер видеонаблюдения под козырьком крыши.

Согласно последней моде на флагштоке рядом с российским триколором был поднят собственный флаг. Когда полотнище расправлял слабый ветерок, прохожие, случайно забредшие в тихий переулок, могли увидеть две ладони, сцепившиеся в рукопожатии на фоне стилизованного земного шара в виньетке из лавровых листьев. Случайным зевакам по ассоциации думалось, что фонд имеет отношение к партнёрству, дружбе, добрососедству и прочим гуманным ценностям.

В какой-то мере, это было так. Ровно настолько, насколько не мешало политике. Которая была, есть и будет дракой в темной подворотне, схваткой бульдогов под ковром, лисьим налётом на курятник и гипнотическими танцами удава Ка перед обалдевшими бандерлогами.

Рабочий день у Салина с Решетниковым по традиции начался с лёгкого завтрака и чтения сводок новостей. Хороших новостей они не ждали, поэтому в кабинет вызвали Владислава — на тот случай, если новости потребуют экстренных мер.

Салин отложил распечатку стенограммы. Снял очки и, задумавшись, стал полировать стекла уголком галстука.

Решетников все ещё шелестел листками и покрякивал. Протянул руку к столику, сервированному для завтрака, взял печенье, макнул в розетку с мёдом. Громко захрумчал.

— Там в самом деле была пальба? — спросил он у Владислава.

Владислав, неподвижно сидевший на краешке кресла, ожил, как робот, подключённый к сети. Не меняя выражение лица, чётко доложил:

— Да. Спецназ ФСО и группа неустановленных лиц, численностью до десяти человек. Есть убитые и раненные с обеих сторон. Задержано трое нападавших с ранениями различной степени тяжести. Пятеро убиты в перестрелке. Двое покончили с собой.

— Семь трупов? Не похоже на инсценировку, — промолвил Салин.

Владислав чуть дрогнул выцветшими до пшеничного цвета бровями. На его языке мимики это означало: «А кто его знает? Для достоверности и сотни не жалко».

Решетников листками стряхнул крошки, упавшие на колени.

— Эх, ма… Федеральная служба охраны, говоришь, в казаки-разбойники поиграла? Ну, думаю, за дальнейшую карьеру Злобина можно не беспокоиться. Если в ближайшие сутки не добьют, конечно.

— Павел Степанович! — осадил его Салин.

Решетников умиротворяющее замахал рукой.

— Тихо, тихо, друг мой. Я в том смысле, что буду только рад, если ему дадут пожить долго и на пользу родине. Злобин — вымирающий вид. Скоро таких, как он, в «Красную книгу» заносить придётся. И разводить, как этих… Зубров в Беловежской пуще! Методом перекрёстного опыления.

Он бросил листы на стол. Налил себе кофе.

— Санкционированная утечка, — заключил он и отхлебнул кофе.

— Думаешь?

Решетников кивнул.

— Лопухнулись только в одном — недооценили противника. Чуть не угробили беднягу Злобина. Представляешь Игнатия Леонидовича в студии «Эха»?

— Откровенно говоря, нет.

— А пришлось бы старому лису выползать с покаянием. Больше некому, а время не терпит. Вот была бы умора. Игнатий — и вдруг в отставку просится! — Он поставил чашку на стол. — Владислав, друг мой, ты, надеюсь, выставил пост у сервера? Мода сейчас такая пошла, вламываться и сразу же из компьютера файлы выдёргивать.

Владислав молча кивнул.

В моменты кризисных ситуаций в штаб-квартире фонда «Новая политика» у сервера выставлялся отдельный пост. После включения сигнала тревоги выйти из помещения, запертого бронированной дверью, постовой мог, только изъяв жёсткий диск из головного сервера и бросив его в щель лотка на стене. Только после этого размыкались контакты электрозамка, и дверь можно было открыть изнутри. Снаружи дверь открыть было невозможно, даже используя вместо ключа гранатомёт.

Дальнейший путь жёсткого диска знал только Владислав и те особо доверенные люди, которых он отобрал лично.

Салин выбрался из-за стола, прошёлся по кабинету. Тяжело опустился на диван напротив Решетникова. Налил себе минеральной воды. Из кармана достал флакончик с лекарством, вытряхнул на ладонь крохотные белые горошинки. Бросил в рот, морщась, запил водой.

— Фу… Начало завтрака, будь оно не ладно, — пробормотал он. — Кстати, Павел Степанович, ты обратил внимание, что Злобин дважды упомянул некий список лиц, причастных ко всей этой свистопляске?

— Ага. — Решетников усмехнулся. — Хочешь знать, под какими номерами мы в нем значимся? Потерпи, скоро узнаешь.

Салин медленно опустил стакан.

— Типун тебе на язык, Павел Степанович!

* * *

День — «Д», время «Ч — 1 час 15 минут»

Волкодав

Громов потянул носом, удивлённо распахнул глаза и уставился на поднос, уставленный крохотными тарелочками со всяческими вкусностями и кофейным сервизом на две персоны.

Мандарин, разложенный на дольки, был похож на оранжевый цветок. И источал он аромат, родом из детства.

В ещё не очистившемся от сна сознании вдруг отчётливо всплыла картинка: отец, вломившийся в двери с последними ударами курантов. От его лёгкого пальто и шапки пахло снегом. Квартирка сразу же сделалась тесной от шума и суеты. Больше всего галдел и суетился он, семилетний Вовка, почему-то решил, что как старший просто обязан помочь отцу успеть к праздничному столу. Сестрёнка просто зашлась счастливым визгом и только зря путалась под ногами. Мать, обомлевшая от неожиданности, прислонилась плечом к дверному косяку. Отец распахнул туго набитый портфель, и на пол хлынули оранжевые шарики, восхитительно пахнущие праздником. Вовка Громов бросился их собирать, сгрёб полными пригоршнями, прижал к груди. Захлебнулся от щекочущего, оранжевого запаха. Он понял, что будет праздник, как у всех, и даже лучше. Потому что его папка самый лучший на свете. Только он может появиться, когда уже не ждут. Слезы сами собой хлынули из глаз…

Громов плотно сжал веки.

— Если женщина принесла вам завтрак в постель, это ещё ничего не значит. Или значит, что вам нужно вскочить и бежать без оглядки, — произнесла Ира мягким грудным голосом.

Громов вспомнил, что бежать ему некуда. Куда ни кинь, всюду клин. Уткнулся лицом в подушку, чтобы спрятать глаза. Ни видеть ничего вокруг себя, ни, тем более, чтобы разглядывали его, не хотел.

За окнами и в доме стояла давящая, совершенно не городская тишина. Ночью у него так и не сложилось жилище Ирины. Сейчас он, почему-то был уверен, что находится не в квартире, а в загородном доме.

«Значит, где-то по близости есть охрана. Если не в самом доме, то по периметру. Живым отсюда не выпустят, это совершенно ясно. Попытаться можно, а чего добьюсь? На воле меня ждут мои соратники и родственники Исмаила. Черт, как же меня сыграли! Чтобы так себе все козыри сдать, не один день готовиться надо. Если не месяц… Что говорит о том, что тебе, братишка, лучше не дёргаться».

Он вдруг нутром понял, что чувствует зверь, когда лапа зажата капканом. Не так страшна боль, как сосущее все соки отчаяние.

Громов едва сдержал стон.

Ирина молча опустилась рядом.

— Какие были указания на мой счёт? — пробубнил он в подушку.

— Накормить завтраком. Привести в порядок. Успокоить.

— Считай, успокоила.

Громов развернулся, оперся на локоть.

— У тебя самой на душе не погано?

Она грустно улыбнулась. Лицо было свежим, на коже ещё не высох прозрачный гель. Пахло от неё утренним парфюмом: жимолостью с лёгким оттенком лимона.

«Повезло ей с наследственностью, — машинально отметил Громов. — После тридцати бабы начинают бороться со старостью, а ей нужно просто продолжать ухаживать за собой. Выглядит, как картинка».

— Мне, Володенька, с тобой очень хорошо было. И на душе в том числе. Ну что ты дуешься! Кончилась одна жизнь, ты живой, значит, началась другая.

Она намазала джемом тостик, вложила в его полураскрытую ладонь.

— Ты когда-нибудь видел закат над Южно-китайским морем?

— Нет.

— Если смотреть с берега, то солнце всегда только восходит. Надо заплыть вечером в море, далеко-далеко, чтобы берег растаял. Тогда увидишь, как солнце окунается в воду. И вода из молочно-голубой постепенно делается малиновой. — Она налила кофе в чашечку. — Видишь, сколько есть мест, где ещё надо побывать.

— Ты там была?

— Пока нет. Но обязательно буду.

— А я знаю одно место, где меня с собаками ищут. Там, куда не глянь, кругом — решётки. Вот такая география!

Она посмотрела на него долгим взглядом. Отвела глаза. Занялась бутербродами.

Громов осмотрел спальню. Прикинул в уме, во сколько обошёлся дизайн и мебель. По его непрофессиональным прикидкам, получилось так много, что лучше даже не заморачиваться. До таких денег ему просто не дожить.

«Если бы я так жил, я бы преступников ловил, как Шерлок Холмс, чисто от скуки», — невольно подумал он.

И сразу же осадил себя. По оперовскому опыту знал, просто так такие деньги даром не достаются. Неизвестно, как там насчёт слезинки ребёнка, но хоть капелька крови да уплачена. И надо иметь крепкие когти, чтобы не выпустить добычу, здравый ум, чтобы не пустить по ветру, и готовность пойти на все, чтобы отстоять своё, кровно нажитое.

— Нафига тебе все это? Или нет, не так… На чем тебя взяли?

Она вскинула на него взгляд. Губы дрогнули в улыбке.

— Почему ты решил, что меня обязательно надо брать силой?

— Ясно. Скучно жить стало. Жизнь прошла, а ничего интересного не было. А что было, то как у всех. Разве что чуть пошикарнее. — Он намеренно провоцировал её на эмоциональный ответ. В нем, как раз и содержится то единственное словечко, которое, коли вылетит, уже не поймаешь.

— Глупый. Или баба тебе дура попалась.

Она встала, оправила халатик.

— Ешь, не стесняйся. Туалет, ванная — прямо по коридору. За зеркальной дверью. Через полчаса нам выходить. Ситуация изменилась, Гром. Похоже, алиби тебе не понадобится.

Сказала мягко, без нажима, но он почувствовал себя псом, в горло которого впился жёсткий ошейник. Хрипи, давись злобой, а никуда от руки хозяина не денешься. Взяли на короткий поводок, так ходи у ноги и не тявкай.

В ванной его дожидалась новая одежда. От нижнего белья до кожаной куртки. Все по размеру, выбрано со вкусом, неброско и удобно. Его старая одежда куда-то пропала. Вместе с мобильным и документами.

Из правого кармана куртки, так, чтобы сразу заметил, торчал краешек красных корочек удостоверения.

Громов развернул книжечку.

«Федеральная служба безопасности Российской Федерации. Калинин Владимир Григорьевич. Старший оперуполномоченный». Печать, подписи, спецотметки, все выглядело вполне правдоподобно. Если бы не фотография.

Его собственная фотография.

«А это для тебя достаточно круто?» — спросил он сам себя.

Из зеркала на него смотрело лицо человека, только что пропустившего нокаутирующий удар.

Глава шестнадцатая

«Осторожно, двери закрываются!»

День «Д», время «Ч — 47 минут»

Волкодав

Ирина вела машину отточенными, элегантными движениями. В отличие от большинства женщин, профессионально работала коробкой передач, а не безмозгло давила на педали. Ее дамский «фордик» шёл ровно, без рывков и резких торможений, чтобы не происходило на дороге. А вокруг, как водится в Москве, народ ехал так, словно решил сегодня же получить страховку за разбитую машину или закончить жизнь самоубийством.

Легким касанием руля Ирина уклонилась от неизбежного столкновения с лихачом, выскочившим на обгон через разделительную полосу.

— Школу безаварийного вождения заканчивала? — непринуждённо поинтересовался Громов.

Ирина не ответила.

Ещё одна попытка узнать о ней больше, чем она позволила о себе знать, успеха не принесла.

Он знал лишь то, что смог увидеть. Дом, действительно находился на окраине коттеджного посёлка. До ближайшего соседа было метров двести пространства, над которым потрудился ландшафтный дизайнер. И строители постарались, отгрохав трёхметровый кирпичный забор, над которым виднелся лишь скат соседской крыши.

Дом был в модном стиле «русская готика»: арки, башенки, амбразуры и витражные стекла. Кирпичная кладка на века, как у Кремлёвской стены. На участке имелись ещё какие-то строения в готическом стиле непонятного назначения. Вполне могли пойти под конюшни, гаражи или привратницкие, или что там ещё считают необходимым иметь элитные граждане нищей страны.

Ни в доме, ни на участке явной охраны Громов не заметил. Но не сомневался, что она была. Он уже прекрасно представлял степень профессионализма того, кто тонко и умело манипулировал им. До сих пор этот человек не прокололся даже в мелочах. И никаких гарантий, что вдруг допустит глупейший ляп, позволив жертве взять и выскользнуть из западни. Возможно, и позволит. Но только для того, чтобы направить в следующую ловушку.

Машина по асфальтовой дороге промчалась к шоссе и уже через пятнадцать минут вклинилась в поток на Кольцевой.

Явного «хвоста» не было. Ирину никто не страховал. Но она от бдительности не заходилась, вела себя так, будто у неё и в мыслях не было, что Громов способен выкинуть её из машины. Именно её совершенно не наигранное спокойствие угнетало больше всего.

«Обложили, так обложили. Ладно, посидим, сложив лапки. Посмотрим, что дальше будет», — решил он.

— Как ты себя чувствуешь?

Громов пожал плечами.

— Как и обещала, трахнула так, что до сих пор мало что соображаю.

— Это комплимент?

— Типа того. Можешь притормозить, я сигарет куплю?

— Извини, забыла. Возьми в бардачке.

С краю лежали две пачки красного «винстона».

— Ты же «винстон» куришь?

— Да. Когда деньги есть.

Он с треском сорвал плёнку с пачки. Ирина нажала на пятачок прикуривателя.

— Ты в розыске, Володя.

Сердце гулко ухнуло в груди.

— За что?

— Пока — ни за что. Пропажа с места жительства.

Прикуриватель, щёлкнув, вышел из гнезда. Громов прикурил от раскалённой спиральки.

— Резко. Обычно, раньше трёх суток чесаться не начинают.

— Ну ты же мент.

Он выпустил дым через нос.

— Был.

Отвернулся к окну.

* * *

День — «Д», время «Ч — 42 минуты»

Странник

Максимов завтракал, пристроив книжку между тарелок. Свободной рукой быстро перелистывал страницы. Писал автор бегло, книжка была тоненькой, и к кофе Максимов её полностью дочитал. Отложил. Стал пить кофе, посматривая на китчёвую обложку.

На ней по причинное место в аквамариновой воде стоял мужик. Так себе, серединка на половинку, не атлет и не дистрофик. Среднестатистический мужик неопределённого возраста. Все тело было испещрено вырезанными на коже названиями рек, озёр и морей и датами их посещений. Называлась книжка весьма амбициозно — «Книга Воды». К Мусаси[58] автор не имел никакого отношения, ни стилем письма, ни стилем жизни. Скорее всего, тщился стать русским Мисимой[59].

Максимов взял с подноса стакан свежевыжатого апельсинового сока. Попивая, прошёлся по боксу. Американцы назвали бы помещение «сингл-рум» — «комната для одного», что на самом деле означает полный комфорт для одного: спальня, гостиная, она же и кабинет, кухонька и санузел.

Приятный интерьер помещения портила только массивная бронированная дверь с гидравлическим запирающим устройством. Бункер находился глубоко под землёй. Сквозь стены не проникало ни малейшего звука. Чтобы внешняя тишина не давила на психику, Максимов включил радиоприёмник, настроенный на волну «Эха Москвы» и телевизор на кабельном канале СNN.

У СNN всё было, как всегда. Шквал новостей, разложенный по ярким файликам на соответствующие полочки. Новостной фаст-фуд на любой вкус и желудок. Гарантия стопроцентного усвоения с последующим беспроблемным испражнением. И чувство полного удовлетворения, что живёшь не там, где творятся новости.

«Эхо Москвы» вешало прямо из эпицентра событий, что неминуемо накладывало свой отпечаток на стиль. Журналисты и гости студии были в курсе всех хитросплетений политики на всех уровнях, судили и рядили обо всем со столичным апломбом сопричастности. Но излишняя эмоциональность, порой доходившая до болезненного надрыва, выдавала потаённый страх оказаться в заложниках и пасть жертвой ими же комментируемых событий.

После выступления на радио прокурора Злобина в голосах, звучавших на «Эхе», засквозили характерные истерические нотки военных корреспондентов, ведущих прямую трансляцию из зоны боевых действий.

В дверь позвонили, и только после этого провернулся рычаг запирающего устройства.

«Что за идиотство стучать в дверь камеры?» — успел подумать Максимов.

Через высокий порог переступил Хартман. Расплылся в улыбке.

— Смотрю, ты даже выспаться успел? Молодец.

Он прошёл к столу, бросил на него тонкую папочку, взял книжку. Полистал.

— Прочитал?

— Пролистал, — уточнил Максимов.

— И как?

— Гений. Даже эпитафию себе уже приготовил. «Автоматы и сперма внутри дыр любимых самок — вот каким оказался итог моей немудрящей жизни», — нараспев процитировал Максимов из авторского вступления.

— Это он серьёзно? — Хартман иронично изогнул бровь.

— Не знаю, я не доктор.

Хартман зычно хохотнул. У самого с утра явно был прилив сил, словно предстояла увеселительная прогулка.

— Не угодил, друг мой, извини. Тогда вот это почитай. — Он постучал пальцем по пластиковой обёртке папки.

Максимов вернулся к столу. Взял папку.

«Комплексный психологический портрет в интересах оперативного использования», — прочёл он на первой странице. Имя и фамилия были густо замазаны чёрной краской.

Максимов пожал плечами, стал листать страницы.

Хартман тем временем налил себе сок из кувшина. Попивая мелкими глотками, внимательно следил за реакцией Максимова.

— Уделаешь сходу? Предупреждаю, клиент не чета Коркину.

— Коркин — психиатр, а это уже само по себе — диагноз, — обронил Максимов, перелистывая страницу.

Хартман гоготнул. Вытер влажные губы.

— А более подходящего там никого нету? — с сомнением спросил Максимов, захлопнув папку. — У него болячек — половина медицинской энциклопедии. Ласты склеит в самый неподходящий момент и завалит все к едрене матери.

— Что сказал товарищ Сталин о писателях? «У минэ для вас другых нэту». А у меня откуда клиенты лучше? Нет, брат, бери, что есть.

— И что мне с ним там делать?

— Стреножить и поставить в позу.

— Уже легче.

Хартман встал. Бросил взгляд на часы.

— Так, курим, писаем и выходим. Группы выдвинулись на исходные. Ждут нас. — Он указал на стенной шкаф. — Там для тебя представительная одёжка приготовлена. В штурмовой комплект переоденешься на объекте.

Из радиоприёмника после музыкальной заставки «Эха Москвы» раздался нервный баритон ведущего:

«Наши телефоны просто раскалились от звонков. Звонят наши «почитатели» из самых высоких инстанций и простые москвичи. Главного редактора экстренно вызвали куда-то для дачи объяснений. Надеюсь, что не показаний… А мы решили, пока нас не прикрыли, дать ещё раз в эфир утреннюю беседу Сергея Доренко с бывшим следователем Генеральной прокуратуры Андреем Злобиным».

Хартман подошёл к приёмнику и выключил звук.

* * *

День — «Д», время «Ч — 12 минут»

Старые львы

Решетников пальцем раздвинул пластинки жалюзи. Посмотрел за окно. Во внутреннем дворике особняка громко захлопали дверцы машин, затопали ноги, обутые в тяжёлые бутсы.

— Что там за шум? — спросил Салин, отложив прочитанный документ.

— Такие люди, с такой охраной! — отозвался Решетников. — Жалко портретик не успеем повесить. Говорил же тебе, Виктор Николаевич, давай хоть один портрет президента повесим, а то, как не в России живём!

Салин нервным движением смахнул с носа очки.

— Насколько я понимаю…

В селекторе ожил динамик. Ровный голос Владислава назвал фамилию замглавы администрации.

— Проводи в главный, — бросил Салин.

Решетников раскрыл жалюзи. Свет хлынул на матово-белые шторы. Янтарными прямоугольниками загорелся на паркете. Хрустальные подвески люстры вспыхнули яркими звёздочками.

Большой кабинет, как называл его Салин, был главной залой особняка. По условиям бессрочной аренды интерьеры в доме пришлось восстановить в первозданном виде. Спецпомещения, где властвовал Владислав, расположились в подвале, а на верхних этажах блистал ампир.

— Только вальса Мендельсона не хватает, — проворчал Решетников.

Сопя, прошёл к своему месту, по правую руку от Салина, спиной к окну. Визитёру предстояло сесть лицом под свет и в перекрестье их взглядов.

Распахнулась высокая резная дверь. По паркету прощёлкали энергичные нервные шаги.

— Обойдёмся без приветствий и рукопожатий! — с середины кабинета произнёс замглавы администрации.

От его резкого голоса тихо тренькнули подвески массивной люстры.

— Как вам угодно, Игорь Дмитриевич, — промолвил Салин и водрузил на нос очки с пепельно-дымчатыми стёклами.

Замглавы президентской администрации сел в кресло напротив Решетникова, на соседнее бросил портфель.

— Итак, господа, как будете доказывать, что это не ваша работа?

Он расстегнул пуговицу на пиджаке, распахнул полы, сел, закинув ногу на ногу. Правую руку положил на стол. Пальцы были сжаты, как у льва, охраняющего добычу.

— Если вы о стрельбе у «Эха Москвы», то это не наш стиль, вы же знаете, — помедлив, ответил Решетников. — Мы же с Виктором Николаевичем из того времени, так сказать, застойного. У нас не было моды людей на улице убивать. Как-то без этого обходились. И ничего, порядок в державе был.

Игорь Дмитриевич выбил пальцами нервную дробь.

— И слюнную лихорадку в ваше время изобрели?

Решетников вздохнул.

— Наследие проклятого прошлого. Как ракетные войска стратегического назначения, подводные ракетоносцы, КБ «Сухого» и «Миля», танк Т-80 и… Что там ещё, подскажи, Виктор Николаевич?

— Госсобственности на триста миллиардиков, в ценах девяносто первого года, — мягким голосом вставил Салин.

Под Игорем Дмитриевичем скрипнуло кресло. Он придвинулся к столу.

— Эти тезисы оставьте для Зюганова, — процедил он.

Салин зашелестел листочками. Выбрал нужный.

— Вы уже в курсе, что в Питере обнаружены листовки весьма крамольного содержания? Наши эксперты утверждают, что текст составлен по всем правилам нейро-лингвистического программирования. — Салин поправил очки и стал читать вслух:

— «Ты не боишься за жизнь близких? Ты уверен в завтрашнем дне? За свой труд ты получаешь достаточно, чтобы чувствовать себя гражданином великой страны? Ты радуешься успехам «Челси»? Ты ещё веришь власти? Тогда умри сегодня, потому что Будущего у тебя нет».

Решетников промычал что-то невразумительное и покачал головой.

— Бред сивой кобылы! — выпалил Игорь Дмитриевич. — В России нет партии, способной вывести народ на Майдан.

— Ну и плохо. Значит, народ выйдет сам. — Салин отложил лист и взял следующий. — А это так просто перл! «Выбор — до выборов!»

— Мы обязательно выясним, кто автор. И кто за всем этим стоит. Можете не сомневаться!

— Можем подсказать. Дабы уверить вас в полной своей непричастности.

— Переведёте стрелки на «КОРПСИ»? Мы там уже побывали. Материалов — завались! На всех хватит. Жалко, что самого Коркина на крюк подвесить не удалось. Но найдём, непременно найдём.

— А что толку? — Решетников расплылся в своей фирменной простецкой улыбочке. — Он, наверняка, уже ширнулся чем-то личного изготовления и выпал в осадок. Или вознёсся в астрал. Что хрена не слаще. — Он согнал с лица улыбку. — А вот материальчики пиар-агентства Глеба Лобова, который, кстати, некогда сотрудничал с Кремлём, предоставить можем. Вернее, адресок назвать, где они заскирдованы. Поинтересуйтесь, у Игнатия Леонидовича, лежат ли они до сих пор на месте. Там же таких вот листовочек — куча. В нескольких вариантах для каждой социальной группы. Даже для чиновников госаппарата имелось, если не изменяет память.

Игорь Дмитриевич пожевал тонкими губами. Распахнул портфель, достал и бросил на стол с десяток белых листков, размером с почтовую открытку.

Решетников перевернул листок, подъехавший по столешнице прямо к его ладони.

— Ого, какая страшная собачка! — усмехнулся он. — «Русская Инквизиция требует от тебя покаяния». Ох, ты! Кому прислали приветик?

— Пока заявили только двенадцать человек, — нехотя ответил Игорь Дмитриевич. — Листовки собраны по линии ФСО.

— Всего двенадцать коррупционеров у вас?! Это не серьёзно.

— Мне не до шуток, — процедил замглавы.

— А Рыжему и его шахматистам приветиков не прислали? — поинтересовался Решетников.

— Пока данных нет.

— Странно, а ведь книжечку Коркина все читали взахлёб.

Салин повернул ручку пером к себе, дав знак Решетникову, что сам вступает в разговор, а партнёру следует страховать.

— Игорь Дмитриевич, нам тоже не до смеха, — бархатным голосом начал Салин. — Вы прошляпили спецоперации в Питере, Орске и Новокузнецке. Вы допустили угрозу их переноса в Москву. Ведь убитого авторитета придётся рано или поздно хоронить, не так ли? Вы до сих пор не обнаружили террористов. Вы решили обострить ситуацию хуже некуда, санкционировав утечку информации. Тем самым передали право следующего хода авторам операции, о которых вы до сих пор не знаете ничего. Но провели серию арестов в ФСБ, чем дали отмашку истинным заговорщикам. И лишь после этого являетесь к нам с претензиями. Разумно ли это?

На, словно, высушенном, напряжённом лице Игоря Дмитриевича лежали серые тени от бессонной ночи. В глубоко посаженных глаза на мгновенье вспыхнул холодный огонь ярости. Салин рассчитывал, что собеседник не выдержит нажима и сорвётся на крик. Но Игорь Дмитриевич с явным усилием сдержался.

— Я хочу знать… — Он сухо откашлялся в кулак. — Нет, я хочу получить доказательства вашей полной непричастности. Если это ваша интрига, то, клянусь, она будет последней.

Он устремил на Салина взгляд, какой умеют делать работники спецслужб в условиях крайней служебной необходимости. Убийственный, змеиный взгляд.

Салин с мягкой улыбкой на губах выдержал психологический натиск.

«Если бы ты не начал угрожать, как у вас нынче принято, то я бы подумал, что ты сделан из стали. А так… Какой-то композитный сплав из пацанской крутизны и комитетского апломба. Бедняга, ну куда тебя с таким «сопроматом» занесло? Хрустнешь же при первом серьёзном испытании. Сам сгинешь и дело загубишь», — подумал он.

— Игорь Дмитриевич, даже если вы перевернёте нашу штаб-квартиру вверх дном, максимум, что обнаружите, так это доказательства, что мы самым бессовестным образом проедаем проценты с партвзносов КПСС. — Салин потянулся к селектору. — Кстати, не приказать ли принести чай или кофе? Что-то у нас разговор вышел очень нервный.

— Сначала — дело, — отрезал Игорь Дмитриевич.

— Как скажете… Для начала согласуем ви́дение обстановки. Ведь иначе у нас кроме ругани и угроз ничего не выйдет, согласны?

Игорь Дмитриевич, помедлив, кивнул.

— Итак. — Салин отвалился в кресле, сложил руки «лодочкой» у подбородка. — Как нам с Павлом Степановичем представляется, ситуация следующая. Наша Организация обладает некой суммой технологий. Ваша группировка обладает всей полнотой политической власти. Наши технологии могут быть внедрены строго в социум определённого качества, такова уж их специфика. Специфичность вашего положения состоит в том, что без прорывных ноу-хау и модернизации базовых технологий вы обречены эволюционировать в сторону компрадорской олигархии латиноамериканского типа. Что противоречит вашей добротной патриотической закалке, приобретённой в недрах соответствующих служб СССР. И входит в противоречие с сохранившимся технологическим базисом и социальной надстройкой, доставшимся вам в наследство от СССР. Как видите, почва для серьёзного и долговременного агремана у нас с вами имеется. И он, как вам известно, был заключён. Ничего преступного в сепаратном мире я не вижу.

Ручка развернулась пером к Решетникову, и тот сразу же врезался в разговор:

— По сравнению с тем, что натворил Ельцин, все остальное в политике можно считать мелким хулиганством. Наши сепаратные пошушунчики — просто детский лепет по сравнению с секретными меморандумами МВФ. А что в результате поимела страна? Смертность на уровне военных лет! И разруха в экономике, сопоставимая с маем сорок пятого.

— И никаких реальных, то есть технологических предпосылок к рывку из бездны, — вставил Салин. — Вы даже бешеные нефтедоллары накачать в экономику не можете. Нефти и газа у нас — хоть залейся, а экономика меньше португальской.

— Лопнет, как овца под быком, — уточнил Решетников.

Салин укоризненно посмотрел на напарника. Решетников смущённо пожал плечами.

— Извини. Как начну про нашу экономику думать, так образы что-то сплошь из «В мире животных». Во, ещё один образовался! Тощая корова — это ещё не быстроногая лань. Это я про РФ.

Игорь Дмитриевич скупо улыбнулся.

— И у вас не выдержали нервы. Поэтому вы решили нарушить наш договор? — с нажимом спросил он.

Салин придвинулся к столу.

— Игорь Дмитриевич, проблема в том, что появилась третья сторона, которую не устроили ваши сроки. Ваше топтание на месте и подготовительные полумеры. Эта группа, как мне представляется, обладает всей полнотой информации о наших технологиях. И о вашем административном, как сейчас выражаются, ресурсе. Допускаю, что они нашли ошибку в наших с вами расчётах времени, или получили данные, полностью их перечёркивающие. И решили действовать на свой страх и риск.

— А смысл?

Салин переглянулся с Решетниковым.

— Виктор Николаевич, давай я скажу… Тут кота, прости, за гениталии тянуть нечего. Ну, что, Игорь Дмитриевич, сразу в лоб, а?

— Попробуйте, — с вызовом произнёс Игорь Дмитриевич.

Взгляд Решетникова из простецко-ласкового вдруг сделался ледяным.

— «Технологии прорыва» достанутся тем, кто сможет обеспечить прорыв. Проиграете схватку за власть, с мокрыми штанишками сюда прибегать не надо. И со спецназом в фирмы наших друзей ломиться не советую. «Союз-Атлант» — это вам не «ЮКОС», не обломится. Сами кого хочешь через колено заломаем.

— Это ультиматум?

— Не-а. — Решетников вновь сделался простачком из народа, волей судьбы попавшим на высокую должность. — По ленинским заветам живём, товарищ. Вождь нам завещал, что работать можно только с тем, с кем можно работать. Вот такая глубокая мысль. Диалектика, понимаешь!

* * *

Оперативная обстановка

Собственность корпорации «Союз-Атлант»

Совершенно секретно

Ознакомление согласно списку

Аналитическая записка

(фрагмент)

«Догоняющее развитие» или «рывок в Будущее»: эволюционная дилемма России.

Эволюция техногенной цивилизации (основанной на преобразовании среды обитания посредством орудий труда и машинами) шла неравномерно, локализуясь вокруг возникающих «точек роста». В различные исторические эпохи «точки роста» возникали в различных регионах, а начиная с конца 15 века лидирующие позиции в техногенном развитии заняла Западная Европа. Промышленная революция и вызванная ею перестройка социальной среды (череда буржуазных революций, разрушивших жёсткий элитарный контур управления монархий) окончательно закрепили исключительное положение Западной цивилизации и наметили вектор развития глобальной цивилизации.

Внутри самой Западной цивилизации происходили сложные конкурентные процессы, что выводило в лидеры различные национальные государства: Францию, Англию, Германию, позже — США. Но в эпоху глобализации, отсчёт которой следует вести с середины ХХ века, о Западной цивилизации следует вести речь как о едином историческом и цивилизационном феномене, безоговорочно признаваемом как самими членами Западной цивилизациями, так государствами, этносами и культурно-цивилизационными образованиями, не вошедшими в её состав.

Вплоть до наших дней ни одно государство или региональный культурно-цивилизационный блок не могли и не могут развиваться, не ориентируясь на тенденции развития Западной цивилизации. Более того, сам факт существования национальных государств и культурно-цивилизационных образований напрямую зависит от их встраивания в систему Западной цивилизации. Цивилизационный выбор ограничен дилеммой: либо занять место равноправного партнёра (в идеале — покуситься на роль лидера), либо обречь себя на роль аграрно-сырьевого придатка, рынка сбыта второсортной продукции и «биологического котла» для Западной цивилизации.

История даёт несколько примеров «догоняющего развития»: Россия эпохи петровских реформ, СССР в предвоенный период, Германия времён Третьего Рейха и в послевоенный период, Япония в эпоху Мэйдзи и в послевоенный период вплоть до конца семидесятых годов и современный Китай.

В настоящее время импульс развития японской экономики утрачен. Германия столкнулась с проблемой цивилизационного освоения «восточных земель», что резко снизило темпы развития страны. Китай стал объектом «атаки сдерживания» со стороны дирижёров глобализма. Агрессия приняла форму экономической диверсии (используя жупел «смертельно опасной эпидемии птичьего гриппа», Запад добился от Китая принятия санитарно-эпидемиологических мер, стоивших китайской экономике нескольких сотен миллионов долларов и сказавшихся на темпах развития страны) и неприкрытого акта психологической войны (внедрение и форсированное инфицирование коллективного сознания тоталитарным «учением» фалуньгун, влиянием которого охвачено до ста пятидесяти миллионов китайцев. (Прим.: просматривается прямая аналогия с деятельностью на территории России т. н. «Белого братства» и секты Аум Сенрике).

Современная Россия, несмотря на стоящий перед ней эволюционный выбор, продолжает находиться в состоянии катастрофической стагнации. Курс руководства на встраивание страны в Западную цивилизацию находится в противоречии как с базовыми национальными интересами, так и с типом коллективного сознания основной массы населения страны.

Прежде всего, роль «энергетической и сырьевой кладовой мира» автоматически приведёт к снижению населения страны до потребного минимума в пятьдесят миллионов человек, что по расчётам западных экспертов достаточно для обеспечения функционирования страны в роли аграрно-сырьевого придатка Запада.

Во вторых, подобная тенденция лишь усугубит «латиноамериканизацию» страны, разделение социума на малую группу государственной олигархии и большую часть населения, обречённого на выживание в условиях климата, резко отличающегося от климата Латинской Америки. На одном социальном полюсе это приведёт к гипертрофированной коррупции и гедонизму, на другом — к нарастающей депрофессионализации, люмпенизации и неизбежной социальной дезадаптации, что чревато мощными социальными взрывами. Удержание политического и социального статус-кво в таком случае потребует форсированного развития полицейской и карательной системы. Что неизбежно породит её антипод — радикальное революционное движение и общий рост насильственных преступлений.

Совершенно очевидно, что единственным выбором России должен стать мобилизационное усилие, равное индустриализации страны в предвоенный период и в ходе Великой Отечественной войны, направленное на революционное изменение базовых технологий основных средств производства на основе альтернативных разработок отечественных учёных. Прежде всего это низкозатратные, энергосберегающие, высокоэффективные технологии в добывающей, горнообогатительной и машиностроительной индустрии.

Научная база (на уровне научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ) накапливалась на протяжении 70-80-х годов, в обобщённом виде докладывалась руководству страны в период «перестройки», как возможный технологический базис для вывода страны из кризиса, но поддержки не получила. Большая часть разработок не потеряла актуальности, а многие до сих пор сохранили революционный потенциал с точки зрения техногенной эволюции. К сумме имеющихся технологий добавились результаты работ научных и технических коллективов, сохранившихся вопреки имеющимся компрадорским и экономически варварским тенденциям периода «реформ»…

К факторам, препятствующим внедрению альтернативных «технологий прорыва» следует отнести:

— низкий уровень компетенции государственных служащих, зачастую усугублённый прямым коррупционным интересом на препятствие внедрению любых технических решений и технологий, не получивших одобрения в центрах управления Западной цивилизации;

— эгоистические, порой прямые коррупционные интересы кругов научной элиты, лично заинтересованной в сохранении укоренившейся научной парадигмы, сохранения своего привилегированного места и позиций в набирающем обороты процессе встраивания системы научных и опытно-конструкторских исследований в глобальную систему, контролируемую из центра управления Западной цивилизации;

— хищнические и эгоистические интересы отечественного бизнеса, напрямую инспирируемые, подогреваемые и поддерживаемые центром управления Западной цивилизации, при этом любые попытки развития альтернативных технологий на базе свободного предпринимательства становятся объектом атаки с использованием внешнего финансового и правового давления, либо напрямую через позиции в правоохранительной системе страны;

— целенаправленное снижение интеллектуального потенциала и его уникальности как продукта исторического развития этноса через внедрение западных стандартов образования, развал сложившихся научных центров, примат «интеллектуального сервиса» (в виде менеджмента в различных областях) в противовес фундаментальному научному и широкопрофильному образованию, развивавшемуся в СССР и служившему ему базисом технологического развития), стимуляция «утечки мозгов», финансовое принуждение к научному и интеллектуальному труду по обслуживанию интерфейсных структур западной экономики, размещаемых на территории страны;

— целенаправленное разрушение коллективного сознания, что самое опасное — с использованием возможностей государственных СМИ, внедрение установок гедонизма, успеха любой ценой, «жизни здесь и сейчас», западных социальных нормативов поведения в противовес исторически сложившимся нормам коллективного бытия и трудовой деятельности в сверхсложных климатических и географических условиях России;

— снижение до критического уровня энергетического потенциала населения, рост заболеваний, в том числе — психических, социальная дизадаптация, нарастающая пандемия алкоголизма и наркомании, развал семейных связей и инверсия социальных связей на уровне трудовых и бытовых коллективов.

По мнению авторов данной аналитической записки, мобилизационное усилие должно быть инициировано высшим руководством страны. Импульс должен пройти по двум направлениям одновременно: оздоровление социальной среды и вытесняющее внедрение базовых «технологий прорыва», полностью переламывающее тенденцию на превращение страны в аграрно-сырьевой придаток Западной цивилизации.

Среди суммы «технологий прорыва» имеются технологии военного назначения, гарантирующие ассиметричный ответ на любую угрозу безопасности страны…

Глава семнадцатая

Раз, два — взяли!

День «Д», время «Ч»[60]

Странник

Ордынку заливала прозрачно-золотистая дымка. Сквозь жёлтую листву сквозило по-осеннему синее небо. Лампадным тихим пламенем горели кресты на куполах.

На чёрный и блестящий, как бок вороного коня, капот джипа ветер прилепил крохотный жёлтый листок.

«И погода, как назло… Богу в такой день молиться надо, а не людей убивать. Ладно, выбрось из головы. Все идёт к тому, что скоро живые позавидуют мёртвым».

— Ты как? — Хартман терпеливо ждал, но, наверно, уже время вышло.

— Готов.

Максимов раздавил сигарету в пепельнице. Раскрыл кейс, последний раз проверил содержимое. Паспорт, перелистав страницы, сунул в нагрудный карман.

— Теперь слушай отдельное задание. От имени Махди.

Максимов покосился на Хартмана, сосредоточенно пыхтящего духовитой голландской сигаркой.

— Заложники — это арабам. Платили за политический скандал, они его получат. Нашей организации нужно самое ценное, что есть в посольстве.

— Шифры?

— Да. У тебя будет достаточно времени, чтобы вскрыть сейфы.

— Проблема в том, что я на иврите не читаю.

— В группе есть человек. Шрамик вот здесь. — Хартман приложил палец к скуле. — Мы вчера вкачали ему в память основные знания по ивриту. Тору, конечно, талмудить не сможет, но документы прочтёт, гарантирую.

— Хорошо, когда все так просто… Только одно не учли. Сам объект. Подступы не простреливаются, с крыш просматривается, как на ладони, в заборе дырок «мухой» наковырять — секундное дело. Двор — переплюнуть можно. Никакой оборонительной глубины. При правильно организованном штурме меня вышибут через печную трубу на второй минуте.

Хартман с нескрываемым интересом покосился на Максимова.

— Что-то не так? — спросил Максимов.

— Нравишься, когда так говоришь. Настоящий военный.

— Послать сразу или потерпеть?

— И характер есть. — Хартман усмехнулся. — Оборонительную глубину я тебе обеспечу, не волнуйся. Отсюда — и до Кремля. Не спрашивай, как, скоро сам все увидишь.

— Допустим. Допустим, за те часы, что будут чухаться со штурмом, я сумею добыть шифры. А как их передать? И кому?

— Лично мне. Когда шифры будут на руках, дай знать. Я вытащу тебя по-любому.

Хартман повернулся к нему лицом. Пристально заглянув в глаза. До самого донышка.

— Я отдаю себе отчёт, что посылаю тебя в западню. Шансов вернуться — практически нет. Но, странно, не могу отделаться от ощущения, что мы ещё встретимся.

— Самое странное, что у меня такое же ощущение.

— Тебя хоть раз предчувствие обманывало?

— Только один раз.

— И что тогда произошло?

— Встретимся, расскажу.

Максимов распахнул дверцу и, не прощаясь, вышел из машины.

Он перешёл через улицу. Между лопатками холодком покалывал чужой, пристальный взгляд.

«Смотри, смотри, глазастик. «Закрываться» я умею не хуже тебя».

На встречу попались трое молодых ребят. Сразу же бросилось в глаза лихорадочное возбуждение, сквозившее в каждом движении долговязых фигур. Из распахнутых курток миру на алых майках демонстрировались чёрный серп и молот в белом круге. Максимов уступил им дорогу. Ребята спешили к метро.

Он проводил их взглядом. Почему-то вспомнилась строчка из аляповатой книжки. Про любимых женщин и автоматы.

Волкодав

От «Третьяковской» через улицу потянулась цепочка пешеходов. Организованные туристы из провинции спешили прикоснуться к прекрасному. Старшая группы помахивала ярким зонтиком, как жезлом, подгоняя отстающих. Туристы шли, как стадо коров, пугливо, но напролом через притормозивший поток машин.

Ирина плавно сбавила скорость, остановила «шкоду» у бордюра, почти впритык к заднему бамперу грузного, как першерон, джипа.

Наклонилась, коснулась щеки Громова тёплыми губами.

— Прощай. Встретимся в другой жизни.

— А она у меня будет? — криво усмехнулся Громов, отстраняясь.

— Все зависит от тебя.

— Ну, тогда, конечно…

До него только сейчас, за мгновенье до расставания, дошло, кого же она ему напоминает. Барбару Брыльску из вечного новогоднего фильма «С лёгким паром!». Не внешностью, а внутренней сутью, какой-то затаённой надеждой на счастье, которое непременно тебя найдёт, если ты сам себя не потеряешь.

Ирина тяжело вздохнула. Указала на джип.

— Там тебя ждёт человек Махди.

— Махди?! Погоди… — Гром машинально потёр висок. — Он же потерялся чёрт знает сколько сотен лет назад. Где-то в Аравии.

— Универ, Володя, не даст тебе погибнуть с голоду.

— Есть масса более быстрых способов, — ответил Громов.

Он взялся за ручку двери. На мгновенье замер.

— Скажи, это для тебя была работа?

— Нет. Просто ещё одна жизнь. Она кончится, и я все забуду.

Он с трудом отвёл взгляд от её глаз, сделавшимися бездонными, как два ночных озера.

— Тогда, прощай.

Громов плечом толкнул дверцу и рывком выбрался наружу.

По привычке, вскользь осмотрел улицу. «Наружка» могла прятаться где угодно, такое уж место, а группы захвата по близости он не вычислил.

«Пока живём», — решил он.

Расслабленной походкой подошёл к джипу. Пассажирскую дверь открыли изнутри.

Громов заглянул в затемнённый салон. Внутри пахло горечью мандаринов. К стойкому запаху дезодоранта примешивался аромат только что выкуренной сигареты с душистым голландским табаком.

За рулём сидел Хартман. В первую секунду Громов его не узнал. На лысину Хартман напялил коротковолосый кудлатенький паричок а-ля Иосиф Кобзон. Свободную одежду флибустьера рыночных отношений сменил на строгий партикулярный прикид: серость костюма контрастировала с чёрной водолазкой, темно-синий плащ с тёплой подкладкой. Как заметил Громов, даже крохотный значок на лацкане пиджака имелся. Короче, хоть сейчас на совещание на Лубянку.

— Что выстроился? Или садись, или я поехал.

Громов на прощанье бросил взгляд вдоль улицы. Машина Ирины включила левый поворот и плавно тронулась с места.

Он нырнул в салон. Сразу же показалось, что попал в совершенно иную жизнь, непроницаемо темными стёклами отделённую от той жизни и того мира, к которым он привык.

Там, в мире за окном, люди ходили в Третьяковку и тряслись в метро, плелись на работу и спешили на свидания. Там отдельные граждане творили свои убогие криминальные делишки, а опера в меру сил, таланта и ума отлавливали их и конвейерным способом отправляли на нары.

Конечно, там случался и форменный беспредел: абсолютное скотство, патологическая жестокость и стяжательство за гранью разумного. Но в привычном мире не было того запредельного, надчеловеческого, что ворвалось в жизнь Громова, как ледяной чёрный вихрь. Даже глухое, как безысходное горе, средневековье растоптанной войной Чечни теперь казалось ему человечнее, теплее и живее того, мрака преисподние, в которое он погружался, как в трясину. Среди руин ещё теплилась жизнь. Здесь её не было. Там ты был либо своим, либо врагом. А здесь — никем и ничем.

Хартман, жизнерадостный и бодренький, включил двигатель. Положил ладонь на рычаг коробки скоростей.

— Ирина сегодня улетает. Она приглашала тебя с собой? — спросил он.

— Я пока невыездной, — хмуро ответил Громов. — У меня даже паспорта нет. Только «липовая» ксива. Я с этим фальшаком только до первого мента и дойду.

Хартман усмехнулся.

— Фальшак, говоришь? А что нынче не фальшак? Сама «контора» — большой иллюзион под названием «Госбезопасность». За что зарплату получают, не понимаю.

— Это в том смысле, что вы ещё на свободе?

— Свобода — понятие относительное, при длительном обмусоливании имеющее тенденцию дойти до полной абстракции. А вот безопасность — это, друг, только конкретно! Либо есть, либо нет. Ну не бывает процента от безопасности! Иначе человеку ноги миной оторвёт, а ему скажут, что сохранили ему жизнь и безопасность почти на семьдесят процентов. Живи, Вася, радуйся! Катайся на инвалидном кресле по судам, добивайся компенсации в три штуку «уев».

Хартман вывернул руль влево и нажал на газ.

— Кстати, о взрывах. Я там неделю назад киоск арендовал. — Он кивнул на станцию метро. — Ментам занёс, пожарным, врачам, администрации района… Только не смейся, но сразу два опера моего продавца сходу сделали стукачом. На предмет борьбы с незаконным оборотом наркотиков и сбыта краденного. Да, да! Короче, выполнив все формальности, я на глазах у всех загрузил в киоск коробки, внутрь поставил ларь-морозильник для мороженного, снаружи выставил холодильник с газировкой. Все, как полагается.

— Мелким бизнесом решили заняться?

— Не, мелким терроризмом. Если рванёт холодильник, то стеклянная дверь превратиться в осколочный заряд. Стекло можно смазать чем-то быстродействующим, что даст стопроцентное поражение. Всю тусовку у метро и «Макдональдса» уложит штабелями. — Хартман как ни в чем не бывало продолжал крутить баранку. — Другой вариант. Тише, но тоже стопроцентный. В ларе с мороженым находится сухой лёд. Выливаем на него пару литров раствора одного препарата, продающегося в любой аптеке. Оставляем ларь открытым, и уходим. Ментам можно сказать, что накрылось электричество, вот все и тает. Начнётся выделение летучих паров. Люди, спеша в метро, ничего не почувствуют, разве что, лёгкое першение в горле. Через пару станций у пострадавших начнутся повальные обмороки. Гипотонический криз. «Скорая», охи, ахи, суета, паника… Две сотни разом госпитализированных пассажиров — повод объявить тревогу в метро, согласен?

Громов заставил себя расслабиться и слушать дальше.

— Ну а в коробках с сигаретами лежат толовые шашки. «Пояс шахида», типа того, что ты на рынке отобрал, можно смастырить прямо в киоске. В двух шагах от станции метро, прикинь! И шашек хватит поясов на десять. Это для тупых, кто под террором понимает абрека с автоматом и бабу с динамитом.

— Баба на рынке — ваша работа?

Хартман кивнул.

— Проверка бдительности. Как и киоск.

Громов покосился на него. Но промолчал.

— Не веришь? — осклабился Хартман.

— Исмаил, вроде, не понарошку кони двинул.

— Ты об этом авторитете, что у гаража, как пёс подох? Помню, помню, было такое… Но должен же я был устроить оргвыводы по итогам учений?! Своих засонь мы просто так поувольняем, а Исмаила по совокупности правонарушений пришлось уволить навсегда. А что, я не прав?! Одно дело «на войну» отстёгивать, а другое — в неё подписаться. Нафига он абреков с автоматами под свою крышу взял и бабе наводку на наркоту давал? Вот и получил девять граммов выходного пособия.

Хартман прижался к обочине и плавно затормозил.

— Значит так, друг мой. Последняя на сегодня гастроль. Сейчас мы устроим проверку бдительности на спецобъекте ФСБ. Посмотри в бардачке, там для тебя кое-что есть.

Громов открыл крышку. На колени ему выпала открытка с видами гималайских гор. Он на мгновенье задержал взгляд на картинке, сунул открытку на место.

Странно, но готовность врезать Хартману по кадыку и выскочить из машины сама собой улетучилась. Вместо неё внутри образовалась тупая покорность перед тяжкой и неопрятной работой, которую нужно выдюжить и поскорее забыть. А забыть получится, потому что впереди, он не мог сам объяснить себе, почему, ждало исполнение давней мечты, загнанной в самый дальний уголок сознания, откуда он доставал её только, когда был один, и когда было особенно тошно жить.

Достал перчатки и тряпичный свёрток.

— Ножами пользоваться в самом крайнем случае, — произнёс Хартман. — Твоя задача — обездвижить двух человек. Так себе, не бойцы. Можешь нокаутировать, но не до смерти.

— А дальше?

— Тихо уходим. И расходимся в разные стороны.

— Не верю.

— Чему? Что уйдём тихо? — Хартман расхохотался.

Громов на секунду закрыл глаза. Крепко стиснул зубы. На долю секунды вернулась готовность убить. Убить и броситься в бега. Бежать, путая следы, до тех пор, пока не затравят. И не даться живым. Чтобы не уволокли в ту жизнь, где сырые стены, камерная вонь и мерзкий скрежет замков.

И вновь решимость сама собой растаяла.

Перед глазами из мутной дымки возникло видение. Женщина с короткой чёрной стрижкой стояла спиной к нему. Она смотрела на розовые отроги гор, вспоровшие низкое небо. Краски вокруг были неземные, как на полотнах Рериха.

Женщина медленно развернулась, с улыбкой на темных от поцелуев губах протянула ему очищенный мандарин…

Громов с трудом сглотнул комок в горле.

— Идём!

* * *

12:02 (в.м.)

Огнепоклонник

Хартман ладонью прихлопывал по перилам, отбивая такт шагам. Громов шёл следом. В подъезде висела гулкая тишина. Дом был старинный, с пространными лестничными маршами, солидные решётки перил ограждали обширный проем, в который сверху лился дымчатый свет. В столбе света то и дело искорками вспыхивали пылинки. Двери на лестничных клетках были под стать дому — высокие и солидные, с резьбой, выступавшей из-под наслоений краски.

Общее впечатление портило только какое-то совершенно питерское запустение парадного. Да ещё стальные бронебойные двери, установленные жильцами, отгородивший личные евроапартаменты от среднестатистического уровня жизни. Смотрелись они неестественно, как металлокерамика во рту старика.

На вкус Громова, должно было быть либо одно, либо другое. Либо евроремонт сверху донизу, с реставрацией лестницы и арочных окон в подъезде. Либо пусть уж будет совковый коммунальный рай. А здесь прогресс в уровне потребления почему-то застопорился, разбился на отдельные потоки и водоворотики. Как и по всей стране, впрочем. На всех и все сразу денег не хватило, да и не планировалось тратить на всех, а отдельные состоявшиеся и состоятельные свои усилия тратили на то, чтобы ещё дальше уйти в отрыв от общей нищеты, а не вытянуть других за собой.

Они вышли на последний лестничный пролёт.

— В перила вмонтирован «видео-глазок», — прошептал Хартман. — Нас уже ждут.

Он остановился. Переложил кожаный кейс из правой руки в левую.

— Мандражируешь?

Громов зябко передёрнул плечами.

— И правильно делаешь. Не к девкам в гости идём.

Последний пролёт, ведущий к двум квартирам, перегораживала стальная решётка с кодовым замком.

Хартман отдышался и поставил ногу на первую ступеньку.

— Кстати, чему и как тебя учили, интересно знать. Вот скажи, с чего начинается преступление?

— С самооправдания.

— Ответ на твёрдую «тройку». — Хартман пошёл вверх по лестнице. — Самооправдание, типа «у лоха взять не грешно», или «не мы такие, жизнь такая», кроме психологического изврата, имеет ещё и рациональную подоплёку. Самооправдание происходит от ощущения безнаказанности. Заметь, не даёт его, снимая психологическое табу на преступление, а порождено им! Безнаказанность, в свою очередь, происходит от уверенности, что преступление возможно, раз, и возможности уклониться от наказания, два. А что даёт уверенность в безнаказанности?

Он, встав на последнюю ступеньку, повернулся к Громову.

— Уверенность даёт только информация. Ее правильная оценка. Как на этапе планирования, так и в момент осуществления преступления. Отсюда вывод — преступление начинается с утечки информации.

Хартман набрал код на замке.

— Если бы кое-кто умел держать язык за зубами, нас бы здесь не было. Резонно?

Решетчатая дверь протяжно скрипнула.

— То ли лень смазать, то ли примитивная сигнализация, — с видом проверяющего из Главка прокомментировал Хартман. — Навевает подозрения, что мужики дрыхнут в служебное время.

Он повернул налево, к пошарпанной и запылённой двери без номера.

Громов встал у него за спиной.

— Начинай без команды, — прошептал Хартман.

Достал из кармана удостоверение, его уголком трижды надавил на кнопку звонка.

За дверью уже кто-то стоял, это Громов почувствовал совершенно точно.

Хартман распахнул удостоверение, поднёс к глазку.

В двери щёлкнул замок.

* * *

12:05 (в.м.)

Волкодав

Громов стоял в центре комнаты и шёпотом считал до десяти. Уже десятый раз подряд. Сердце никак не хотело успокоиться, колотилось, как на марш-броске в полной выкладке. Где-то под самым горлом. Яростно и гулко.

Квартира оказалась постом технического наблюдения. На стеллажах стояли приборы, мерно помаргивая контрольными лампочками. Крутились бобины у двух магнитофонов. В окна были наведены фотоаппараты с мощными объективами. На экранах трёх мониторов, разбитых на квадраты, замерли виды особняка в разных ракурсах и ближайшие подступы к нему. В одном кадре Громов разглядел их джип, припаркованный на улице напротив арки дома. Хартман был прав, об их появлении на посту узнали заранее.

Ошибся Хартман только в одном. В «литерной» квартире было трое. Два опера, первого Громов свалил на пороге, второго вышиб ударом из кресла перед пультом. И девушка. Она спала, свернувшись на диванчике в маленькой комнате. Туда стащили мебель с ближайших помоек и превратили в некое подобие комнаты отдыха. Девушка не успела даже вскрикнуть, Громов отключил её ударом вполсилы по челюсти.

— Что творится в родной организации! — проворчал Хартман, войдя в комнату. — Пятница-развратница, видите ли, у них. Девку на объект притащили! Слава богу, что девка хоть «кадрированная», как выяснилось, опериха из соседнего отдела, а не блядь из соседнего подъезда.

В одной руке у него был кейс, в другой несуразный пистолетик, похожий на детскую игрушку.

Он опустился на колено, приставил толстый ствол пистолета к шее лежащего на полу опера. Нажал на спуск. Голова у человека безжизненно дёрнулась. Ноги просучили по полу и обмякли, словно парализованные.

— Нафига? — выдавил Громов.

— Не бойся, не убил. Укольчик сделал, — прокомментировал Хартман. — Сон — лучшее лекарство при астеническом синдроме[61]. А что ты хотел? Работа сидячая, но нервная, начальство тупит, жены пилят, дети грызут, а слова никому не скажи. И главное, никакой альтернативы. Где его удостоверение?

— На стол положил.

Хартман выпрямился, прошёл к столу. Покрутил в пальцах красные корочки удостоверения.

— А курить на объектах ФСБ категорически запрещено.

С этим словами он высыпал на стол содержимое пепельницы. Бросил в неё удостоверение, прибавил ещё два, достав их из кармана. Щёлкнул зажигалкой.

— Больше эти люди у нас не служат, — громко, чтобы услышал Громов прошептал он.

Оглянулся.

— Как самочувствие, ратоборец?

— Вашими молитвами.

Громов придвинул к себе кресло, устало опустился на него, поелозил колёсиками по полу. Ножи так и остались в рукавах, прижатые манжетами куртки.

— Ирина сказала, что я в розыске.

— «Ирина сказала»! Как учат арабы, надо выслушать женщину, но поступить с точностью до наоборот. Конечно, ты в розыске. Но вести себя нужно так, будто тебя это не касается.

Хартман прошёлся вдоль стеллажей, нажимая кнопки на приборах и выдёргивая проводки.

— Уточняю мысль: то, что тебя дали в розыск, ещё не повод завалить меня здесь, а самому бежать с повинной. Ирина уехала, теперь я — твоё алиби. Ясно?

Он встал напротив мониторов. Пощёлкал клавишами на клавиатуре, увеличив картинку на одном до максимума. На плоском экране появился фрагмент улицы у главных ворот особняка. Перед будкой постового стояла небольшая очередь. Из подъехавшей иномарки вышел мужчина в светлом плаще, минуя очередь, прошёл сразу в приоткрытую калитку. На несколько секунд задержался, показывая документы охраннику.

Хартман посмотрел на часы. Удовлетворённо гугукнул. Защёлкал клавишами. Изображение, зарябив, отмоталось назад. Хартман нажал клавишу.

— Так, это мы стираем. — Он достал из кейса видеокассету, положил на стол. — А это мы оставляем. А это тебе.

Он бросил Громову плоский брикетик в пластиковой обёртке. Громов поймал, не глядя. Машинально отметил, что голова дурная, а рефлексы, слава Богу, в норме.

— И что мне с этим делать? — спросил он. Брикетик на ощупь напоминал упаковку шоколадного печенья «Твикс».

Хартман взялся за телефонную трубку.

— Разверни, там палочки белого и серого цвета, мягкие, как пластилин. Смешай. По кусочку, граммов по двадцать каждый, будь добр, налепи на приборы. Сверху, желательно, по центру. Только быстро, а то руки обожжёшь.

Хартман стал набирать номер.

Громов размял палочки. Они, действительно, были, как пластилин. Только сразу же стали ощутимо тёплыми. Он пошёл вдоль стеллажа, налепливая по катышку на приборы. Когда подошёл к соседнему, пальцы уже жгло от тающего в кисель «пластилина».

Над первым прибором поднялась струйка сизого дыма. Катышек, чпокнув, провалился вовнутрь. Из прожжённой дырки наружу выплюнуло тёмный дымок. В воздухе запахло перегоревшей проводкой.

Громов машинально вытер ладони об острый край стеллажа.

— Чудо отечественной оборонки. Эпоксидная смесь, прожигает любой металл. А за руки не бойся. Просто пощиплет немного. В ТЗ[62] специально указали, чтобы биологические ткани не страдали. Но есть и альтернативный вариант. Танк остаётся целым, а люди в нем — в кровавый кисель.

Хартман дождался соединения.

— Алло? Передайте Виктору Николаевичу, что я вернулся.

Он нажал на рычаг и положил трубку рядом с аппаратом.

В мёртвой тишине квартиры нервно забились короткие гудки.

— Уходим!

Хартман первым устремился к дверям.

* * *

12:06 (в.м.)

Старые львы

Салин нажал кнопку на селекторе, тихо произнёс: «Завтрак на три персоны, пожалуйста!»

Повернулся к Игорю Дмитриевичу, продолжил начатую фразу:

— В политике нет презумпции невиновности. Приходится учитывать, что кто может сделать ход, тот непременно его сделает. Как в шахматах. Пешка обречена умереть или стать ферзём. В этом её сущность. Если вам не нужен лишний чужой ферзь, пешку приходиться убивать.

— А конь ходит буквой «гэ», что нельзя не учитывать, — вставил Решетников.

— Вы это к чему, что-то я не понимаю? — Игорь Дмитриевич перевёл недоуменный взгляд с Салина на Решетникова.

— К тому, что мне понятен ход ваших мыслей, — ответил Салин. — Раз мы могли, значит, сделали, решили вы и явились сюда с эскортом. Прощаю вашу несдержанность. Она легко объяснима. Ситуация сложилась чрезвычайная.

Он снял очки, гипнотизирующе медленно стал полировать стекла.

— А что касается нашей невиновности… — как бы невзначай обронил он. — Вам же известны контрольные точки агремана. Почему бы для начала не поинтересоваться, например, по прежнему ли РАО ЕЭС блокирует внедрение провайдерских услуг на своей базе?[63] Мы до сих пор не давили на них. Даже, когда они подставились с аварией в Москве. Денег по суду можно слупить столько, что Рыжик удавиться. Но мы все ждём-с ваших действий. По легальной административной линии, так сказать.

Вошли два секретаря, молодая девушка и статная дама с непроницаемым лицом вечного поверенного в служебные тайны. Девушка несла поднос с чайным сервизом.

— Маргарита Петровна, туда, пожалуйста, — обратился Салин к даме, указав на чайный столик у декоративного камина.

Дама дала знак девушке, сама подошла к Салину, подала ему записку.

Салин пробежал по строчкам взглядом, кивнул и сунул записку в карман. Решетников по многолетнему опыту совместной работы знал, так небрежно убирается с чужих глаз долой только нечто чрезвычайно важное.

— Наташа, лапушка, а бутеров с ветчинкой, а? Не настрогала, голуба моя? Что-то у меня аппетит сегодня… Как всегда, впрочем.

Девушка, продолжая сервировать стол, оглянулась. Ответила с улыбкой:

— Павел Степанович, конечно же, сделала. Сейчас принесу.

— Ай, умница!

Игорь Дмитриевич не мог не задержать взгляд на наклонившейся над столиком девушки.

Секундного отвлечения внимания хватило, чтобы Решетников послал Салину вопрошающий взгляд и получил такой же безмолвный ответ: «Максимальная опасность».

* * *

12:07 (в.м.)

Странник

Максимов переступил через бетонный блок у обочины и, минуя редкую очередь желающих попасть в консульство до начала шабата, направился прямо к калитке. Негоже человеку в деловом костюме толкаться среди турагентов и иммигрантов.

Молодой чернявый, по-военному поджарый охранник выжидающе уставил на него настороженный взгляд.

— Воронин. Комитет по охране культурных ценностей, — представился Максимов, протягивая паспорт. — Господин Моше Барон, атташе по культуре, назначил мне встречу на четверть первого.

Охранник взял паспорт, профессиональным движением перелистал страницы, не таясь и не стесняясь, что тоже есть признак профессионализма, сличил фото с внешностью предъявителя.

— I can repeat it in English, — предложил Максимов.

— Не надо. Я говорю по-русски, — ответил охранник.

Отступил в сторону, открывая путь.

Предстояло сделать двадцать пять шагов через посольский дворик. Пройти по направлению к сине-белым сборным вагончикам консульской службы, свернуть по дорожке направо и через десять шагов оказать у служебного входа в посольский особняк.

Максимов шёл, считая шаги. Наблюдал за суетой в гараже. У распахнутых настежь ворот люди в синих спецовках под управлением дядьки завхозской наружности грузили ящики в пикапчик. Работали нехотя, несмотря на визгливые понукания завхоза.

Одиннадцать… Группа захвата остановилась у последнего препятствия.

На прутья решётки налепили «пластилин». Комочки пластика начинают пениться, выделяя белёсый дым. Сквозь противогазы не чувствуется кислотный запах, перебивающий миазмы канализации.

Двенадцать… Старший группы толкает решётку. Она, как срезанная автогенном, падает.

Ладонь в чёрной перчатке вскинута вверх — «внимание». Взмах — и плотная масса тел устремляется по трубе вперёд.

Четырнадцать… «Нашлёпка» на датчик сигнализации. Невидимый инфракрасный луч продолжает гореть, перерезая путь по трубе, но сигнал тревоги заблокирован.

«Вперёд!»

Восемнадцать… Остановка у вертикального штрека.

Старший группы оглядывается на своих людей. Замыкающий на месте — все в порядке.

Рука в чёрной перчатке ложится на скобу лестницы.

«За мной — вперёд!»

Двадцать два…

Поршень из одетых в прорезиненные костюмы тел выдавливает себя вверх по трубе.

Гудят стальные скобы под ритмично работающими ногами. Из клапанов противогазов выстреливает сиплое дыхание. Сбитая труха и ошмётки слизи липнут к стеклу масок, запотевшему изнутри и забрызганного потом.

Двадцать три… По Ордынке, урча мотором, крадётся трейлер. Сбросив скорость до минимума, накатом проходит мимо скверика, примыкающего к посольству.

Двадцать четыре… Вторая группа захвата вышла на исходную позицию.

В распахнутые прорези на тенте хлещет ветер. В кузове трейлера шесть человек замирают у лестниц. По двое на лестницу. Старший группы вскидывает руку.

«Всем приготовится».

Двадцать пять… Первая группа захвата замирает, уперевшись в последнее препятствие. Решётка. «Пластилин».

Двадцать шесть… «Вперёд!»

Максимов повернул налево. Бросил взгляд на ворота.

Двадцать семь… Охранник застыл, парализованный ударом инфразвука.

Тридцать… Поршень из человеческих тел упёрся в люк.

Пиропатроны в пазы.

Тридцать два. «Замерли!» Десятисекундная готовность.

Максимов взялся за латунную ручку. Дверь поддалась легко.

Ещё один охранник за стойкой из пуленепробиваемого стекла.

— Воронин. К господину Моше Барону.

Паспорт. Сканирующий взгляд. Сверяется с записью в журнале.

— Откройте кейс, пожалуйста.

Щелкают замки.

В кейсе документы и пара пачек бумажных салфеток.

— Проходите. Второй этаж, кабинет — «девять».

— Благодарю.

Максимов проходит через рамку металлодетектора. Мигает зелёный огонёк.

«Оглянуться и вежливо улыбнуться охраннику!»

Три шага к лестнице.

Максимов на ходу достаёт мобильный. Из-под руки целится короткой антенной в охранника. Нажимает кнопку.

Короткий, со всхлипом, вдох охранника. Неслышимый и невидимый импульс инфразвука прошивает его мозг. Полный паралич.

«Не оглядываться!»

Раз, два, три… Техник из группы поддержки выводит излучатель электромагнитного поля на полную мощность. С чердака дома напротив обрушивается невидимый конус силового поля, накрывает посольство, блокируя работу всего электротехнического оборудования.

Четыре, пять… Пиропатроны подбрасывают стальную крышку канализационного люка. В гараже по стенам бьёт глухой удар. Люди в спецовках замирают.

Шесть… Из зева колодца вылетает первый. Грязный, скользкий и гибкий, как тритон. Уходит в кувырок, освобождая место следующему. Короткоствольный автомат не отпускает с прицела парализованных страхом людей.

Семь… Трейлер тормозит, скользя колёсами по влажному асфальту. На крышу кузова выскакивают три человека в черных комбинезонах. Мощным прыжком бросают себя через забор. Уходят в кувырок, гася скорость. За ними приземляются ещё трое. Рассыпаются веером, держа под прицелом окна. Крайний справа разворачивается, наводит ствол автомата на стекло будки охранников. Выстрелов не слышно, стекло не трещит под пулями, но охранники бьются в судорогах, словно их действительно прошивает кусками раскалённого свинца. Один безжизненно разбрасывается в кресле, второй падает лицом в стол.

Боевик подбегает к охраннику, привалившемуся спиной к воротам, тычком приклада валит его на землю.

В коридорах и кабинетах посольства ещё не слышно паники. Свернув за угол, Максимов на ходу достаёт из кейса пакетик, который охранник принял за упаковку бумажных носовых платков. Разрывает целлофан. Встряхивает спрессованный брикет ткани. Расправленный, он превращается в вязанную маску с прорезями для глаз.

Максимов одним движением натягивает маску на голову.

Ткань телесного цвета плотно облегает голову. Прорези для глаз затянуты полупрозрачной плёнкой, защищающей от пыли, дыма, слезоточивого газа. Плёнка, изготовленная по технологии «полароид», гасит яркие блики света и не даёт возможности увидеть цвет глаз и направление взгляда. Вшитые подушечки искажают очертания лица. Теперь ни какая компьютерная программа спецслужб не восстановит по фотографии черт лица того, кто скрылся под маской.

…Девять. Пять человек подбегают к забору с тыльной стороны особняка. Бросают впереди себя резиновые «грелки». С разбегу наступают на них обеими ногами. С хлопком «грелки» раздуваются, мощно подбрасывая людей вверх. Пять черных теней синхронно перелетают через забор. Так же синхронно гасят скорость, нырнув в кувырок. Вскакивают, ставят оружие на боевой взвод и бегут к служебному входу.

Телесного цвета перчатки. Ткань с антистатиком. Не оставляет пото-жировых отпечатков и не позволяет снять «пальчики» электромагнитным способом.

Максимов делает пять шагов по ковровой дорожке.

«Постучать в дверь. Распахнуть. Шаг через порог. Включить газовый фильтр на маске. Пусть сразу слышит искажённые звуки речи».

— Господин Барон?

Сидевший за столом полный, коренастый мужчина привстал. Замер, выпучив от удивления глаза. Вошедший в кабинет показался ему инопланетянином из глупого фантастического фильма: лицо саламандры с черными глазами без зрачков. Речь булькающая, с дребезжащей металлической реверберацией.

— Посольство захвачено, господин Барон. В ваших интересах не допустить паники.

А внизу уже грохочет топот бегущих ног, обутых в тяжёлые бутсы.

Стук распахнутых дверей.

Нервные вскрики.

Резкие, как удары бичом, команды.

Все.

* * *

12:10 (в.м.)

Старые львы

Салин сам разлил чай по чашкам. Игорь Дмитриевич взял свою чашку с блюдцем, понюхал поднимающийся пар.

— О, с бергамотом.

— И немного цветков жасмина для сладости, так что, сахар рекомендую не класть.

Решетников вцепился зубами в бутерброд.

— У вас уже очерчен круг подозреваемых, или заявление Злобина — это так, — Салин небрежно пошевелил пальцами. — Выстрел по воробьям.

Игорь Леонидович пригубил чай. Посмаковал вкус.

— У нас есть представление, кто м о г пойти на такое. Сейчас увидим, насколько наши подозрения обоснованы, — веско произнёс он. — Что касается Злобина. В материалах, изъятых в офисе «КОРПСИ», фигурирует ряд фамилий, которые мы держим на постоянном контроле.

— Очень интересно, — вежливо заметил Салин.

Решетников, прожёвывая откусанный кусок, закачал головой.

— Не, напрасный труд. Дураков много, но дураков, простите за каламбур, мало. Сломали вы народец, нету теперь героев, служаки одни. Им лучше жить с «вертикалью власти» в одном месте, с взяток да откатов партвзносы платить, колебаться, так сказать, вместе с «вертикалью», Португалию там всей Самарской губернией догонять по чугуну и стали, или это, инновационные технологии на Курилах внедрять. Короче, соответствовать. До пенсии. А там — хоть трава не расти. Тем более что в Англии или в Швейцарии травка зеленее нашей будет. Зелёная и сытная, как доллар.

Чашка Игоря Дмитриевича звякнула о блюдце.

— Вы забываете, Павел Степанович, что я тоже чиновник.

— Так не о вас же речь. Вы уже в Кремле. А я о тех, кто туда не попал. — Решетников шумно отхлебнул из чашки. — И обозревая окрестности, душа моя скорбью переполняется. Ходоков в Кремль много, а желающих походом на Кремль пойти — нету. Ни Мининых тебе, ни Пожарских. Ну какой из Ходорковского, прости Господи, князь Пожарский? Из него князь, как из Березовского — гражданин Минин.

Игорь Дмитриевич выдавил скупую улыбочку, посчитав упоминание «равноудалённых олигархов» за комплимент.

— Кстати, из лондонской иммиграции новостей нет? — светским тоном поинтересовался Салин.

— Нет. Если будут, то в тут же Лондоне на одного жителя станет меньше, — процедил Игорь Дмитриевич, разом помрачнев.

— Даже так? — сыграл удивление Салин.

— А вы как хотели?

— Да мы все хотим, как лучше, — вставил Решетников. — Хотели бы напортачить, давно бы уже получилось. Ломать — много ума и времени не надо.

Салин оставил чашку.

— Кстати, о факторе времени. Мой вас совет, расширьте круг поиска, скажем, до Тегерана. Или Багдада. В общем, прозондируйте Ближневосточный регион. Люди там живут с особым чувством времени. Кажется, что они его не замечают. А потом вдруг, раз, словно взрываются. И не время пришло, как выясняется, а воля Аллаха до них дошла. И пока свыше не поступит команда «отставить», действовать будут упорно, не смотря ни на какие жертвы.

— Вы имеете в виду угрозу «зелёной революции»?

— О, нет. Это идеологема для толпы. И повод собрать взносы в общий котёл. Так сказать, местная форма перераспределения прибавочной стоимости. Я имел в виду вполне конкретный интерес вполне конкретных лиц.

— Вы имеете в виду мусульман?

— Нет, наших. — Салин мягким движением поправил очки. — Под угрозой военного переворота и гражданской войны мы в девяностом начали переброску военных специалистов в Ирак. Хусейну после «Бури в пустыне» требовалось восполнить потери в офицерском корпусе, а нам необходимо было избавиться от пассионарной части военных, разом лишившихся цели и смысла существования. Кто внутренне сломался, кто решил тянуть лямку и мыкаться, тот остался. Уехали лучшие. По нашим данным, люто ненавидя предавшую их власть и клятвенно пообещавшие вернуться, чтобы свести счёты с «преступным режимом». Думаю, сочувствующих им в армии только прибавилось, несмотря на все ваши усилия.

Игорь Дмитриевич отставил чашку и скрестил руки на груди.

— Допустим, что есть некоторая прослойка недовольных. Готов допустить наличие связей между теми, кто уехал, и теми, кто остался. Мыкаться, как вы выражаетесь. Но почвы для военного переворота я не вижу.

— А что вы думаете, дали армии «Булаву», но не досыпали перловку в котёл рядовым, и боеспособность резко подскочила? — атаковал сбоку Решетников. — Или вы не видите в Москве солдат, просящих милостыню? Извините, но вам бы не ракету, которую сбить нельзя, изобретать надо было, а солдата, который не спит, не ест, в баню не ходит и домой не просится! Терминатора тульской сборки.

Игорь Дмитриевич болезненно поморщился.

— К чему вы это? Мы уклоняемся от темы и повода нашей встречи.

— Напротив, — вступил Салин. — Речь я вёл именно о войне. Войне за будущее. И не отдалённое будущее, а буквально о завтрашнем дне. И решение надо принимать сегодня. Чёткое, ясное и недвусмысленное: или вы боретесь с «международным терроризмом» или вступаете в схватку с глобалистами. Арабы отлично поняли, что обречены на войну не за суверенитет, а за банальное выживание. Им нужен союзник. Пусть слабый, вы никогда не поднимите страну до уровня мощи СССР, пусть такой же обречённый, но готовый твёрдо стоять на своих рубежах или погибнуть. И ещё одно соображение. Арабы — этнос не техногенный, собственно высокоразвитой технической мысли у них давно нет. Зато она ещё не убита у нас. Если мы пойдём в стратегический прорыв, они нас поддержат. Но — если пойдём! А не продолжим топтаться на месте, как делали до сих пор.

Решетников поёрзал задом в кресле.

— Лично у меня впечатление, что кто-то нам дал пинка. Так сказать, придал ускорение в нужном направлении.

— Это пока только рассуждения вслух, — отрезал Игорь Дмитриевич.

— Будем ждать доказательств? — с вежливой иронией Салин.

В кармане у Игоря Дмитриевича мелодично запиликал мобильный.

— Извините, — обронил он, прижимая трубку к уху.

Лицо Игоря Дмитриевич налилось восковой бледностью. Чётче проступили глубокие складки от носа к краешкам плотно сжатых губ.

Решетников бросил взгляд на Салина. Тот чуть заметно прикрыл веки.

— Принял. Возвращаюсь на «базу».

Игорь Дмитриевич уронил руку с крепко сжатым мобильным на колено. Колючим взглядом обшарил лица Салина и Решетникова.

— Итак, вместо того, чтобы перевернуть вверх дном «Союз-Атлант», вы мне предлагаете искать концы у арабов, которые нашли подходы к нашим воякам? — В его голосе было столько щелочи, что хватило бы вычистить все канализационные трубы в районе.

— Можно, конечно, искать, где светло, а не там, где упало, — смущённо пробормотал Решетников. — Только государственной пользы я в это не вижу.

Он поднял взгляд на Салина, тот едва заметно кивнул: «Дави до конца!»

Решетников пошёл в атаку:

— В своё время мы добросовестно информировали вас, что через Глеба Лобова в конспиративные круги Ближнего Востока прошла утечка информации по проекту «Водолей». И что? Глеба Лобова вы до сих пор с собаками ищете. По нашей линии к нам приходит информация о некоем Махди, крутящем шуры-муры с военспецами в Ираке. Мы, как добросовестные партнёры, сразу же передаём информацию вам. А вам хоть кол на голове теши! Так и не выяснили до сих пор, то ли это деза, то ли новый Усама Бен Ладен, то ли группа безответственных товарищей на ответственных постах.

Игорь Дмитриевич дрогнул уголками тонких губ.

— Ладно… — Он сунул мобильный в карман. Резко встал. — К этому вопросу мы ещё вернёмся. В самое ближайшее время! У меня к вам будет просьба, никуда из Москвы не уезжайте. А если соберётесь, дайте знать, где вас можно найти. Договорились?

Салин ограничился понимающей улыбкой. А Решетников с невинной физиономией заявил:

— Что касается меня, то я на дачу собирался. Огурцы полоть. Но мобилку с собой возьму непременно. Звоните, Игорь Дмитриевич, в любое время дня и ночи.

* * *

12:11 (в.м.)

Странник

Барон по приказу Максимова посмотрел за окно. В распахнутые ворота, трубя, как ошалевший слон, втягивался трейлер. Из выхлопной трубы над кабиной выстреливали заряды чёрной копоти.

— В кузове десять бочек с высокооктановым бензином, господин Барон. Шесть бочек с анилиновым красителем и две бочки с азотной кислотой. Вы представляете, что будет, если я нажму кнопку?

Он встал за спиной у Барона.

— Моше, отдайте приказ прекратить сопротивление. Охранники в подвале могут успокоиться. Мы не пойдём в «железные комнаты». Нам не нужны ни шифры, ни документы резидентуры. Обещаю, с головы ваших людей не упадёт ни единый волосок.

Кожа на шее у Барона все ещё была синюшно-багровой. Он дышал с астматическими всхлипами. Но, судя по глазам, уже взял себя в руки.

— Чего вы добиваетесь? — через силу выдавил он.

— Требования будут выдвинуты несколько позже.

— Наше правительство не ведёт переговоров с террористами!

— Но и не штурмует, врываясь по трупам заложников, как российское. Вы предпочитаете сохранить жизнь соотечественникам, а потом уже объявить охоту на террористов. Нас это вполне устраивает. Обещаю, что мы не дадим повода для штурма. Ни один заложник нами не будет убит.

— А как же вы собираетесь давить на наше правительство?

— У нас есть другие способы воздействия. Но на персонал посольства они не распространяются.

В проёме двери возник человек в чёрном комбинезоне. На лице была такая же маска, как у Максимова. Барон нервно вздрогнул.

— Спокойно!

Максимов повернулся к дверям. Вскинул руку. Человек метнул стальное кольцо, Максимов ловко поймал. Протянул Барону.

— Это браслет с микрочипом. Наденьте на руку, пожалуйста.

— А если я откажусь?

— Тогда мы изменим условия содержания заложников. С браслетами на руке они смогут свободно перемещаться по второму этажу. Он будет полностью в вашем распоряжении. Без браслетов мы будем вынуждены создать классические условия захвата заложников. Вы этого хотите для своих людей?

— Не стройте из себя гуманиста! Вы просто облегчаете себе задачу. Ваши люди быстро вымотаются, охраняя нас.

— Мне применить силу, или у вас хватит ума согласиться на мои условия? Учтите, вы последний, кому не надели браслет.

Барон, пересилив себя, вытянул руку. Стальное кольцо браслета защёлкнулось на его запястье.

— Не пытайтесь снять. Не пытайтесь покинуть здание. Тем более, не пытайтесь покинуть территорию посольства. Любые их этих трёх действий приведут к взрыву.

Он развернул атташе лицом к боевику.

— Вы видите его автомат? Похож на «Узи», не так ли?

Максимов видел, каким профессиональным взглядом атташе по культуре обшарил автомат. Не смог сдержать улыбки.

«Вот-вот, как ни конспирируйся, а когда наступает время действовать, навыки выдают с головой».

— Это оружие нелетального действия, господин Барон, — пояснил Максимов. — Конечно, при желании им можно превратить человека в растение. Но нам достаточно мощности блокирующего воздействия, чтобы подавать любое сопротивление заложников. Поэтому, жертв не будет, если вы сами их не создадите.

Максимов коротко бросил боевику:

— Продолжай!

Человек сбросил с плеча рюкзак с комбинезоном и снаряжением для Максимова. Кивнул и исчез.

На нижнем этаже раздались команды. Зашаркали ноги. Истерически заорала женщина. Крик сразу же оборвался.

— Вы за всё ответите, причём очень скоро! — выпалил Барон.

— Вы же знаете, что раньше, чем через трое суток, штурм не начнут. Успокойтесь и развивайте в себе «стокгольмский синдром»[64]. Всем вам будет предоставлена возможность встретить шабат как полагается.

— Вот уж спасибо!

— Мы уважаем веру других, если она искренняя.

Барон презрительно хмыкнул.

Максимов бросил взгляд на часы.

— Мы ненадолго прервём наше общение, господин Барон. Идите к своим людям, успокойте, постарайтесь найти нужные слова. — Он сделал небольшую пазу. Понизил голос и закончил:

— А потом обязательно подумайте, почему я выбрал именно вас, господин атташе по культуре.

* * *

12:13 (в.м.)

Старые львы

Решетников кивнул на захлопнувшуюся за Игорем Дмитриевичем дверь.

— Я не очень его мордой по батарее поводил, как считаешь?

— В самый раз.

— Резкие они все какие-то, аж в глазах рябит. Никакой выдержки! Рысаки, ёлки-палки, кремлёвские. Какая муха его укусила?

Салин достал из кармана записку, протянул партнёру.

— Думаю, вот эта.

Решетников развернул бумажку.

* * *

Оперативная обстановка

Код «Воздух»[65].

В 12:05 На коммутаторе зафиксирован звонок с а/н 224-23-09 (в базе МГТС — «флаг» ФСБ, по нашим данным номер закреплен за ПОТН ОТУ Департамента контрразведки ФСБ).

Неустановленный абонент (мужчина старше среднего возраста) произнёс следующую фразу: «Передайте Виктору Николаевичу, что я вернулся».

Пост оперативно-технического наблюдения находится по адресу: ул. Б. Ордынка д. ХХ.

Для уточнения обстановки по моему приказу в адрес выехала оперативная группа.

Владислав

Решетников поднял взгляд на Салина.

— Это, часом, не напротив израильского посольства?

Салин кивнул.

— О-о-чень интересно, — задумчиво протянул Решетников. — У них там, что, переговорный пункт для всех желающих сюда позвонить?

— И я о том же.

Решетников посмотрел на часы на каминной полке.

— Если на посту бардак, то посольство, стало быть… М-да. То-то он взвился, как в жопу ужаленный!

Салин сверкнул глазами.

— Как бы нам не пришлось побегать по той же причине, Павел Степанович!

Решетников сложил руки на животе, сцепил пальцы. Словно наматывая невидимую нить, закрутил большими пальцами.

— Сейчас такой марафон начнётся, Виктор Николаевич, что им будет не до нас, — задумчиво произнёс он. — А мы с тобой — люди в возрасте. Нам беготня не к лицу. Черепаха, она, ещё в Древней Греции быстрее Ахилла к финишу добегала. Или как гласит русская поговорка: «Медленно запрягаем, зато целее будем».

— Как тебе нравится содержание звонка? Кто-то нас вульгарно подставил!

Решетников продолжал крутить пальцами, щурясь на пятно света на паркете.

— Или в грубой форме предлагает дружить против нынешних «кремлёвских», — после долгой паузы отозвался он. — Именно поэтому я и предлагаю не суетиться. Владислав, наверняка, уже гоняет голосовые данные по своему компьютеру. Как что-то конкретное проклюнется, так и начнём действовать. Что горячку пороть?

Решетников подлил себе кофе. Выбрал бутерброд, придирчиво осмотрел, после чего со смаком надкусил.

— Допустим, кто-то захотел по завету Хомейни[66] сбросить Израиль в море, — жуя, произнёс он. — Но я-то точно знаю, что у нас тут, в Москве, только речка тухлая имеется да пара водохранилищ, вот и не дёргаюсь.

* * *

12:13 (в.м.)

Странник

Во дворе хлёстко били выстрелы. Трое боевиков, повиснув на фалах, пристреливали крепёжные крюки чуть ниже козырька крыши. Двое двигались вдоль забора, потрескивая строительным пистолетом. Работали, как заводные игрушки. Вслед за ними через равные промежутки на бетоне появлялся крепёж с крюком.

У гаража спешно выгружали из трейлера оцинкованные ящики.

«Цирк-шапито, — покачал головой Максимов. — Дрессированные макаки под управления искусствоведа в штатском».

Группа захвата не нуждалась в его командах. Люди, как роботы, просто отрабатывали заложенную в них программу. Тупо, но зато качественно и надёжно.

Он не мог заставить себя избавиться от ощущения, что попал в кабину самолёта, управляемого с земли. Хоть ори благим матом, хоть бейся лбом о стену, хоть согни в дугу штурвал, но курса самолёта не изменишь.

Ощущения усугублялись тем, что находился он у пульта службы безопасности посольства. На многочисленных мониторах в разных ракурсах показывали помещения посольства, двор и ближайшие подступы к периметру забора. Вокруг посольства пока было тихо. Стайка посетителей, кучковавшихся у ворот, при первых же выстрелах шарахнулась в разные стороны. Наверное, новость они ещё не раззвонили по всей Москве, или им ещё не поверили.

«Может, катапультируемся пока не поздно?» — прокралась мыслишка.

Он отогнал ее, как назойливого комара.

В комнате ещё кисло пахло порохом: кто-то из охранников все-таки успел произвести пару выстрелов. Никого не убил и себя, слава богу, не зацепил.

Слева по Большой Ордынке подъехал микроавтобус. Остановился напротив ворот. Трижды мигнул фарами: два длинных, один короткий.

Максимов нажал кнопку на селекторе.

— Пропустить!

Ворота, дрогнув. Поехали в сторону.

* * *

Максимов спустился с парадного крыльца в сопровождении двух боевиков. Они шли за ним, как прекрасно выдрессированные псы, подстраивая своё поведение под состояние хозяина. Он знал, что, внешне спокойные, они взорвутся действием по первому же сигналу. И не потребуется даже отдавать команду голосом, достаточно будет бессловесного импульса.

В микроавтобусе уже распахнули двери салона, трое, одетых в черные штурмовые комбинезоны, сноровисто выгружали на землю стальные ящики.

Он ожидал увидеть Хартмана, но из кабины выпрыгнул сухощавый молодой человек. Одежда на нем была полувоенная: бутсы, штаны с накладными карманами и кожаная куртка. На шее намотан арабский платок. Лицо его не было закрыто маской.

Семитские, чуть на выкате глаза, черные и влажные, как две маслины. Редкая чёрная поросль на щеках. Бледная от волнения или недосыпания кожа. Взгляд его Максимову не понравился. Сосущий, сосредоточенный взгляд истово верующего.

«Так, типичный клинический случай: высшее техническое образование в лучшем университете и «промывка мозгов» в медресе[67]. Правое полушарие мысли сугубо религиозными образами, работа левого жёстко структурировано логикой. Добавляем немного аскезы и регулярных состояний изменённого сознания, в просторечии именуемых молитвами, и получаем высокоэффективное оружие массового поражения ограниченного радиуса действия».

— Меня зовут Ибрагим, сайиди, — первым представился молодой человек. — Махди приказал перебросить технический пост сюда. Мне потребуется отдельное помещение. И охрана, конечно.

«Русский у тебя неплох, парень. Только откуда ты знаешь, что ко мне надо обращаться по-русски? Раньше не встречались, к тому же у меня на морде маска. Детский сад, младшая группа!»

— Личико прикрой, Ибрагим, — тихо произнёс Максимов, глядя поверх головы парня на своих людей, заканчивающих вбивать крепежи в бетон забора.

— Простите, сайиди?

— Маску на морду надень! — по-сержантски рявкнул Максимов.

По дрогнувшему, как от пощёчины, лицу Ибрагима, Максимов понял, тот раз и навсегда запомнил, кто тут командир.

Ибрагим судорожным движением выхватил край платка и замотал им лицо, оставив только узкую щель глаз.

— Уже лучше, — смягчился Максимов. — Ты же не хочешь, чтобы ребята из Шабак[68] твою фотографию вместо мишени использовали?

— Я не боюсь смерти, сайиди. Мы уже победили, хотя ещё живы.

— Н-да? А я вот боюсь. Боюсь, что тебя, дурака, не сразу пристрелят, а возьмут живым. Накрутят кое-что на шомпол, ты нас всех сдашь с потрохами. — Максимов завёл руки за спину, выпятил грудь и вперил тяжёлый взгляд в глаза Ибрагима. — Короче так, увижу с незакрытым лицом, сделаю так, что маска тебе уже не потребуется. Не то что Шабак, мама родная не опознает.

Ибрагим покорно кивнул.

Один из выгружавших ящики, забрался глубже в салон, повозился там, вылез наружу, таща за локоть невысокого мужчину. Голова его была плотно закутана арабским платком.

«Это кого ещё черт принёс? Явно не Хартман. Тот бык здоровый, а этот так — карманный вариант мужчинки. К тому же в возрасте».

С головы мужчины сорвали платок.

Ветер взбил седой гребешок на голове мужчины, захлопал полами чёрного плащика.

Максимов тихо присвистнул.

Бородка а-ля Троцкий, седой хохолок, близорукий прищур глаз, помятое, острое лицо, «куриная кожа» на горле. Выражение лица было какое-то зажатое, словно человек ещё не совсем пришёл в себя от глубокого обморока. Лидер НБП имел вид весьма не героический.

— Вот это сюрприз так сюрприз! — пробормотал Максимов. — И на кой он мне здесь сдался?

Ибрагим поднялся на одну ступеньку, встал за плечом Максимова, зашептал:

— Такова воля Махди. Он сказал, надо же кому-то трясти лицом перед телекамерами. Да, сайиди, так и сказал: «Трясти лицом перед телекамерами».

— А он захочет? — с сомнением спросил Максимов.

— Не беспокойтесь, сайиди. С ним работали всю ночь. Я гарантирую, он отработает заложенную в подсознание программу, а потом…

— А потом сбудется мечта идиота, — оборвал его Максимов. — Публичное харакири и посмертная слава. Еп… Хоть кому-то здесь повезёт.

Щёлкнув пальцами, указал своим боевикам на ящики.

— В пятый кабинет. На все — две минуты.

* * *

Оперативная обстановка

www.msk.echo.ru

Стенограмма радиоэфира

Выпуск новостей

Прямое включение из студии

12:15 (в.м.)

Ведущая выпуска: — Только что поступило сообщение о чрезвычайной ситуации в Москве. Нацболами захвачено посольство Израиля.

Около полудня у станций метро «Добрынинская» и «Третьяковская» начали накапливаться члены национал-большевистской партии. По оценке милиции, их собралось около двухсот человек. Милиция попыталась воспрепятствовать началу несанкционированного митинга, но нацболы, смяв наряд милиции, неожиданно бросились по подземному переходу под Садовым кольцом к Ордынке. Это от станции «Добрынинская». А навстречу им по Большой Ордынке бежали те, что собрались у метро «Третьяковская».

Две группы, примерно по сто человек каждая, встретились у особняка, принадлежащему посольству Израиля.

По сообщениям очевидцев, нацболы ворвались на территорию посольства. Из двух фур, заблокировавших Большую Ордынку, они выгружают строительные материалы. Нацболы строят какой-то навес над внутренним двором посольства. Действуют слажено, явно по намеченному плану.

Взяты ли сотрудники посольства в заложники, пока не известно.

В район Ордынки срочно стягиваются силы милиции. На место выехали наши корреспонденты. Ждите прямого включения.

Э. Радзиховский: — Доигрались?! Этого вы хотели?! Вот они ваши прощупывания избирателя на погромные настроения! Вот ваша борьба с терроризмом по всему миру.

Н. Рыжков: — Эдуард, что вы говорите такое! Ни я, ни моя партия никогда не выступали… Наоборот, мы всегда были против любых, подчёркиваю, любых проявлений ксенофобии. Что касается Лимонова, то мы никогда не считали его серьёзной политической фигурой. Это типичный маргинал…

Э. Радзиховский: — Главное, кем он себя считает! И кем его сейчас признают те, чей национализм и ксенофобию вы разбередили. Вы все, все, кто играет в политику, наплевав на страну!

Н. Рыжков: Послушайте, но это же вы лепили из него политическую фигуру! Это в вашей студии он дневал и ночевал.

* * *

12:20 (в.м.)

Странник

Ордынку напротив посольства запрудила орущая толпа. Братались и размахивали знамёнами, как две армии, замкнувшие кольцо окружения врага.

Максимов, переключая камеры и подкручивая колёсико трансфокатора, выхватывал крупным планом лица. Одна молодёжь. Неестественно возбуждённая, с шалыми глазами. Появление вождя в распахнувшихся воротах встретили дружным рёвом и топотом ног.

Вождь НБП поднёс ко рту канареечного цвета матюгальник. Вскинул руку, требуя тишины.

Ибрагим вошёл в кабинет, встал за спиной Максимова.

— Все в порядке, сайиди. Излучатель работает на полную мощность.

— Уверен, что сможешь удержать под контролем эту стаю макак?

— Вы даже не представляете, сайиди, насколько это легко.

* * *

Оперативная обстановка

Совершенно секретно

Согласно списку

Докладная записка

…По мнению экспертов НИЦ «КОРПСИ», отдельные удачные инженерно-технические решения, пока ещё не дают основания отнести «пси-оружие» к классу специальных средств, принятых на вооружение спецорганами. Поставленные цели и задачи (наведение сбоев в работу биологических объектов — отдельного человека и социальных групп) легко решаются менее «наукоёмкими средствами». Использование пси-излучателей в качестве специального оружия для гарантированного выведения из строя или ликвидации «объекта» спецоперации так же весьма спорно с учётом имеющихся давно апробированных способов и средств.

…В своей работе по тематике «СС-01107» НИЦ «КОРПСИ» сосредоточился на разработке комплексных методик управления поведением биообъектов. Как показали наши исследования, именно сочетание всех средств, имеющихся в арсеналах спецорганов, гарантирует управление процессом воздействия и позволяет достигать намеченных целей практически со стопроцентной вероятностью.

Очевидно, что управление поведением невозможно свести лишь к трансляции управляющего сигнала пси-генератором. Объект воздействия должен находиться под постоянным наблюдением и контролем с применением оперативных методов и специальных технических средств. Он должен находиться в требуемом психофизиологическом и эмоциональном состоянии, что предполагает использование химических и биологических психотропных веществ, в сознание и подсознание объекта заблаговременно должны быть внедрены соответствующие установки, ближайшая социосреда объекта должна оказывать на него воздействие, усиливающее дистантное воздействие. Все перечисленное возможно при качественной агентурно-оперативной работе с ближайшим окружением объекта воздействия.

…Ярко выраженный и устойчивый эффект «вождения воли» удалось получить только на однородных устойчивых социально изолированных группах (в нашей терминологии — социо-псиматрицы). Идеальными объектами воздействия с точки зрения перспектив использования являются религиозные секты и маргинальные политические молодёжные группировки (МПМГ)…

В маргинальных политических группировках как в социо-псиматрицах можно обнаружить идеальное сочетание всех требуемых условий для качественного дистантного воздействия с эффектом «вождения воли»:

— «распахнутость» индивидуального сознания члена группировки многократно повышает внушаемость, долгое нахождение в едином пси-поле приводит к неизбежному растворению индивидуального сознания в коллективном;

— сознательное разделение коллективного мировоззрения ограничивает индивидуально критическое восприятие действительности, что неизбежно стимулирует агрессивное поведение;

— агрессия направляется не только на политических противников, но подсознательно на всех «чужаков», не включённых в единое пси-поле маргинальной политической молодёжной группировки (МПМГ), демонстративная агрессивность становится социальным маркером как для отдельного члена, так и для группировки в целом;

— идеологическая обработка внутри замкнутого энергоинформационного поля группировки строится по принципу эмоциональной индукции (создания деструктивного психо-эмоционального настроя с наложением информации пропагандистского характера); постоянный тренинг в данном (и единственном!) типе усвоения информации приводит выработке устойчивого стереотипа поведения, близкого по своим чертам к поведению наркомана. Показательным является термины молодёжного слэнга для качественной оценки информации — «не цепляет», «вставило», «балдею», заимствованные у социо-псиматрицы наркозависимых.

— постоянное психическое напряжение, усугублённое повышенным гормональным статусом молодого организма, разрешается исключительно по вектору социально-политической активности МПМГ. Частным случаем разрядки следует считать посещение концертов «родственных по духу» музыкальных групп, времяпрепровождение в клубах соответствующего стилистического уровня.

— для контроля агрессивности социо-псиматрицы МПМГ в ходе политических акций, не предусматривающей насильственных и стихийных антисоциальных действий, лидерами группировки используются различные приёмы: коллективное скандирование лозунгов и «речевое», топот, переход на строевой шаг и т. д; тренинг в переводе внутреннего напряжения в коллективную физическую активность открывает возможность к дистантному управлению не только коллективным сознанием, но и коллективными действиями групп

— исключительная роль лидера социо-псиматрицы МПМГ сопоставима с ролью альфа-самца в стае; наблюдаемый ярко выраженный эффект «экспансии авторитета», когда некритичное восприятие приводит к ложным ассоциациям: «успешен в одном деле — успешен во всех прочих сферах деятельности». (Например: талантливый писатель — крупный политический деятель, выдающийся мыслитель и настоящий мужчина.)

Лабораторные и полевые эксперименты по проекту «СС 01107» позволили выстроить правильную стратегию получения эффекта «вождения воли» при воздействии на социо-псиматрицу МПМГ.

…Для задействования МПМГ в длительных социально-политических акциях по типу «оранжевой революции» требуется канализировать внутреннюю напряжённость, способную разрешаться только в дихотомии «бей или беги», в физическую активность по типу «труда в муравейнике». Коллективные действия по строительству баррикад и, палаточных городков, поддержание порядка и жизнеобеспечение, перерывы на митинги, массовые зрелищные мероприятия позволяют удерживать индивидуальное сознание в подавленном состоянии, а коллективное в «распахнутом».

…Комплексному воздействию с применением всего арсенала средств «сшибки» высшей нервной деятельности (психотропные средства, психический и физический стресс) и суггестии (включая гипноз) подвергаются только лидер МПМГ и его дублёр. Для группы «маркеров» (наиболее авторитетным членам МПМГ, формирующим ценностные установки в социо-псиматрице) достаточно корректирующего воздействия обычными методами.

…Пси-излучатели используются исключительно для удержания пси-поля на требуемом энергетическом уровне, а действия МПМГ направляются лидером и группой управления, находящихся под постоянным контролем операторов воздействия.

Лишь в исключительных случаях пси-излучатели рекомендуется использовать для шокового воздействия на пси-поле и перехвата управления коллективным сознанием МПМГ. Например, в случае необходимости отразить неожиданную атаку подразделений ОМОНа. Или, напротив, подавление вышедшей из-под контроля вспышки агрессии.

Научный руководитель НИЦ «КОРПСИ»

д. м.н. Коркин С.Н

Глава восемнадцатая

«Не дай мне Бог сойти с ума…»

12:23 (в.м.)

Чернокнижник

Сергей Николаевич Коркин водил маятником над картой Москвы, расстеленной на полу. Маятник замирал, словно притянутый магнитом над районом Большой Ордынки. При этом от нитки по пальцам проходил слабый удар тока, на который нервной щекоткой отзывалась нервный узел на затылке. Для Сергея Николаевича это было знаком, что полученная информация является точной и истинной.

— Итого, три, — пробормотал он, поставив третий кружок на карте. — Три излучателя в городе. Много это или мало?

Он задумался, подперев рукой подбородок. Спохватился.

— А мне уже наплевать! Пусть выкручиваются, как хотят.

Он вскочил с табурета, нервной походкой прошёлся по комнате.

Домик принадлежал давней знакомой и одно время — пациентке Сергея Николаевича. Елена делала карьеру в госаппарате, что её творческой натуре с тонкой психической организацией было категорически противопоказано. Видно, попутал бес, вселяющийся в дам раннего бальзаковского возраста.

Как психотерапевт и психиатр высшей категории Коркин считал, что счастье — это удачно сойти с ума и сделать из своего психического отклонения профессию. Стать художником-авангардистом, учёным, изучающим нечто, доступное только его уму, садоводом-любителем, выращивающим на шести сотках невиданные гибриды, филателистом, на худой конец. Мир полон тихими сумасшедшими, не осознающих своего безумия и не досаждающих им окружающим. Проблемы начинаются, когда человек идёт во власть, чтобы реализовать свои комплексы.

Елена, чисто по-женски купившись на авантажность «мужчин при чинах и деньгах», попала в сущий дурдом, который только люди несведущие и в тайне завидующие властям предержащим, с пиететом называют «кулуары власти».

Коркин на протяжении пяти лет пользовал Елену от нарастающей неврастении, усугублённой близостью к власти и приближением переломного женского возраста. Как врач он понимал, что Елена нуждается не в лекарствах и психоаналитических сеансах, а в единственном и любимом нормальном мужике и крепкой семье, обязательно, как минимум, с парой детей. Попытки внедрить в сознание и подсознание Елены очевидную истину, что нормальные мужики и здоровые семьи в «цитаделях власти» не живут, просто не выживают, а если и прижились, то живут, как пауки в банке, к сожалению, успехом не увенчались. Елену уже торкнуло властью, как наркомана дозой. Другой жизни она уже себе не представляла.

Коркин скептическим взором осмотрел интерьер дома и обронил:

— Безнадёжна.

Сборно-щитовой домик на окраине не очень престижного посёлка был единственной загородной недвижимостью, которую Елена смогла себе позволить. Правда, домишко в разговорах так и называла «мой загородный дом». Без тени самоиронии и юмора.

Коркину было недосуг выпытывать, у кого из свихнувшихся на дизайне новорусских дам, знакомством с которыми она страшно дорожила, Елена украли идею внутренней отделки помещений. Возможно, кто-то и мог в своем поместье прихоти ради и выпендрежа для позволить себе испоганить не нужную постройку интерьером в стиле арт-хаус. Елена подвергла изощрённому дизайнерскому надругательству единственное, что у неё было для отдыха на природе.

Сени домика были выкрашены серебрянкой. Большая комната на первом этаже, служившая «каминным залом» и гостиной, поражала глаз ультрамариновыми разводами. На фоне стен самосборная мебель из «ИКЕА», выкрашенная в канареечные тона смотрелась особым шизофреническим изыском.

Спальня и кабинетик на втором этаже были выкрашены в кремово-оранжевый и яично-жёлтый соответственно. В контраст испанской мебели из «Трёх китов». В пристроечке помещалась кухонька и санузел. Интерьер кухни был скопирован с чешского журнала шестидесятых годов, зато санузел… Когда Коркин первый раз зашёл туда по нужде, ему показалось, что оказался в нужнике каюты первого класса на «Титанике». Больше всего поразила медная ванна на гнутых львиных ножках.

Ключи от домика у Сергея Николаевича остались с тех пор, как приходилось минимум раз в месяц «приезжать на вызов» к Елене, прятавшейся от всех в очередном приступе ипохондрии. Было это два года назад. Острый кризис, вызванный неудавшимся «служебным романом», сменился очередным приступом активности на государственной службе и в личной жизни. К услугам Сергея Николаевича как психотерапевта Елена стала прибегать все реже и реже, для нерегулярных сеансов их вполне устраивал кабинет в «КОРПСИ», отношения перешли в знакомство без всяких перспектив на возможную близость. Как-то само собой получилось, что связка с запасными ключами осталась у Коркина, а Елена о ней не напоминала.

После встречи с незнакомцем, так мастерски пробившим психологическую броню, которую годами создавал Сергей Николаевич, он бросился в бега. Причём бежал не сломя голову, а по всем правилам конспирации.

Сергей Николаевич по долгу службы и квалификации в течение многих лет лечил и консультировал офицеров спецслужб и невольно стал эрудитом в оперативном ремесле. Он не мог не знать, что его пациенты, в каком бы расхристанном психофизиологическом состоянии они бы ни находились, как низко бы ни пал их моральный дух и интеллектуальный уровень, в нужный момент способны стиснуть зубы, сжать волю в кулак, напрячь мозги и дать результат. Он знал, что если ребятам надерут холку, пнут под зад, да ещё пообещают содрать живьём шкуру и повесить медальку, то по следу они побегут вперёд собственного лая. Найдут и затравят обязательно.

И это свои, люди в большинстве своему недалёкие. А о тех, от имени кого приходил странный посетитель, Сергей Николаевич старался даже не думать. Эти не то, что из-под земли, из самого ада достанут, если потребуется. Не тело, так душу.

Именно из-за них, Невидимых и Могущественных, Сергей Николаевич и решил порвать со своими коллегами и единомышленниками. По его глубокому убеждению, вся сила «силовиков» состояла в том, что они имели дело с людьми несвободными, находящимися в тотальной зависимости от власти. И что самое важно, «спецконтингент» и «электорат» привычно терпели ярмо. Спорадические вспышки неповиновения входил в правила игры, по умолчанию признаваемые всеми участниками. Сергей Николаевич как никто другой знал, что бунтовщик подсознательно готов к батогам, дыбе и плахе. Бунт в условиях тотальной, всеми одобряемой власти, есть форма суицида и не более того. Ну что в таких условиях не покомандовать? Только такая романтическая дура, как Елена, могла увидеть божественный ореол над серостью и скудоумием «сильных мира сего».

То ли дело Невидимые властители…

Коркин, работая с тайнами человеческой психофизиологии и тем специфическим нечто, что зовётся «резервными возможностями организма», имел возможность увидеть, какая мощь даётся свободному. И какая воля даётся наделённому волей к жизни. Даже одного свободного не могли перемолоть жернова государства. А если свободные объединились в тайную общину? Об этом даже страшно было подумать. Игнорировать предупреждение общины мог только полный самоубийца.

На самом закате жизни и карьеры Сергей Николаевич пришёл к неутешительному для себя выводу: накопленных знаний оказалось плачевно мало, чтобы стяжать посвящение, не хватило мужества, чтобы обрести личную свободу, а доить дальше нуждающихся в его услугах «силовиков» стало бессмысленно. И даже опасно

Судя по всему, у его пациентов начался финальный припадок властолюбия, после которого человек либо становится монстром, либо просто умирает.

А спасительное послание от Невидимых — вот оно, нагрудном кармане. Крохотная флэш-карта со звуковым файлом. Билет в индивидуальный рай.

«А разве бывает другой? — вдруг пришло на ум Сергею Николаевичу. — Действительно, если каждому воздаётся по вере… Получается, что и ад, и рай явление сугубо индивидуальные. Правильно! Не мог же Господь создать Рублево-Успенское шоссе на Небесах. Это людское, человеческое, слишком, до убожества — человеческое. А там… Я уверен… Там на берегу моря стоит крохотный домик, в нем пылает очаг, и умный большой пёс ждёт своего хозяина, спустившегося в погреб за молодым вином».

Из-под плотно сжатых век выползли две жгучие слезы.

Впервые за прошедшие сутки Сергей Николаевич почувствовал себя жалким, обречённым, всеми брошенным стариком. Нервный мандраж от близкой опасности, обострявший все чувства и, как кокаиновый дурман, холодком щекочущий нервы, сменился старческой слабостью.

«Ну чего радовался, идиот? От одних убежал, к другим не прибился. Так и останешься между, ни то, ни се, распухшим от самомнения ничтожеством. Всевластия тебе захотелось? Истинного могущества? Бес попутал, Бог не дал… Вот и сиди теперь, радуйся, что забвением наказали. А могли в растение превратить, в назидание потомкам. Домик у моря все лучше палаты в Кащенко. Однако обидно-то как! Всю свою сознательную жизнь к ним пути искал. И вот встретились! Ох, обидно-то как! Как с надоедливой мухой обошлись. По-буддистски. Не размазали по стеклу, а с достоинством выкинули за окно. Живи, муха. Что с тебя взять, коли мухой родилась?»

Сергей Николаевич всхлипнул. Растёр по щекам густые и едкие слезы. На подбородке уже проклюнулась щетина. Из рукава куртки в нос ударил запах прокисшего пота.

Ночь он провёл в самом безопасном, как он считал, месте — в сторожке на подворье церкви на Большой Ордынке. Там его не могли найти ни свои, ни те, от чьего имени явился посланник.

При церкви устроили центр реабилитации жертв тоталитарных сект, в который Сергей Николаевич иногда захаживал в поисках интересных пси-матриц для своих исследований. В общей серой массе духовных калек иногда удавалось выудить такие образчики убогости, по сравнению с которыми заспиртованные уродцы из Кунсткамеры казались милыми пупсиками. На юнцах, трахнутым по голове сатанизмом, кришнаитством и прочей психоделической заумью, он изучал последствия «промывки мозгов». Иными словами, пользовался лабораторным материалом чужих экспериментов в личных научных интересах.

С настоятелем храма и руководителями центра Коркин был накоротке, время от времени давал им профессиональные советы. Со старостой и ночными сторожами задружился просто так, на всякий случай.

Он, следуя оперативной науке, загодя разработал несколько маршрутов на все случаи жизни. Храм в качестве временного убежища фигурировал в плане экстренной эвакуации под кодовым обозначением «Дорога жизни». Название говорило само за себя.

Маршрут «лаборатория — храм на Большой Ордынке — дача Елены — гараж на окраине Голицына, где стоял невзрачный «москвичок», купленный через третьи руки и переданный в управление Коркину по «простой» доверенности, — кордон охотинспектора под Борисоглебском — далее везде» разрабатывался на случай, когда вопрос станет о жизни и смерти. Или когда потребуется исчезнуть из одной жизни, чтобы начать новую.

За окном громко и тревожно разверещалась какая-то мелкая пичуга.

Сергей Николаевич вздрогнул. На цыпочках прокрался к окну. Сквозь жалюзи осмотрел подступы к домику.

Домик был крайним в посёлке, стоял немного на отшибе, отделённый от остальных коттеджей пустошью неосвоенного участка. У Елены хватило ума развернуть дом «к лесу передом, к обществу — задом». Крыльцо выходило прямо в малинник, за которым начинался сосновый бор. С тыла, на зависть соседям, Елена разбила «японский сад». Полгода валуны, с продуманной асимметричностью разбросанные на четырёх сотках и чахлые кустики неизвестных карликовых сортов торчали из снега, короткого лета едва хватало, чтобы лужайка просохла и стало возможно бродить по петлистым дорожкам, посыпанных цветным гравием.

В посёлке подозрительной активности не наблюдалось. Дачный сезон подошёл к концу, детей увезли в Москву, а постоянные жители сидели по домам. После недели дождей, несмотря на чистое небо и яркое солнце, вблизи леса было прохладно и сыро.

Коркин перебежал к противоположному окну. Сосновый бор, забравшийся на косогор, был виден насквозь. Людей в нем не было.

Коркин чертыхнулся и помянул непечатным словом безмозглую пичугу, поднявшую панику.

Вдруг накатила слабость. Он прижался головой к косяку.

«Сколько у меня времени? С одной стороны, сколько угодно. Елена улетела в Израиль, как выразилась «припасть к святым местам». Глупая курица! Им все лучше не мелькать перед ликом Божьим. Христопродавцы на христопродавце, а в Храм со свечками лезут! Надеются, что зачтётся? Фиг там! Уж я-то знаю! Души у вас замызганные и вонючие, как нестиранное исподнее. Думаете, если доктор медицинских наук не отстирал, то у Боженьки лучше получиться? Ребятки, Боженька не тётя Ася, он не «тайдом», а геенной огненной стирает!»

Из щели в раме сквозило холодом. Коркин подставил взмокшее лицо под бритвенно-острое лезвие сквозняка. Показалось, что по коже скользит холодный осколок стекла.

«Нет у меня времени. Мои психи в погонах уже, наверняка, забили тревогу. Был для них консультантом, а стал угрозой утечки информации. Не думаю, что Сергей Николаевич Коркин им сейчас нужен, чтобы подсказывать, как психологически правильнее устроить бардак в стране. Нет, им не моя голова нужна. А рот на ней. Чтобы заткнуть раз и навсегда».

Он прислушался к своим ощущениям. Стальной корсет из сведённых страхом мышц давил на грудь. В икрах ног словно булькала вязкий клей. Ступни он вообще не чувствовал. По мышцам спины то и дело пробегала судорога. Но нервная точка на затылке молчала. Даже немного онемела.

По всем признакам, опасность была реальной, но размытой. Конкретную, близкую угрозу, материализовавшуюся в конкретные псиматрицы Коркин ощутил бы чётко. При приближении враждебно настроенных людей точка на затылке выстрелила бы огнём.

«Ладно, остаюсь здесь до вечера. Первым делом надо принять ванну и побриться. Рано ещё бомжевать».

Он сбегал в ванную, включил нагреватель и открыл кран.

* * *

Оперативная обстановка

Сайт радиостанции «Эхо Москвы» www.echo.net.ru

Стенограмма эфира.

С. Черкизов. В Москве 12.30. Это «Эхо Москвы». Ещё раз приносим извинения за изменение сетки вещания. Все полетело к черту… Мы перешли на экстренный режим работы, потому что в Москве, пока ещё только в Москве, чрезвычайная ситуация. Все силы нашей редакции брошены на добывание информации. По мере её поступления мы сразу же выдаём её в эфир. И будем это делать, пока у нас есть такая возможность.

Итак, последняя сводка новостей с места событий. Ольга, ты на связи. Что там у вас происходит?

Ольга: Уже ясно, то это не митинг и не очередная провокация в стиле НБП. Все гораздо серьёзнее. Нацболы проникли на территорию посольства Израиля. Ворота распахнуты. Мне видно, что нацболы натягивают металлическую сетку над внутренним двором посольства. Она накрывает собой двор примерно на высоте двух метров.

Двумя грузовыми машинами заблокирована Большая Ордынка. Из их кузовов выгружаются обрезки труб, из которых лимоновцы собирают противотанковые «ежи» и натягивают колючую проволоку. Из подъездов близлежащих домов вытянуты пожарные шланги. Как пояснил мне один из нацболов, «если против нас применят слезоточивый газ, мы распылим под давлением воду, и «туман» осадит «черёмуху».

С. Черкизов: А зачем они натянули сетку?

Ольга: Она выглядит, как шатёр. Начинается от забора и идёт до кромки крыши посольства. Думаю, это какое-то препятствие для штурмующих или защита от газовых гранат.

С. Черкизов: Они, что, там готовятся к обороне?

Ольга: Да, все выглядит именно так. Рядом во дворе идёт какая-то стройка. С неё тащат все: бетонные блоки, кирпичи, фанерные щиты, мешки с цементом, доски и строительные леса. Строят две баррикады на Ордынке и что-то вроде «кольца обороны» вокруг посольства. Вообще, такое ощущение, что оказалась в центре муравейника. Всюду кипит работа, все суетятся, но видно, что действуют по заранее разработанному плану.

С. Черкизов: Кто ими руководит? Лимонов?

Ольга: Трудно сказать. Он выступил с короткой речью, после которой сразу же закипела работа.

С. Черкизов: Работники посольства объявлены заложниками?

Ольга: Пока таких заявлений не было. Я пыталась…

С. Черкизов: Ольга? Мне показывают, что связь оборвалась. Попробуем восстановить.

Вот ещё новость! Зачитываю: «Со стороны Добрынинской и Октябрьской площади к Большой Ордынке приближается до тысячи нацболов. Они легко пробивают малочисленные кордоны милиции, просачиваются переулками. В районе метро Третьяковская силами местного ОВД блокирована группа молодёжи численностью до трёхсот человек. Пока милиции удаётся сдержать натиск».

Так… ещё сообщение от нашего корреспондента. Читаю прямо с монитора. «На площади у Курского вокзала произошло столкновение милиции с экстремистско настроенной молодёжью. Милиция попыталась изолировать группу, прибывшую на поезде из Ростова. По всем признакам, это были нацболы. Завязалась потасовка, в которой неожиданно для милиции присоединилось до двухсот человек.

Как заявил один их сотрудников отделения милиции Курского вокзала, судя по всему, «лимоновцы» прибывали в столицу поездами дальнего следования и на электричках к условленному часу, и задержание небольшой группы, всего десять человек, спровоцировало тех, кто успел накопиться в здании вокзала и на прилегающих к нему территориях.

Сейчас на площади Курского вокзала идёт форменное сражение между прибывшим ОМОНом и нацболами. Ситуация усугубляется тем, что в драке участвует уже до тысячи человек. Трудно определить, кто против кого. На стоянке машин и междугородних автобусов находилось много людей, которые невольно оказались втянутыми в конфликт. Разбито и горят несколько машин. Движение на Садовом кольце напротив Курского вокзала парализовано».

Ну что, дорогие мои?! Вы хотели красно-чёрной революции, вы её получили!

* * *

12:32 (в.м.)

Странник

Натянуть сетку-«рабицу» оказалось проще простого. Выгрузили из трейлера бухты с «рабицей», расстелили на дворе, пропустили через ячейки стальные тросики. На крюки, вбитые в забор и стены особняка, повесили блоки, продёрнули концы тросиков. За каждый конец взялось по десятку нацболов. Поднатужились, потянули разом — хоп! И посольский двор оказался укрыт сетчатым шатром.

Защитная сетка входила в план оборон объекта. Максимов считал, что никакой особой ценности она не представляет. Штурмовую группу сетка не остановит, гранаты со слезоточивым газом вполне могут пробить сетку, а не пробьют, так какая разница, где они дымят «черёмухой» на асфальте или в двух метрах над ним? Расчёт был больше на психологическое воздействие. Но зачем столько напрасных усилий? Шоковый эффект для наблюдателей и телезрителей можно было обеспечить одной-двумя дым-шашками. Красиво и дёшево.

Спорить не стал. Просто не с кем было спорить. План намертво «вколотили» в мозг его команде, не спрашивая ни разрешения, ни возражений.

Но появление орды неформалов во главе с самим Батькой Лимоном в плане не было. Во всяком случае, в той его части, что хранился в голове у Максимова.

«Если это та поддержка, что обещал Хартман, то спасибо огромное! Подсобил, так подсобил, блин. Со всем остальным, естественно, тоже дурилово».

Он наблюдал за работой нацболов из окна. Суеты было много. Но действительно муравьиной суеты. Когда внешне хаотические усилия одного складываются в общий прогнозируемый результат. Во дворе посольства и в ближайших окрестностях кипела безмозглая, на, явно, не безумная активность. С тупым энтузиазмом строили, но никто не предпринимал попыток с кайфом разрушить.

Возможно, пока ещё не прошёл шок. Азарт от кавалерийской атаки на заслоны ментов уже прошёл, дым победы развеялся, и вдруг выяснилось, что на этот раз перешли все разумные границы. Как ни крути, а вломились на территорию посольства. Назад хода уже нет. А как себя вести на чужой земле они просто не знали.

«Да, котята, это вам не в тапочки какать. За такое не веником гоняют, а сразу в ведре топят. Или в сортире, как рекомендует президент», — с усмешкой подумал Максимов.

От его глаза не укрылась зажатая, какая-то кукольная пластика у всех, кто набился во двор посольства. Они даже не пытались играть в крутых террористов. Больше походили на необстрелянных новобранцев, страдающих комплексом «сверхподчинения»[69].

Но кто-то умело направлял нервное напряжение в созидательно русло. Максимов вычислил пять «бригадиров» в копошащемся муравейнике. Они отдавали распоряжения, на скорую руку сколачивали бригады из пяти-шести человек, придумывали им задание и определяли фронт работ. Командовали «бригадиры», по мнению Максимова, так же спонтанно и бестолково, как работал весь муравейник.

Но управление есть управление, какое бы оно ни было бестолковое, но оно лучше, чем стихия. Каждое отданное распоряжение, каждая созданная бригадка медленно и необратимо превращали хаос и копошение в упорядоченное и целенаправленное действие. Очень скоро вокруг бригадок стали формироваться очаги вполне разумной активности. Люди вовлекались в процесс работы из подсознательной тяги к подражанию и из желания в коллективных действиях растворить свой личный страх. Так или иначе, но перевозбуждённая аморфная толпа на глазах превращалась в хорошо структурированный живой организм.

«Ладно, посмотрим, чего этот политический стройбат стоит, когда ОМОН подтянется», — решил Максимов.

Он развернулся раньше, чем открылась дверь.

Ибрагим замер на пороге, уставившись на наведённый на него пистолет. Лицо его по-бедуински было закутано платком. В узкой прорези угольками чернели зрачки.

— Махди приказал не использовать в посольстве огнестрельное оружие, — заторможено произнёс он.

— Считай, на тебя приказ не распространяется.

Максимов только успел подумать, как за спиной Ибрагима возник боевик. Ствол его автомата оперся в бок Ибрагиму.

Максимов опустил пистолет.

— Любые передвижения по зданию только с моего ведома и согласия. И только в сопровождении моего человека. Ясно?

Ибрагим помедлил с ответом.

Максимов не стал повторять вопрос. И постарался отогнать мысль о выстреле в колено Ибрагиму в качестве педагогической меры. Опасался, что боевик, уловив мысленный импульс, сочтёт это командой и всадит в бок Ибрагиму удар ультразвука.

— У меня особая миссия, сайиди.

— Кто здесь главный?

— Конечно вы, сайиди. — Ибрагим чуть склонил голову, демонстрируя полную покорность.

— Вопрос закрыт. Дышать разрешаю самостоятельно, остальное — только с моего разрешения. Второго предупреждения не будет.

«Интересно, когда ты попробуешь отомстить? — подумал Максимов. — Будешь ждать моей ошибки, или начнёшь свою игру?»

Ибрагим вывел руку из-за спины, показал зажатый в кулаке конец провода.

— Прошу вашего разрешения, сайиди, присоединить этот провод вон к тому.

Он указал за окно. В этот же момент по стеклу проскрёб кабель, упавший с крыши.

— И что будет?

— Решётка, которую натянули «обезьянки», превратится в антенну. С антенной мы расширим зону воздействия до трёх километров. Скоро сюда прорвётся до двух тысяч «обезьянок», их надо взять на контроль. Максимум через час район будет блокирован силами милиции и спецподразделений. С ними тоже придётся поработать. Поле, которое создаст генератор, будет негативно воздействовать на наших противников и поддерживать активность «обезьянок» на должном уровне.

— А если нам отрубят электричество?

— В посольстве есть автономные генераторы. Если они выйдут из строя, вполне хватит силовой установки «Хонда». Её я привёз с собой. — Ибрагим сделал робкий шаг вперёд. — Разрешите, сайиди?

Максимов отступил в сторону, открывая ему проход к окну.

Ибрагим распахнул форточку, втянул кабель.

Он все внимание сосредоточил на соединении контактов, и это был самый удачный момент, чтобы задать вопрос:

— Поле действует на всех, включая нас?

Ибрагим оглянулся.

— Нет, сайиди. На тех, кто в здании действует другой генератор. Я подключил кабель к батарее отопления. Вся система водоснабжения превратилась в «силовую решётку». Внутри силового поля будет происходить только то, что угодно Махди. Это я вам гарантирую.

Лицо его было закрыто платком. Но Максимов почувствовал, что парень улыбается. Хитрой улыбочкой умника, переигравшего тупого солдафона.

* * *

12:50 (в.м.)

Чернокнижник

Нагреватель барахлил. Внутри импортного приборчика что-то подозрительно потрескивало. То и дело индикаторы принимались семафорить красными огоньками, и из крана в ванну начинал хлестать то крутой кипяток, то ледяная вода.

Сергею Николаевичу приходилось вставать коленями на край ванны, тянуться к розетке, против всех законов эргономики и здравого смысла присобаченной чуть ли не под самым потолком, и, подвигав вилкой, поправлять отошедший контакт.

Он каждый раз повторял одну и ту же фразу:

— Баба без мужа — это диагноз.

При этом искренне надеялся, что Елене сейчас крупно икается.

Вода набралась ровно наполовину. Температура была самая неприятная. Ни то, ни се, ни бодрящая прохлада, ни пронизывающее до костей тепло. Нечто невразумительно среднее. Тёпленькая. Как дождевая вода в бочке. И пахло, от воды ванне, кстати, болотцем.

Сергей Николаевич, махнул рукой, поняв, что в этом доме, за что не возьмись, все выйдет абы как да через пень колоду. Стал раздеваться, сбрасывая одежду в плетёное кресло.

Слегка потёртые, но давно потерявшие форму, джинсы, байковую рубашку в клеточку, растянутый свитерок и вполне приличного вида ветровку он выбрал из кучи тряпья, пожертвованного церкви сердобольными прихожанами. Сторож не возражал, рассудив, что одёжку жертвовали нуждающимся, а коли у Коркина возникла нужда, то так тому и быть. Его даже не особо удивило, что попросившийся на ночлег учёный друг растолкал его ни свет, ни заря и срочно попросил выручить с одеждой. Наверное, сказался опыт общения с клиентами Центра реабилитации при церкви. Ребятки чудили ещё хлеще. Что с них взять, бесами замученных?

А Сергей Николаевич, действительно, срывал с себя цивильную и, надо заметить, со вкусом подобранную одежду, в которой ушёл из лаборатории, словно она была зачумлённой.

От неприятных воспоминаний заныла «точка тревоги» на затылке.

Там, в пахнувшей стеарином и ватниками сторожке, его вырвала из сна дёргающая боль. Показалось, что кто-то настойчиво дёргает за волосы.

Сергей Николаевич долго лежал в темноте, прислушиваясь к своим ощущениям. По всем признакам выходило, что, пока сознание занималось снотворчеством, организм получил сигнал максимальной опасности.

Особой техникой дыхания Сергей Николаевич очистил сознание от остатков сна, настроил мозг на максимальную мощность и вскоре получил чёткий и ясный образ угрозы. Перед внутренним взором промелькнуло немое кино: группа спецназа врывается в здание концерна, блокирует охрану, со второй группой спецназа в холл входит Злобин.

Потом пошли обрывочные эпизоды, наползающие один на другой: распахнутые двери во всех служебных помещениях лаборатории, снующие по коридору люди, пачки документов, летят в коробки, в голубой глубине аквариума цветными молниями мечутся перепуганные рыбки…

Дальше ещё не понятнее, но от этого страшнее: в полумраке спален на разные лады заходятся в тревожной трели телефоны, вялые руки тянуться к трубкам, хриплые спросонья голоса, не проснувшееся сознание медленно переваривает услышанное, осознание, как удар током, подбрасывает людей с постели…

Мобильный он отключил, как только вышел из лаборатории, и не знал, звонили и ему тоже, или к этому времени уже вычеркнули из списков своих, кого полагается предупреждать об опасности.

Своему ясновидению Коркин доверял больше, чем любым другим источникам информации. Знал, что люди склонны врать, распускать выгодные им слухи или просто добросовестно заблуждаться. Себя самого обмануть трудно. Особенно после того, как сам разворошил помойную яму собственной души, пройдя курс психоанализа.

Он был абсолютно уверен, что это не морок, не предчувствие, не смутная догадка, а совершенно чёткое видение. Сомневаться в его истинности было так же глупо, как спорить с тем, что он лежит в сторожке при церкви на Большой Ордынке.

Итак, все провалилось в тартарары. Разлетелось в клочья под ударом государственной машины. Организация, та самая вымышленная «Партия» из его наделавшей столько шума книжки, перестала существовать. Остались только люди. Страшные своей обречённостью. Безобразные в своем желании выжить любой ценой.

«К черту! Как были моральными уродами, так ими и помрут, — отмахнулся от набежавших мыслей Коркин. — Ничего в моей науке не поняли. Им что моя «псиэнергетика», что ядерная физика, все едино. Лишь бы взрывалось и трупов побольше. Ох, ребята, как же я вас ненавижу, если честно! Нет, хуже. Мне на вас просто плевать!»

Он вспомнил о флэш-карте с индивидуальной мантрой полного оздоровления. И счастливая улыбка тронула его губы.

Коркин посмотрел на своё отражение в большом зеркале. То, что раньше считал солидной упитанностью, сейчас показалось нездоровой одутловатостью. И живот выпер вперёд уж чересчур. Явный повод провериться на панкреатит. Ноги были явно слабоваты для такой массы туловища, на лодыжках угрожающе проступили синие змейки. На бледной коже отчётливо были видны мелкие крошки родинок. Лицо Николай Сергеевич разглядывать не стал. И так ясно, что в гроб краше кладут.

«Ерунда. Через месяц организм войдёт в норму, справиться со стрессом. А через год меня будет не узнать. Рожусь заново. Так-то!»

Поморщившись от неудовольствия, поставил одну ногу в ванну. Показалось, вступил в глубокую лужу с тёплой водой.

Покрутил тумблер регулировки нагрева. В ответ прибор затарахтел. Индикаторы в разнобой замигали красными огоньками.

— Черт дери эту чокнутую бабу! Столько вгрохала в ремонт, а купить нормальную розетку ума не хватило.

Он поставил вторую ногу на край ванны, перенёс на неё тяжесть тела, приподнялся и протянул руку к кабелю.

На вилке появилась голубая дрожащая искорка. Быстро, невероятно быстро стала набухать, превратилась в переливчатую ртутную каплю. Лопнула, обдав голубыми жгучими брызгами…

Он уже не слышал, как от удара слетела с петель входная дверь. Как гулкий топот множества ног раскатился по комнатам. И как с деланной бодростью кто-то прокричал с порога:

— Серёга, я без приглашения, ты уж извини. Но ты сам виноват.

* * *

Оперативная обстановка

Срочно

Секретно

Центр

Докладываю, что в ходе оперативно-розыскных мероприятий обнаружен и взят под контроль объект «Горностай».

Объект находился в п. Рогачёво (с/т «Восход-2») в доме, принадлежащем Зиминой Е.В., журналистке, члену Общественного совета при директоре ФСБ РФ, близко дружественной связи «Горностая».

В 12.55 (в.м.) оперативная группа приникла в дом и обнаружила в ванной комнате «Горностая», находящегося в состоянии клинической смерти в результате ушиба затылочной части головы. Принятые меры неотложной помощи результатов не дали.

Признаков присутствия в доме посторонних и следов борьбы не обнаружено. Осмотр места происшествия показал, что падение могло быть вызвано поражением тока от неисправной электропроводки нагревателя воды. Предполагаю, что смерть «Горностая» произошла в результате несчастного случая непосредственно перед прибытием оперативной группы.

На столе в кухне мною обнаружена рукописная записка следующего содержания:

«Следователю Генеральной Прокуратуры РФ

Злобину А.И.

Уважаемый Андрей Ильич!

С момента нашей встречи в моей лаборатории прошло совсем немного времени, а так всё изменилось, не так ли?

Уверен, ни я, ни мы, ни наш мир уже не будем прежними. Вопреки нашим ожиданиям, нас ждёт тотально иное будущее, к которому мы абсолютно не готовы. Не терзайте себя сомнениями, это конец. Конец всему привычному и устоявшемуся.

Вам выпал уникальный случай обнаружить первые признаки катастрофы. Возможно, я в вас ошибся, и вы зашорены, как и большинство ваших коллег, и во всем происходящем вы видите лишь нарушение общественного порядка и установившегося статус-кво в нашем богомерзком отечестве. Но что-то мне подсказывает, что за противоправными, обусловленными всеми смертными грехами действиями отдельных лиц вы видите фундаментальное нарушения Баланса. Знайте, это именно так.

По скудоумию и гордыне мы неосторожно задели узловые звенья миропорядка, и Хаос обрушился на нас. Не великий русский Бардак, не привычное через-пень-колоду-на авось-да спустя рукава. А Хаос!

Как это произошло?

Я знаю, что вы получили доступ к рабочим материалам моей лаборатории (откуда у меня информация — это вопрос отдельный), теперь вы имеете возможность целиком и полностью удовлетворить ваше любопытство. Сразу же придётся вас разочаровать, в ваших руках лишь пустой кувшин, а джинн уже выпущен на свободу.

Как человеку, приложившему руку к созданию этого джинна, мне было бы интересно наблюдать за экспериментом до конца. Но обстоятельства складываются таким образом, что я вынужден покинуть этот мир в самый интересный момент. Честно говоря, я рад, что ухожу. Нужна ловкость и смелость, чтобы запрыгнуть на подножку уходящего поезда, но требуется разум и мудрость, чтобы выпрыгнуть из поезда, если знаешь, что он несётся в пропасть.

Образно говоря, мне помогли принять решение, хорошенько дав коленкой под зад. Я ещё в полете и не знаю, во что обойдётся мне приземление. Но уверен, любые мои возможные травмы не идут ни в какое сравнение с тем, что оставит после вас Катастрофа. Вас всех просто перемелет в кровавый фарш. Чему я, прости Господи, только рад.

Если помните, то в ходе нашей беседы я советовал вам держаться в стороне от игр с Дьяволом, которые затеяли некоторые мои пациенты. (Фамилии называть не буду, вы уже, наверняка, имеете полный список лиц, «откупоривших кувшин». Если нет, то для вас это вопрос дня или двух.) Интуиция и кое-какие познания в моем ремесле подсказывают мне, что вы остались в деле. Более того, сделаете все, что в ваших силах, и более того, чтобы обуздать Хаос.

Чем может вам помочь расстрига-психиатр и чернокнижник в погонах? Только информацией.

Итак. Стратегия «шоков будущего», о которой вы кое-что прочитали перед нашей встречей, предполагает такой приём, как создание ложных целей и мнимых проблем, доведение их до шокового уровня с последующей аннигиляцией аккумулированной психической энергии. Лучшим способом для «откачки» псиэнергии у телеуправляемого стада считается чемпионат мира по футболу. Примером ложного «шока будущего» в текущей политике стала проблема «санитарных норм грузинского вина».

Примеров можно привести массу, вам надо уяснить, что «ложные шоки» применяют для создания дефицита псиэнергии, потребной для преодоления реальных вызовов окружающей среды.

Не так давно, группа ответственных товарищей, среди которых были мои пациенты, обратилась ко мне с просьбой смоделировать «ложный шок» для ликвидации угрозы «оранжевой революции» в России.

Совершенно очевидно, что выбор «фруктовой» революции в РФ ограничен «яблочной» и «картофельным бунтом». В первом случае это будет означать управляемый извне кризис власти в условиях выборов, во втором — неуправляемый взрыв массового протеста вопиющими условиями жизни. Идея моих заказчиков состояла в создании «ложного шока», исключавшего два выше названных варианта развития событий.

Не надо долго думать, чтобы прийти к заключению, что «фиктивная революция» должна быть…»лимоновой».

Из всех аргументов, которые я использовал в обоснования своего предложения, я приведу лишь несколько:

— лимон как символ так же безупречен, как апельсин на Майдане. (Не стану перечислять ассоциативный ряд, который возникает в сознании при использовании лимона как знака). Снабдить демонстрантов необходимым количеством атрибутов соответствующего цвета в условиях Москвы очень просто, а ближайшая овощная база с лихвой покроет потребности демонстрантов в лимонах;

— национал-большевистская партия Лимонова на сегодняшний день является самым реальным из всех имеющихся в наличии катализатором протестных настроений;

— псиматрица НБП окончательно сформировалась и идеально подходит для манипулирования методами дистантного психологического воздействия;

— лидер НБП является раскрученной политической фигурой с чётко сформированным имиджем маргинального оппозиционера;

— совершенно исключено, что за Лимоновым и его НБП пойдут широкие народные массы, коллективное сознание будет расколото, что позволит легко манипулировать им в нужном направлении;

— совершенно исключена действенная поддержка выступления НБП как серьёзными бизнес-элитами, так и основными политическими группировками;

— радикализм НБП, особенно, если он выльется в акции массового неповиновения властям, исключит поддержку со стороны умеренной оппозиции (прежде всего — КПРФ и «дружественных» ей партий);

— для исключения дестабилизации властных структур, акция НБП не должна совпасть с выборами, более того, сами зачинщики акции не должны ставить своей целью срыв выборов. Достаточно будет провозгласить политически бесперспективные лозунги «долой оккупационное правительство» и «вся власть народу», «Путин — уйди сам!» и т. п.;

— для полной дезориентации общественного мнения объектом акции рекомендуется избрать не знаковый символ государственной власти (приёмную президента, здание администрации президента на Старой площади, Государственную думу, комплекс «Останкино» и т. п.), а объект, захват которого породит множественные противоречивые версии о целях демонстрантов.

В качестве вероятного объекта экспертами рассматривалось посольство Эстонии в РФ, но данное предложение было снято в виду излишней прямолинейности «месседжа».

В результате был выбран самый невероятный, самый непрогнозируемый объект для атаки. Да, тот самый, что вы имеете удовольствие сейчас наблюдать по ТВ. (Я этой возможности лишён, но одного сообщения по радио мне достаточно, что знать, что мой проект запущен в работу.)

Согласитесь, что захват посольства Израиля «лимоновцами» вызывает парадоксальную реакцию, ту самую временную «сшибку» высшей нервной деятельности, о которой вы читали. Нет никакого разумного объяснения, никакой логической связи с предыдущей активностью НБП, никакого видения дальнейшего развития событий. А сколько сразу возникает версий о «кукловодах», о «влиянии из-за рубежа», о «международном терроризме»? И ни одна не может найти подтверждения. А если мы не в силах провести линию из прошлого в настоящее, то разум просто отказывается анализировать будущее. Именно это и есть «шок», за которым следует коллапс сознания.

Тем самым мы добьёмся, что реакция на события будет проходить на эмоционально-образном уровне с прямым влиянием подсознания. Прогнозируется колоссальный выброс пси-энергии, а его полярный характер (антипатия к маргиналам и симпатия к «борцам с ненавистным режимом») приведёт к полной аннигиляции выброса с последующим резким, закритическим спадом социальной активности.

«Лимоновая революция» — мыльный пузырь. Она ни к чему не приведёт, так как псиматрица НБП, равно как индивидуальная псиматрица её лидера по определению не является созидательной структурой в виду мощной подсознательной установки на саморазрушение. Антиправительственные выступление по инициативе НБП ни в коем случае не примут характер целенаправленного перехвата управления, как в Грузии и на Украине, станут стихийным и слабо организованным хеппэнингом в стиле массовых беспорядков в Париже летом 2005 года.

Что касается управления. Я не имею возможности, а вы уже, наверное, видели, что здание посольства затянуто стальной сеткой. Это антенна излучателя пси-энергии. Прежде чем спорить со мной, поинтересуйтесь в НИИ «Биоприбор» в сохранности ли у них «изделие» ИС «Зонт»?

Обратите внимание на поведение демонстрантов у посольства. Вы легко вычислите до пяти человек, вокруг которых неожиданно появляются очаги «муравьиной» активности. Это операторы. Если вам посчастливится взять одного из них живым, поинтересуйтесь, не посещал ли он курсы «Семь ступеней» под руководством д.м.н. Терещенко Г.Д. И непременно проверьте, нет ли у него при себе небольшого приборчика, напоминающего МР3-плейер. А потом поинтересуйтесь, не является ли приборчик разработкой НИЦ «Импульс». Вам скажут, что «Импульс» разрабатывался как корректор индивидуального биополя. А вы закажите экспертизу на предмет влияния «корректора» на центральную нервную систему в условиях низкочастотного электромагнитного поля. И непременно поставьте перед экспертом вопрос: не возникает в указанных мною условиях явления, называемого «вождение воли». Ответ, поверьте, будет положительным.

Да, если правоохранительным органам повезёт задержать лидера НБП, немедленно направьте его на комплексную психологическую экспертизу. Ищите следы применения методик «промывки сознания», включая наличие в крови психотропных препаратов. Блокировки в сознании, как последствия зомбирования, легко обнаружит мой коллега д.м.н. Верховенский И.Д., рекомендую как отличного специалиста.

Хотя, если честно, я не уверен, что псиматрица Лимонова выдержит длительный стресс. В экспертном заключении я специально указывал, что глубоко проникающее нервное напряжение в результате длительного пребывания в стрессогенной обстановке способно запустить у Лимонова механизм подсознательного суицида. Но, очевидно, летальный исход моих заказчиков вполне устраивал.

Ну что бы вам ещё посоветовать…

Поищите в районе Проспекта Мира и Курского вокзала спецмашины с кунгами, что-то типа «Мосэнерго». Не исключено, что в радиусе километра от места их парковки отмечаются массовые драки и прочие антиобщественные стихийные действия.

Бобины с медным проводом и блоки с электротехническим оборудованием в кузове спецмашин не должны вызвать никаких подозрений. Однако поинтересуйтесь, не является ли содержимое кузова полевой сборкой «изделия» ГЛП «Торнадо». Три «изделия» должны храниться на складе НИИ «Азимут» г. Красногорск. Пять «изделий» отправлялись для испытаний в в/ч 93 445, но о их последующих перемещениях мне ничего неизвестно».

* * *

Текст записки обрывается на середине листа, из чего можно сделать вывод, что «Горностай» планировал закончить работу после приёма ванны.

С учётом обстановки, решил зачистить место происшествия от следов пребывания оперативной группы и «Горностая». Имитировать взлом и проникновение в жилище лицами без определённого места жительства (БОМЖ).

Тело «Горностая» будет скрытно доставлено на объект «Совхоз».

Жду дальнейших распоряжений.

Иван.

* * *

13:02 (в.м.)

Странник

Максимов прошёлся вдоль кабеля, змеящегося по полу. Пинком закрыл дверь.

«Думаешь, самый умный, электрик хренов? Законтачил два провода и считаешь, что всех поимел? Блин, твой дедушка ишаком рулил, а мой Московский университет при последнем царе закончил. Вся моя семья книжек больше прочитала, чем твоя урюка съела. Придёт время, я тебе дам почувствовать разницу между родом и выродком. Только подставься, и в следующий раз улыбаться сахарно ты сможешь, когда выпишут из отделения черепно-лицевой хирургии».

Он приказал себе расслабиться и не расточать гнев не по адресу. В сущности. Ибрагим был такой же марионеткой, как и все в этом здании и в ближайших окрестностях.

Максимов развернулся, подошёл к окну. Протянул руку к батарее. Ладонь натолкнулась на плотное вибрирующее облачко. Слабый колючий ток защекотал подушечки пальцев.

«Сука, не соврал! Надо срочно принимать меры. Благо, Пророк мне не указ».

Он обыскал ящики стола, потом проверил содержимое шкафов. То, что он искал, обнаружил за потайной дверцей, выполненной в виде плотного ряда книжных переплётов.

— В каком приличном еврейском доме нет початой бутылки коньяка?! — поздравил сам себя Максимов.

Коньячных бутылок было две, обе початые. Пузатик «Багратиони» и хрустальный штоф «Мартеля». Была ещё литровка водки «Мягков», но почему-то не тронутая.

Максимов налил сто граммов коньяка в пластиковый стаканчик. Отстегнул фильтр, прикрывавший рот. Маску решил не снимать.

В кабинете могла находится техника, не подключённая к центральному пульту охраны. Допустим, кто-то решил последить за Моше Бароном в индивидуальном порядке. И хотя силовые поля от установок Ибрагима, наверняка, навели сбои на всю микроэлектронную технику в радиусе километра, как минимум, рисковать не стоило. При желании и соответствующем техническом обеспечении вполне приличный кадр можно сделать через зашторенное окно с расстояния в несколько километров.

«Не подставляйся по мелочам. И так вляпался, глубже некуда. Тяга к прижизненной славе ведёт к признанию после смерти. Особенно в твоей профессии».

Поднёс стаканчик к губам. Тягуче, как лекарство, выпил половину.

Сначала стало жарко в животе, потом тепло поднялось в голову и распустилось переливчатым туманом.

— Хорошо!

Он удобно расположился в кресле, закурил. Каждый новый глоток чередовал затяжкой.

Качественный спирт хорошей очистки и выдержки делал своё дело. Чуть сдвинулся ракурс восприятия реальности, повысился энергетический тонус и пропало избыточное нервное напряжение. Теперь никакое поле, созданное приборами Ибрагима, не было страшно. Мозг и тело работали на совершенно другой частоте.

Максимов закрыл глаза, поднёс стаканчик к носу. Короткими вдохами стал «пить» коньячные пары. Слизистая оболочка быстро разогрелась, осязаемый комок тепла загустел в переносице, растёкся по надбровным дугам. Горяча кровь мощными толчками застучала в висках.

— Уф, Ибрагимка, не один ты тут в колбасных обрезках разбираешься! — выдохнул Максимов.

Закинул голову, замер, не открывая глаз.

«А дурак ты, Ибрагимка, вот почему. На этом объекте операция себя исчерпала. Ну, взяли мы на раз-два посольство. Можно было остановиться на достигнутом. Мотать нервы спецслужбам, ждать, когда они прокрутят «верховный перехват»[70], устраивать шоу для телевизионщиков. А потом дружно и весело погибнуть при штурме.

Так, ведь, нет! Наш великий стратег «Махди», да будет имя его написано на каждой стенке в каждом туалете по всему миру, играет «мерцающий вариант». Он сюда толпу бандерлогов согнал! Ход, конечно, гениальный по своей неожиданности. Ну и кое-какие ещё плюсы имеются. Пока менты в себя придут, пока разгонят пендалями этот балаган, пройдёт не один час. Реально, к завтрашнему утру более-менее придавят эту «лимоновую революцию». И только потом за нас примутся.

Кстати, можно осложнить ситуацию. Дать пару очередей по цепям ОМОНа. Или достать из подвалов «Узи» и раздать ребяткам, пусть поиграют в настоящую войнушку. Но… Но это не в стиле мышления «Махди». Он любит темп и нестандартность. Нет, он ударит в другом месте. А на нас с тобой, Ибрагимка, он уже положил. Так что, не умничай. Лучше прими сто грамм для ясности ума и подумай, что бы ты на месте «Махди» такое-эдакое предпринял. Круче того, что уже наделал. Как минимум на два порядка круче».

Глава девятнадцатая

«Осторожно, двери закрываются!»

13:05 (в.м.)

Волкодав

Громов все чаще и чаще ловил себя на мысли, что видит яркий, сумбурный, но очень чёткий сон, какие бывают только при тяжёлой болезни. Сон-забытьё, сон-бред, сон-явь.

Он медленно и неуверенно поднёс пиалу ко рту. Отхлебнул обжигающе горячий чай. Боль была реальной. Как и все вокруг. Но сознание отказывалось в это верить.

Для «заскочить перекусить» Борис Михайлович выбрал ливанский ресторанчик. Само предложение пообедать после разгрома, учинённого на оперативно-техническом посту ФСБ, повергло Громова в шок. По его понятиям, с места преступления следовало уходить на повышенной скорости по заранее разработанному маршруту. На ходу избавляясь от улик и свидетелей. Парк «Сокольники», мимо которого они проезжали, вполне подходил для временного пристанища неопознанного трупа.

Борис Михайлович, получив вместо согласия вялый кивок Громова, сразу же свернул в переулок и через минуту припарковал джип у неприметного полуподвальчика без вывески.

Стоило переступить порог, как оказывался в сказке, что душными звёздными ночами шептала хитроумная Шахерезада, баюкая владыку, утомлённого любовью.

Свет проникал через сложную резную вязь ставен. Светящийся узор был непривычен глазу. Такие же, ритмичные, изощрённые узоры украшали все поверхности в погруженном в полумрак помещении. Громову казалось, что пространство вокруг вибрирует в так тягучей и одновременно ритмичной музыки, сочащейся из скрытых динамиков. От этого в голове делалось вязко, мысли путались и явь ещё больше перемешивались со сном.

Густой аромат восточных специй сам по себе был экзотическим блюдом, который следовало вкушать, смакуя, маленькими порциями. Названия блюд звучали, как магические заклинания, будоража самые дальние уголки памяти: хоммус, баба гануш, кибби, кафта.

— Ты мало ел. Не понравилось? — спросил Борис Михайлович.

— Просто аппетита нет, — ответил Громов.

— Это ты зря.

Сам Борис Михайлович ел много и с большим удовольствием. Экзотическое меню ему было явно не в диковинку.

«Ел привычно, как наши мужики обед «первое-второе-компот». И на интерьер никак не реагирует. Плов руками сметелил, будто всю жизнь так делал. Бывал на Ближнем Востоке? Надо будет «пробить» незаметно». — В Громове стал медленно просыпаться опер.

— Зря ты так. Сам в себе мужчину убиваешь. — Борис Михайлович отщипнул виноградинку, отправил в рот. — Я тоже кретином был: завтрак-обед-ужин по распорядку, и все такое. Потом дошло, что обед надо заслужить. И не в том смысле, чтобы шуршать, как жучка за косточку. Нет! Надо свой кусок мяса у жизни вырвать, отбиться от таких же голодных, затащить в нору и там уже сожрать. В кайф, медленно и с чувством собственного достоинства.

— А разве все так не делают?

— Большинство, Володя, живут, как свиньи на ферме. Им жратву транспортёром под самый нос подают. Комбикорм у всех разный: кому суши с лангустами, кому обед корпоративный, кому китайскую вермишель в пачке, а принцип один: набивай утробу, пока самого на корм не пустили. — Он съел ещё одну виноградинку, сладко щурясь. — Вот ты, вроде, хищная натура. Но сам себя ещё боишься. Надо, Володя, посадить себя на жёсткую «диету хищника». Приучи себя к голоду во время операции и возьми за правило много и вкусно жрать после успешного завершения. Сначала будет трудно, кусок в горло не полезет. А потом обратишь внимание, что хочется работать, аж слюни текут и живот подводит. Рефлекс, значит, выработался: удачная охота — сытость. На операцию будешь идти, как лев на охоту. С подведённым брюхом, стальным взглядом и адреналином в крови. И хрен тогда тебя остановит.

Громов кисло усмехнулся.

— Крупнокалиберная пуля в холку — лучший тормоз.

Борис Михайлович с готовностью кивнул.

— Кто же спорит? Зато жизнь у льва такая интересная, а? Все лучше, чем у цепного пса.

Он хлопнул в ладоши. Почти мгновенно из-за ширмы выскочил официант в белом бурнусе, короткой жилетке и островерхой шапочке на голове. Официант был не из ряженных, как в большинстве экзотических ресторанов, где довелось бывать Громову, а натуральным арабом.

Борис Михайлович перебросился с ним несколькими фразами на арабском. Парень расплылся в белозубой улыбке, кивнул и исчез за ширмой.

— Бывали на Востоке? — воспользовался случаем Громов.

— Туристы «бывают», Володя. А я там жил. Разницу улавливаешь?

В его глазах Громов не уловил даже тени насторожённости. Казалось, Борис Михайлович утонув в патоке послеобеденной неги.

Он сунул в рот кубик лукума, придвинул подушку, оперся на неё локтём, с сонным выражением лица уставился на бронзовый бок кофейника.

А у Громова, наоборот, адреналин хлестнул в кровь так, что мышцы спины задрожали от напряжения. Момент для броска был самый подходящий.

Они сидели на невысоком топчане, положив под себя подушки, между ними был только огромный поднос с фруктами и сладостями.

«Пиалой — в рожу. Перекатиться, придавить, пальцами — в глаза. Ширму — нафиг. Первого, кто подвернётся, срубить и тащить впереди себя к выходу. Закрыться заложником, оценить обстановку… Дай бог, прорвусь».

Борис Михайлович, словно почувствовал тревогу, повисшую в воздухе, поднял на Громова сонный взгляд.

— Не дёргайся, Володя. Всем все пофигу, поверь мне. Хоть атомную бомбу взорви, это болото даже не чавкнет. Ну, разбомбил ты пост. Думаешь, это на кого-то впечатление произведёт? Не-а. Выкинут одного мудака на пенсию, нового на его место назначат. И все пойдёт своим чередом.

— Значит, я зря подставился?

— Подставишься, если впереди меня докладывать побежишь. — Борис Михайлович потянулся за чашечкой кофе.

— А кто такой Махди? — самым непринуждённым тоном спросил Громов.

Рука Бориса Михайловича даже не дрогнула. Он крепкими пальцами взялся за крохотную дужку чашечки.

— Имя тебе назвала Ира. — Борис Михайлович сделал глоток кофе. — Не помнишь дословно, что она сказала?

— Типа, Махди — это тот, кто отдаёт приказы.

— В принципе, верно, — кивнул Борис Михайлович. — М-да, Ирина… Как она тебе?

— В деталях и подробностях рассказать, или уже с видеозаписью ознакомились?

— Зря ты так. А впрочем, прав. Только малолетки своими подвигами хвастаются. А ты мужик. — Борис Михайлович сделал глоток кофе. — Как мужик мужику скажу: если хочешь сильным быть, держись за Ирину двумя руками. Потому что слабак рядом с ней долго не выживет. Она ими питается, как кошка мышками. Все бабе Бог дал, только мужика в пару никак не найдёт.

— Ха. Мне только брачных игр сейчас не хватает!

Борис Михайлович не обратил на его злую иронию никакого внимания. Сосредоточенно разглядывал рисунок кофейной гущи на стенка чашечки.

— В девяностом году убили мужа Ирины, — произнёс он. — Помнишь, тогда пошла волна заказных убийств? В кооперативный бизнес хлынул чиновный люд и сразу же попал под пресс братвы. На самом деле, пошёл процесс перекачки госсобственности в частный капитал. Посредники в таком деле — опасные свидетели. Ириного мужа застрелили в подъезде собственного дома. Из жены мидовского работника Ира превратилась во вдову с малолетним ребёнком на руках и свекровью с инсультом. Тесть к тому времени уже отлёживал последние дни в онкологическом отделении. После похорон мужа пришёл человек с мальчиками в спортивных костюмах, показал расписку мужа на серьёзную сумму и вежливо попросил освободить жилплощадь. Квартира на Молодёжной — тю-тю. Денег нету ни черта. Последний курс института. Было ей двадцать один.

— А связи мужа?

— Не будь наивным. Никто не захотел встревать в чужие проблемы, своих было навалом. Правда, связи в дипломатических кругах Иру и выручили. Она успела побывать с мужем в загранкомандировке и специфику знала. Кстати, в курсе, какая главная проблема у наших посольств за рубежом, особенно в шибко независимых странах? — Борис Михайлович не стал дожидаться ответа от Громова. — Трахать некого. С иностранками шашни крутить опасно, а в посольстве особо не разгуляешься. Спасают случайные потрахушки с солистками ансамблями песни и пляски и чужими секретутками из делегаций. Но они бывают редко, а зуд в яйцах от жаркого климата постоянный.

Он пальцем почерпнул гущу, слизнул, смакуя горечь, прикрыл глаза.

— Одна пожилая дама, жена посла на пенсии, пожалела Иру и предложила поработать «челноком». Конечно, не пуп рвать, по пять баулов с китайским барахлом на себе через границу перетаскивая. Работа простая и не хлопотная. Выехать в маленькую страну и пожить в ней недели две. Консульское обеспечение в стране пребывания гарантировало посольство. Все чисто и пристойно, как принято в дипломатических кругах. Иру селили в снятый посольством коттедж или гостиничный номер… Тебе в подробностях и с деталями?

Громов опустил глаза.

— Во-о-от… — Борис Михайлович слизнул кофейное крошево с губ. — Хакамада ещё, выступая по ЖЭКам, кудахтала, что как коммунистка и мать троих детей она требует экономической реформы, а Ирина уже имела свой международный бизнес. Через год власть в Москве поменялась. Но в российских посольских колониях все осталось, как было. Ира проработала «секс-челноком» ещё четыре года, посетив почти все страны «третьего мира». Мужики в постели болтливы. Ира знала то, что не знали в Министерстве внешнеэкономических связей. А деньги уже кое-какие были. Деньги и информация, что ещё надо, чтобы взять жизнь за горло? Кто считал её надувной куклой, жестоко ошибся. О, Ира — птица большого полёта!

Громов прикусил язык, чтобы не назвать птицу её пятибуквенным именем.

— Не угадал — Борис Михайлович вяло покачал головой. — Слово из пяти букв — «гейша». Потому что умная. В Каире Ирина вышла на одного ливанца, поставлявшего девочек в Эмираты. Никакой грязи, конкретный контракт на полгода. Живёшь все шелках, золоте, рахат-лукуме и сперме, да ещё пару сотен тысяч на прощание подарят. Мечта любой толстозадой немки или сисястой американки.

— И Ира подписалась?

— Ха! Она ещё приплатила ливанцу, чтобы сосватал её конкретному принцу из саудовской семейки. Теперь прикинь, что умная баба с такого мужика высосать может. — Борис Михайлович мечтательно закатил глаза. — О, даже подумать страшно, какую информашку можно отсосать и какую вдуть! Принца она ухватила за оба яйца, не сомневайся. Уже через месяц, вместо того, чтобы на персидском ковре подмахивать, Ира сидела в Сингапуре и крутила дела. С принцем время от времени встречалась, но лишь для того, чтобы подтянуть поводок у него на мошонке. Ну умная баба! Она даже успела вытащить свои акции с Юго-восточного рынка за неделю до того, как Сорос его обвалил. В пирамиду «Российская федерация» она, кстати, ни цента ни вложила, все операции вела за рубежом, поэтому в кириенковском «киндерсюрпризе» не подорвалась, как некоторые умники.

— И зачем ей…

— Ты?

— Нет, со мной все ясно. Но нафига она в эти игры дальше играет?

— А ты как думаешь?

— Думаю, что птичку все же сцапали.

— О, нет! Поверь старому профи, с таким человеком, как она, принудительная вербовка не прокатит, хоть тресни. Учти на будущее, Володя, человек, который сам себя на кон поставил, в буквальном смысле слова и выиграл, плевал на твои вербовочные подходы. Считай за счастье, если он согласиться стать твоим партнёром.

Борис Михайлович отправил в рот новую порцию кофейного гущи. Почмокал губами.

— Кстати, Гром, Ирина сама тебя выбрала. Было десять кандидатов, но глянулся ей ты. Я, если честно, от её выбора в большом восторге не был. Читал-перечитывал твоё досье, никак понять не мог, почему она на тебя глаз положила?

— А сейчас знаете?

Борис Михайлович покачал головой.

— Нет, Гром.

Он оставил чашку, достал из кармана мобильный, откинул крышку, нажал на кнопку. Мобильник пропел фирменную мотороловскую мелодию и коротко пискнул, найдя сеть.

— О, как их жареный петух клюнул! — проворчал Борис Михайлович, проверив пропущенные звонки.

Вызвал один из номеров. Поднося трубку к уху, заговорщицки подмигнул Громову.

— Але. Да… Отключил, чтобы не мешали обедать. — Он выслушал длинную тираду. — Только не надо паники! Как говорят пиндосы, ситуация под контролем. Хорошо. Буду через полчаса. И чтобы вы там не лезли на стену, я не буду вынимать сим-карту. Можете запеленговать мой мобильный и отслеживать движение. Все, я выехал!

Он щёлкнул крышкой. Небрежно сунул мобильный в карман. Потянулся и сладко зевнул.

— У-уф! Ну что, Гром, поехали докладывать? Начальство ждать не любит.

* * *

Оперативная обстановка

Сайт радиостанции «Эхо Москвы»

www.echo.msk.ru

Стенограмма эфира.

С. Доренко. Мы ждём в студию лидера движения «Выбор» Гарри Каспарова. А пока продолжим обсуждать с нашими гостями ситуацию вокруг посольства Израиля. Она, как вы знаете из наших репортажей, накаляется с каждой минутой. К сожалению, до сих пор мы не получили вразумительного ответа от ГУВД. Похоже, они до сих пор не оправились от шока. Что уж говорить о «силовых» министерствах?! Они, как принято, информацию о захвате посольства получили с новостной ленты ИТАР-ТАСС.

О, мне показывают, что наш корреспондент вышла на прямую связь.

Оленька, вы в эфире! Как там у вас обстановка?

Ольга. Мобильная связь работает очень плохо, наверное, включили «глушилки». Я звоню из частной квартиры. Ее превратили в пресс-центр. Съёмочная группа компании «Аль-Джазира» сняла квартиру у жильцов…

С. Доренко. Подмётки на ходу режут!

Ольга. Да… Дали денег жильцам, которые убегали отсюда от греха подальше. Но не они одни такие умные. В соседней квартире разворачивает оборудование группа французского телеканала «Антенн-2». Говорят, должны подъехать другие иностранные журналисты. Окна наших квартир выходят на Большую Ордынку, прямо на посольство. Очень удобно. Камеры стоят на балконах.

С. Доренко. «Лимоновцы» на территории посольства?

Ольга. Точно сказать не могу. Во дворе стоит фура, вокруг неё ходят люди в чёрной одежде. Но лимоновцы это или нет, я точно не скажу. Человек триста находится на улице прямо перед воротами посольства. Улица полностью заблокирована.

С. Доренко. Как они себя ведут?

Ольга. Судя по всему, готовятся к обороне. Очень напоминает Белый дом в девяносто первом.

С. Доренко. Боюсь, девочка, будет, как в девяносто третьем, если не хуже. Ты видишь милицию или ОМОН?

Ольга. Нет. Отсюда не видно. Но я слышала от нацболов, что у Новокузнецкой стоит плотный кордон ОМОНа, а выезд на Серпуховскую площадь заперт милицейскими машинами. Да, Сергей! Только что объявили, что через полчаса Лимонов устроит пресс-конференцию. Сергей, я не знаю… Это не будет нарушением закона, если я буду присутствовать?

С. Доренко. Девочка, твоё дело получить информацию. Остальное — наша забота. Оленька, ты меня слышишь?

Ольга. Да, Сергей.

С. Доренко. У меня сложилось впечатление, что журналисты были предупреждены заранее. Ты не могла бы передать трубку кому-нибудь из «Аль-Джазиры»?

Алло! Алло? Ольга, ты меня слышишь? Мне показывают, что связь оборвалась.

* * *

13:40 (в.м.)

Волкодав

Несмотря на демонстративный пофигизм, Борис Михайлович сменил машину. «Засвеченный» джип пропал со стоянки у ресторана. Вместо него их поджидала «ауди». Так себе машина, для чиновников второго уровня. Зато с персональным водителем.

Водитель, молодой безликий парень, молча крутил баранку. Борис Михайлович тоже молчал, сосредоточенно набирая sms-ки и читая полученные. Как обратил внимание Громов, пользовался он другим телефоном, запеленгованная «Моторола» осталась в кармане.

Громову ничего не оставалось, как смотреть в окно. С каждой минутой внутри на один оборот натягивалась струна. Они приближались к его «земле».

«Если не гонево, что меня дали в розыск, то мои коллеги уже копытами асфальт расколупали. Интересно, сколько им потребуется, чтобы узнать, кто завалил Исмаила? Реально, меньше суток. Мне бы точно суток хватило»

Слева поплыла Останкинская башня.

Борис Михайлович убрал мобильный.

— Как тебя экскурсия по местам боевой славы? Не напрягает?

Громов хмыкнул в ответ.

— А ты плюнь и забудь. У тебя теперь новая жизнь.

— Издеваетесь?

— Бестолковку напряги! — Борис Михайлович постучал себя пальцем по гладко выскобленной голове. — Ты где сейчас должен быть? При самых лучших раскладах — у себя в отделе, при самых худших — в камере. Промежуточные варианты: дома с женой, на даче у тестя, со стукачами на встрече, с друзьями в кабаке не рассматриваются в виду полной бессмысленность. Жизнь у тебя, Володя, была от сих и до сих. И ты это знаешь лучше меня. Волкодавом ты был при стаде баранов. Только что на цепь не сажали. А я из тебя волка сделал.

— Спасибочки! Вы мне «пыжа» автоматом выписали. Одна радость, или свои отмудохают до суда до смерти, или на тюрьме подрежут.

— А ты не попадайся, не придётся пожизненное мотать.

Машина свернула к центральному входу Выставочного центра. Проехала мимо мухинских рабочего и колхозницы. Наркоманы на «земле» Громова давно переименовали памятник в «Коси и Забивай».

Воспоминание о торчках сразу же вытащило из памяти задержание на рынке. И на душе у Громова сделалось тяжко.

У поднятого шлагбаума стоял гаишник. Водитель вместо пропуска показал ему красную корочку удостоверения. Гаишник профессиональным взглядом смазал номера машины и сидящих в салоне и кивком разрешил ехать дальше.

— Сейчас у меня встреча будет с одним серьёзным, но жутко гонористым товарищем, — произнёс Борис Михайлович. — Ты сыграешь роль моего телохранителя. Ничего в духе Рембо. Просто постоишь рядом. После этого можешь быть свободен.

Громов с недоверием покосился на него.

— В каком смысле «свободен»?

— Как волк, Володя. С подведённым от голода брюхом и загонщиками за спиной.

— Ха!

Борис Михайлович с иронией посмотрел на Громова.

— Ну что ты хакаешь? Ирина ждёт тебя в Шереметьево. Дурак, лови момент!

Мелькнул рекламный щит ресторана. Машина круто свернула вправо. Под колёсами захрустел гравий.

На парковке перед воротами ресторанчика стояли три машины. Два джипа сопровождения с мигалками и солидный, как рояль, «Мерседес» с федеральным номером.

Сквозь ивняк светилось зеркало небольшого пруда.

Борис Михайлович провёл ладонями по лицу, словно стирал пот или готовился совершить намаз.

В секунду его лицо закаменело.

* * *

Место было Громову знакомо. Боцман в прошлом году на день рождения так расщедрился, что вместо обычного похода в кафешку у платформы «Останкинская» повёл своих в ресторанчик у пруда. Обещал «поляну» на природе и отличную рыбалку.

Оказалось, что вода в пруду кишела от карпов и карасей. За небольшие деньги можно было взять в аренду удочку и попробовать выловить себе рыбу к столу. Кто не верил в своё рыбацкое счастье, заказывал рыбные блюда из меню. Готовили, как запомнил Громов, очень вкусно. А может, аппетиту способствовал свежий воздух. Посетители сидели в импровизированных рыбацких шалашах за деревянным столами. Официант вызывался звонком, кнопка которого помещалась на опорном столбе шалаша.

Напились в тот вечер господа опера в хлам. Последнюю часть банкета Громов досиживал в одиночестве на маленьком плотике с удочкой в руках. По воде ходили круги от играющей рыбы. Но ни одна даже не пошевелила крючок.

Про себя он решил, что место тихое и неожиданное для такого людного места как Выставочный центр. Но для приватных встреч не подходит. Шалаши стояли в ряд вдоль пруда. Подход к ним один — по посыпанной гравием дорожке. Шалашики, хоть и отдельные, но полной изоляции не гарантировали. Навес и три стены из камыша. Все внутри просматривается с противоположного берега пруда. Он был выше, и прямо к забору подходила густая роща.

Сегодня в «рыбачьем посёлке», несмотря на обеденный час и хорошую погоду, было подозрительно тихо. Ни рыбаков у воды, ни гуляющих компаний.

Громов шёл на шаг позади Бориса Михайловича. Их туфли в такт хрустели гравием.

В первом шалашике за пустым столом скучал молодой человек в тёмном партикулярном костюме. Внешность у парня была самая что ни на есть телохранительская: короткая стрижка, в меру тупое выражение лица, мощные бугры мышц, взгляд овчарки.

— Где? — на ходу бросил парню Борис Михайлович.

— Дальше, — помедлив, ответил охранник.

Борис Михайлович процедил что-то ругательное и нервно дёрнул головой.

Из четвёртого шалаша им навстречу вышел второй охранник. Чуть постарше первого и более солидный.

«Полутяж. В отличной форме», — оценил Громов.

— Он со мной, — бросил Борис Михайлович, не сбавляя шага.

Охранник молча пропустил их мимо, пристроился в полушаге за Громовым.

С этого отрезка дорожки просматривался весь пруд. Громов увидел, что у того самого плотика, с которого он безуспешно ловил рыбу, стоит ещё один охранник. Взгляд устремлён на противоположный берег, правая рука заведена под распахнутый пиджак.

Из следующего шалаша вышел гигант под два центнера весом.

«Ого! — опешил Громов. — И как он туда поместился? Мамонт, блин, а не человек! Такого только рельсом бить. И то опасно. Как такого неандертальца уродили? Мама, видно, со снежным человеком согрешила».

Неандерталец в темной костюме изобразил на лице подобие улыбки. Отвёл широкую, как лопата, ладонь, указывая внутрь шалаша. Сам сделал два шага назад.

Борис Михайлович встал перед входом в шалаш, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной.

— Как ты предсказуем, Михаил! — процедил он.

Громову удалось разглядеть человека, к которому обращался Борис Михайлович. Судя по костюму и выражению лица, из крупных чиновников последней волны: буржуазный гламур пополам с державным пафосом.

Звякнула вилка. Мужчина промокнул губы салфеткой. На запястье вспыхнул золотой зайчик.

— Мы…

— Да знаю я! — оборвал его Борис Михайлович. — Вы сворачиваете операцию.

Белый треугольник салфетки лёг рядом с тарелкой.

— Откуда ты знаешь, Борис?

— Знаю, с кем связался.

— Это мы нашли тебя, не забывай.

Борис Михайлович хрустнул пальцами.

— Основания для паники есть? — примирительным тоном спросил он.

— Более чем. Но твоей вины в этом нет. При твоём мальчике можно говорить?

— Он ничем не хуже твоих.

— Тебе виднее… Значит так, на «Горностая» наехала Генеральная. Ночью у него в шарашке был обыск. Утечка информации может вывести на нас.

— Почему не поставили меня в известность?

— Тогда было рано давать «отбой», сейчас самое время. Что сделано, то сделано. И сделано достаточно. Не стоит перегибать палку. «Чеченский вариант» отменяется. Слишком опасно. Мы решили, что этого педрилы у посольства вполне достаточно. Психологический эффект получился не хуже, чем мог быть у «чеченского варианта». Пусть пока повеселиться. А когда напряжение достигнет точки кипения, мы одним ударом ликвидируем угрозу.

— Надеетесь за копейку купить канарейку? Так не бывает, Миша.

— Это называется минимизации рисков, если ты не в курсе.

— Короче, обосрались…

— Борис, тебе лучше вернуться туда, откуда ты пришёл. Пока время есть.

— Как вы все предсказуемы, ты бы знал!

Борис Михайлович сунул правую руку в карман.

Охранники напряглись, как псы на поводках.

Громов с ходу оценил ситуацию как полностью безнадёжную.

Неандертальцу было достаточно танком рвануть вперёд и сгрести лапами двух противников. Даже оружия не потребуется, умрут сами в страшных муках, расплющенные стальными тисками.

Уйти с линии атаки не даст охранник, что стоял за спиной Громова. Даже если получится увернуться от удара сзади и стальных клешней спереди, то путь один — кувырком с откоса. Прямо под выстрел охранника, стоявшего у плотика.

— Миша, уйми своих рексов, — ровным голосом произнёс Борис Михайлович. — Мне нужно позвонить и дать «отбой».

— Конечно, звони, Боря.

Услышав голос хозяина охранники немного расслабились.

Борис Михайлович достал мобильный.

— Так, значит, «отбой»? — спросил он, набрав номер.

— «Отбой», Боря, «отбой».

— Ну, как скажешь… — Он прижал трубку к уху. — Алло? Дар-аль-харб.[71]

Менее радикальный взгляд делит мир на страны дар-аль-ислам и дар-аль-куфр («земли немусульман»). Между ними может быть заключён договор о мирных взаимоотношениях, и тогда странам «неверных» присваивается статус дар-аль-ахд — «земли договора». Только открытое военное противостояние или гонения на мусульман могут превратить дар-аль-ахд в «Землю меча» со всеми вытекающими последствиями.

Лицо неандертальца вдруг смялось. Из левого виска выбило кровавый ком. С хрустом треснуло перебитое колено, на гравий плеснуло красным. Неандерталец завалился набок и рухнул всей своей массой на землю.

В ту же секунду за спиной Громова чавкнуло, словно кто-то ногой раздавил помидор. Боковым зрением он увидел, что охранник падает, левой рукой зажимая фонтан крови, хлещущий из горла.

Ноги Громова сами собой спружинили. Он отскочил к стенке шалаша, сжался в комок за опорным столбом.

Услышал вскрик у воды. Следом что-то шумно рухнуло в пруд. Зачпокали удары по воде, словно кто-то с силой бросал камешки.

Охранник с пробитым горлом корчился на земле, заливая гравий кровью. Из его спины выстрелили три красных султанчика. Он содрогнулся всем телом и сразу обмяк.

Борис Михайлович стоял неподвижно, заложив руки за спину.

— Ты предсказуем, Миша. Это тебя и погубило, — холодно произнёс он.

И отступил в сторону.

Тут же камышовые стены затрещали от прошивающих их насквозь пуль. Громов распластался на земле. Сверху его осыпало камышовой трухой.

Показалось, что в шалаш ворвалась стая дикий ос. Они с воем носились в воздухе, безжалостно врезаясь во все, то попадалось на пути. Со звоном посыпалась сметённая со стола посуда. С громким треском лопались доски. Человек не кричал.

Вдруг обрушилась тишина.

Громова медленно поднял голову. В глаза плеснуло слепящее марево. На его фоне дрожал силуэт мощной широкоплечей фигуры Бориса Михайловича.

— Уходим! — издалека долетело до Громова.

* * *

Молодой охранник в первом шалаше даже не успел встать. Он лежал лицом в стол. Но доскам стола разлилась густая красная лужа.

Громов отвёл взгляд.

«С противоположного берега мочили. Минимум два классных снайпера. И когда успел организовать, сука?!»

— Комментарии позже, — сухо обронил Борис Михайлович, не сбавляя шага.

На стоянке все уже было кончено. На земле у изрешечённых джипов вповалку лежали четыре трупа в сером камуфляже. Ребята были, как на подбор, высокие и крепкие. И с оружием. Только ничего им не помогло. Даже выстрелить из своих автоматов не успели. В разбитые лобовые стекла были видно, что салоны машин густо забрызганы кровью.

Водитель ждал своих пассажиров у машины, заранее распахнув пассажирскую дверцу. На лице никаких эмоций.

Борис Михайлович вскользь осмотрел изувеченные машины и трупы на земле. Удовлетворённо кивнул и забрался в салон.

Громов замер. Ноги вдруг налились свинцовой тяжестью. Он затылком почувствовал целящийся взгляд водителя.

«Пусть завалит здесь, — с предсмертной отрешённостью подумал он. — Менты высосут из пальца версию о героической смерти от шальной пули. Дурь, конечно, но все лучше, чем «бесхоз» на помойке. А, впрочем, уже вес пофигу!»

— Сядь и закрой за собой дверь! — раздался властный голос Бориса Михайловича.

* * *

13:45 (в.м.)

Станция метро «Таганская-кольцевая»

Невзрачный мужчина в тщательно отутюженной светлой рубашке и серых брюках аккуратно опустил недопитую банку «пепси-колы» в вонючий зев урны. Его толкнули в спину, и он едва успел удержать очки с толстыми стёклами на носу.

— Полегче! — произнёс он в спину спортивного вида парню, спешащему к подъезжающему поезду.

— Да пошёл ты! — бросил на ходу парень.

— Хам!

С видом оскорблённого интеллигента мужчина одёрнул рубашку. Перехватил из руки в руку видавший виды кейс, пропустил вперёд бабку с тележкой, и пошёл к распахнутым дверям вагона.

Станция метро «Тушинская»

Парень в холщовых бермудах, в безразмерной футболке навыпуск и растоптанных кроссовках сквозь черные очки осмотрел очередь у касс.

— В очередь, сукины дети, в очередь! — с усмешкой процитировал он классика.

Достал из баула банку «Клинского», сковырнул колечко. Белая пена залила пальцы.

— Блин!

Он поставил банку у ног. Достал из заднего кармана платок. Тщательно протёр пальцы. Отстегнул с пояса мобильный.

— Привет, красавчик. Ты где? Какая, нафиг, платформа?! Ну ты тормоз! Я же тебе сказал у касс в метро. Что ты там не понял? Тормоз ты и есть. Ладно, стой там, я сейчас подойду.

Он забросил баул за спину и, расталкивая входящих, вышел через стеклянные двери в подземный переход.

Станция метро «Арбатская»

Двое коммерческого вида мужчин пожали друг другу руки. Присели на свободную скамью. Один раскрыл дипломат, передал соседу документы в прозрачной папочке. Сосед сразу же зашуршал страничками, а первый достал из дипломата банку тоника, сковырнул кольцо.

— Что-то я не понял. Три двести во втором. Откуда такая цифра взялась?

— Дай посмотрю.

Он поставил банку под скамейку, взял их рук соседа раскрытую папку.

— Все правильно. Ты на предыдущей странице таблицу смотри. Там три двести в итоге. Они просто тринадцать процентов забили.

— А!

Из-за колоны выплыл бомж. Вороньим глазом усмотрел банку под скамейкой.

— Извините, что обращаюсь. Без обид, мужики. Вы не подвинетесь?

— Чего?!

— Мне банку достать надо.

Мужчина оторвал взгляд от бумаг. Не моргая, уставился на бомжа.

— Башку пробью, — процедил он.

Бомж моментально отпрянул назад. Шмыгнул носом и поплёлся прочь.

— Засада? — тихо спросил первый.

— Не похоже, — ответил второй. — Иди на «Боровицкую». А я займусь бомжиком.

— Нафига тебе это надо? Нас тут сотня людей видела.

— Он единственный, кто видел в лицо. Всё, расходимся!

Станция метро «Комсомольская»

Она подставила губы для поцелуя. Отстранилась.

— Что пил, признавайся?

— Ничего.

— А банка чья?

— Какая?

— Вон стоит.

— Не моя. Мужик какой-то рядом стоял, он и оставил.

— Врёшь.

— Вру. Но не краснею же!

Она рассмеялась, быстро чмокнула его в губы, подхватила под руку и потащила за собой к эскалатору.

Станция метро «Пушкинская»

Они встретились, как договаривались, у перехода на «Тверскую». Обе были по-летнему шикарно раздеты: тонкие топики и короткие кремовые юбочки в облипку.

— Мать, я тебя полчаса жду!

— Хочешь «Казанову»? — Опоздавшая сковырнула колечко и протянула банку подруге.

— Фу, она у тебя тёплая.

— Ну да.

— Блин, ну ты звезда. Выкинь ты это пойло нафиг. Наверху лучше холодного купим. Ну что ты паришься? Будь проще, поставь на пол, бомжи допьют.

Они, взявшись за руки, побежали к эскалатору.

Открытая банка коктейля осталась у стенки. Никто не обратил на неё внимания.

Через пятнадцать секунд из банки выползло прозрачное облачко.

* * *

Срочно

Оперативному дежурному ГУВД г. Москвы

Управление ГУВД по метрополитену сообщает, что в 13:45 на станциях «Тушинская», «Таганская-кольцевая», «Пушкинская», «Арбатская», «Комсомольская» произошло задымление вестибюлей станций. Ощущается резкий удушливый запах. Отмечены случаи потери сознания среди пассажиров. В результате возникшей давки имеются пострадавшие.

Нарядами милиции и работниками метрополитена принимаются меры по пресечению паники и организации эвакуации пассажиров.

Прошу направить к перечисленным станция дополнительные наряды милиции и организовать прибытие бригад «Скорой помощи».

* * *

Срочно

Информационная лента «ИТАР-ТАСС»

Газовая атака в московском метрополитене

В 13:45 (в.м.) станции московского метрополитена «Пушкинская», «Арбатская», «Тушинская», «Комсомольская», «Таганская» подверглись газовой атаке. По словам очевидцев, был распылён газ с резким удушливым запахом. В вестибюлях возникла паника и давка, в результате которой пострадали десятки человек. Людей пришлось эвакуировать по остановившимся от перегрузки эскалаторам. К местам происшествия направлены команды спасателей, дополнительные наряды милиции и машины «Скорой помощи».

График движения поездов сорван. Поезда внутри Кольца остановлены в тоннелях.

* * *

14:00 (в.м.)

Радиосигнал вошёл в штырёк антенны, слабый ток потёк по контактам, щёлкнули пластинки реле, аккумулятор выплюнул разряд тока, со скоростью света он достиг цилиндрика детонатора, от искры вспыхнул порох, и игла белого пламени впилась в мыльный брусок толовой шашки, тол превратился в раскалённый газ. Адское давление газа сорвало с места заглушку и погнало её по трубе. Впереди заглушки, подгоняемый слоем спрессованного воздуха, нёсся заряд шрапнели. Она вырвалась из трубы, по крутой траектории ушла в небо, распалась черным роем, замерла на мгновенье, исчерпав энергию подъёма, и с воем понеслась к земле.

Из-за гула автострады никто не расслышал громкого хлопка. А кто слышал, подумал, что у кого-то в потоке машин выстрелила выхлопная труба.

Многие могли слышать, как шрапнель цокает по капотам и стёклам, звенит, рассыпаясь по асфальту. Но не успели понять, откуда взялся это град. Через секунду сразу в нескольких местах раздался вой шин, скрежет сминаемого металла, хруст стекла, тревожные гудки клаксонов.

* * *

Велосипедист наклонился к раме, отстегнул бутылочку, вильнул вбок, бросил бутылку через ограждение. Заложив крутой вираж, велосипедист нырнул в переулок.

Бутылка, пролетев пять метров, разбилась об асфальт прямо перед влетающим в тоннель трейлером.

Вместе со стеклянными крошевом по асфальту рассыпались стальные четырёхгранные «ежи».

Хлопнули пробитые камеры, из разорванных шин полетели ошмётки резины. Трейлер резко завалился на правый бок. Два контейнера на его платформе сдвинулись, и колеса по левому борту оторвались от земли. Трейлер медленно, как смертельно раненный носорог, завалился на бок.

Водители ехавших сзади машин успели нажать на тормоза, но стальной поток, летящий в тоннель, врезался в них и поволок прямо на трейлер, перегоревший своей тушей все четыре полосы дороги.

* * *

Мужчина средних лет в сине-оранжевой куртке работника коммунальных служб вошёл в арку. В руке он держал бумажный пакет с фирменным знаком «Макдональдса». Остановившись у мусорных баков, мужчина осмотрелся. Достал из-под крайнего бака большую крысоловку. Ногой взвёл пружину, перевернул крысоловку ударной рамкой вниз. Положил на днище пакет.

Несколько секунд мужчина прислушивался к звукам, доносящимся из противоположного конца арки. Ни голосов, ни звука приближающихся шагов. Только ровный гул эха под сводами. Мерный, немного нервный гул проспекта.

Мужчина носком туфли ударил по спусковому крючку. Тугая пружина подбросила дощечку вверх, и она, как катапульта послала в воздух пакет. Бумага лопнула от удара, и стальные колючки, высыпаясь, отметили траекторию полёта пакета.

Он упал точно в середине потока машин.

Мужчина быстрым шагом вышел из арки. В спину ему ударило эхо первого ударам машину о машину.

Пройдя через дворик, мужчина свернул в другую арку. На ходу снял куртку, бросил её рядом с мусорными баками. Остался в белой майке и джинсах. Перестал сутулиться, расправил плечи и высоко вскинул подбородок. Из заднего кармана достал красную бейсболку, водрузил на голову, низко надвинув козырёк на глаза.

Вместе с внешностью изменил походку. Не торопясь, с ленивой вальяжностью бывшего спортсмена, вышел в переулок.

* * *

Оперативному дежурному

Управления ГБДД г. Москвы

В результате массовых ДТП полностью блокировано движение на развязках Московской кольцевой автодороги в районах пересечения с Каширским, Симферопольским, Рязанским, и Севастопольскими шоссе.

По предварительным данным пострадало до 200 человек.

По информации сотрудников ГБДД, работающих на месте происшествий, причиной ДТП стал разброс на проезжей части колющих предметов.

* * *

Оперативному дежурному

Управления ГБДД г. Москвы

В результате разброса на проезжей части колющих предметов произошли массовые ДТП в тоннелях Третьего кольца в районе пересечения ул. 1905-го года и Ленинградского шоссе и в районе пересечения Киевского шоссе с Третьим кольцом.

По предварительным данным пострадало до 100 человек.

Глава двадцатая

Дальше — только вниз

14:05 (в.м.)

Волкодав

Машина неслась по улице Королева в сторону Телецентра.

Громов боролся с накатывающим оцепенением. Впервые на его памяти стресс не вызвал приступа активности. Он не раз бывал в крутых передрягах, и знал себя. Могло сорвать голову, ослепить боевой яростью, но даже тогда тело действовало, как автомат, подчиняясь вековым инстинктам. А тут — полный паралич воли.

Он машинально потёр испачканное пылью колено. Пальцы были вялыми и безвольными. Словно чужими.

— Что приуныл? — Борис Михайлович толкнул его в бок локтём. — Бери пример с меня. Меня чуть через хрен не перекинули, а я сижу и улыбаюсь.

— Потому что они лежат и им не до смеха.

Борис Михайлович расхохотался.

— Ну, если шутишь, жить будешь!

— Ловлю на слове. — Громов кисло усмехнулся.

Машина плавно переместилась к крайне левому ряду, проехала вдоль припаркованных у обочины машин работников телецентра и свернула в боковой отвилок.

Громов вспомнил, что именно на этом месте в октябре девяносто третьего, вжатые в землю очередями, лежали вповалку живые и мёртвые.

В ту дурную ночь он остался дома. До Останкино от родительского дома было десять минут ходу. Даже через закрытые окна был слышен гул толпы, осадившей телецентр. Друг Витька, хлебнув для храбрости пива, пошёл посмотреть на шоу демократии. Звал с собой. Вовку Громова не пустила мать. Он жутко с ней разругался, забыв про её больное сердце. В пятнадцать что взять с дурака?

А через пять минут хлопнул взрыв и сразу затрещали автоматные очереди. Гул голосов у телецентра превратился в истошный рёв.

Труп Витьки выдали через две недели… Его место в классе пустовало до конца учебного года. Из суеверия боялись занять. Так Вовка Громов и просидел один на последней парте в крайне правом ряду.

Машина выехала к шлагбауму, перекрывающему служебный въезд на территорию телецентра.

Водитель налепил на стекло пропуск.

Шлагбаум поднялся, открывая дорогу.

— Круто, — обронил потрясённый Громов.

— Игра идёт по-крупному. Неужели ты ещё не понял?

* * *

Оперативная обстановка

Оперативному дежурному ГУВД г. Москвы

На территории летнего ресторана «Рыбачий домик» (ВВЦ) в результате террористического акта убит помощник заместителя председателя Комитета по вопросам безопасности Государственной Думы генерал-майор ФСБ (запаса) Фролов Михаил Германович.

Сопровождавшие Фролова М.Г. сотрудники ФСО (8 человек и 2 водителя) погибли, не успев оказать сопротивления.

Место происшествия оцеплено нарядами территориального УВД. Предпринимаются меры по установлению личностей и розыска преступников.

На место выехала оперативно-следственная группа Московской городской прокуратуры.

* * *

Лужайку между телецентром и башней приспособили под парковку машин сотрудников. Разбили на сектора и обнесли стальным частоколом.

Водитель припарковал машину рядом с белой «тойотой». Заглушил двигатель.

Громов так и не понял, действует ли водитель по заученной инструкции, или повинуется каким-то командам, которые ему незаметно отдаёт Борис Михайлович.

— Ну что, Гром, прощаться будем?

Громову стало неуютно. Словно к стене прижали. Даже если вырваться живым из машины, один черт, бежать некуда. Останкино — своя «земля», где так примелькался, что обязательно да кто-то поздоровается. Минуты не пройдёт, последний алкаш будет знать, что Гром вернулся.

Борис Михайлович, словно прочитал его мысли. Усмехнулся. Достал из кармана брелок с ключами.

— Бери, это тебе на память, Гром.

Он нажал кнопочку на брелке. Припаркованная рядом «тойота» бибикнула и моргнула фарами.

— Паспорт, доверенность на машину и пятнадцать «штук» баксов из твоего тайника ждут тебя в бардачке. Можешь быть свободен.

Он бросил ключи. Громов машинально выбросил руку и поймал их на ладонь.

— Сейчас в городе такой бардак, что им, поверь, не до тебя. Пользуйся моментом.

— Я ничего не понимаю.

— Не мудрено. Ты уже сутки как марионетка.

Борис Михайлович бросил взгляд на часы.

— Решай, Гром. Ты же видел, какого шишку мы завалили. Это тебе не «черножопого» авторитета мокнуть. Обратной дороги нет.

Он протянул руку, сжал пальцы Громова. Ключи оказались в кулаке.

Чужие пальцы вдруг показались раскалёнными стержнями, с шипением, до самых костей проникшие в плоть. Боль струёй огня ударила через руку в плечо, разлилась по всему телу, густой клокочущей лавой поползла от ног к голове. Взорвалась ослепительной вспышкой, разметав сознание в клочья.

Громов тихо застонал. Пелена схлынула с глаз. Зрение вдруг сделалось до болезненности чётким. На память пришло выражение «ощущать каждую клеточку своего тела». Состояние было именно таким. Полной, невероятной целостности тела и сознания.

Борис Михайлович, прищурясь, наблюдал за происходящими с Громовым переменами. Судя по скупой улыбке, остался ими доволен.

Разжал пальцы, освободив кулак Громова от мёртвого захвата.

— Вот так-то лучше, Гром. Приятно быть самим собой? Или как заново родился?

— Скорее второе.

— И какую ты себя жизнь выбираешь? Сейчас ты можешь принять решение. Хочешь, живи беглым ментом. Хочешь, ползи к своим. Повинись, расскажи сказку, как ты вынужденно внедрился в преступную группу. Возможно, тебя простят и разрешат жить ментом. У тебя это неплохо получалось. Или рвани в Индию, как Рерих. Ты же об этом мечтал?

— Откуда знаете? — сорвалось у Громова.

— Глупый вопрос. Стал бы я с тобой возиться, если бы не знал то, в чем ты сам себе боишься признаться. Кстати, насчёт предгорьев Гималаев я тебя поддерживаю. Бывал там, фантастической красоты места. — Он понизил голос. — Ира ждёт тебя в Шереметьево. Документы у неё. Рейс на Дели вылетает в семнадцать часов. Ещё успеешь.

— А при чём тут Ирина?

Борис Михайлович усмехнулся.

— Чисто для конспирации. Пара влюблённых в турпоездке. Согласись, не так подозрительно, как один обоссавшийся пудель.

Громов едва сдержался, чтобы кулаком не стереть ухмылочку с губ Бориса Михайловича.

А он, словно дразня, приблизился.

— Ира бросит тебя в Дели. Не столько по заданию, сколько из личных соображений. Слабаки ей не интересны как бабе. А брать с тебя больше нечего. Беглый мент в ашраме[72]! Нет, об такого даже ноги вытереть не интересно.

— Зачем такие расходы? Документы, машины, билет до Дели… Одной пули хватит, чтобы закрыть проблему.

Борис Михайлович тяжело вздохнул. Поверх головы Громова посмотрел на Останкинскую башню.

— Володя, ты хочешь поставить на кон самого себя и попытаться выиграть?

— Что выиграть?

— Новый мир. Для себя и тех, кого ты захочешь в него ввести.

Громов внимательно посмотрел в глаза Борису Михайловичу, ища признаки безумия.

— Гром, тот человек, которого мы убили, он побоялся поставить на кон все. Поэтому выбыл из игры. У него были все козыри на руках, а он испугался. Что, меня, кстати, не удивило. Зажрались они. Даже самым пламенным патриотам есть что терять. А нам с тобой терять нечего. В этом мире мы — мертвецы.

Борис Михайлович бросил взгляд на часы.

— У-у-у! Меня уже ждут.

Он открыл дверцу и выпрыгнул наружу. Указал на башню.

— Мне туда. Ты со мной или остаёшься?

* * *

14:12 (в.м.)

Огнепоклонник

Хартман подошёл к милиционеру, сторожившему турникет на проходной. Протянул раскрытое служебное удостоверение.

— Володя, своё тоже достань, — бросил он через плечо Громову.

Громов, спохватившись, полез в нагрудный карман.

Хартман поднял удостоверение на уровень глаз милиционера. Впился взглядом в блуждающие зрачки.

— Почему не усилили охрану? Не знаете, что в городе творится?

— Я не…

Взгляд милиционера соскользнул с удостоверения, встретился с глазами Хартмана.

На долю секунды зрачки расширились так, что до краёв залили чернотой радужную оболочку глаз.

Милиционер сморгнул.

— Проходите.

— Ты нас не видел, — мёртвым голосом гипнотизёра произнёс Хартман.

— Да, — обморочно кивнул милиционер.

* * *

14: 14 (в.м.)

Волкодав

Борис Михайлович придержал дверь, пока Громов переступал через порог.

— Ну как тебе вид? Чем не Гималаи?

Башня серой громадиной круто уходила в небо. С такого расстояния и под таким ракурсом она действительно казалась горой.

У Громова обмерло сердце и чуть закружилась голова, когда он попробовал провести взглядом до самого кончика башни.

— Правильно сделал, что остался. Я, честно говоря, не знаю, какими мотивами ты руководствовался, но, обещаю, скучно не будет.

— Уже сутки веселюсь, — по привычке огрызнулся Громов.

И тут до него вдруг окончательно дошло, что значит остаться самим собой и отрубить прошлое. Полная свобода. Ощущение невесомости и прилив сил, словно взмыл в небо на крыльях.

— Ты на башне бывал? — спросил Борис Михайлович.

— Был один раз. Ещё школьником.

— Это не считается. Пойдём, Гром, посмотрим на помойку с высоты трёхсот метров. — Он указал пальцем на стеклянный цилиндр технического центра. — Идеальное место. Никто не додумается нас там искать.

Он первым пошёл по дорожке к пандусу фундамента башни.

С каждым шагом Громову казалось, что башня все больше и больше заваливается на него. Исполинская скала из бетона застила собой небо. От серой громадины, нависшей прямо над головой, на душе сделалось страшно, тревожно и почему-то радостно, словно перед грозой.

Он встряхнул головой, отгоняя наваждение. Заставил себя смотреть в спину идущему впереди Борису Михайловичу.

— Ты «Заратустру»[73] читал?

— Давным-давно, — ответил Громов. — Но ницшеанцем не стал, как видите.

Борис Михайлович сбавил шаг, и теперь они шли плечом к плечу.

— Главное, что читал. Такие книги бесследно не проходят. Знаешь, почему я тебя спросил?

— У вас приём такой. Сбивать абсурдным вопросом. Я тупить начинаю, а вы меня грузите по полной программе.

Борис Михайлович захохотал.

— Рад, что ты начал соображать. А то я уже испугался, что ты в «обезьянку» превратился. — Он указал на башню. — Помнишь, у Ницше, Заратустра взял последнего человека и поднял его на гору, чтобы показать все царства мира. Гениальный образ! В Евангелие дьявол соблазняет Христа таким же способом. Но это же глупость несусветная и полная апологетика. Ежу ясно, что Сын Бога никогда не соблазниться. А смертное ничтожество… О, Гром, это эксперимент ещё тот!

— Кто из нас считает себя Заратустрой, я уже догадался, — мрачно усмехнулся Громов.

— А я этого и не скрываю! Это тебе стыдно признаться, что ты был и ещё в душе остаёшься последним человеком. Ну кто такой мент? Самый последний человек и есть. Ничего обидного между прочим. За ним уже не жизнь, а клоака. Спорить будешь?

Громов вспомнил, с кем имел дело все годы службы. И промолчал.

— То-то! Ментовская работа сродни «искусству» золотаря: черпай дерьмо человеческое и отвози подальше. И нечего морщиться, когда от мундира воняет. Тем более, что мундир тебя только и отличает от тех, кто в клоаке по нужде, сдуру или от рождения роется. А теперь представь, что будет, если с «последнего человека» снять мундир и вознести над всеми? Лопнет он, как лягушка, раздувшись от собственного дерьма? Скулить начнёт от страха? Умом тронется? И впервые в своей никчёмной жизни небожителем себя почувствует? Только молчи, Гром! Ни у тебя, ни у меня сейчас нет ответа.

Они вошли под арочные своды опор башни.

Трое техников, куривших возле стеклянных дверей, увидев их, побросали окурки и подняли с земли ящики с инструментами. Гуськом вошли в холл.

— Ну, Гром, ты со мной или сам по себе?

— Сам по себе. Только идти больше некуда.

— Хороший ответ.

Борис Михайлович взялся за ручку двери. Покосился на Громова.

— Учти, Гром, сверху можно только вниз.

— Или — на небеса.

— Ещё один хороший ответ.

Хартман распахнул дверь, посторонился, пропуская Громова вперёд.

Первое, что увидел Громов, переступив через порог, были люди, лежащие на полу лицами вниз. Руки связаны за спиной. Двое в милицейской форме и женщина в синей спецовке.

Над ними стоял человек в чёрном камуфляже с автоматом в руках. Он повернул голову. И Громов обмер. У человека было лицо пришельца: угловатые, сплющенные, как у ящерицы черты, вытянутые непроницаемо черные глаза и косо срезанный безгубый рот.

Второе существо в камуфляже замерло у распахнутых дверей лифта. Третий «пришелец» выпрастывал себя из робы техника. Под ней у него был чёрный камуфляж.

Громов услышал за спиной щелчок откинутой крышки мобильного. В гулкой тишине холла он полоснул по нервам не хуже выстрела.

— Дар-аль-харб! — ровным голосом произнёс Борис Михайлович.

* * *

Дар-аль-харб

14:16:01

Пять смуглолицых гастарбайтеров сидели на корточках у забора Телецентра. Шестой продолжал трещать мотокосилкой, сбривая траву на газоне.

Из-за пятиэтажек донёсся низкий гул надвигающейся колоны большегрузных машин.

Гастарбайтеры, как по команде, рассыпались вдоль забора, по паре на пролёт. Прилепили к местам крепления решёток по комку серого пластилина.

Отбежали. Распластались на траве.

Через секунду треснула очередь взрывов. Из-за гула выкатившей из-за домов колоны «Уралов», они показались хлопками петард.

Три пролёта забора рухнули.

Гастарбайтеры вскочили, подхватили лежавшие в траве доски, установили их на плиты у пробитых проломов.

Водитель головного «Урала», увидев бреши в чугунном частоколе, врубил ревун.

14:16:33

Три армейских «Урала» проскочили через проломы в ограждении, ревя моторами, плюясь чадом выхлопных труб, преодолели короткое расстояние до башни, влетели на пандус. Синхронным манёвром развернулись, сдали назад и замерли, борт в борт.

Разом откинулись борта, и из кузовов хлынули люди в чёрном. Группа в тридцать человек бросилась к входу. Тридцать человек рассыпалось по периметру фундамента в круговую оборону. Остальные, разбившись попарно, стали перетаскивать к дверям холла зелёные армейские ящики, выгружаемые из кузовов.

14:16:58

Группа захвата вырвалась из кабин скоростных лифтов, рассыпалась по служебным помещениям.

Затрещали сбитые с петель двери. Вихрь ударов и криков пронёсся по этажу, сметя на пол парализованных страхом людей.

Старший группы пробежал по коридору, перепрыгивая через распростёртых на полу людей. Убедился, что все помещения взяты под контроль, а часть группы уже грохочет по ступеням пожарной лестницы, спускаясь вниз.

Только после этого он поднёс рацию ко рту и коротко отрапортовал:

— Верхний уровень — «тридцать три».

14:17:28

Вторая группа захвата взяла под контроль нижние пять этажей.

— Нижний уровень — «тридцать три».

14:17:30

В один из грузовых лифтов загрузили первый десяток ящиков. Он взмыл вверх вместе с остальными лифтами, плотно забитыми людьми в черных комбинезонах.

14:18:20

— Средний уровень — «тридцать три». Груз доставлен.

14:18:22

Группа в семь человек по винтовой запасной лестнице, шагом через две ступени, пошла наверх.

14:18:34

Трейлер на полном ходу сбил шлагбаум. Добавил газу на прямом отрезке, понёсся к башне.

Выкатившая со стоянки легковушка не успела сдать назад. Брызнули лобовые стекла, металл смяло, как бумагу. Удар развернул искорёженную легковушку и отшвырнул на ограждение. Она завалилась на бок. Из распахнувшегося зева капота наружу ударил белый пар. Потом хлопнул взрыв. На остатках машины заплясали языки пламени.

От телецентра по дорожке, наперерез трейлеру бросился милиционер.

С левого борта трейлера коротко рыкнул пулемёт. В трёх метрах от бегущего пули взорвали дёрн.

Милиционер рухнул, распластавшись на земле.

Осторожно поднял голову.

Перекатился. Развернулся спиной к стрелявшим. Пополз назад, обдирая в кровь руки об острые нити засохшей травы.

14:19:02

Лифты подняли наверх вторую волну группы захвата.

14:22:15

— Все уровни — «тридцать три»! Ждём груз.

14:23:01

Лифты до предела загруженные ящиками, ушли наверх.

В холл вносили все новые и новые, складывая штабелями там, куда указывали три человека, сверявшие номера ящиков со списками, прикреплённым к планшеткам.

14:23:02

Трейлер притормозил у проходной. Тяжким ударом снёс не успевший подняться шлагбаум. Громко урча мотором, втянул своё длинное тело через ворота. Неуклюже развернулся, под углом сдав задом к пандусу.

Гидравлика опустила заднюю стенку. По ней, как по мостику на пандус выбежали люди в черных комбинезонах.

* * *

Информационная лента

ИТАР-ТАСС

Срочно

Москва. В 14:25:00 (в.м.) прекратила трансляцию сигнала Останкинская башня. Причины аварии не известны. Все телевизионные каналы, использующие передатчики Останкино, прервали свои передачи. Вещание продолжается на канале ТНТ, использующего радиовещательный центр на Хорошевском шоссе.

Глава двадцать первая

Режим радиомолчания

15:00 (в.м.)

Старые львы

Решетников навёл пульт на телевизор. Пробежался по каналам.

— Малевич, ёлки-палки, сплошной «Чёрный квадрат», — проворчал он.

— Странно, я думал, они ограничатся посольством Израиля, — задумчиво произнёс Салин.

— Бедолага Фролов тоже так думал. Теперь уже ни о чем не думает. И слава Богу!? Решетников крякнул, дрогнув тугим животом. — Он и при жизни, если честно, не очень-то думать умел. Это же надо умудриться, самому погибнуть и всю охрану за собой утянуть. Тоже мне китайский император!

Решетников выключил телевизор, отбросил пульт на соседнее кресло.

— Надо будет Владислава попросить, пусть в дежурке у пацанов возьмёт пару кассет с девочками. Что-нибудь не особо извращённое, для лиц, так сказать, среднего возраста. Один черт, дня три будет нечего по телеку смотреть, — проворчал он.

Салин спрятал улыбку.

— А израильский вариант был не плох только одним, — неожиданно вернулся к теме Решетников. — Тем, что соответствовал их уровню мышления. Создать кризис на голом месте, как только горячо станет, затоптать и концы обрубить, и, не сменив уделанных от страха штанов, выстроиться за должностями. Короткого ума людишки, одни трехходовки разыгрывать и умеют.

Он кивнул на телевизор.

— Но нашёлся кто-то умный, кто переиграл их всех. Уверен, захват Останкино даже не планировался.

— Почему ты так уверен?

— Кишка у них тонка власть брать в свои руки. Это первое и главное. Ну и посуди сам, после такого обратного пути уже не будет. А кризис с посольством можно разрулить за один день. И ещё рейтинг на этом деле поднять на очередные семьдесят процентов. Опять же, оппозиции перед выборами государево пинка дать не мешало бы, чтобы не тявкали больше положенного. Что касается народа, то его успокоить можно очень легко. Пару тысяч госпитализированных с этим… слюнным гриппом.

— Слюнной лихорадкой. Вирус Эпштейна-Барра, — подсказал Салин.

— Вот-вот! Народ сразу слюни и распустит. Паника пойдёт такая, что забудут не точто про посольство, а где Израиль на карте находится. С неделю продержат ажиотаж в прессе, а потом Миндзрав выпустит анальные свечки для куриц или таблетки для ворон, уж не знаю, кого они в переносчики гриппа определят, и все успокоятся. Меры приняты, эпидемия подавлена, деньги «освоены».

— Резонно.

Салин помассировал переносицу.

Они заперлись маленькой комнате, позади кабинета. Посторонних сюда никогда не пускали, таить взгляд было не от кого. И Салин, когда один на один беседовал с верным партнёром, снимал очки с дымчатыми стёклами.

За бронированные двери не проникал ни единый звук. Оконная ниша была декоративной. За фальшивой рамой находилась трёхслойная стена, защищающая не только от чужих глаз, но и от чужих электронных ушей. Интерьер комнаты отдыха был выдержан в кофейных и золотистых тонах. Самый приятный цвет для стареющих сибаритов, познавших сусальность золота власти.

Салин откинулся на спинку, положил голову на валик дивана, вытянул ноги.

— Резонно, — повторил он. — Всего говорит о том, что ход с захватом башни лишний. Кто-то перехватил инициативу. Явно кто-то из своих, кому они доверяли. Интересно, у него есть доступ к разработкам Коркина, или его держали на правах полезного дурака?

— За кого держали, не знаю. Но парень явно не дурак. — Решетников поскрёб ногтём висок. — Есть шансик, что просто не успели дать отбой шибко ретивому исполнителю, но я её гоню. Лучше уж считать его хитрым, чем тупым. Интуиция мне подсказывает, что смельчак наш обладает информацией о «Союз-Атланте». Только информашка ему в голову стукнула, вот и взбрыкнул. А что касаемо психологических штучек-дрючек, то все сразу станет ясно, когда он вещание возобновит.

— А если он даст в эфир свои программы?

— Если он «Лебединое озеро»[74] будет круглые сутки по всем каналам показывать, — мрачно усмехнулся Решетников, — тогда нам всем повезло. Считай, отделаемся лёгким испугом.

На кофейном столике тихо запиликал телефон. Салин с трудом оторвал голову.

— Не вставай, я возьму, — махнул на него Решетников.

Выслушал абонента, нервно покусывая нижнюю губу.

— Полный отчёт в письменном виде изобрази, кассеточку в охапку — и галопом неси сюда, — распорядился он.

Положил трубку. Покачал головой.

— М-да, не произноси свои желания вслух, они могут сбыться. Влад звонил. Много девочек не смог найти. Но киношку с одной организовал. — Решетников выдержал театральную паузу. — Карина Дымова на башне. Поднялась на смотровую площадку за десять минут до штурма.

Салин приподнялся на локте.

— Только этого нам ещё не хватало! — ужаснулся он.

* * *

Оперативная обстановка

Срочно

Секретно

т. Салину В.Н.

Докладываю, что Дымова К.И. в 12:30 посетила установленный адрес в Хохловском переулке, который покинула в 12:50, и на личном автомобиле «фольксваген-гольф» (р. № МД 237 78 У) проследовала на Останкинскую улицу, где бригадой наружного наблюдения был зафиксирован её контакт с бывшим начальником СБ концерна «Союз-Атлант» Ивановым В. ВВ По имеющимся данным, Иванов В.В. сохраняет близкие дружеские отношения с семьёй погибшего главы концерна Матоянца А.М., отчимом Карины Дымовой.

В 13:44 Дымова и Иванов прибыли к экскурсионному комплексу «Останкино». Группой зафиксировано, что Дымова и Иванов в составе группы экскурсантов направились на смотровую площадку Останкинской башни.

Группа наружного наблюдения стала свидетелем захвата башни профессиональной группой боевиков, о чем имеются соответствующие видеоматериалы.

Владислав.

Справка: согласно завещанию Матоянца А.М. принадлежащий ему пакет акций концерна «Союз-Атлант» в равных долях разделён между его сыном, Евгением, приёмной дочерью Кариной и их матерью Матоянц Е.В. Акции, принадлежащие Дымовой К.И. переданы в доверительное управление «GEMA Trust GMBH» (Женева, Швейцария) и являются блокирующим пакетом при голосовании по вопросам реорганизации прав собственности на концерн «Союз-Атлант».

* * *

15:02 (в.м.)

Огнепоклонник

Хартман пощёлкал пальцем по микрофону. Из динамиков под потолком раздались громкие резкие удары.

— Высокие частоты убери. И громкость убавь, — распорядился он.

Человек за пультом кивнул и покрутил ручки настройки. Металлический фон в динамиках пропал.

— Уже лучше. — Хартман похлопал его по плечу. — Когда пойдёт запись, подрегулируй частоты, чтобы голос звучал естественно. Это очень важно.

— Особого качества не гарантирую. Акустическая система у них только на матюки и сигналы гражданской обороны рассчитана. Бедноватенько для такого места.

— В России сапожник вечно без сапог, — отозвался Хартман.

Достал из кармана кассету. Вставил в магнитофон.

Зашуршала плёнка. Оператор быстро подкрутил рычажок, и шелестящий звук пропал.

Из динамика раздался голос красивой и уверенной в себе молодой женщины.

— Уважаемые работники Останкинской башни, прошу две минуты внимания! Заявление, которое вы сейчас услышите, касается каждого из вас. Вас, ваших близких и родных.

Вы, кончено, обеспокоены, а многие даже возмущены тем, что мы насильно сорвали вас с рабочих мест и прекратили вещание. Поверьте, это временное и необходимое насилие. Очень скоро жизнь на башне войдёт в свою колею.

Многие из вас, наверное, в курсе, что творится сейчас в Москве. Парализована работа метрополитена, пробками блокированы основные магистрали города. В центре, на Ордынке «нацболами» захвачено посольство Израиля.

Мы могли бы объявить вам, что прибыли сюда для обеспечения охраны особо важного объекта, а трансляция прервана до особого распоряжения правительства страны.

Но мы не хотим с первых минут обманывать вас. Нам предстоит провести вместе не один час. От вашего сотрудничества с нами зависит не только безопасность оборудования и жизни обслуживающего персонала, но и благополучие ваших родных и близких.

Да, мы обещаем не только сохранить ваши жизни, но и обеспечить ваших родных и близких! С этой минуты вы по умолчанию считаетесь нанятыми на работу. По контракту вам будет оплачен каждый час, проведённый на башне. Пятьсот долларов за час работы, вне зависимости от вашей квалификации. Запомните, пятьсот долларов в час просто за то, что вы вынужденно находились на рабочем месте, хотя имели право его покинуть, спасая свою жизнь.

За выполнение работ, а нам потребуются ваши услуги, оплата удваивается. Тысяча долларов в час получит каждый, кто приступит к работе. Запомните, тысяча в час за выполнение своих служебных обязанностей.

Давайте посчитаем вместе, сколько вы сможете заработать, например, за тридцать один час. Тридцать одну тысячу, если приступите к работе, и всего пятнадцать пятьсот, если объявите забастовку.

Извините нас за «уравниловку», но мы считаем, что бессмысленно вводить какую-нибудь тарифную сетку. Все получат одинаковые суммы, и старший смены и простая лифтёрша. На башне сейчас, как на боевом корабле, все равны перед судьбой.

Как вы сможете получить свои деньги? Очень просто. У нас был список сотрудников. Предварительный, конечно. Мы его уточним по журналу поста охраны, и чуть позже проверим наличие каждого, внесённого в список. Случайно не попавшие, будут обязательно внесены. Но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что на имя Игнатовича Петра Павловича, электро-монтажника, открыт счёт № 9988034 SWIFT в банке одном из оффшорных банков, откуда на его зарплатную карточку Банка Москвы уже поступили первые пятьсот долларов.

Помогавший нам временно отключить сигнал главный инженер Сорокин Владлен Семёнович, на ваше имя открыт счёт № 9988100 SWIFT, с которого на зарплатную карточку № 00004449851 Банка Москвы переведены тысяча долларов.

Как видите, мы держим слово и не задерживаем зарплату.

Но зарплата — это не все. Мы отдаём отчёт, что находясь на башне, вы подвергаете свою жизнь реальному риску. Вы знаете, сколько заплатили родственникам жертв теракта в Нью-Йорке, когда самолёты врезались в Международный торговый цент? Шесть с половиной миллионов долларов! При условии отказа от судебного иска к правительству США. Американское правительство посчитало постыдным доводить дело до суда со своими гражданами и сразу выплатило компенсацию за каждого погибшего.

Жизни людей, погибших на Дубровке, оценили в три тысячи долларов. Вдумайтесь, три тысячи долларов за жизнь кормильца семьи. Цена костюма в элитном бутике за человеческую жизнь.

Мы ценим вас выше, чем ваше правительство. На счету каждого из вас находится триста тысяч долларов. Вы не ослышались — триста тысяч долларов. Это страховка вашей жизни. Ее получат ваши родственники, если нам с вами не повезёт, и правительство решит вести себя так, как ведёт всегда. Но мы надеемся на здравый смысл. Прежде всего — ваш. Внутри башни вам никто и ничто не угрожает. При соблюдении некоторых ограничений, разумеется.

Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вы ушли с башни целыми и невредимыми. Но стресс, который вы испытаете, обязан быть компенсирован. Каждый, спустившийся с башни и оказавшийся в кругу родных и близких сможет их порадовать страховой премией в двести пятьдесят тысяч долларов. Да, вы не ослышались, двести пятьдесят тысяч долларов! Чтобы получить её вам будет достаточно отдать распоряжение банку, назвав свой номер счета и код. Карточки с данными ваших счетов будут розданы вам в ближайшее время нашими сотрудниками. Вы сможете связаться с банком и изменить коды доступа на удобные вам. А также проверить состояние вашего счета. На линии связи будет работать русскоговорящий оператор, вы не испытаете никаких неудобств при обслуживании в банке.

А теперь посчитаем вместе, на какие суммы вы можете рассчитывать, позвонив в банк. Например, Зинаида Ивановна Долгих может узнать, что на её счёте сейчас находится страховая сумма в триста тысяч долларов и зарезервировано пятьдесят тысяч долларов из расчёта пятидесяти часов работы в должности наладчицы.

Зинаида Ивановна, позвоните своему внуку и твёрдо пообещайте, что через пару дней купите ему собаку, которую у вас так просил Игорёк. Вы заработаете достаточно, чтобы дать внуку лучшее образование в России или в любой другой стране мира. И, наконец, достроите ваш домик в Хохловке. А лучше всего купите домик в Греции. Всего пятнадцать тысяч. Море, солнце и урожай лучше, чем на суглинке.

Уважаемы сотрудники, мы сделали все возможное, чтобы компенсировать вам временные неудобства. Мы не считаем вас заложниками и не собираемся прикрываться вами. Если кто и угрожает вам, так это неразумное и безответственное правительство.

Кстати, пусть внешний вид наших людей не пугает вас. Это всего лишь защитные маски-противогазы последнего поколения. При угрозе газовой атаки со стороны правительства, мы раздадим вам такие же. Не волнуйтесь, участь заложников «Норд-Оста» вам не угрожает.

Оружие? Да, как вы видите, у нас есть оружие. Но это оружие обороны. Мы не угрожаем вам, мы готовимся отразить возможное нападение.

Кто мы такие? Пусть это вас не волнует. Мы противостоим зажравшейся кучке коррупционеров, а не простому народу. Вы можете просто наблюдать, можете помогать нам. Мы с радостью примем вашу помощь. Но мы не хотим вмешивать вас в нашу борьбу. Это наш осознанный выбор, и мы готовы к своей судьбе. Мы уйдём, как пришли, не назвав своих имён и не открыв своих лиц. Просто запомните, что мы были. Были такими, какими захотели стать.

И последнее, уважаемые сотрудники башни. Мы привезли с собой и подняли наверх достаточно продуктов, чтобы организовать калорийное и вкусное питание для всех. Завтраки, первый и второй, обед, полдник, ужин и, при желании, ночной буфет будут накрыты в ресторане «Седьмое небо». Как вы знаете, в нем ещё не закончены отделочные работы. Заранее просим извинения за некоторые неудобства.

Обед для сотрудников будет проведён в две смены. Ориентировочно, через час. Точное время я объявлю чуть позже.

Благодарю за внимание. Ждите новых сообщений.

* * *

15:04 (в.м.)

Волкодав

Экскурсантам приказали не сходить с места. Они так и остались стоять, как вкопанные, хотя охраны не было никакой.

Пять боевиков в пугающих «инопланетянских» масках ушли вместе с Борисом Михайловичем.

Оставшись один, Громов, к своему удивлению, ни брошенным, ни, тем более, заложником себя не ощутил.

«Вот что значит, отрезать прошлое и жить без будущего. Не надо напрягаться, чтобы казаться сильным. Некуда спешить. И ясность в голове невероятная».

Громов помнил обзорную площадку башни ещё по школьным экскурсиям. Краем уха слышал победные рапорты строителей, ликвидировавших последствия пожара, но если честно, не придал им никакого значения.

Оказалось, не соврали. Три яруса галерей обзорной площадки преобразились до неузнаваемости. Стильные интерьеры, словно находишься на палубе круизного судна. Если посмотреть в панорамные окна, то легко представить, что паришь в воздухе на каком-то фантастическом современном дирижабле.

Только вот людей, находившихся в эту минут на площадке, ни виды их окна, ни интерьер вокруг не радовали. Все были в глубоком шоке. Многие, казалось, даже не слышат обращение, транслируемое по внутренней связи. Кое-кто, задрав головы, смотрел на динамики под потолком, из которых раздавался уверенный голос диктора. Но Громов подозревал, что слова диктора до слушающих вряд ли доходят. Слишком уж заторможенные лица и глаза, без малейшего проблеска мысли.

Его реакция на обращение была проста и выразилась одним словом.

— Сука, — громко прошептала девушка, стоявшая метров в трёх от Громова.

Она стояла спиной к стеклу, а не как большинство, уткнувшись в окна, чтобы обмануть самих себя.

Девушка возмущённо фыркнула и опустилась на прозрачные плиты пола, села, скрестив ноги по-турецки.

Одета она была просто: выцветшие джинсы, кроссовки, красная короткая маечка и оранжевая джинсовая курточка. Цвета были подобраны в тон к загару.

«Восточных кровей», — подумалось Громову.

Вскользь, уже глазом опера, он осмотрел девушку.

Короткая стрижка. Волосы густые, смоляные. Чуть припухлые губы и большие миндалевидные глаза. Уши маленькие, тонкой лепки. В розовых мочка горели икорки крохотным бриллиантиков.

«Дорогая штука. Но без пафоса», — пришёл к выводу он.

— Благодарю за внимание, ждите новых сообщений, — закончила диктор.

— Благодарю за внимание, ждите новых сообщений, — повторила вслед за ней девушка.

Она точно скопировала речь и интонацию диктора, даже в слабо слышимую хриплую нотку в голосе воспроизвела.

«Талант звукоподражания или хорошая музыкальная память», — решил Громов.

— Вот сука! — Девушка дёрнула головой.

Лестница, ведущая на верхний ярус, задрожала под ударами тяжёлых ботинок.

В галерею спустился Борис Михайлович, сопровождаемый тремя охранниками. Он единственный был без маски и без оружия. Зато с плотно набитым мешком в руке. На синтетической дерюжке мешка алело фирменное тавро «Swiss bank».

— Господа экскурсанты, минуту внимания! — произнёс он зычным голосом. — В объявлении ни словом не упомянули о вас. Это не справедливо. Разве вы не люди? Разве вы не понесли морального ущерба?

Люди потянулись на его голос. Сама собой образовалась плотная масса тел, закупоривших галерею с двух сторон. Близко подойти не решались. В центре свободного пространства осталась девушка, сидящая на полу, солидного вида мужчина рядом с ней. И сам Громов.

— Кстати, физического ущерба никому не нанесли? — Борис Михайлович провёл взглядам по лицам. — Нет, я спрашиваю?!

Толпа ответила невнятным ропотом.

— И прекрасно. Платить меньше. — Он широко улыбнулся. — Итак, москвичи и гости столицы, объявляю экскурсию законченной! Вы видели достаточно. Остальное досмотрите дома по телевизору.

Он выдержал паузу, внимательно контролируя реакцию людей. Как только раздался чей-то вдох, предвещавший бурное словоизвержение, Борис Михайлович вскинул руки и продолжил:

— Внимание! Сейчас все дружно идём к лифтам. Спускаемся вниз и организовано выдвигаемся к тому зданию, откуда вы пришли. По территории не разбегаться. Там какие-то дураки решили поиграть в войнушку. Залегли на лужайке и постреливают по холлу. — Борис Михайлович хохотнул. — Наверно, охрана телецентра боится, что её обвинят в бездействии, вот и демонстрируют служебное рвение. Мы прикажем им прекратить огонь, а потом выпустим вас. Не беспокойтесь, волос не упадёт с вашей головы, даю слово. А с моей и подавно. — Он коротко хохотнул.

Вновь кто-то попытался вклиниться, но Борис Михайлович не упустил инициативу:

— Самое главное — деньги. Правильно я говорю?! Что за жизнь, когда нет денег на жизнь! Мы не монстры, как вам могло показаться. — Он кивнул на охранника в маске. — Мы за простых людей. А простым людям нужны не красивые слова, а живые деньги. Я не наше правительство, обещаниями не кормлю.

Он бросил к ногам мешок, распахнул, вытащил ворох плотных пачек банкнот.

— Это ваши деньги. — Он высыпал пачки в мешок, ногой оттолкнул его к стоящему рядом боевику.

— Каждый перед дверями лифта получит по десять тысяч долларов. Без расписки. Прямо из рук в руки. Считайте это компенсацией за моральный вред. Мы с вами поступаем честно. Должны — платим. И не будьте дураками. Возможно, вас задержат и обыщут. Скорее всего, потребуют сдать деньги. Я бы не отдал. Потому что не вернут, во-первых, потому что я их заработал, во-вторых, и, в-третьих, не обеднеет бюджет от ваших несчастных десяти тысяч.

Толпа ожила. Закачалась. Люди поглядывали друг на друга в поисках поддержки.

— Да, конечно же, брать! — ответил Хартман на терзавших всех вопрос. — Когда ещё такой шанс в жизни выпадет?! Десять тысяч за полчаса нервотрёпки. По-моему, не плохо. Внизу вам платят меньше.

На многих лицах появились глупенькие улыбочки.

«Разводка — высший класс, — оценил Громов. — Ну, ты, и сука, Борис Михайлович!»

Судя по гримаске, девушка подумала то же самое.

Градус настроения в толпе от космического холода подпрыгнул выше нуля. В группке правильных пацанов произошёл быстрый обмен мнениями и самый наглый, или более всех выпивший, влез с вопросом:

— Слышь, братан, а если мне десять «косарей» за моральный вред мало? Прикинь, я себе тут язву успел заработать. Ты, эта, накинь по пятьдесят штук на лечение.

«Есть первый труп», — решил Громов и внутренне приготовился к выстрелу.

— Принимаю, но с одной поправкой, — с ходу среагировал Борис Михайлович. Указал на провинциального вида женщину, прижимавшую к себе мальчика-школьника и девочку лет пяти. — Пятьдесят получат матери, пришедшие с детьми. Ну и каждый ребёнок свои десять получит. Они хоть и маленькие, но люди. Я прав?

Он не дал никому ответить. Навёл палец, как пистолет, на пацана.

— Если тебе мало десяти, спущу вниз без лифта. И без парашюта.

Толпа сама собой расступилась, образовав коридорчик, по которому легко можно было послать пулю в грудь пацану. Даже дружки его, насколько можно было, отпрянули.

— Тебе хватит десяти тысяч, или претензии есть? — ровным голосом спросил Борис Михайлович.

Коротко стриженая голова сама собой кивнула.

— Свободен, сявка! Все свободны, товарищи! — Борис Михайлович взмахнул руками. — Дружно и организованно идём к лифтам. Получаем деньги — и свободны!

Людей словно всосало в трубу. Через секунду на галерее из заложников никого не осталось.

Только Громов, девушка и пожилой солидный мужчина. Громов уже для себя все решил. А почему девушка даже не пошевелилась, а мужчина, посмотрев на неё, тяжко вздохнул и тоже остался, он не понял. На самоубийц или подельников Хартмана, явно не подходили. Слишком уж обречённый вид был у мужчины.

«Вряд ли, «папик» или родственник. Но что-то их связывает, явно не случайные знакомые, — отметил Громов.

С Хартманом осталось трое боевиков. Все стояли так, чтобы держать под прицелом фланги и трёх заложников.

Борис Михайлович подошёл к ним, радушно улыбаясь.

— Приятно, когда тебя понимают без лишних слов.

Девушка не встала. Закинула голову и, показав в улыбке великолепные зубки, сказала:

— А вы похожи на Карабаса-Барабаса в розыске. Бороду сбрили, чтобы не узнали, а хамские манеры кукловода так и прут.

— Спасибо за комплимент, Карина, — с поклоном ответил Борис Михайлович.

Громов заметил, что мужчина, стоявший рядом с ней, рефлекторно сжал кулаки. У девушки, названной по имени, лишь дрогнули уголки губ.

Борис Михайлович явно оказался доволен произведённым эффектом.

— Вы не хотите поработать на нас? Очень нужна девушка вашей внешности.

— Попробуйте наладчицу Зинаиду Ивановну Долгих, ей деньги больше нужны. На собачку для внука и садовый домик в Хохловке.

Борис Михайлович рассмеялся.

— С юмором у вас все в порядке, Карина. Вас, кстати, не удивляет, что я вас называю по имени?

— Главное, что моим. Бывали, знаете, в моей короткой, но яркой сексуальной жизни такие обломы, мужики чужим именем меня называли.

Неожиданно она одним движением оказалась на ногах. Почти вплотную к Борису Михайловичу.

Ей пришлось высоко вскинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.

— Я в заложниках?

— Ну что, вы, Карина! С вашим-то характером…

Мужчина вдруг ожил и угрожающе двинулся вперёд. Медленно ускоряясь, как тяжёлый танк.

— Да я тебя порву, мразь, — прорычал он.

«А вот это точно труп!» — мелькнула мысль. Громов понял, что не успевает среагировать и остановить мужика.

Охранник рванулся на перехват. Угрожающе вскинул автомат.

Громов только краем глаза успел заметить, что Карина скользнула влево. И пропала. Возникла вновь на прежнем месте. И лишь после этого раздался звук упавшего плашмя тела.

«Задняя подсечка из низкой стойки с полным разворотом на опорной ноге», — всплыло в памяти Громова.

Сам делал не раз, видел приём в исполнении серьёзных бойцов, но чтобы так, чтобы глаз не успел поймать движения… Только в фильмах «про ушу» и видел. Но там постановочный трюк и ускоренная съёмка, а тут — реальный бой.

Поверженный боевик лежал на полу сломанным манекеном и признаков жизни не подавал. Хартман вскинул руку, двое оставшихся боевика замерли.

— Василий Васильевич, не подходите, я сама разберусь! — крикнула Карина, не оглядываясь.

«Не сомневаюсь, — подумал Громов. Она стояла, полностью прикрывшись телом Хартмана. Автомат отлетел прямо к её ногам. — Пальчиком — горло. И пока эта туша будет падать, подхватить автомат. Секунда — и все мёртвые. У неё получится».

Иван Васильевич остановился и тяжко засопел.

— С вашим характером, Карина, да в заложниках, — повторил Борис Михайлович. — Я вам предлагаю сотрудничать с нами добровольно. Мне нужен диктор. Молодая, раскрепощённая, сексуальная девушка. Голос я ваш, как вы поняли, позаимствовал. Ввели в компьютер ваши голосовые данные, теперь любой текст он читает вашим голосом. Но для картинки на экране нужна ваша внешность. Не хотите поработать диктором на моем канале?

— А полы вам тут помыть не надо? — Карина зло прищурилась. — Где он?

Борис Михайлович усмехнулся.

— Вашего друга, или, как сейчас принято выражаться, молодого человека, увы, среди нас нет. Он на другом объекте. Но мы можем ему позвонить.

— Вы отключили мобильную связь во всем городе, или забыли?

— Карина, для вас я готов на все. — Хартман, явно ёрничая, отвесил галантный поклон. — В моем кабинете есть спутниковый телефон.

* * *

15:10 (в.м.)

Странник

За окнами волнами прокатывалось эхо бушующего побоища. В двух концах Ордынки одновременно лимоновцы отражали вторую за полчаса атаку ОМОНа.

«Плохо дело, — подумал Максимов. — Куда уж проще, навалиться с одной стороны и вытолкнуть с улицы на Добрынку. Значит, дали команду задавить всех на месте, но из кольца не выпустить. Резон есть. Куда их выпускать, вон, что в городе творится! Только орды, вкусившей крови, им там сейчас не хватает».

Он, щелкая мышкой, переходил с одного новостного сайта на другой. Репортажи различных агентств отличались только нюансами. Все были едины во мнении, такого бардака Москва ещё не знала. И вряд ли переживёт.

В метро застряли сотни тысяч пассажиров. Их, очумевших от духоты, выводили по тоннелям на станции. А по улицам валили толпы отчаявшихся ждать транспорта. Колонны автобусов, экстренно брошенные на выручку метрополитену, застряли в пробках. Садовое кольцо встало намертво. Основные магистрали города напоминали муравьиную тропу, политую клеем.

А тут ещё вдруг вырубилась мобильная связь. Оказалось, к ней привыкли, как к горячей воде. Пропала — и конец света. Служилый и офисный народ бросился к обычным телефонам, и оборудование МГТС[75] сначала раскалилось докрасна, а потом начало сбоить от перегрузок.

Самые смышлённые перешли на Интернет. Но «Стрим», использующий телефонные линии, «упал» первым. Следом от перегрузки посыпались сети мелких провайдеров. Целые районы оказались вообще без связи.

Но пока с телевидением. Пассивная односторонняя связь, но и то, слава Богу.

А потом картинка на экранах пропала, сменившись страшным черным квадратом.

В аду, с населением в пятнадцать миллионов грешников, особняк посольства воспринимался как островок, над которым замер «глаз» тайфуна. Полный штиль, гнетущая тишина и ожидание смертоносного шквала.

Система связи посольства работала через спутник, обвал Рунета[76] и российского телевидения никак на ней не сказался. На экране телевизора шла прямая трансляция CNN битвы на Ордынке.

— Сколько они ещё продержатся? — вслух спросил Максимов.

Ибрагим на секунду оторвал взгляд от своих мониторов. В отведённом ему кабинете он развернул настоящую монтажную, с пультом управления и какими-то приборами не понятного назначения. То и дело откатывался на стуле к одному из приборов, регулировал настройки и вновь подъезжал к своему режиссёрскому пульту.

«И кто сказал, что арабы не технологически мыслящий этнос?» — подумал Максимов, наблюдая, как ловко Ибрагим управляется со своей машинерией.

— Теоретически, бесконечно долго. Они сейчас не ощущают ни боли, ни усталости. Только боевую ярость. Милиции я, наоборот, даю сигнал, угнетающий агрессию. Посмотрите, они же не атакуют, а отбиваются. Не развивают успех, сразу откатываются назад.

Ибрагим ткнул пальцем в один из мониторов.

Камера показала, как нестройная цепь ОМОНа, оттеснив яростную орду лимоновцев, медленно отступила на рубеж обороны.

— Атакуют с двух сторон, хотя проще было бы работать на вытеснение. Навалиться с одного конца улицы и вытолкнуть всех нафиг. Раз взяли в кольцо, то решили всех закатать в асфальт. Вопрос времени.

— Сил не хватит. — Ибрагим покачал головой. — Колонны с резервом застряли в пробках. А при равенстве сил, биться они друг с другом смогут до бесконечности.

— И что ты скалишься? Сейчас начальству этот цирк надоест, и дадут команду открыть огонь на поражение. Будет тебе плюс-минус бесконечность. Кстати, проверь крыши.

Ибрагим пощёлкал кнопками на пульте.

— Есть! Дом у нас в тылу. Четверо. Снаряжение спецназа.

— По наши души. — Максимов расслабленно откинулся в кресле. — Наверное, разведка. Скоро остальные подтянутся.

— Могу их скинуть вниз, сайиди. Или организовать эпилептический припадок, — предложил Ибрагим, протягивая руку к прибору, стоявшему под столом.

Максимов отмахнулся.

— Зверь ты, Ибрагим! Дорвался до приборчиков, как импотент до Виагры. Уймись, дай людям поработать. Один фиг, пока лимоновцев в асфальт затрут, нас штурмовать не станут. Во всяком случае, с ходу. Достаточно будет выйти на связь с оперативным дежурным и дать знать, что в посольстве профессионалы, а не мальчишки, обчитавшиеся Юлиуса Эволы[77]. Не поверят, дать пару очередей в воздух и выпустить одного заложника. Пусть доведёт им обстановку. Никуда не денутся, окопаются, как миленькие. Двое суток будут сопли жевать, пока решаться штурмовать.

— Вам виднее, сайиди. Вы тут командир.

«По мелочи подкалывает, сучонок. Однако маску снять боится, что показательно».

Максимову захотелось врезать кулаком по сутулой спине Ибрагима, чтобы не умничал.

Спутниковый телефон на его столе издал нервный зуммер.

— Так, все шло нормально, пока не вмешался Генштаб, — пробормотал Максимов, снимая трубку.

— Как обстановка? — раздался голос Хартмана.

— Все под контролем.

— Оборудование?

— Работает.

— Тут с тобой хотят поговорить. Только без имён, сам понимаешь.

Судя по шороху, трубка перешла из рук в руки.

— Алло? Ты меня слышишь?

От звука её голоса у Максимова дрогнуло сердце. Не узнать было невозможно.

— Да.

— У тебя странный голос… Чтобы убедиться, что я не ошиблась, скажи, что означают три кружочка и крестик?

Максимов посмотрел на кольцо на своём безымянном пальце.

— Иштар, — ответил он.

Карина купила кольцо в парижской лавке, торговавшей всяким экзотическим хламом. Простенькое серебряное кольцо, очевидно, не привлекло внимания завсегдатаев Латинского квартала, как сороки, охочих для чего-то яркого и необычного. Даже украсть никто не додумался. Карина выкопала кольцо из вороха индийских бисерных бус. «О, твоё», — сказала она, протянув кольцо Максимову. Он не стал поправлять, вроде бы, полагалось сказать «тебе». Знал, что такое знак судьбы.

Даже не удивился, что кольцо легко, будто там ему и место, обосновалось на безымянном пальце.

«Три кружочка — Венера, Луна и Земля. Крест — год. Все вместе — Иштар», — пояснил он символы.

«Богиня Любви, Смерти и Возрождения», — Карина уже достаточно знала, чтобы правильно выбирать подарки.

— Теперь я знаю, это — ты. Здравствуй.

— Чтобы я не ошибся, теперь ты ответь: какой сон ты видела тогда?

— Он сбылся сегодня.

«Ясно, это Карина. И она уже побывала в адресе».

— Здравствуй, галчонок. У тебя все в порядке?

— Да. Я нашла твою записку под талисманом. Приехала, а тут…

— Але, хватит занимать служебный телефон личными разговорчиками, — раздался иронический голос Хартмана.

— Да пошёл ты! — успел влепить Максимов, пока связь не оборвалась.

Он вскочил с кресла. Прошёл к окну. Резко встряхнул кистями рук, сбрасывая напряжение.

Раздвинул жалюзи.

Вдоль по Большой Ордынке ветер гнал клочья жёлтого тумана.

«Наконец, додумались дать понюхать хлорпикрина», — машинально отметил Максимов.

Маска защищала от любого газа, но глаза вдруг защипало.

«Никакой записки я не оставлял. Ещё не хватало, вмешивать девчонку в такие крутые дела. Ладно, Борис Михайлович, тебе это зачтётся. Считай, что ты допустил первую и последнюю ошибку».

* * *

Оперативная обстановка

Сайт радиостанции «Эхо Москвы»

www.echo.msk.ru

Стенограмма прямого эфира.

Ведущий. Пятнадцать часов, пятнадцать минут в Москве. Всем, кто слушает нас на частоте 91.2 FM, или находится на нашем сайте www.echo.msk.ru

Обстановка в Москве накаляется и, как уже очевидно, полностью вышла из-под контроля властей.

Только что пришло сообщение, что на Останкинскую башню проникла группа вооружённых людей. Именно этим, а не каким-то там техническими неполадками, объясняется прекращение трансляции. Работники телецентра «Останкино» слышали стрельбу в районе башни. Площадка у основания башни заблокирована грузовиками, на которых приехали террористы.

Теперь у нас нет никаких сомнений, что Москва подверглась спланированной масштабной террористической атаке.

Как мы сообщали, в Москве, на территории ВВЦ, а это в пяти минутах езды от Останкино, убит помощник председателя комитета Госдумы по безопасности Фролов Михаил Германович. Генерал-майор в отставке Фролов в бывшем КГБ курировал разработки средств связи. После девяносто первого года входил в правление общественной организации «Фонд ХХI века». Как сообщил наш источник в прокуратуре Москвы, вместе с Фроловым погибла вся его охрана. Огонь вёлся из снайперских винтовок.

Пока не известно, связано ли убийство Фролова с захватом Останкинской башни. Но сегодня в пятнадцать часов Михаил Германович должен был стать гостем нашей студии. Мы планировали поговорить о безопасности систем связи страны и о поправках к «Закону о чрезвычайном положении», которые Фролов внёс на рассмотрение Думы.

Глава двадцать вторая

В парламентёра не стрелять!

15:17 (в.м.)

Серый ангел

На «Эхе Москвы» затараторил очередной «гость студии», и Злобин убавил громкость до минимума.

— Идиоты, — проворчал Злобин.

В кармане у него лежала записочка от зама главы президентской администрации. Погибший Фролов в списке значился под третьим номером.

Сергей на секунду поднял на Злобина взгляд и вновь уставился в книгу.

— Не хорошо так выражаться о хозяевах дома, Андрей Ильич, — обронил он.

Сразу же после интервью на «Эхе» группа ФСО увезла их на конспиративную квартиру. От Арбата до Солянки долетели за пять минут. А потом потянулись долгие часы «домашнего ареста». Старший группы, уходя, буркнул: «Сидите тихо. Можно позвонить семье. Один раз. В холодильнике еда на три дня. Если что, мы рядом».

Злобину не раз в командировках приходилось жить в квартирах «для транзитных», стоящих на секретном балансе прокуратуры. В них всегда витал дух ночлежки, временного пристанища людей, ничем не обязанных дому.

Двухкомнатная квартира, в которой их заперли, была обставленная без особых претензий на современную роскошь. Достаточно скромный уют после лёгкого косметического ремонта. Чувствовалось, что кто-то здесь жил постоянно, поддерживая специфическую ауру жилого дома. Но жил чересчур аккуратно, практически не накапливая бытового мусора и той лёгкой степени беспорядка, что делает дом — средой обитания. Жил, словно в любой момент был готов, не стесняясь, отдать ключи от дома малознакомому человеку.

Судя по всему, хозяин квартиры не был ни домоседом, ни надомным работником. Сразу же бросились в глаз пять больших канцелярских коробок, небрежно поставленные у стены, и ноутбук на журнальном столике. Они явно попали сюда из другого мира.

Старший группы охраны, перехватив недоуменный взгляд Злобина, коротко пояснил: «Вам, Андрей Ильич. Чтобы скучно не было».

Злобин проверил содержимое коробок и понял, скучно не будет. Кто-то заботливый доставил в тайное убежище материалы, изъятые в конторе Коркина.

«Когда успели? Оставил же все в сейфе у Игнатия Леонидовича. Полчаса на интервью на «Эхе», пять минут сюда. Получается, рабочее место нам подыскали раньше, чем мы под пули попали? Вот, значит, как… Отставка отставкой, а работа — работой», — решил Злобин и принялся разбирать бумаги.

Постепенно из разрозненных фактиков, из пересечения фамилий и должностей стала проступать схема. А когда по радио передали о «лимоновой революции» на Ордынке, Злобин понял, что схема — не плод его воображение, она — работает.

Он вспомнил своё странное ощущение в момент побуждения в купе питерского поезда. Ощущение полного осознания, что каждое событие, свидетелем которого ему предстоит стать, каким бы случайным и непреднамеренным оно не казалось, будет проявлением хорошо спланированной и масштабной операции. Нет, это не паранойя, не шпионские игры утомлённого сознания «силовика», не профессиональная привычка выискивать умысел и мотивы, а то самое интуитивное сверхзнание, о котором взахлёб пишут авторы книжечек по эзотерике. Оно не нуждается в доказательствах, оно само притягивает их. Оно не требует веры, а обязывает к действию.

Злобин знал, что создана разветвлённая сеть единомышленников, формально не связанных между собой ничем, кроме образа мыслей и возможностью реализовать их в действии. Судя по всему, они уже начали действовать. Каждый на своему месте, исходя из своих сил и возможностей. Внешне разрозненные, спорадические усилия сливались в один мощный поток, способный сокрушить раздувшуюся химеру «управляемой демократии». Он знал, но лишь теперь мог доказать любому.

— О хозяевах, как о мёртвых, либо хорошо, либо никак, — пробормотал Сергей.

Сергей сначала помогал, выискивая через Интернет дополнительную информацию. Потом стал выдыхаться, а когда «Стрим» неожиданно накрылся, он демонстративно захлопнул крышку ноутбука, снял с полки первую попавшуюся книжку и уселся с ней в кресло. Всегда общительный и ёрничающий по любому поводу, он вдруг замкнулся и перестал реагировать на передвижения Злобина по комнате.

— С чего ты взял, что я именно их имел в виду? — спросил Злобин.

— Потому что вы умный, Андрей Ильич. И профессиональный работник прокуратуры. — Сергей закрыл книгу, заложив страницу пальцем. — Знаете, на фронтоне Генпрокуратуры надо выбить слова Лазаря Кагановича: «У каждой аварии есть имя, фамилия и отчество». Мы же этим и должны заниматься, устанавливать конкретную вину конкретных лиц, или я что-то не понимаю?

— В принципе, верно.

Вся схема Злобина была испещрена фамилиями. Частично, он были, что называется «на слуху». Многие неизвестные широкому кругу, зато служили во влиятельных организациях. Большинство, очевидно, были известны и авторитетны только в узких кругах, а названия организаций и фирм, в которых они подвязывались, ничего не говорил ни уму, ни сердцу. Какие-то невнятной ориентации фондики, фирмочки с маловразумительными названиями и коммерческие университеты, привлекавшие студентов отсрочкой от службы в армии.

— Можно переквалифицировать «идиотизм» в «преступную халатность, повлёкшую тяжкие последствия»? — Сергей кивнул на приёмник. — Двести девяносто третья статья, как с куста. За такой бардак импичментом не отделаться. Сажать надо за такое. Хорошо и надолго. Согласны, Андрей Ильич?

— К чем ты клонишь?

Сергей судорожно вздохнул.

— Короче, я пас, Андрей Ильич. Ухожу, пока есть время и повод. Вы, типа, в отставку подали. Мне сам бог велел следом за вами выйти. Не ровен час, сейчас за вами приедут. А вы меня по доброте душевной за собой потяните.

— Куда?

— Не знаю. Может, назад к Игнатию Лойоле, может, куда повыше. Только я никуда не пойду. Просто смысла не вижу. — Он опять судорожно, как от удара под дых, вздохнул. — Даже тупому ясно, к чему все идёт. Сейчас одна стая начнёт жрать другую. Как задавит, так призовёт нас расследовать и воздать по заслугам побеждённым. Вы же сами рассказывали, что работали в бригаде по Белому дому.

— Ну, была такая куча дерьма в моей карьере, Серёжа. Только мы своё дело сделали честно. Не я решал закрыть дело по амнистии и похоронить его в архиве.

— Вот и я о том же! Сейчас холопам чубы вместе с головами поотрывают, а паны все в белом останутся. Типа, амнистированные.

— На счёт чубов, к сожалению, ты прав. А на счёт амнистии ты глубоко заблуждаешься. На это раз у них всерьёз. Перемирия не будет.

Злобин мельком взглянул на листок со схемой. Нарисовано было вчерне, достаточно коряво. Но тому, кто хоть чуть-чуть разбирается в расстановки фигур на политическом поле, от первого же взгляда на схему станет страшно. В этом Злобин был совершенно уверен.

— И за какую стаю вы, Андрей Ильич? Можете даже не отвечать. — Сергей слабо махнул рукой. — Нас огнём прикрыл спецназ ФСО, шесть здоровых лбов сейчас сторожат у дверей, жену вашу и дочку в тихое место вывезли… Да за одно то, что мы здесь сидим, а не снуем, как все, по подожжённому муравейнику, за одно это надо в ножки кланяться. Только «спасибо» не отделаться, вы же знаете. Отрабатывать придётся.

Злобин вышел на кухню, вернулся с пакетом сока и стаканом. Поставил на столик перед Сергеем.

— Пей. Это у тебя так стресс выходит.

Сергей выдавил из себя нервный смешок.

— Волна мрачного отчаяния накатила на меня. Да, страна, рождённая в Беловежской пуще, уходит. Нельзя обманываться. Нельзя больше прятаться от реальности. Шансы на лучшую участь, открывшиеся в начале двухтысячного года спущены Путиным в унитаз. Эксперимент девяносто первого года завершается. Он с самого начала был обречён на неудачу. И спасать страну некому. Кроме нас, простых смертных. Ибо, наверху — одна пустота, одни «ходячие калькуляторы» и карточные клоуны, — вдруг выдал он без запинки.[78]

— Бредишь? — с подозрением спросил Злобин.

— Цитирую вашего друга Токарева. — Сергей показал обложку книги.

— А я уж подумал, ты… — Злобин повертел пальцем у виска. — Кстати, странная книжка в таком доме.

— Книжка-то, фиг с ней! Мне странно, что тот моджахед славянского происхождения прямиком к автору направился. Не в «МК», не в «Коммерсант», не в любую ежедневную газетку, а в «Новую», которая раз в неделю выходит. И что самое интересное, Токарева на рабочем месте застал. Такое, знаете ли, приятное совпадение. Приходит заявитель, который в Москве никого не знает, и сразу попадает в объятия автора патриотических бестселлеров, с наработанными связями в ВПК.

— Я тоже об этом думал. Но, как сам понимаешь, у меня не сложилось спросить, как парень нашёл адрес. Не исключаю, его туда на машине подвезли.

В схеме Злобина целый блок был посвящён Токареву и его связям со штатскими и служивыми патриотами.

Сергей налил сок в стакан, придвинул к Злобину. Сам отхлебнул прямо из пакета.

— Как вас Игнатий Леонидович подвёз прямо к НИИ Коркина? — Он вытер рот ладонью.

Глаза Сергея Злобину не понравились. С такими лезут в драку, разрешив себе все.

«Жаль парня. Сгорит же», — подумал Злобин, болтая сок в стакане.

— Да, Серёжа, нас использовали втёмную. Глупо было бы, если посвятили во все тонкости вопроса, согласись. Я, как и ты, не сомневаюсь, что это жутко напоминает переворот. Об истинных целях, как и ты, могу только догадываться.

— И всё равно остаётесь в банке с пауками?

— Да, Серёжа, — чуть помедлив, ответил Злобин.

— Значит, расходимся, Андрей Ильич. Как вы думаете, на меня ваш домашний арест распространяется, или я мог спокойно отсюда выйти? Попал же чисто случайно. По знакомству, так сказать.

— И куда ты собрался, если не секрет?

— Есть идея прыснуть в банку дихлофос, пока пауки нас не сгубили слюнной лихорадкой. С них же станется, сбить массовые протесты массовой эпидемией.

Улыбка у Сергея получилась совершенно безжизненной, как на посмертных масках, которых Злобин насмотрелся до одури.

— Серёжа…

— Андрей Ильич, вы что, не поняли ничего? Такой шанс бывает раз в жизни. В девяносто третьем я пацаном был и нифига в жизни не понимал. А сейчас учёный! Все видел, все знаю. И меня уже тошнит от этого! — Сергей сипло вздохнул. — Если они опять сцепились за власть, то она сейчас — ничья, понимаете? В коем-то веке они бессильны. Надо ловить момент.

— Революция? И ты в это веришь?

— Не верю, но хочу. Как с первой чеченской вернулся, так и хочу.

— Судя по глазам, отговаривать тебя без толку.

«Сдуру сунется на баррикады. А может, там именно таких и ждут? Черт, жаль парня. Что изменит, если скажу, что я знаю, ради чего затеяли этот бардак? Не поверит. Потому, что уже все для себя решил».

Злобин повернул голову к двери на секунду раньше, чем трижды, как условились с ФСОшниками, тренькнул звонок. Почти сразу же щёлкнул замок.

* * *

15:31 (в.м.)

Серый Ангел

Въезд на Старую площадь со стороны центра заперли двумя поставленными в ряд армейскими «Уралами». Плотный поток машин, гневно ревя клаксонами, уползал влево, на Маросейку. Осатаневшие регулировщики уже не огрызались, просто крутили полосатыми жезлами, подгоняя едва ползущие машины.

Отрезок вдоль фасада здания Администрации до поворота в Китайгородский проезд был чист, явно оставили для подъезда правительственных машин. Из Китайгородского проезда, как из Иерихонской трубы доносился гул двигателей и какофония гудков пробки, запершей набережную от Храма Спасителя до Краснохолмского моста.

С низким утробным рокотом прямо над их головами проплыл вертолёт. Клюнул тупым рылом и на бреющем полете пошёл к Зарядью.

Старший группы охраны сделал непроницаемое лицо. Распахнул перед Злобиным массивную дверь подъезда.

Злобин ожидал, что в здании Администрации президента будет царить аврал, как на давшем течь судне. К его удивлению, в коридорах висела гулкая тишина. Толстые стены не пропускали нервных вибраций, сотрясавших спёртый воздух города.

«Наверное, состояние тихой паники ещё не закончилось, — решил он. — Не флот, все-таки, и не армия. Бюрократы непуганые. Пока раскачаются, рабочий день кончится».

Игорь Дмитриевич появился в кабинете из потайной двери. Прошёл к столу, на ходу застёгивая пиджак и одёргивая манжеты белой рубашки.

«Рубашку сменил. Ещё бы лицо поменял. Помятое, словно пил неделю», — подумал Злобин.

Игорь Дмитриевич растёр морщины на пергаментно жёлтом лице. Вблизи было, что белки глаз подёрнуты красной сеточкой.

Он, не мигая, уставился на Злобина.

— Вы всегда так хладнокровны, Андрей Ильич? — спросил он.

— Нет, кровь у меня нормальной температуры. Тридцать шесть и шесть. Просто не вижу вокруг ни малейшего повода для беспокойства. Нас здесь не стреляют, газом не травят, толпа не прессует со всем сторон… Нормальная рабочая обстановка.

Глаза у Игоря Дмитриевича сделались совершенно птичьими. Он раскрыл папку, достал документ в прозрачном файлике, подтолкнул к Злобину.

— Тогда почитайте. Это вам от Коркина. Из плёнки прошу не доставать, вещдок всё-таки.

Злобин пробежал взглядом по первым строчкам.

«Следователю Генеральной Прокуратуры РФ Злобину А.И.

Уважаемый Андрей Ильич!

С момента нашей встречи в моей лаборатории прошло совсем немного времени, а так всё изменилось, не так ли?» ДОСЮДА

Заверещал телефон. Игорь Дмитриевич, нервно дёрнув щекой, сорвал трубку.

— Да. А, это ты… Какое, на хрен, совещание?! Не будет вам никаких совещаний. Я специально, слышишь, специально не буду проводить никаких совещаний! Есть устав, есть закон, есть должностные инструкции, бабла вам закачали, сколько просили. Все, хватит! Бери пример с Шойгу, он уже час как рулит в своём штабе. А ты мне телефоны обрываешь. Короче, чтобы через полчаса все Зарядье было очищено от этих уродов. Делай, что хочешь… Что?! Колоны с резервом застряли? Я тебе должен ещё дорогу расчистить?! Бля, какой же ты идиот! У тебя жопа вместо головы, да? Тут в двух шагах целая академия находится. Подними по тревоге и брось бегом по мосту в Зарядье. Твою мать, я тебе ещё советы давать должен… Полчаса на все, понял!!

Он бросил трубку на рычаги. Посопел в кулак. Успокаиваясь.

— Прочитали? — обратился он к Злобину. — Готовы ответить на вопрос: почему Коркин именно вам адресовал своё письмо?

— Проще спросить у автора. Я могу только предполагать. Коркин сломался ещё до моего появления. Это я сразу почувствовал. Он осознал, что вляпался по самую макушку и смертельно испугался. Только амбиции не позволили прибежать с повинной. Коркин — интеллектуал с задатками манипулятора. Такие не любят сокрушительного поражения. Это ущемляет их самолюбие. Вот и начал играть в поддавки. Удовлетворяет свою подсознательную тягу к наказанию и тешит самолюбие. Ведь не следователь сам идёт по следу, а Коркин подбрасывает ему приманки. Согласитесь, для извращённого ума — это большая разница.

— Вам что-нибудь говорят названия «изделий», о которых он пишет?

— Да, я встречал их в материалах по «Союз-Атланту». — Злобин указал на бурое пятнышко в углу письма Коркина. — Очень похоже на кровь. Экспертизу заказали?

Игорь Дмитриевич криво усмехнулся.

— Нет нужды. Это кровь. Записку нашли на теле погибшего Фролова Михаила Германовича, помощника председателя комитета Думы по безопасности.

— Того самого, которого убили на ВВЦ? Я по радио слышал.

— Да, того самого. По линии КГБ он курировал те самые «изделия», о который пишет Коркин. Вы, кстати, успели покопаться в материал Коркина?

— Да. Есть версия, если хотите, я могу подробно доложить. — Злобин потянулся к своей папке.

— Лучше коротко. Обстановка, знаете ли, не способствует…

— Могу даже одним словом. Переворот.

— Доказательства, — едва слышно произнёс Игорь Дмитриевич.

Злобин достал из папки склеенные скотчем два листочка. Развернул перед Игорем Дмитриевичем.

— Вот структура. Персоналии взяты из учётных карточек Коркина. Организации, к которым принадлежат эти лица, найдены через Интернет. Уверен, что поиск по системам учёта ФСБ даст более качественный результат, но в общих чертах схема просматривается уже сейчас.

Игорь Дмитриевич несколько секунд обшаривал взглядом схему. Когда поднял взгляд, глаза его вновь сделались птичьими. Медленно подал корпус вперёд, почти коснувшись грудью столешницы.

— Но ведь это винегрет, а не структура! — Игорь Дмитриевич ткнул пальцем в схему Злобина.

— Вы явно не читали книгу Коркина, — как можно спокойнее возразил Злобин. — А зря, Игорь Дмитриевич. Он там как раз и описал союз единомышленников, в котором нет формальных связей, а есть интуитивно ощущаемое духовное родство и солидарность. По теории Коркина, в энергоинформационном обмене участвуют не люди как таковые, а их «псиматрицы». Ну, некие генетические и психофизиологические константы, проявляемые на энергетическом уровне. Так вот, связи между «псиматрицами» возникают на энергетическом уровне, если точно — на уровне психического поля. И можно не создавать проявленных структур на уровне социума в виде жёстких иерархий по типу мафий или спецслужб. Всё равно коллективная псиматрица организации будет жить и активно влиять на окружающую среду. Вычислить такую виртуальную организацию обычными контрразведывательными мерами очень сложно. А доказать централизованный характер управления их действиями в рамках законного следствия и суда — практически невозможно.

* * *

Оперативная обстановка

«Александр Петрович Бирюков был одним из восьми руководителей русского сопротивления. Нелегальная партия, членом Совета которой он являлся, существовала уже около года и не имела аналогов в истории тайных обществ, поскольку люди, формировавшие и направлявшие действия подполья, не были политиками. У истоков организации, названной просто Партия, стояли учёные во главе с малоизвестным психологом Николаем Ивановичем Бардиным.

…Бардин наглядно показал, что в условиях психоинформационного террора, используемого против населения страны, последнее фактически превращено в биороботов, что его (населения) поведение, направляемое методами псивоздействия, исключает смену режима легальными средствами и предложил схему, которая стала для подполья основой того, что во времена КПСС называли «партийным строительством». Сущность этой схемы состояла в том, что партийный ряды состояли из людей, не осознававших, что они являются членами подпольной организации.

Бессознательные члены были разбиты на группы, контакт с которыми начал осуществляться через ассистентов (Бардина), получивших название кураторов. У каждого куратора был не только список вверенных ему «кроликов», но и перечень их возможностей. Бессознательные члены Партии, попав в затруднительное положение, немедленно получали помощь от кураторов, использовавших в таких случаях других бессознательных «кроликов». Люди не знали друг друга, но паутина маклера связывала их крепче цепей».

Из книги Сергея Норки «Русь Окаянная», «ОЛМА-Пресс». 2000 г.

* * *

— Вы сами-то в это верите, Злобин? — спросил Игорь Дмитриевич, откладывая специально для него распечатанную цитату из книги Коркина.

— Насколько я понял Коркина, его книжка была зондажем элиты на готовность объединиться в подобную неформальную организацию. С момента выход книги в свет прошло девять лет. Достаточно для получения результата. — Злобин демонстративно посмотрел за окно. — И результат, как видим, налицо.

— Хорошо, примем за рабочую версию. И что же их объединяет?

— Ненависть к компрадорскому режиму, который, как они считают, весь потенциал национального возрождения растратил на укрепление собственной власти. Противостояние с интеллектуальной элитой, присягнувшей вам на верность и готовой на все, чтобы защитить научную парадигму, которая для них уже не истина, а кормушка. И достоверный научные данные о том, что не только страна, а цивилизация в целом стоит на пороге глобальной катастрофы. Мотив их действий для меня стал очевиден, стоило только бегло просмотреть сайты некоторых общественных организаций. Достаточно убедительные материалы. Нечто подобное я читал в документах «Союз-Атланта». А связка лаборатории Коркина с «Союз-Атлантом» просматривается весьма чётко.

— Наш пострел везде успел, — процедил Игорь Дмитриевич.

— Лаборатория Коркина, я в этом убеждён, служила «отделом кадров». Предварительный анализ, отбор и собственно вовлечение в организацию. Наиболее крупные фигуры Коркин замыкал на себя, основную массу распределял по своим ученикам, посаженных в различные конторы, чем друг с другом не связанные. Талантливые, интенсивно работающие, состоявшиеся люди зачастую нуждаются в психологической помощи. Нет ничего подозрительного в том, что кто-то рекомендует знакомому хорошего специалиста. В процессе психотерапии активизировались имеющиеся у клиентов установки или внедрялись нужные. После чего он становился неформальным членом неформальной организации. Кем бы он ни служил, чем бы ни занимался, на подсознательном уровне или вполне осознанно он принимал решения в пользу своих соратников. В этом и есть секрет «психоконтроля» по Коркину.

— Вовремя мы эту лабораторию прихлопнули, а, Андрей Ильич?

— Думаю, поздно. Организация существует. Более того, она начала действовать. Насколько я понял технологию, сейчас каждое структурное звено, каждый член на своём рабочем месте начали отрабатывать самостоятельную программу. И вам их уже не остановить. Вспомните о визитных карточках «Русской Инквизиции».

— Значит, придётся всех скопом отправлять в Лефортово. Что вы на это скажете, Андрей Ильич?

Злобин нахмурился.

— Ну, если исходить из революционного правосознания или из логики борьбы за власть, то, конечно, можно. Но с точки зрения закона, я никаких оснований для массовых арестов не вижу.

— Вообще никаких?! — Игорь Дмитриевич явно не ожидал, что «личный прокурор» его не поддержит.

— Разве что, за участие в массовых беспорядках. По линии милиции задержать… Но и то, административным арестом отделаются. — Злобин посмотрел в глаза Игорю Дмитриевичу. — Организацию массовых беспорядков, а уж тем более, заговор с целью покушения на конституционный строй, им не предъявить. Даже тем семи людям из списка, что вы мне дали. Они засветились больше других. Несомненно, это головка управления. Но что вы им инкриминируете? Пару публикаций в оппозиционной прессе? Или неуплату налогов в особо крупных размерах? В том-то и вся хитрость, что никакой формальной организации нет, и тем не менее, заговор налицо. Более того, он уже раскручивается, как слетевшая со стопора пружина.

— Как бы вы действовали, получив такую информацию?

Злобин посмотрел в немигающие глаза Игоря Дмитриевича.

— Вряд ли вам была нужна консультация по УПК[79]. Если интересуетесь, как раздавить гидру, то мой совет — наступайте ей на голову. Бить по хвосту — глупо и опасно.

Игорь Дмитриевич неожиданно разразился сухим крякающим смехом.

— А я в вас не ошибся, Злобин! — Он резко подал корпус вперёд, почти лёг грудью на стол. — Знаете, я даже пальцем не пошевелил, чтобы проверить информацию из этой писульки Коркина. Вы правы, послать группу в Красногорск считать излучатели — это наступить гидре на хвост. Не дождутся!

Он так же резко откинулся на спинку кресла. Правая рука осталась лежать на столе. Кулак сжат так, что под кожей выступили белые костяшки.

— Вот мы как с вами поступим, Андрей Ильич. Будем считать, что вы ещё служите в Генпрокуратуре. В отставку вы подали, но приказ ещё не подписан. Формально вы ещё в должности. Удостоверение, надеюсь, не сдали?

— Сдавал вместе с рапортом, но Игнатий Леонидович сказал пока оставить у себя.

— Ваш шеф очень опытный и очень проницательный человек, — не скрывая иронии, произнёс Игорь Дмитриевич. — Итак, у меня в приёмной сидит некто Дубравин. Побеседуйте с ним в моем присутствии.

Злобин достал из кармана записочку.

— Дубравин Евгений Петрович? Номер пятый в вашем списке?

— Он самый. Доктор военных наук. Служил в ГРУ на Ближневосточном направлении. Сопредседатель «Фонда Миллениум».

— И был клиентом Коркина, — добавил Злобин. — Скорее всего, Коркин ему «психологическую броню» поставил.

Игорь Дмитриевич поморщился.

— Пуленепробиваемых людей не бывает.

Он протянул руку к кнопке селектора.

— Одну секунду, — остановил его Злобин. — Скажите, вы его вызвали или встреча была назначена заранее?

— Не понял?

— Это очень важно, Игорь Дмитриевич.

— Ну, я назначил и решил не отменять. — Игорь Дмитриевич не счёл нужным скрывать раздражение. — Встречу готовил мой помощник, если вас так интересуют детали. Время согласовывал секретарь. Она моим графиком заведует.

— Значит, не вы установили время? Очень интересно… Знаете, я по радио слышал, что в три часа дня генерал Фролов планировал выступить на «Эхе Москвы». А в это же время Дубравину назначена встреча у вас. Приятное совпадение?

Злобин не без удовольствия отметил, как пальцы у Игоря Дмитриевича, тянущиеся к кнопке, судорожно дрогнули.

«Легко быть крутым на словах. А каково, когда мошонку подводит от страха? Ну, дошло, что тебя, что ты не самый умный и не самый крутой?»

На нездорово бледном лице Игоря Дмитриевича выступили багровые пятна.

* * *

15:40 (в.м.)

Серый ангел

У Игоря Дмитриевича хватило силы воли изобразить радушие. Он с резиновой улыбкой на лице вышел из-за стола и сделал несколько шагов на встречу Дубравину.

Злобин отметил, что посетитель был полной противоположностью хозяина кабинета. Если Игорь Дмитриевич двигался, словно скрывая, что страдает от боли в суставах, при этом старался выглядеть максимально солидно, то движения Дубравина были естественны, размеренны и плавны. Он не нёс себя, не шествовал, а просто шёл. Так ходят крупные животные, естественные в своей силе и впечатляющих размерах. Ростом он был значительно выше Игоря Дмитриевича, да и телом крупнее.

«Уверен в себе, собран и при этом ни чуточки не зажат. Серьёзный противник», — подвёл итог наблюдениям Злобин.

Он бегло перечислил в уме, что узнал и запомнил о Дубравине. Институт стран Азии, Африки и Латинской Америки при МГУ, призван «двухгодичником», остаётся кадровым офицером, командировка в Египет, Сирию, в ходе арабо-израильской войны был легко ранен, учёба в Военно-дипломатической академии, служба в ГРУ, ближневосточное направление, защита кандидатской, через год — докторская степень, после девяносто первого уходит в отставку, в бизнес не пошёл, стал частным консультантом, опубликовал с десяток книг по Ближнему Востоку, с девяносто третьего года примкнул к патриотической оппозиции, его аналитические статьи считались украшением сайтов и журналов патриотов. В девяносто шестом становится сопредседателем «Фонда Миллениум». В правлении «Фонда» — лучшие интеллектуалы, так или иначе связанные с миром спецслужб. «Фонд» подпитывался финансами «Союз — Атланта», это вычислил Сергей, прогнав данные на персоналии и доклады «Фонда» по поисковым системам.

— Евгений Петрович, давно мечтал с вами познакомиться! — первым протянул руку хозяин кабинета. — Жаль, что день сегодня… хлопотный.

— Да уж! Признаться, не думал, что вы найдёте для меня время.

— А я не считаю, что сейчас нужно бегать, как ужаленному в одно место. Надо работать не перспективу, а рутиной пусть займутся те, кому положено. Вы согласны?

— Не буду спорить, — коротко ответил Дубравин.

Игорь Дмитриевич улыбнулся, продемонстрировав результат трудов кремлёвского стоматолога. На вкус Злобина, стоматолог явно перестарался, отбелив зубы Игоря Дмитриевича до жемчужного блеска. По сравнению с пергаментной кожей лица и блеклыми губами зубы смотрелись лет на тридцать моложе.

— Садитесь, пожалуйста! — Игорь Дмитриевич указал на место напротив Злобина. — Вы не знакомы? Это — Андрей Ильич.

— Очень приятно!

Рукопожатие у Дубравина было крепким, ладонь сухой, а пальцы стальными.

— Андрей Ильич Злобин — старший следователь Генеральной прокуратуры. У него к вам несколько вопросов. — Игорь Дмитриевич пытливо вглядывался в лицо Дубравина, ища признаки паники.

Ни один мускул на лице Дубравина не дрогнул.

— Вы тот самый Злобин, что сегодня на «Эхе» объявил о своей отставке?

— Объявить он объявил, да мы его не отпустили! Да вы садитесь. — Игорь Дмитриевич несколько суетливо обогнул стол и опустился в кресло. — Итак, Андрей Ильич, вам слово.

Злобин достал из нагрудного кармана пиджака удостоверение, развернул и положил перед Дубравиным.

— Управление по надзору? — Иронии в голосе Дубравина было на йоту больше, чем недоумения.

«Тонко режет, — отметил Злобин. — Все разом дал понять. И что знаком со структурой Генпрокуратуры, и что у меня по должности нет оснований совать нос в его дела. Будет дело, будет следователь. Не возбуждалось дело — прокурору по надзору Злобину можно не возбуждаться».

— Да, проверяю законность в деле по факту гибели владельца концерна «Союз — Атлант». Дело возобновлено по вновь открывшимся обстоятельствам.

Дубравин, оказалось, достаточно хорошо владел собой, чтобы выразить на лице лишь вежливое внимание к чужим проблемам.

Злобин повернулся к Игорю Дмитриевичу.

— Предлагаю не тянуть резину.

— Поступайте, как считаете нужным, — сухо обронил Игорь Дмитриевич.

— Гражданин Дубравин… — Злобин махнул рукой. — А в прочем, действительно, зачем зря тратить время! У меня есть, чем вас прижать к стенке. Но вы профессионал старой школы, если захотите «гнать дурку», сможете это делать и день, и месяц, и год. А времени у нас просто нет. Ещё чуть-чуть, и полыхнёт не только Москва, а вся страна. Вы же могли и не приехать сюда. Сослаться на форс-мажор, никто бы не был в претензии. Но вы терпеливо дожидались в приёмной. Уже зная, что Фролов убит и не сможет оказаться в студии «Эха Москвы». Так давайте, действуйте. Выкладывайте, с чем пришли. Только не мне, а господину заместителя главы администрации. Я, если, мешаю, могу выйти.

Дубравин широко улыбнулся. Покачал головой.

— Да, Злобин… Жаль, что вы нам на глаза раньше не попались.

— Я сегодня утром кое-кому на глаза попался.

Дубравин даже не стал скрывать, что знает о нападении.

— Неужели вы думаете, что мы бы вам оставили хоть один шанс, если бы сочли нужным заткнуть вам рот? Скажите спасибо за грамотный пиар, Андрей Ильич. Многие подают в отставку, но с таким аккомпанементом ушли только вы.

— Людей вам не жалко?

— Это не люди. Это биологические роботы.

— А кем они были до того, как стали роботами?

— Профессиональными солдатами, что почти то же самое, сухо ответил Дубравин. — Вы не питерский, Андрей Ильич?

— Скорее, калининградский.

— А-а, уже родина жены президента в ход пошла. А я с Дальнего Востока. Вот уж не повезло. — Дубравин повернулся к Игорю Дмитриевичу. — Поздравляю. Наконец, научились подбирать кадры.

Игорь Дмитриевич ответил кислой улыбочкой.

— Перед тем, как вы выскажете свои претензии администрации президента, уточните для меня лично, где сейчас находятся упомянутые «изделия»? — Злобин положил перед Дубравиным записку Коркина.

Дубравин даже не стал её читать, небрежно отодвинул.

— Коркин, хоть и экстрасенс, не мог знать все, — с ноткой раздражения в голосе произнёс он. — «Изделия», о которых он пишет, уничтожены по акту два года назад. Те, что работают сейчас в городе, собраны по нашим чертежам в совершенно другом месте. «Изделия» снабжены системой самоликвидации. В качестве вещдоков они вам не достанутся. При попытке захвата металл и платы расплавит спецсоставом так, что ни одна экспертиза не установит, что это был за прибор. Если уже осматривали пост оперативного наблюдения на Ордынке, вы имеете представление, о чем я говорю.

— Где собирали «изделия»?

Дубравин с непринуждённым видом улыбнулся.

— Я, как та блондинка, не знаю, как правильно пишется: «Иран» или «Ирак».

— Из вашей шуточки я делаю вывод, что изделия дорабатывались и собирались по линии концерна «Союз — Атлант» на одном из его дочерний предприятий на Ближнем Востоке?

Дубравин с невозмутимым видом кивнул.

— Посольство Израиля было выбрано с вашей подачи? — атаковал с другой стороны Злобин.

Судя по лицу Дубравина, выпад не него никакого впечатления не произвёл.

— Религиозные чувства мусульман нужно уважать. Тем более что они инвестировали достаточно серьёзные суммы в проект. Решение принималось коллегиально. Но, признаюсь, с моей подачи.

Злобин достал из своей папки лист со схемой. Протянул Дубравину.

— Это ваши коллеги?

Дубравин внимательно рассмотрел схему, составленную совместными стараниями Сергея и Злобина.

— Ну-у, недурственно. Конечно, схемка весьма приблизительная, в деталях кое-какие погрешности, некоторые важные звенья вообще выпали. Но в целом — отличная работа. — Он передал лист Игорь Дмитриевичу. — Ознакомьтесь. А то, я вижу, вы вне себя от моей наглости. Посмотрите и убедитесь, что это не наглость, а уверенность в своих силах. Считайте меня парламентёром и относитесь соответственно.

— Вы не боитесь, что мы вас всех…

— Нет, — оборвал его Дубравин. — Это вам нужно бояться каждого телефонного звонка, каждого телевизора, каждого динамика и каждого, кто подойдёт к вам достаточно близко, чтобы произнести кодовую фразу. Слюнная лихорадка, знаете ли, никого не пощадит.

Игорь Дмитриевич отпрянул, как от удара. Веки его мелко-мелко затрепетали.

— Угрожаете? — сиплым шёпотом спросил он. — Не советую.

«Пацан, — с тоской подумал Злобин. — Хрен ты его на испуг своим шепотком возьмёшь. Давид и Голиаф, ей богу! Даже смешно смотреть. Однако родину спасать надо».

— Евгений Петрович, кто такой Махди?

По глазам Дубравина он понял, удар прошёл, психологическая броня не спасла. Взгляд Дубравина на долю секунды метнулся к схеме.

«Правильно, нет там никакого Махди! Ну, быстро придумай, откуда я мог узнать?»

Судя по тому, что зрачки Дубравина замерли точно по центру, в голове у него началась прокрутка визуальных образов.

«Так, процесс пошёл! Ну… Самое очевидное! Что вам вчера спутало все карты? Ну! Давай, давай, родной. Есть!! Конечно же, Коркин мог сболтнуть. Так, прокачай версию на слом. А что так зрачки заметались? Опаньки, а Коркин, похоже, мёртв. Проверить, или нет? Риск, конечно. А, была не была!»

— Коркин назвал его «мощной негативно заряженной псиматрицей», — уверенно произнёс Злобин. — Что я перевёл как очень умный и чрезвычайно коварный человек. Согласны с такой формулировкой?

На долю секунды веки Дубравина сузились в хищный прищур. А потом чуть дрогнули уголки губ в презрительной усмешке.

«В точку! О, с каким бы ты удовольствием вырвал язык у Коркина. Только поздно, прибрал черт чернокнижника, да? Причём таким способом, что тебе приятно вспомнить. Эк, как тебя аж повело от презрения!»

— Вот у Коркина и спрашивайте, — с плохо скрытым вызовом произнёс Дубравин. — Мифологические персонажи — это, как раз, епархия Коркина.

«Молодец! Неплохая контратака. Я могу разозлиться и ненароком ошибиться в формулировке, а ты сразу поймёшь, что я тебя на пустышке ловлю».

— Искать труп Коркина — напрасная трата времени.

Лицо Дубравина осталось непроницаемым. Но веки едва заметно дрогнули.

«Все, клиент поплыл», — поздравил себя Злобин. И сразу же дожал:

— А вы здесь и в добром здравии. Вот у вас я и спрашиваю. Итак, кто такой Махди?

Дубравин повёл головой, снимая спазм с шейных мышц.

— Махди, друзья, — это наша общая головная боль.

— Общая?!

Злобин и Дубравина синхронно повернулись на голос Игоря Дмитриевича.

Тот сидел в «позе льва, стерегущего добычу», выложив правую руку на стол и вольно откинувшись в кресле. Острый подбородок высоко вскинут. Взгляд давящий.

— Конечно, общая, — умиротворяющее, как врач упрямому больному, повторил Дубравин. — Махди вышел из-под нашего контроля и теперь сидит на вашей башне.

— Может сидеть до посинения, — процедил Игорь Дмитриевич. — Через пять минут мы перебросим сигнал на резервные ретрансляторы и возобновим вещание. Что, думаете, всадили нам Останкинскую башню, как шило в задницу, и мы плясать под вашу дудку начнём? Фиг там, даже не надейтесь!

* * *

15:42 (в.м.)

Огнепоклонник

На высоте ветер особенный. Он — стихия, против первозданной силы которой, человек — ничто.

Хартман двумя руками вцепился в поручни. Капюшон, надутый ветром, как пузырь, рывками дёргал за плечи, норовя опрокинуть на спину. По лицу хлестали ледяные струи, выжимали слезы из глаз.

Отсюда, с технической площадки, город казался игрушечным. Ощущения полной, божественной власти над ним были несравнимо острее, чем при взгляде их стеклянного аквариума смотровой галереи. Та же разница, как между виртуальной реальностью на мониторе и реальным боем. Когда все вокруг грохочет, сотрясается, стонет и жалко воет под безжалостными ударами ветра, сам начинаешь ощущать себя стихией. Чувствуешь, как твоя воля нависает на городом грозовой тучей, а он ждёт, как присмиревший раб у ног господина.

Двое техников стояли на коленях у пушки со спиралевидным стволом. Металл и стекло ослепительно горели на солнце. К штанге штатива, на котором крепилась пушка, тянулся чёрный кабель фидера и провода в стальной обмотке.

Взвизгнули электромоторы, пушка ожила, короткий ствол стал рыскать по горизонту в поисках цели.

Один техник, пригнувшись и закрываясь плечом от ветра, подбежал к Хартману.

— Сайиди, все готово! Первый залп можем дать ручной наводкой. Если вы дадите нам ещё полчаса, мы переведём управление на главный пульт.

Хартман кивнул.

Техник повернулся к своему напарнику, дважды резко махнул рукой в сторону города. Напарник, стоя на коленях, пробежался пальцами по клавиатуре ноутбука. Пушка, визжа электроприводами, развернула ствол на тридцать градусов и опустила ниже уровня горизонта.

Сквозь вой ветра побился низкий гул. Напарник отпрянул от пушки, на корточках перебрался за блок ретранслятора.

Воздух вокруг загудел, звук все усиливался, пока не стал болезненным, свербящие высокие частоты прошивали тело насквозь. Сквозь стеклянный кожух ствола было видно, как внутри вьются электрические змеи.

Хартману показалось, что правую щеку царапнула ледяная пороша. Он не успел закрыть глаза. Ствол пушки ярко вспыхнул изнутри, и из жерла вырвался сноп слепящих искр. Ноздри обожгло колючим озоном.

Через секунду в районе Шаболовки взорвался фейерверк ярких, как искры электросварки звёздочек.

Хартман оскалился в хищной улыбке, хлопнул техника по плечу.

Пригнувшись, раскачиваясь, как моряк на палубе, поспешил чёрному проёму распахнутой двери.

* * *

Оперативная обстановка

www.echo.msk.ru

Радиостанция «Эхо Москвы»

Стенограмма прямого эфира

15:44 (в.м.)

Ведущий: Внимание, экстренное сообщение. Только произошла авария антенны телецентра на Шаболовке. Знаменитая Шуховская башня, признанная историческим наследием человечества, частично разрушена.

Со слов очевидцев, сетчатый каркас башни осветился вспышками, как при коротком замыкании, после чего раздался взрыв, выбивший стекла в здании телецентра и близлежащий домах.

От взрыва пострадали передатчики московских FM-радиостанций, установленные на верхнем ярусе башни. Сообщений о человеческих жертвах не поступало.

Причина взрыва пока неизвестна. Но, как сообщают источники в Минсвязи, на Шаболовский центр планировалось переключить сигнал с захваченной террористами Останкинской башни.

* * *

Контроль ВЧ-связи

15:47 (в.м.)

Абонент «А»: — номер не определён.

Абонент «Б»: — 224-00-01 (аппарат установлен в кабинете Министра связи и информации РФ)

Абонент «А»: — Эдуард Викторович?

Абонент «Б»: — Да, слушаю. Представьтесь, пожалуйста.

Абонент «А»: — Я нахожусь на Останкинской башне. Только что я нанёс удар СВЧ-оружием по Шаболовке. Предупреждаю, при первой же попытке перевести сигнал на резервные ретрансляторы, я сожгу здание министерства. Вы меня слышите?

Абонент «Б»: — Да…

Абонент «А»: — Я держу под прицелом радиовещательный комплекс на Октябрьском поле и радиоцентр в Балашихе. Вы хорошо представляете себе последствия удара импульсом СВЧ по этим объектам?

Абонент «Б»: — Да… Перегорит все оборудование к чёртовой матери…

Абонент «А»: — Правильно, Эдуард Викторович! Поэтому забудьте о всех планах переброски сигнала. Даже о таком фантастическом, как установка передатчика на шпиле МГУ и создания сети ретрансляторов на дирижаблях. Если «Медиа-Мост» сунется с идеей раздать ДЭЗам свои «тарелки» и начать вещание через спутник «НТВ-плюс», я сожгу штаб-квартиру Газпрома. Это вам понятно?

Абонент «Б»: — Вы сумасшедший! Вы… Это блеф! Вы блефуете!! Ничего у вас нет. Нет никакого оружия! На Шаболовке просто пробило фидер. Мне уже доложили. Фидер, понимаете, монтажник уронил инструмент и пробил фидер. Вот и все! И не пытайтесь нас запугать!! Мы не ведём переговоров с террористами!

Абонент «А»: — Заткнись и выгляни в окно, мудак!

(Помехи связи)

Абонент «А»: — Алло, Эдуард Васильевич, что вы видели? Алло?! Ты там не до смерти обосрался?! Алло!

Абонент «Б»: — Я слушаю…

Абонент «А»: — И что вы видели, Эдуард Васильевич?

Абонент «Б»: — Дом напротив вспыхнул… Невероятно… Как факел.

Абонент «А»: — Глазам не верите? Вы же радиоинженер, Эдуард Василевич, должны понимать, что такое СВЧ! Ионизация превращает кислород в воздухе в озон. Достаточно искры, чтобы произошёл взрыв. А искры от короткого замыкания будут обязательно, потому что озон окисляет металл лучше любой кислоты. Представьте, что я направил луч на Капотню. Представили?!

Абонент «Б»: — Да…

Абонент «А»: — Я планирую через полчаса возобновить вещание. Объясните людям в правительстве, не сведущим в технических вопросах, что мешать мне — колоссальный риск.

Абонент «Б»: — Меня могут не послушать…

Абонент «А»: — Тогда послушают, как взрываются нефтехранилища в Капотне! И ещё есть Курчатовский институт. А у меня прямо под боком — Останкинский молокозавод. Тысячи тонн масла на хранении. Прикиньте, как они красиво зачадят!

Итак, Эдуард Викторович, я хочу проверить, насколько вы осознали ситуацию. Сейчас ТНТ продолжает вещать с передатчика на Октябрьском поле. Мне их прервать, или это сделаете вы? Учтите, лучом можно зацепить здание «Аквариума». Ха, благодарность ГРУшников будет безграничной! Даю десять секунд на ответ. Время пошло.

Абонент «Б»: — Стойте, я должен подумать!

Абонент «А»: — Осталось пять секунд.

Абонент «Б» — Но… Я не могу единолично принять решение!

Абонент «А»: — Три секунды.

Абонент «Б»: — Стойте!! Я звоню в технический центр.

Абонент «А»: — Правильное решение, Эдуард Викторович! Приятно иметь дело с профессионалом. Да, о своих сотрудниках на башне не беспокойтесь. Я гарантирую им жизнь и высоко оплачиваемую работу. До момента штурма, естественно. Как вы, кстати, смотрите на перспективу штурма башни?

Абонент «Б»: — Я не военный… Но — это безумие.

Абонент «А»: — Вот и постарайтесь донести эту простую мысль до самых горячих голов в правительстве. Я не прощаюсь. До связи!

* * *

15:47 (в.м.)

Серый Ангел

Злобин делал беглые пометки на четвертушке листа. Привычку автоматически фиксировать фразы, именно фразы, а не отдельные факты из показаний, выработал у себя в первый же год работы следователем. Сейчас, выводя скорописью одному ему понятные знаки, он точно определил для себя свою роль в происходящем. Не случайный свидетель, не соучастник, а следователь — лицо нейтральное и процессуально независимое. Пусть все идёт, как идёт, всё равно не хватит сил остановить лавину событий. Остаётся только честно фиксировать происходящее, устанавливая роль, мотивы и вину каждого. Придёт время, пригодится.

В какой-то момент он почувствовал, что Дубравин подстраивается под его темп письма, словно адресатом его речи был не хозяин кабинета, а Злобин.

— Как же вы такие умные, стратегически мыслящие, а Махди проворонили? — Злобин нащупал болевую точку и решил бить в неё прицельно.

Дубравин впервые за встречу стал мрачным. Но не как слабак, загнанный в угол, а как тяжеловес, стоящий в углу ринга.

— Мы его не проворонили, а пригласили, — отчётливо произнёс он.

Злобин сдержался, чтобы не бросить взгляд на Игоря Дмитриевича. Боялся увидеть торжество царедворца, наблюдающего, как смутьян сам сует голову в петлю. Решил, что государственной глупости насмотрелся достаточно.

Дубравин своим заявлением, конечно, сам себе подписал приговор. Но из его уст это прозвучало не как явка с повинной, а неприкрытый вызов на бой.

— Подробнее. Когда, с какой целью? — Злобин приготовился делать пометки.

— Три года назад. Цель очевидна: силовые акции по дестабилизации режима. Готовить их своими силами было чересчур опасно. А необходимость уже назрела. Наши данные неопровержимо говорят о том, что планета вошла в зону глобального кризиса, а власть ни о чем, кроме как о «вертикали» думать не желает. Все наши официальные обращения и неформальные подходы оставлены без ответа.

Злобин сделал пометку задать уточняющий вопрос чуть позже.

— Кто такой Махди? — не теряя темпа, спросил он.

— Руководитель разведывательной сети с базой на Ближнем Востоке. Частной сети, — уточнил Дубравин.

— Вы, блядь, нам Бен Ладена притащили? — встрял Игорь Дмитриевич.

— Да кому это Старик Хоттабыч нужен? — отмахнулся Дубравин. — Нет, Махди — русский. Бывший офицер российских спецслужб. В девяносто шестом предложил свои услуги разведке БААС[80]. Провёл ряд успешных спецопераций. Предложил создать формально независимый разведцентр, к которому бы обращались за услугами все желающие. Идею поддержали арабы. Они, наверное, не забыли Старца Горы с его легендарными асассинами. Махди создал нечто подобное, только вместо гашиша для обработки агентов использовал самые современные методики «контроля за сознанием». Имея идеальных исполнителей, неограниченное финансировании и полное отсутствия бюрократических препонов, он быстро создал достаточно мощную и разветвлённую сеть. Практически по всему миру.

— Вы сами служили в разведке. Скажите, разве такое возможно, создать частную спецслужбу? — Злобин постарался вложить максимум иронии.

— А вы послушайте Баха, Андрей Ильич. Не вериться, что такую музыку мог написать человек. Особенно, если слушать одну попсу. — Дубравин тяжело вздохнул. — Я — попсушник в разведке, каковых большинство. Исполнительная серятина, добросовестная посредственность. А он — гений. Сотворить свою структуру рано или поздно мечтает каждый. Но сделать это… Как симфонию написать, имея три класса музыкальной школы. Я тоже мечтал, особенно, когда тупицы в руководстве доставали окончательно. Но лишь мечтал. Так сказать, занимался психотерапией. А Махди взял — и сделал. С нуля. На голом энтузиазме, как и полагается гению.

— Вы с таким пиететом о нем говорите… Сильное впечатление произвёл при личном общении?

Дубравин улыбкой дал понять, что ловушку он почувствовал, но, так и быть, подыграет.

— Лично не знаком. На контакте с ним был генерал-майор Фролов. Коркин привлекался для дистантной психоаналитической экспертизы, не более того.

— И по её результатам насмерть испугался?

— Если вы намекаете на смерть Коркина, то она произошла абсолютно случайно и по вполне естественным причинам. Труп вам предоставят для экспертизы. Место происшествия укажем.

— Проверим обязательно. — Злобин поставил галочку на листке. — А Фролов погиб тоже от естественных причин?

— Его ликвидировал Махди.

— Уверены?

— Абсолютно. Произошло то, о чем меня предупреждал Коркин. — Дубравин вяло пошевелил пальцами. — Выражусь в заумных терминах Коркина, чтобы не пороть отсебятину. Коркин считал, что Махди — это уникальная, искусственно созданная псиматрица. С собственным паролем развития, намного превосходящим уровень нашей организации. Подготовить сотню «биороботов», закупить снаряжение и сходу захватить Останкинскую башню для Махди — проще простого. Гению все просто. Увы, а он — гений.

— И это все, что вы можете сказать о нем? Бывший офицер российских спецслужб, агент БААС, владелец частной разведконторы. Вы же профессионал, Дубравин. Как можно было доверять человеку, зная о нем так мало? Преступно мало, я бы сказал.

— Больше, увы, узнать не удалось.

— А вы пытались?

— Естественно. Вопреки предупреждению Махди, мы попытались бросить его в разработку. — Дубравин опустил взгляд. — Аналитическая группа, работавшая с архивами и донесениями оперативников, самоликвидировалась. Два эпилептических припадка, попытка суицида с катастрофическими последствиями для здоровья, несчастный случай и бытовое убийство. Все — в течение недели. Последний сотрудник за три дня свалился в остром алкогольном психозе. Оперативная группа… Фотографии их трупов мы получили по почте.

— И, несмотря на это, вы не прервали контакт?

— Мы сами виноваты. Он нас предупреждал: либо человек, либо его досье. Мы же, дураки, по старинке решили иметь досье для самоуспокоения, а не для дела. Вот он нас и щёлкнул по носу. До кровавой юшки.

— И вы утёрлись?

— Дело важнее разбитых носов.

Злобин сделал пометку на листке.

— К этому эпизоду мы ещё вернёмся. Ответьте, почему вы не планировали захват башни?

— В этом не было никакой необходимости. По нашим расчётам, «лимоновой революции» вполне достаточно, чтобы запустить механизм системного кризиса.

— Но это же авантюра! Из этого старого гомика такой же Че Гевара, как из меня Папа Римский, — воскликнул Игорь Дмитриевич.

Дубравин повернулся к нему и с иронией произнёс:

— Лишь с последней частью вашей фразы я готов согласиться целиком и полностью. Вы — не Папа Римский. Хотя со свечкой в храмах появляетесь по христовым праздникам и власть у вас почти абсолютная.

Игорь Дмитриевич вспыхнул, на языке явно крутилось что-то из арго дворовой шпаны, но он с видимым усилием сдержался.

— Не обижайтесь, я не ставлю под сомнение вашу веру, — примирительным тоном продолжил Дубравин. — Прежде всего, потому что она вводит понятие кары за грехи. Кары неминуемой и неумолимой. При жизни и после смерти. А вы, хоть и веруете, сделали все возможное, чтобы при жизни вас даже с должности снять было невозможно, а что будет после вашей смерти — вам плевать.

— Не читайте мне нотаций! Вы… Вы устроили этот бардак, чтобы влезть сюда, да? — Игорь Дмитриевич хлопнул по подлокотникам кресла. — В этом вся причина?

— О, нет, на ваше место я не спешу. Равно как и мои соратники. Причина же бардака в том, что Махди перехватил у нас инициативу, а у вас выбил главный козырь — информационное оружие. В результате сложилась стратегически патовая ситуация. Вы не можете победить, а он не может проиграть. Победа ему не нужна, а для вас недостижима.

— Уточните! — потребовал Игорь Дмитриевич.

— Останкинская башня — единственный объект в городе, который невозможно взять штурмом. Альпинистами вы будете его штурмовать, что ли? Или попробуете высадить десант с дельтапланов? — Дубравин, наверно, по выражению лица Игоря Дмитриевича, угадал, что тому пришло на ум. — Ага, захватите цокольные пять этажей и накачаете газ в башню, как в трубу! Или, что ещё проще, подлетите на вертолётах и НУРСами[81] с химическими боеголовками жахнете по окнам.

— Что-то типа этого. — Игорь Дмитриевич скромно потупился, на его губах играла улыбочка школьного отличника, первым в классе нашедшего верное решение.

— Можете даже не мечтать. Импульсом СВЧ он собьёт любой воздушный объект в радиусе десяти километров. А потом применит СВЧ-генератор по прямому назначению[82]. Я вижу, вы не до конца осознали ситуацию. У вас на господствующей высоте находится противник, имеющий психотронное, биологическое и информационное оружие. Ему нечего терять и некуда отступать.

— Хватит кошмарить! — брезгливо бросил Игорь Дмитриевич.

Злобин метнул в него презрительный взгляд.

«Как достали ваши приблатнённые манеры! Думаешь, это круто, по фене ботать? Эх, шпаной были, шпаной и остались».

Дубравин укоризненно покачал головой.

— Игорь Дмитриевич, вам, наверное, не стали докладывать аналитические записки цэрэушных психолингвистов. Поберегли ваше самолюбие. Видите ли, использование в речи частотного слэнга маргинальных социальных слоёв есть признак патологии мышления и серьёзных психологических комплексов. Ладно перед нашим убогим народом пиариться. А передо мной зачем щеголять своим воровским словарным запасом? — Он повернулся к Злобину. — Есть синоним «кошмарить», употребимый в приличном обществе?

— Угрожать, запугивать, внушать ужас, страхом подавлять волю, — без запинки выдал Злобин.

— Спасибо, Андрей Ильич. Остановимся на «внушать ужас». — Дубравин удовлетворённо кивнул. — Я не пытаюсь внушить ужас, Игорь Дмитриевич, и, уж тем более, не собираюсь подавлять вашу волю. Вам ещё работать и принимать решения. Ведь вас президент оставил «на хозяйстве» на время своего отпуска?

Игорь Дмитриевич вновь принял «позу льва». Глаза при этом, почему-то, сделались, как у кошки, пойманной на воровстве. Полагающаяся по должности солидность давалась ему с трудом.

Злобин углубился в изучение своих пометок, чтобы не выдать себя. Внутри клокотал нервный, злой смех.

— Значит, вам принимать решения в стопроцентно проигрышной обстановке, — продолжил Дубравин. — Не тратьте время на обдумывание сильного хода, способного перевернуть ситуацию в вашу пользу. Вы попытаетесь сохранить или восстановить баланс сил и тайных договорённостей, а он на них плевать хотел. И в этом его главное преимущество. Поверьте, Махди не оставил вам ни единого шанса. Вам у него не выиграть. Да и мы не позволим. Нам тоже терять нечего. Сконцентрируйтесь на том, как достойнее капитулировать.

— Этого не будет никогда! — почти по слогам произнёс Игорь Дмитриевич.

Повисла такая напряжённая пауза, что Злобин отчётливо почувствовал, как густеет воздух в кабинете. Дубравин с непроницаемым лицом смотрел в глаза Игорю Дмитриевичу. А тот, не отводил глаз, смотрел в ответ с явным вызовом.

Злобину показалось, что Дубравин сдался. Вдруг как-то обмяк, на лице проступило выражение, с каким русский мужик берётся за неопрятную, но необходимую работу.

Дубравин из внутреннего кармана достал два конверта. Один придвинул к Игорю Дмитриевичу, другой положил перед Злобиным.

— Вас содержание письма непосредственно не касается, Андрей Ильич. Вручите конверт тому, кому посчитаете нужным. — Дубравин повернулся к Игорю Дмитриевичу. — А вот вас содержание касается самым непосредственным образом.

Злобин открыл не заклеенный конверт. Вытащил открытку из плотного картона.

На листе густым черным шрифтом было напечатано:

«Государство бессильно перед слугами Антихриста. Отныне мы, дети Иисуса Христа, Великая Тайная Инквизиция Российская, будем судить, карать и миловать.

Приговоры уже вынесены, но время покаяться ещё есть.

Зверь проник в наш дом. Но в наших руках — Огненный меч Веры».

Вместо печати была пририсована оскаленная морда пса.

«А вот теперь будет истерика», — затаившись, подумал Злобин.

Глава двадцать третья

«Последний парад наступает…»

16:00 (в.м.)

Волкодав

Сидеть на толстом стеклопакете, зная, что под ним триста метров пустоты, ощущение не передаваемое. Громов положил ладони на стекло, а показалось, что оперся в заледеневший слой холодного воздуха. Внизу все выглядело маленьким и каким-то не настоящим.

Он и сам себя казался не настоящим, искусственным существом, только что вытащенным из пробирки. Гомункулус ещё не освоился в новом для себя мире и взирал вокруг с искренним детским любопытством.

Сидящий рядом хмурый дядька с подозрением покосился на Громова.

— Что смотришь, дядя? — глупо усмехнулся Громов.

— Ты не под кайфом? Глаза чумные.

— Типа того. Эйфория у меня. Если культурно выражаться. Вас Василий Васильевич зовут, я слышал?

— Да. А тебя как?

— Раньше — Гром. А, как сейчас, ещё не придумал. Не знаете, как звали самого последнего человека?

Василий Васильевич с недоверием посмотрел в глаза Громову.

— Первого звали Адам. А последнего… Фиг его знает.

— Мент его звали! Ха-ха-ха…

Громова просто распирало от смеха. Весёлые пузырьки вспенились в крови и ударили в голову. Он ничего не мог с собой поделать. Знал, что это начало безумия. Но ни сил, ни желания удерживать сознание от погружения в искрящуюся пену веселья у него не было.

Резкий тычок под ребра заставил охнуть от боли. Вслед за мутной теменью болевого шока пришла полная, кристальной чистоты ясность сознания.

— Смеялку завали, урод, — зло процедил Василий Васильевич. — Я был ментом.

Громов отдышался.

— Верю, Василий Васильевич, ох, по-ментовски бьёте. Я тоже — был ментом. Сутки назад ещё — был.

— А к этим архаровцем как прибился?

Громов через силу улыбнулся.

— Примерно, как вы, Василий Васильевич. Жертва собственного благородства. Девочка-каратистка кем вам доводится?

— Дочка друга, — помедлив, ответил Василий Васильевич.

— У девочки, как я понял, шило в одном месте.

— Есть такое дело, — тяжко вздохнул Василий Васильевич.

— И на чем её взяли?

— Не твоё дело!

— Значит, на большой любви, — заключил Громов.

Василий Васильевич зло зыркнул на него и отвернулся.

Громов оглянулся через плечо. Останкинский центр и прилегающие к нему окрестности были, как на ладони. Но тёмный тропинкам дорог к Останкину тянулись игрушечные зелёные грузовички, расталкивая на обочины крохотных цветных букашек.

— О, нас, по ходу, обкладывать начинают, — протянул он. — Васили Васильевич, если дёргать решили, самое время.

— Я без Карины никуда не уйду. Отца не сберёг, так хоть его дочке погибнуть не дам.

— Хорошо вам. Хоть какая-то цель. А мне даже и помирать не за что.

Василий Васильевич повернулся к нему, тяжело засопел в лицо.

— Ты меня, пацан, не разводи. Я внутрикамерной агентурой рулил, когда ты на горшке сидел!

— Охотно верю. — Громов рывком встал на ноги. — Только на этот раз развели вас, как лоха.

Он успел отступить, и лягнувшая нога Василия Василевича, прошла мимо цели.

На верхнем ярусе галереи отрылись двери лифта. Послышались мерные шаги и бравурный мотивчик «Варяга». Пел человек с чувством, но дико фальшивя.

Хартман спустился по лесенке, продолжая напевать.

— Парам-пам-парам-па… Наш верный «Варяг», последний парад… Па-ру-рару…

Он с усмешкой осмотрел сидящего на полу Василия Васильевича и стоявшего напротив него в оборонительной стойке Громова.

— Уже передрались, сидельцы? На минуту нельзя оставить.

Он подошёл ближе. Посмотрел на панораму Москвы.

— Вавилон, епона мать… И другому не бывать.

Василий Васильевич, кряхтя, поднялся на ноги.

— Послушайте, вы…, - начал он.

— Не хочу, — поморщившись, оборвал его Хартман.

Заложил руки за спину. По распахнувшимся пиджаком Громов увидел кобуру. Пистолет был массивный, не пукалка-«макаров».

Хартман пару раз покачался с пятки на носок. Резко развернулся.

— Пошли, — бросил он, не оглядываясь.

Ни у лифта, ни внутри кабины охранников не было.

«Божественная беспечность», — мелькнуло в голове Громова.

Хартман, беззаботно мурлыча «Варяга», вошёл первым. Встал, прижавшись спиной к зеркальной стене.

Василий Васильевич вошёл за ним, Громов последним.

Едва стукнули, сомкнувшись, створки дверей и пол надавил в ступни, Василий Васильевич качнулся вперёд, выбросил руку и выхватил из-под мышки Хартмана пистолет.

Хартман даже не вздрогнул, когда ствол оперся ему в живот.

Щёлкнул предохранитель.

— Стреляй, — прошептал Хартман, спокойно глядя в глаза Василию Васильевичу.

В зеркало Громову было видно, как от ненависти судорога корёжит лицо бывшего мента.

— Ещё успею, — прошипел Василий Васильевич.

— Зря. Шанс я тебя дал. Извини.

Хартман неуловимым движением перехватил руку, сжимавшую пистолет. Указательный палец заклинил курок.

Ребром правой ударил в сгиб локтя, кисть Василия Васильевича сама собой взлетела вверх. Ствол оперся в горло. Хартман вывернул ему кисть, зафиксировав в нужном положении. И убрал указательный палец с курка.

— Стреляй. — В темных глазах Хартмана вспыхнул огонь.

Василий Васильевич глухо застонал от боли. Скрюченный палец отлепился от спускового крючка.

— И сейчас не хочешь? — усмехнулся Хартман. — Так зачем же ты живёшь? Ни в себя, ни в меня кишка тонка выстрелить.

Пол под ногами Громова мягко ударил в ступни. Кабина замерла. Распахнулись створки дверей.

Хартман лишь чуть повёл плечами. Мощный импульс сорвал Василия Васильевича с места, швырнул в воздух и выбросил из лифта в почти горизонтальный полет.

Он упал тяжко, грузно ударившись телом об пол.

Хартман протянул пистолет Громову.

— Может, ты хочешь выстрелить?

Громов с трудом оторвал взгляд от рифлёной рукоятки «Магнума». Пистолет был красив и страшен, как породистый бойцовский пёс. Но никакого желания выхватить ствол и загнать пулю в цель Громов в себе не ощутил. Полная пустота и безразличие.

— Я знаю, что это ничего не изменит.

Хартман пробуравил его глаза пристальным взглядом.

— Правильно.

Он убрал ствол в кобуру. Вытолкнул Громова их лифта.

Двое боевиков уже подняли Василия Васильевича на ноги. Кисти ему вывернули в болевом захвате, заставив стоять, вытянувшись в струнку. Третий боевик на всякий случай держал жертву на прицеле короткоствольного автомата.

— Отпустите, — распорядился Хартман.

Не говоря ни слова, свернул налево. На распахнутой створке дверей Громов успел прочитать: «Резервная студия». На косяке болталась грубо сорванная печать.

В узком коридоре трое боевиков сноровисто доставали оборудование и бухты проводов из хромированных ящиков. Замерли, увидев вошедших.

Хартман отдал короткую команду на незнакомом Громову языке, и работа закипела с прежней силой.

* * *

16:08 (в.м.)

Огнепоклонник

Хартман вошёл в крохотный кабинет, сел за стол, молча указал Громову и Василию Васильевичу на свободные кресла напротив стола.

Кабинет после знаменитого пожара явно подвергли капитальному ремонту, но с тех пор так и не использовали. С мебели не сорвали защитную плёнку, стеллаж был пуст. На полу стоял распахнутый стальной ящик. Громов со своего места разглядел в нем плотные ряды видеокассет и пару толстых папок.

У себя на столе Хартман успел создать деловой беспорядок. Два монитора, закрытый ноутбук и раскрытый кейс, из которого к антенне на подоконнике, распахнувшей сетчатый зонтик, тянулся плетёный кабель.

Хартман сдвинул в сторону кипу бумаг. Посмотрел сначала на Васиия Васильевича, с тупым остервенением растирающего правую кисть, затем на Громова.

— Так, други мои, — с саркастической улыбкой начал Хартман. — Чтобы вы больше не бросались на меня тузиками, ввожу в курс дела. Вы находитесь на особо важном государственном объекте, захваченном ударной группой международной террористической организации.

— Ты кто такой, гадёныш? — процедил Василий Васильевич. Лицо его налилось багровой краской, на висках вздулись синие жилки.

Хартман согнал с лица улыбку.

— Мои люди называют меня Махди.

— Манда ты лысая! — Василий Васильевич ещё что-то хотел добавить, но сдержался.

В кейсе загудел зуммер. Махди поднёс к уху телефонную трубку. Легко и бегло заговорил на непонятном языке. Голос его звучал жизнерадостно, на губах играла ребячливая улыбка.

— Иншалла! — закончил он и положил трубку. Вмиг стал серьёзным.

— Итак, на чем я остановился? — обратился он к Громову.

— На том, что вы первый после Аллаха.

— Ошибаешься, Гром. Здесь я — Бог.

Громов с демонстративным равнодушием пожал плечами.

— Псих, — отчётливо прошептал Василий Васильевич.

Губы Хартмана дрогнули в улыбке, но взгляд остался пронзительно холодным.

— Передо мной сидят два бывших работника правоохранительной системы страны. Один робингудствовал на коммерческой основе, второй весь свой опыт вложил в охрану секретов концерна «Союз-Атлант» и обанкротился. Проворонил утечку информации и не сберёг жизнь своего патрона. Вы — два полных ничтожества, братцы. Мне вы интересны только как лабораторно чистые образцы тотального маразма правоохранительной системы. Здесь вы исключительно потому, что я этого захотел. И уйдёте тогда, когда я посчитаю нужным. Смотрите и запоминайте. Надеюсь, хоть что-нибудь поймёте. И эти знания сделают вас если не счастливыми, то тотально свободными. А это уже, поверьте, не мало.

Он снял трубку спутникового телефона.

— Учитесь, как надо общаться с высоким начальством, — сказал он, дожидаясь соединения.

— Алло, Игорь Дмитриевич? — Хартман вальяжно откинулся в кресле. — Вас беспокоит некто Махди. Тот самый, поверьте на слово. У вас ручка под рукой? Запишите, пожалуйста… — Хартман сверился с бумажкой. — Пятьдесят шесть градусов северной широты, восемнадцать градусов восточной долготы. И ещё один объект: пятьдесят пять градусов северной широты, пятнадцать градусов восточной долготы. Поинтересуйтесь в штабе ВМФ, что находится на дне Балтике в районах с этими координатами. И запросите данные космической и аэрофотосъемки за прошедшие сутки. Примерно в пять тридцать в пятидесяти милях юго-западнее Лиепае прошло судно «Рампайя». По секрету скажу, с его борта были сброшены самодельные глубинные мины. По сто грамм пластита в каждой и радиодетонатор. Короче, Игорь Дмитриевич, Латвия и Литва будут вам по гроб жизни благодарны, если вы оставите меня в покое.

Хартман развернул кресло.

— Я тут в окошко вижу, что вы стягиваете к Останкино ОМОН. Демонстрируйте электорату свою крутизну сколько душе угодно, я не против. Только учтите, малейшая попытка воздействовать на меня силой оружия, и мои боевые товарищи подорвут мины. Двенадцать тысяч тонн иприта залповым выбросом, Игорь Дмитриевич, это не шуточки. А там сейчас шторм в четыре балла, ветер к берегу, между прочим.

Я, конечно, прибалтов пока уведомлять не буду. Информация конфиденциальная, касается только нас с вами. И все будет зависеть, найдём ли мы общий язык. Да, чуть не забыл! В вашем кабинете находится мой приятель. Он должен выйти из вашего кабинета в целости и сохранности. И в дальнейшем его жизнь и безопасность находится целиком и полностью на вашей совести. Договорились?

* * *

Оперативная обстановка

Международный Социально-экологический Союз

КОЛИЧЕСТВА ГЕРМАНСКИХ ОВ (отравляющих веществ),

ЗАТОПЛЕННЫХ СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ В 1947 ГОДУ В БАЛТИЙСКОМ МОРЕ

Количества ОВ, в тоннах Итого, т.

Иприт As-содержащие ОВ Адамсит ХАФ Другие ОВ

Химические

боеприпасы

Первый район (Ш-56 13', Д-18 54')

Авиабомбы 512 78 51 41 — 682

Артснаряды 58 — 5 3 — 66

Фугасы 27 — 27

Мины 4 — 4

Ёмкости 7 18 60 — 6 91

Дымшашки — 6 — 6

Контейнеры — 80 — 80

Барабаны — 2 — 2

Итого 608 176 124 44 6 958

Второй район (Ш-55 20', Д-15 37')

Авиабомбы 5920 906 591 479 — 7896

Артснаряды 671 — 61 36 — 768

Фугасы 314 — 314

Мины 42 — 42

Ёмкости 80 203 693 — 74 1050

Дымшашки 65

Контейнеры — 924 — 924

Барабаны — 18 — 18

Итого 7027 2033 1428 515 74 11077

Общий итог 7635 2209 1552 559 80 12035

Бюллетень Союза «За химическую Безопасность» (http://www.seu.ru)

Редактор и издатель Лев А. Фёдоров. «UCS-PRESS» 2005 г.

* * *

Хартман развернулся, отключил связь. Бросил трубку на рычаги.

— Вы хоть что-нибудь поняли, коллега? — Он уставился на тяжело сопящего Василия Васильевича. — Вижу, ни черта вы не поняли. После войны в Балтике затопили трофейное немецкое химическое оружие. Почти триста тысяч тонн боеприпасов. Лежат на грунте, ржавеют, и никому до них нет дела[83]. Жареный петух в одно место не клюнул! Меня, наверное, ждали. Ну что ж, дождались!

Лицо Василия Васильевича сделалось синюшным. Он судорожно схватил ртом воздух.

— Вы… Вы, бля, точно псих, — прошептал он.

Хартман покачал головой. Достал из-под вороха бумаг плотный конверт, подтолкнул к Василию Васильевичу.

— На этих фотографиях я с вашим покойным шефом Матоянцем на объектах концерна в Ираке. А он, как вы знаете, с психами не работал. Ашот был умным человеком. Наверное, самым умным из всех, кого я знал. У него была сталинская способность не питать абсолютно никаких иллюзий. Ни в отношении людей, ни в отношении себя самого.

Василий Васильевич трясущимися пальцами стал перебирать фотографии.

— Как бывшему сотрудник СБ вам, наверное известно, что уникальные технологии, которые пытался внедрить Матоянц, работают в строго определённой социальной среде. Такая у них особенность. Ну не предназначена техника, основанная на тонких энергоинформационных взаимодействиях, создавать прибавочный продукт, предназначенный к «распилу» между своими. Особенность у неё такая! А Ашот Матоянц не питал иллюзий, ни в отношении нашего народа, ни в отношении его правителей. Первые не способны восстать, а вторые не могут не казнокрадствовать. Народ привык мыкаться и голодать, а правители не могут жрать меньше, чем в три горла. Это я, кстати, Матоянца цитирую. — Хартман сжал кулаки так, что хрустнули суставы. — Вот он и предложил промыть народу мозги, а на это время заблокировать правителей, которым такой народ выгоден и удобен. И всего-то надо, до смерти напугать правителей и выключить на пару дней «дебилятор». Матоянц предложил, а я согласился. Поэтому я здесь. Ещё есть вопросы?

От голоса Хартмана руки Василия Васильевича дрогнули и фотографии просыпались на стол.

Громов успел разглядеть на нескольких снимках двух крепких, явно знающих себе цену мужиков, стоящих в обнимку на фоне какого-то промышленного оборудования. Один из них был Хартман, только с гривой густых вьющихся волос и бородкой скобочкой. Тогда он был похож на мятежного графа Бакунина.

— Ещё сохранилось желание меня убить? — спросил Хартман, уставившись давящим взглядом в Василия Васильевича.

Тот молча понурил голову.

* * *

Оперативная обстановка

Аналитическая группа отдела информации

концерна «Союз-Атлант»

Совершенно секретно

Согласно списку

Аналитическая записка

…Массовые протесты и акции гражданского неповиновения не могут быть признаны реальной угрозой существующему режиму. Как показал опыт локальных акций протеста, вызванных ухудшением условий жизни, так и массовые всероссийские акции, вызванные отменой социальных льгот и реформой ЖКХ, подобные выступления легко профилактировать в рамках существующих административных и информационных ресурсов, не выходя за рамки правового поля. Постоянно существующее недовольство сложившейся социально-экономической ситуацией канализируются в контролируемые ниши, чьи маргинальность и узость социальной базы исключает массовую поддержку. Искусственное разделение производится по возрастному критерию, по профессиональной принадлежности, по политической ориентации. Фасеточность оппозиционного поля — гарантия защиты от объединения и выступления единым фронтом. Так, молодёжные группировки левого толка, выступающие против призыва в армию, никогда не смогут объединиться с Союзом офицеров. Союз КПРФ, полностью ангажированной в официальной политическое поле, с объединениями типа НБП и АКМ реальных перспектив не имеет и может быть легко разорван. «Права оппозиция» существует только как политический клуб бывших функционеров эпохи Ельцина, все претензии на создание массового движения иллюзорны, а объединение с политическим противниками другой части оппозиции невозможно.

Подобный расклад сил в оппозиции позволяет осуществлять текущее манипулирование, а при первых реальных признаках выхода процесса из-под контроля нанести прицельный удар по наиболее опасному объекту, при полной гарантии невмешательства со стороны других.

…Наиболее реальной угрозой нынешнему режиму представляется заговор внутри правящей элиты. Локализация центра заговора очевидна — государственные спецслужбы и инфраструктура служб безопасности бизнеса (в нашей терминологии — «Контора»), давно представляющие из себя успешно функционирующий закрытый контур управления обществом и государством. Не удивительно, что вся внешняя и по большей части — внутренняя политика РФ является по существу серией спецопераций, потому что система управления неизбежно несёт на себе печать способа мышления её руководителей и функционеров.

Становление «Конторы» как специфической системы управления страной мы относим к концу 80-х годов. В этот период параллельно с откачкой «партийно-государственных» фондов в сферу частного капитала шёл процесс, по многим признакам являющийся запланированной операцией, «перекачки» кадров спецорганов в зарождающиеся структуры бизнеса и «демократической» политики.

В период Ельцина внутри «Конторы» шли мощнейшие конкурентные процессы, что, в частности, вылилось в известный конфликт между СБП (Коржаков) и СБ банковской группы «Мост» Гусинского (бывший зампред КГБ Бобков). Как известно, в ходе демонстративной атаки СБП на службу охраны «Моста» было выявлено, что оперативное прикрытие банка осуществляется Управлением ФСБ по Москве и области, а банк имеет тесные связи с коммерческой группировкой мэра столицы.

Само вытеснение Ельцина с политической арены многие склонны считать результатом многоходовой спецоперации. Что не лишено основания, с учётом «залпового вброса» в западные СМИ информации о счетах Семьи в «Бэнк оф Нью-Йорк», информации, которую без специальных возможностей добыть просто невозможно, а сама информационная атака требовала как оперативных позиций в отечественных и зарубежных СМИ, так и профессиональных координаторов. И безусловно, акция по компрометации главы страны с перспективой вытеснения его с политического поля не могла быть осуществлена без негласной договорённости с политическими кругами Запада, что, в свою очередь, требует отлаженной и действенной системы оперативных контактов в высших политических сферах.

Окончательным оформлением «Конторы» как подлинной и оптимальной системы управления страной стала операция по «вытеснению» олигархов «ельцинского призыва» с политического поля (что, в том числе подразумевает лишение влияния их личных СБ внутри системы «Конторы»). Все кадровые назначения нынешнего президента диктуются не столько личными связями (пресловутый «питерский эффект»), сколько принадлежностью кандидата к миру спецслужб.

К настоящему времени «Контора» не только имеет самый мощный административный ресурс в «открытом контуре» управления страной, но и контролирует большую часть финансовых потоков. Ни одно группировка элиты по своему потенциалу не может сравниться с «Конторой». Очевидно, что только «Контора» способна в рамках «управляемой демократии» обеспечить преемственность власти над страной и обществом.

…Угроза системе «Контора», таким образом, находится не вне системы, а внутри неё самой. Специфичность способа мышления руководителей и функционеров начинает пагубно сказываться на объекте управления — государстве и обществе. Негибкость, инвариантность мышления усугубляется тем, что контроль, который устанавливался ради удержания власти группировкой, наследовавшей Ельцину, и ради повышения управляемости страны, превысил все разумные пределы.

Контроль в форме «управляемой демократии» стал ограничителем общественных процессов, а динамика внутри элиты катастрофически снижена полным исключением конкуренции с «Конторой». Нарушена пропорция между самоуправлением и жёстким администрированием сверху. При этом «Контора» лишена возможности установить авторитарный режим сталинского типа, как ни парадоксально, именно в виду кадрового голода на высокопрофессиональные кадры с высокими моральными и идеологическими качествами в низовых звеньях системы.

В настоящее время наблюдается стагнация в системе власти, не способной развиваться в направлении углубления авторитаризма. А социум поражён процессом стагнации в результате полного коллапса процессов саморегуляции и самоорганизации. Власть утратила обратную связь с населением, коллективное сознание населения стало жертвой «зомбирования оптимизмом», осуществляемого государственными СМИ. В результате мы наблюдаем состояние крайней разбалансированности системы при тотальном отрыве субъекта управления (власти) от его объекта (народа). Что неминуемо самым катастрофическим образом скажется в условиях масштабного кризиса, вызванного природными или техногенными факторами.

Информация о данных угрозах давно циркулирует внутри «Конторы» и имеет своих сторонников. В то же время все предложения форсированной подготовки страны к масштабным ЧС планетарного характера отметаются группировкой внутри «Конторы», взявшей курс на встраивание страны в идущие процессы глобализации. Одна, пока немногочисленная группировка, к тому же имеющая доступ к верховной власти в государстве, выступает за объявление мобилизации в стране как способ снизить последствия грядущей катастрофы. Другая, получившая доступ к высшим государственным постам и сопутствующим им привилегиям, проводит курс по мобилизации имеющихся в их распоряжении сил и средств для управляемого «встраивания» России в реальные процессы глобализма. При этом обе группировки придерживаются традиционных для мышления «выходцев из спецслужб» категорий государственности и патриотизма. Но одни видят «патриотизм» в форсированной подготовке страны к очередному историческому вызову, по сравнению с которым меркнут все ужасы Второй мировой войны, а другая считает «патриотичным» завоевание Россией «особого места» в складывающимся глобальном сообществе нового тысячелетия.

Фундаментальный конфликт видения ближайшего будущего страны и мира при схожем способе мышления неминуемо примет форму заговора внутри «Конторы». Особую опасность данный конфликт несёт не столько самим его участникам, сколько объекту управления — населению страны. Обе стороны конфликта неминуемо задействуют весь арсенал спецсредств, включая средства психологической войны, для контроля за коллективным сознанием и управлением массовыми выступлениями протеста как фона, на котором произойдёт конфликт за рычаги управления страной.

Полярность позиций «эсхатологической» и «глобалистской» группировок внутри «Конторы», будучи транслированная всеми средствами психологического воздействия на коллективное сознание социума, способна вызвать реакцию, схожую с острым приступом шизофрении. В условиях повышенной техногенной опасности промышленной инфраструктуры РФ и высокой дезинтеграции социума последствия вспышка массового психоза станет спусковым крючком катастрофы глобального масштаба.

Единственным способом предотвращения конфликта между «эсхатологической» и «глобалистской» группировками станет вооружение одной из них оружием гарантированного, избирательного и дистантного поражения противника. Лишь реальная угроза одномоментного и неотвратимого физического уничтожения всех членов конкурирующей группировки способна обеспечить полный перехват управления без масштабных патологических последствия для коллективного сознания населения страны.

В качестве демонстрации возможностей подобного оружия мы предлагаем провести серию локальных спецопераций в различных городах страны, выбрав объектом поражения чётко оформленные социальные группы (например, местные преступные группировки)…

* * *

16:10 (в.м.)

Кабинет был просторный, хоть в теннис играй, но воздух от напряжения вдруг сделался вязким и спёртым. Злобину показалось, что находится не в кондиционированном раю, а в самом затхлом углу преисподней.

Игорь Дмитриевич убрал руку с телефонного аппарата. Он ещё не пришёл в себя после разговора. Тонкие губы мелко подрагивали и кривились, как дождевой червь на горячем асфальте.

Дубравин, напротив, был отрешён и спокоен.

— Это был ваш террорист… — Игорь Дмитриевич не выдержал и выдал подряд пять матерных эпитетов к слову «террорист». — Посмел мне угрожать.

— Лично вам?

— Я не разделяю себя и должность, которую занимаю. — Игорь Дмитриевич пожевал тонкими губами. — Он угрожает безопасности страны. И не только нашей, как выяснилось. С ним все ясно. Пусть считает себя трупом. А вот вы за все ответите, не сомневайтесь! И по полной программе.

Дубравин бросил на него ироничный взгляд.

— Перед Богом, если грешен, отвечу. Да и вам помолиться не мешало бы.

Он взглядом указал на карточку с оскаленной мордой пса, лежащую перед Игорем Дмитриевичем.

— Слюнная лихорадка. Вирус Эпштейна-Барра. Летальный исход после двенадцатичасовой пытки гарантирован любому, вне зависимости от должности.

— Все-таки решили закошмарить! — зло усмехнулся Игорь Дмитриевич.

— Увы, другого выхода у меня нет. Либо я вас, либо Махди нас. Это же очевидно. Он присвоил себе функцию олимпийского бога, который будет следить за битвой титанов. Если он поставил на меня, я не имею права проиграть. Гнев бога, знаете ли, штука не приятная. Шваркнет молнией, одни угольки останутся.

— Теперь вы будете все стрелки переводить на этого Махди?

Дубравин пожал плечами.

— Зачем же? Это наш план: устроить демонстративную зачистку уголовников в трёх городах разом, блокировать все магистрали в столице, а потом спустить молодняк с цепи. В пик кризиса поднять конфликт до международного уровня.

— Вы о посольстве Израиля?

— Нет, о минирования химического оружия на дне Балтики. Согласитесь, неплохой фон для переговоров.

— И предъявления ультиматума?

— Естественно. Мы же с вами никогда не придём к компромиссу.

Игорь Дмитриевич, очевидно почувствовав возможность игры, заметно расслабился.

— Ну отчего же? Я читал материалы вашей интеллектуальной, так сказать, группы, ваши в том числе. Многое дельно, многое спорно, многое, простите, сомнительно. Давайте искать точки соприкосновения. В конце концов, у нас одна страна и мы за неё в ответе. — Игорь Дмитриевич весь подался вперёд, изобразив на лице максимум дружелюбия. — Разве не так?

Дубравин отрицательно покачал головой.

— Нет. И страна у нас с вами разная, и будущее мы видим с диаметрально противоположных позиций. Я, возможно, и позволил бы увлечь себя в процесс обсуждений и согласований. Слаб человек, верит в светлое и чистое, сколько его «спецдисциплинам» в Высшей школе ни учи. Но, увы, Махди возможность нашего союза исключил полностью.

— Что вы имеете в виду? — Игорь Дмитриевич резко откинулся в кресле.

— Мы имеем средство, способное ликвидировать всю вашу группировку поголовно в режиме реального времени. Такого средства индивидуального политического террора история ещё не знала. А он, как я уверен, имеет коды частот для нас. Работы по активизации вирусов акустическими и радиочастотами проводились в багдадской лаборатории концерна «Союз-Атлант». Махди имел в неё доступ. А сейчас у него в руках передатчик правительственной связи, телевизионный и радио сигнал, ретрансляторы мобильных телефонов. Возможностей уничтожить моих соратников у Махди, как понимаете, предостаточно.

На секунду глаза Игоря Дмитриевича полыхнули бледным пламенем. Он прикрыл веки, чтобы ещё больше не выдать себя. Его явно обрадовала такая перспектива.

— Хорошо, а почему условием для отработки компромисса не выбрать Махди? — Он выложил правую руку на стол. — Этот псих угрожал подорвать хранилища иприта на дне Балтики. Явный безумец! Тем более, он встал между нами. Давайте вместе подумаем, как его сбросить с башни. Вдвоём у нас получится, уверен.

Дубравин тяжко вздохнул.

— Пока мы будем договариваться, Махди нас всех, и ваших и наших, в разложившиеся трупы превратит. Вы хотите страну вообще оставить без людей, способных управлять ею?

Злобин, весь разговор, напряжённо молчащий, едва не брякнул:

«Это было бы просто кайф!»

Крякнул в кулак, чтобы слова не слетели с губ.

Оба собеседника дружно уставились на него.

— Вы что-то хотели сказать, Андрей Ильич?

Злобин собрал со стола свои записи, вместе с конвертом сунул в папку.

— Ситуация называется «чума на оба ваши чума», Игорь Дмитриевич. Задача моему уму непосильная. Я, если разрешите, пойду.

Лицо Дубравина вдруг озарилось неподдельным весельем, Игорь Дмитриевич, напротив, стал ещё мрачнее.

— Нет, Злобин, уйдёт он, а вы — останетесь!

Дубравин встал, первым протянул руку Злобину. Повернулся к хозяину кабинета.

— Вы не может победить, а мы лишены возможности проиграть.

— Время покажет, — процедил Игорь Дмитриевич.

— У вас его нет. Как только Махди возобновит вещание, считайте, что все мы под прицелом. Каждый кадр, каждый звук может быть кодом. Злобин прав, чума обрушится на оба «чума». Лично я смерти не боюсь. И терять мне нечего. Не нажил ничего на развале своей родины. Прощайте. В вашем распоряжении два часа. После чего мы начинаем действовать на поражение.

Он офицерским достоинством отвесил полупоклон вместо прощания. Развернулся и уверенной походкой пошёл к дверям.

Злобин краем глаза наблюдал за Игорем Дмитриевичем. Казалось, что тот вот-вот сорвётся на крик.

Мягко хлопнула закрытая дверь.

Игорь Дмитриевич долго выдохнул, откинулся в кресле, ладонью закрыв глаза.

— Злобин, что вы знаете о Конце Света? — неожиданно спросил он. Голос был совершенно больным, серым и вялым.

— В городе он точно начался, — хмуро ответил Злобин.

— Нет, это просто так… — Небрежный взмах дряблой ладони. — Приблизительная модель в весьма облегчённом виде. Я имею в виду настоящий Конец Света. Так сказать, Глобальный звездец.

— Про глобальный конец всему я читал в материалах по «Союз-Атланту». Там написано, что мы к нему абсолютно не готовы.

— Мы сами-то готовы, страна — нет.

* * *

Оперативная обстановка

Аналитическая записка

…В первой третьи наступившего тысячелетия прогнозируется всплеск числом до девяти ускорения в смещении орбиты и оси Земли, что будет иметь катастрофические последствия для планеты, по своим формам и степени запредельно превосходящие коллективный опыт нынешней цивилизации,

— при этом научное осмысление нарастания планетарных угроз и выработка системных мер по ликвидации и минимизации их последствий тормозятся существующей научной парадигмой (Ньютона-Эйнштейна) «монополия на истину» которой из своекорыстных соображений удерживается представителями мировой и отечественной науки,

— эскалация иммунодефицита населения, усиленная разрушительным воздействием наркотических веществ, алкоголя, техногенных и информационных средств на фоне нарастания эпидемиологической и экологической угроз. (По данным экспертов ООН, не учитывающих в своих прогнозах грядущие катастрофы и удары стихии, в ближайшие семь лет ожидается скачкообразный рост поражённых вирусом СПИДа с 30 млн. до 80-150 млн. человек).

— масштабный подрыв идущими деструктивными процессами иммунодефицита качества генного кода человечества, что ведёт к генной потере душевного, интеллектуального и иммунного потенциала в последующих поколениях,

— непосредственно для Евразии угрозу представляет активность эгоцентричных кругов некоторых развитых стран, которые за три десятка лет скрытых естественнонаучных исследований накопили достаточный информационный массив по данной проблеме и с начала 90-х годов используют полученные знания в рамках стратегии «непрямых действий» (что не исключает ими прямых действий по созданию хаоса, усугубляющих влияние деструктивных процессов) для установления жёсткого контроля над Евразией, как самого устойчивого и наиболее ресурсообеспеченного участка планеты.[84]

Глава двадцать четвёртая

Верховный перехват

16:20 (в.м.)

Старые львы

Решетников, мурлыкая себе под нос бравурный марш, мерил шагами комнату.

Салин, время от времени отрывал взгляд от распечатки сводки новостей, с неудовольствием смотрел на партнёра, но от комментариев воздерживался. Решетников, плотно пообедав, как он заявил «исключительно на нервной почве», решил устроить километровый, как ему советовал врач, послеобеденный променад, не выходя на улицу.

— Тебе не интересно, что твориться в городе? — наконец, не выдержал Салин.

Решетников помотал головой, продолжая вышагивать из угла в угол.

— Бардак на Ордынке они задавят, или он, скорее всего, сам собой утихнет. Ночь ещё покуролесят, а утром всех по камерам и моргам развезут.

— А посольство?

— Тут их даже учить не надо. — Решетников отмахнулся. — Сто трупов — десять звёздочек героев. Ха, секретным указом, естественно. Две израильтянам посмертно, остальные себе. И всего делов-то.

— Цинично, — обронил Салин.

— Зато практично. — Решетников остановился, заложил руки за спину. — Меня из всего этого бардака интересует только одно — как это Дубравин со Старой площади живым ушёл?

— Очевидно, подстраховался.

— Или подстраховали. Причём аргумент был убийственный.

Решетников указал на чёрный экран телевизора.

Салин отложил распечатку.

— Это может означать только одно…

— Что нас всех за яйца поймали, — закончил за него Решетников. — Говорил я тебе, из Василия Васильевича такой шеф СБ, как из слепого снайпер! Проворонил всё на свете. Пустил черт знает кого к разработкам!

— Прикрытием зарубежных филиалов концерна он не занимался, — возразил Салин.

— Да знаю я, — отмахнулся Решетников. — Надо же на ком-то зло сорвать.

Он плюхнулся в кресло перед телевизором. Достал платок и долго и сосредоточенно вычищал нос.

— Черт, вырожденцы какие-то, а не генералы! — пробурчал он в платок. — Военную хунту установить, священное, так сказать, для вояк дело, нет, епона мать, даже это кому-то передоверили. За Россию стыдно! Даже в Африке будущий диктатор и спаситель отечества сначала с пальмы слазит, а потом войска в столицу вводит. А у нас всё опять, прости господи, через задницу и не как у людей. Наш спаситель забрался на самую высокую башню в стране и морды не кажет. Так ещё телик выключил. Ну что это за переворот, объясни мене?

— Сейчас уже речь идёт не о военном перевороте, а о революции, друг мой.

Решетников встрепенулся.

— А что, кто-то заказывал революцию? — с наигранным удивлением спросил он.

— Сам знаешь, что в первооснове революции лежит бунт. Бунт — явление иррациональное, бессмысленное и равно ко всем беспощадное. Лишь тот, кто сумеет воспользоваться плодами бунта придаёт ему смысл и цель. И задним числом называет бунт — революцией. А достигнутые корыстные цели — плодами революции. Победитель, достигнув своих целей, навязывает свою оценку и, по сути, переписывает историю под себя.

— Не, как коммунист с доперестроечным стажем, хе-хе… — Решетников с глубокомысленным видом почесал нос. — Я, конечно, оценил всю красоту и глубину твоих мыслей. — Вмиг стал серьёзным. — Ты, что, всерьёз считаешь, что он провоцирует всенародную бучу?

— Нас он провоцирует. Но может перегнуть палку и спровоцировать бунт.

— Что предлагаешь?

— Договариваться, пока не поздно. Революции побеждают тогда, когда группировки элиты не могут договориться между собой, как им задавить бунт и загнать быдло по стойлам.

— Я не против агремана. Да и эти… — Решетников мастерски спародировал напыщенно-строгое выражение лица Игоря Дмитриевича. — Феликсы кевларовые, аскеты, блин, с часами за сотню тысяч долларов, тьфу… Думаю, уже для соглашения дозрели. Это же их задница сейчас на сковородке жарится.

— Ждать, пока на коленях приползут мы не станем, так? — вставил Салин.

— Ни в коем случае! Они с ломом вместо хребта полезнее. Вынь лом — башка в трусы провалится. — Решетников, задумавшись, скосил глаза на экран телевизора. — Агреман дело решённое… Повод бы теперь пристойный найти инициативно на контакт выйти. У тебя есть соображения, Виктор Николаевич?

— Пока нет. Кстати, как насчёт Дубравина и его кампании?

Решетников в ответ скорчил недовольную гримасу.

— Согласен, — кивнул Салин. — Вечно вторые. Пусть ими и остаются.

На столе дважды пискнул зуммер коммутатора.

Решетников привстал, ткнул пальцем в кнопку.

— Да, Владислав. Мы в комнате отдыха. Поднимайся.

Он тяжело плюхнулся в кресло.

— Не понимаю, как Владислав в таком бардаке работать умудряется? Говорит, накопал что-то важное. Интересно, что? Неужели вакцину от этой слюной дизентерии? Сейчас в самый раз будет.

Салин с сосредоточенным видом принялся полировать линзы очков.

— Наберёмся терпения, друг мой, — пробормотал он. — Что бы это ни было, оно уже у нас.

* * *

16:30 (в.м.)

Серый Ангел

Створки дверей захлопнулись, и лифт беззвучно ухнул в бездну.

Игорь Дмитриевич внимательно следил за выражением лица Злобина.

— Что, Андрей Ильич, гадаете, за что вам такая честь?

— Если честь, то, наверное, заслужил, — ответил Злобин.

— Как вы думаете, сколько людей знает, что из моего кабинета есть вход в секретный бункер?

— Ровно столько, сколько их значится в допуске к тайне.

— Недурно… Вы в своём амплуа.

Лифт плавно затормозил. Игорь Дмитриевич вытащил их замка на панели ключик. Трижды нажал на кнопку «стоп».

Створки дверей распахнулись.

Они вышли в просторный холл. Ноги сразу же увязли в плотном ворсе ковра. Мягкий свет плафонов растекался по кремово-белым полированным плитам.

«И тут мрамора для себя не пожалели», — с неудовольствие подумал Злобин.

— Мы на пятом ярусе. Всего их девять. И два технических, но я туда не забирался. Вентиляционное оборудование, система утилизации отходов, что-то там ещё… — Голос Игоря Дмитриевича эхом отразился от высокого сводчатого потолка. — Пойдёмте, Андрей Ильич, покажу вам свои апартаменты.

Он направился к крайнему слева коридору, из пяти выходивших в холл.

— Ощущение такое, будто находишься в элитном жилом доме, не правда ли?

— Я не эксперт по элитному жилью. Но очень похоже.

— Похоже, потому что это именно так. Та же технология, что у монолитных домов. Только строили не вверх, а вниз.

Игорь Дмитриевич подошёл к тяжёлой двери красного дерева, отпёр её своим ключом. Ни номера, ни таблички на двери не было.

— Тут же все исключительно для своих. Кому положено, тот знает, кто где живёт, — прокомментировал Игорь Дмитриевич, перехватив взгляд Злобина. — Прошу, будьте гостем.

Злобин шагнул через порог.

Вокруг была картинка из глянцевого журнала.

— Не спрашиваю, нравится или нет. Такие интерьеры не по вам, догадываюсь. — Игорь Дмитриевич заглянул в лицо Злобину. — Скажите, удивлены?

— Даже более чем.

— Вы что, искренне считаете, что «ядерную зиму» надо пережидать в бетонном склепе с голыми стенами и капелью с потолка?

Злобин не стал отвечать.

Игорь Дмитриевич выдавил из себя злой смешок. Вышел в центр гостиной.

— Смотрите! — Он хлопнул в ладоши, и хрустальная люстра вспыхнула миллиардом бриллиантовых звёздочек. — Ну это же здорово, Злобин! Здорово, черт возьми!! Если это не рай, то не предлагайте мне другой. Я согласен на этот. Это же рай, Злобин! Рай, созданный своими руками! С учётом всех привычек и любых прихотей. Здесь не только можно, здесь хочется, слышите, хочется жить вечно!

«Вот тебя и накрыло, — с брезгливостью подумал Злобин. — Нервы не выдержали, говно и попёрло».

Игорь Дмитриевич вдруг осёкся. Подошёл вплотную к Злобину.

В глазах не было ни йоты безумия. Только холод и темень.

— Знаете, зачем вы здесь, Андрей Ильич? — своим обычным бесцветным голосом произнёс он. — Я вас сюда притащил, чтобы вы увидели, истинную цель Дубравина и его подельников.

— Это?!

— Да, Андрей Ильич.

— Не верю.

Игорь Дмитриевич укоризненно покачал головой.

— Удивлён, что после стольких лет в прокуратуре у вас сохранились иллюзии. Ах, да… — Он постучал себя пальцем по виску. — Забыл. Нервное истощение, наверное, начинает сказываться. Забыл, что двумя этажами выше находится блок управления. Конференц-залы, ситуационные кабинеты со всем причиндалами, не хуже, чем у америкосов, главный пульт всего и вся, связь всех видов. Генштаб, Совмин и администрация президента в одном флаконе. Мы туда поднимемся чуть позже. Посмотрите и сами убедитесь, а пока поверьте на слово, Злобин, я знаю тысячу людей, которые детей своих позволят четвертовать, лишь бы посидеть в кресле главного пульта резервного центра управления страной. Это такой кайф — вся эта машинерия, вы себе даже не представляете!

— А для вас?

— Уже наигрался. — Игорь Дмитриевич болезненно поморщился. Ткнул пальцем через плечо. — И в это тоже наигрался. А они ещё нет. Они сопли с умным видом жевали и по углам умными мыслями обменивались, когда мы в дерьме копались. А теперь считают, что они умнее и честнее нас. Вы видели, Злобин наш, так сказать, истеблишмент? Ворье и бляди, больше — никого. Думаете, нам не хотелось их живьём закопать? Или думаете, это великое удовольствие им руки жать, зная, сколько этими лапами наворовано и сколько крови на них? Просто мы реалисты. Мы понимаем: что выросло, то выросло. Другого не будет. Либо мы их построим, либо они дожрут страну окончательно. И мы их, Андрей Ильич, построили! Не у расстрельной стены, а в стройные партийные ряды. Собрать бывших коммунистов в «руководящую и направляющую» партию много ума не надо, скажете вы? А попробуйте их построить, когда каждый успел паханом стать и банду сколотил, любая итальянская мафия позавидует!

Игорь Дмитриевич перевёл дух.

— А Дубравин с Коркиным сколотили свою «партию». Высшего, якобы, типа. Отбирали только тех, кого считали достойным. Мы с подонками работали, а они с — ангелами без крылышек. Мы в бараний рог гнули, а они в психологию играли. Чувствуете разницу? Конечно, от нас теперь дерьмом воняет, а от них ладаном пахнет!

Злобин поверх головы собеседника обвёл взглядом гостиную.

— Вы меня сюда привели похвастаться роскошью, или потому что здесь нет чужих ушей?

— Второе, естественно.

— Тогда прямой вопрос, Игорь Дмитриевич. Почему вы не отреагировали на доклады об угрозе масштабный ЧС, которыми вас бомбардировала группа Дубравина? Прояви вы хоть какой-либо интерес, не возникла бы сегодняшняя ситуация.

Игорь Дмитриевич вскинул голову, чтобы посмотреть в глаза Злобину. Вблизи его лицо показалось Злобину резиновой маской, способной принять любое выражение, стоило только наморщить в нужном месте кожу. На этом гуттаперчевом лице живыми казались только глаза. Льдистые, недобрые.

— Потому и похерили их бумажки, что мы придерживаемся принципиально иного взгляда.

— Хотите сказать, что угроза планетарных ЧС — это миф?

— Не миф, а прогноз. Хрен редьки, правда, не слаще… Но то, что предлагал Дубининская группа — это бред, точно. Мобилизация страны, национализация стратегических отраслей, ускоренное накопление стратегического резерва сырья и продовольствия, трудовые армии. Над последним мы особенно ржали. Трудовые армии! Да мы по два миллиона гастарбайтеров ввозим, потому что машины водить некому и лопатой никто работать не хочет. Вы на призывников посмотрите. В Бухенвальд бы не взяли. Еле-еле восемьсот тысяч набираем. И это армия! А представьте, какой человечески материал соберётся в «трудовой армии»? И что там будет твориться? Никаких войск не хватит этот сброд охранять. Ну а про мобилизацию экономики — это отдельная песня. Они хотят совместить мобилизацию с модернизацией. На ходу превратить «копейку» в «мерседес». Бред сивой кобылы!

— Вы имеете ввиду «технологии прорыва»?

— Их, любимых… Любимые игрушки наших «эсхатологистов». Идиоты, не понимают, что вне рамок реально существующей экономики даже я могу изобрести «вечный двигатель». А вот попробуй его впихнуть в реальный технологический комплекс, нет, не страны, а, хотя бы, отдельного взятого завода. Новый завод вокруг этого двигателя придётся строить.

— Они это и предлагают.

— Увы, не с кем. Не родился новый пролетариат для их заводов. А тот, что есть, раскурочит движок и сдаст на металлолом, а деньги пропьёт. Менеджмента нет для такого завода. А нынешний способен только отсасывать фонды и гнать их в офшор. И главное, Андрей Ильич, один заводик с прорывными технологиями как-нибудь мы построим. А что делать в масштабах страны прикажете?

— Получается, диктатура?

— Обратите внимание, это не я, это вы. Андрей Ильич, сказали «диктатура»! — Игорь Дмитриевич растянул губы в улыбке. — Вот мы и подошли к ключу проблемы. Нужна диктатура, это очевидно. Невозможно перейти из одного качественного состояния общества к другому, минуя временный этап диктатуры. Нас упрекают в авторитаризме. Но почему-то забывают, что после краха СССР установилась «диктатура завлабов» во главе с вечно поддатым Ельциным. Мы своим авторитаризмом просто расхлёбываем последствия «диктатуры по Чубайсу». И никакой собственной программы не имеем. Только чужих ежей давим своим задницами. О диктатуре только мечтаем. И знаете, почему?

— Очень хочу знать.

— Мы же не идиоты. Двух диктатур подряд ради светлого будущего, диаметрально противоположных, кстати, ни элита, ни народ просто не выдержат. Надо им дать отдохнуть. И так мрут, как мухи. Пусть придут в себя, жирок нагуляют, детей нарожают. Вот с детьми-то и можно будет строить «светлое будущее». И нам ещё, поверьте, потомки спасибо скажут, что мы верно оценили ситуацию и не пошли на закручивание гаек, чтобы не сорвать резьбу.

— Понятно. Ломать — не стоить, а ни черта не делать — приятней, чем ломать.

Игорь Дмитриевич натянуто хохотнул.

— Своеобразный юмор у вас, Злобин. Только с чего вы взяли, что мы решили сидеть, сложа руки? Мы просто не хотим пороть горячку и гнать людей строем с лопатами на строительство убежищ. Представляете, что начнётся, как только мы объявим об угрозе Конца света? Нет, мы за управляемое вхождение в кризис. Тихо, постепенно, продуманно.

— А если шарахнет раньше?

Игорь Дмитриевич вздохнул.

— Шарахнет, так и думать ни о чем не надо. Злобин, вы же читали прогноз — девять смещений орбиты с катастрофическим изменениями в структуре земного шара. Землю будет плющить, как апельсин под катком. Надеетесь пережить такое светопреставление? Лично я — нет. Хотя шансов у меня больше вашего.

Злобин вновь обвёл взглядом гостиную. Теперь интерьер ему показался ещё более искусственным, чем раньше. Словно декорации к фильму «про богатых, которые иногда плачут». Погаснет свет, и декорации унесут, исчезнет иллюзорный мирок успеха, останутся только голые бетонные стены.

— Тогда не пойму, зачем вам все это? Столько добра под землю натащили.

— Ой, это страховой полис, который Господь может и не принять к оплате, — отмахнулся Игорь Дмитриевич. — Но иметь его все же желательно. Да и качество управления, поверьте мне, напрямую зависит от жилищных условий и качества офиса. На себе проверил. Родился в питерской коммуналке и полжизни просидел в совковых режимных конторах. Помните интерьерчики? Только по приговору суда в таких следует содержать. А мы в них — светлое будущее пытались строить. Поверьте, личный комфорт и безопасность плюс право и возможность управлять — вот за что идёт драка, Андрей Ильич.

— А спасение населения от катастрофы?

— Задача благородная, не спорю. Но вторичная по отношению к тому, где ты лично находишься: здесь или там. В бункере со всеми удобствами или в палатке для беженцев. Поверьте, наш конфликт с Дубравиным обусловлен только одним: мы уже здесь, а он — нет. И места своего мы не уступим. Даже если и отбросить здоровый эгоизм, то останется элементарный здравый смысл. Если речь идёт об экстренных мерах, то дорога каждая минута, так?

Он дождался кивка Злобина и лишь после этого продолжил:

— А сколько Дубравин с соратниками будет «учиться власти», просто привыкать к такой вот обстановке? Сколько времени их люди будут притираться другу к другу, пока не научатся не трепаться в унисон, а работать в ансамбле? Как быстро они избавятся от неугодных и задавят недовольных? У нас на это ушло почти восемь лет, а сколько отпустила стихия им? Может, всего год или два. Я ценю благородный порыв Дубравина порулить страной в трудный для неё час, но отдать ему руль считаю преступлением. Ума нет, так и думать ни о чем не надо.

Игорь Дмитриевич неожиданно совершенно по-пацански подмигнул Злобину.

— «Чума на оба ваши чума», мне это понравилось. Так за чей вы чум, Андрей Ильич? За наш, или за Дубравинский?

— Наверное, как был, ни за чей.

Игорь Дмитриевич пристально посмотрел в глаза Злобину.

— Таким и оставайтесь. Только таким вы мне нужны.

* * *

16:40 (в.м.)

Старые львы

Решетников передал Салину папку. Пожал плечами.

— Черт его знает, Виктор Николаевич… Я не спорю, что весь мир бардак, но не настолько же!

— Не веришь или сомневаешься? — спросил Салин, раскрывая перед собой папку.

— Эк тебя сегодня на марксизм-ленинизм пробило, — крякнул Решетников. — В такое поверить сложно, а сомневаться можно долго. А решение принимать надо немедленно. Что и угнетает. Не люблю я суеты, ты же знаешь.

Он повернулся к Владиславу.

«Порученец по особо щекотливым делам», как за глаза называл его Решетников, сидел в своей обычной позе: на самом краешке кресла, в готовности в любую секунду вскочить на ноги, с прямой спиной, но без видимого напряжения в теле, расслабленные кисти рук лежали на коленях.

— У меня сегодня что-то с «кирилломефодикой», буквы вижу, а смысл не доходит. Ты уж, братец, поясни на словах, сделай одолжение.

Владислав во время докладов всегда держался подчёркнуто бесстрастно. Эмоции, грязь и кровь оставлял там, где добывалась информация.

— Сначала мы идентифицировали человека, позвонившего нам на коммутатор с Ордынки. Совпадение голосовых характеристик с аудиофайлом из нашего архива стопроцентное. Параллельно я просматривал видеоматериалы группы, «ведшей» Карину Дымову к Останкино. Случайно в кадр попали два человека. Условно «лысый» и «спортсмен». Они поднялись на эстакаду у башни спустя две минуты, как наверх поднялась экскурсия. Эти двое были последними, кто поднялся на башню после захвата. Я решил сличить фото «лысого» с имеющимися у нас фотографиями обладателя идентифицированного голоса. Совпадение полное.

— Интуиция?

— Скорее, поисковый рефлекс, — ответил Владислав.

Салин достал из папки две фотокарточки. Рассматривая их, выпятил нижнюю губу.

— Что, не особо похожи, тебе не кажется, Виктор Степанович?

— Вот я поэтому и пытаю нашего эксперта, — отозвался Решетников. — Влад, разве можно так изменить внешность?

— Внешность, да. Антропометрические характеристики черепа — нет. На следующей странице есть фото с наложением основных линий черепа. Совпадение полное.

— Да, аргумент, — протянул Решетников. — Один череп на разных шеях не бывает. Или диалектика и такой вариант не исключает, а, Виктор Николаевич?

Салин поджал губы и отложил фотографии.

— Стопроцентную уверенность даст только вскрытие могилы. Как его похоронили, кстати, Владислав?

— В закрытом гробу. При падении с двенадцатого этажа мало что осталось. На протоколе опознания подпись жены и сослуживца по СБП.

Решетников прикрыл рот ладонью, но не сдержался и спросил:

— Жена-то понятно, по какой примете могла опознать. А сослуживец-то куда лез?

— Контролировал процесс, — обронил Салин, перебирая бумаги в папке. — Почему жена опознала, то же ясно. Пенсия и пристойный повод остаться одной. Она себе нового нашла?

— Дважды, — ответил Владислав. — В девяносто шестом и двухтысячном. Сейчас опять в поиске.

— В девяносто шестом? — сыграл удивление Решетников. — Молодец, баба. Получается, и года вдовой не побыла.

Салин отодвинул папку.

— Мало. Очень мало для полной уверенности. Жаль, такой фактик можно было бы неплохо обыграть.

Владислав провёл ладонью по седому бобрику волос.

— Виктор Николаевич, я не стал бы докладывать, не будучи абсолютно уверенным. Чтобы получить доказательства, мне пришлось пойти на нарушение закона. — Он сделал паузу. — Вас интересуют детали?

Салин с Решетниковым переглянулись.

— В общих чертах, — за двоих ответил Салин.

— Идентифицировав звонившего по голосу, я сразу выслал оперативную группу на Востряковское кладбище. Поддельные удостоверения, поддельное постановление об эксгумации. Мои люди сработали чисто и быстро. Могила Подседерцева Бориса Михайловича пуста. В гробу — битый кирпич. Ещё до получения фотографий из Останкино, я имел эту информацию. Остальное — везение и поисковый рефлекс.

Решетников громко крякнул. Салин прикрыл глаза, пережав пальцами переносицу.

— Ты утверждаешь, что на башне находится бывший офицер СБП Подседерцев? — Голос Салина был едва слышен.

— Да.

— Кто-то кого-то поимел, — с усмешкой констатировал Решетников.

Салин поджал губы.

Многоходовая игра против СПБ, приведшая к краху «личного КГБ» Ельцина, была предметом тайной гордости Салина.

* * *

Ретроспектива

Москва. 1996 год

Старые львы

Шеф СБП в своём шикарном спортивном костюме и полотенцем на шее напоминал сейчас тренера сборной, в сухую проигравшую финал. Он ещё держался, на чистом самолюбии, но по всему было видно — уже осознал, случилось невероятное: его команда, укомплектованная лучшими профессионалами с треском проиграла. И главное кому! Каким-то молью побитым ветеранам.

Крепкие, крестьянские пальцы шефа СБП терзали край полотенца.

Салин почувствовал, что пора наносить последний удар.

— Я обещал, что наш разговор займёт не более пяти минут, — нарушил он тягостное молчание. — И собираюсь сдержать слово. Я понимаю и в чем-то сочувствую вам, Александр Васильевич, вы оказались заложником личной преданности полностью разложившейся личности и вашим пониманием патриотизма. Но поверьте, это бес вам нашептал, что родина нуждается в вашей любви. Примите отставку как должное и тихо уйдите в тень. Иначе я вытащу вас под телекамеры и навешу историю с ядерными фугасами, планом введения в стране чрезвычайного положения ради сохранения власти полутрупа Ельцина и идей создания зондеркоманд «Русского легиона».

— Лично вы навесите? — криво усмехнулся шеф СПБ.

— Александр Васильевич, вы же мните себя политиком, так ведите себя, как политик, а не как заплечных дел мастер. — Салин поморщился. — Неужели вы не понимаете, что такие требования могут исходить только от достаточно мощной группы, способной провоцировать принятие нужных ей решений в любых эшелонах власти.

— Группы патриотов?

— Несомненно, — ответил Салин. — Моё время вышло. Позвольте на прощание совет старого политика. Идите в Думу, это ваш страховой полис. С Дона, как говорят, выдачи нету. И берегите компромат, который вы собрали на своём посту. Это ваш единственный капитал. Профукаете, нового не заработаете. Кстати, а почему вы не спрашиваете, откуда у меня информация?

— А разве ответите?

— Почему бы и нет? — Салин, приготовившись встать, опустился в кресло. — Задержусь на секундочку… Видите ли, Александр Васильевич, ваш сотрудник, некто Подседерцев имел неосторожность заподозрить мой фонд «Новая политика» в причастности к ядерному шантажу. Оправдываться не в моих правилах, пришлось начать контригру. Она и привела меня сюда. Если мы с вами нашли общий язык, то имейте в виду, с Подседерцевым я дело иметь не желаю.

— В каком смысле?

— Вам решать. — Салин пожал плечами. — Лично я провалов не прощаю.

Он достал из кармана микрокассету, положил на подлокотник кресла.

— Ох, опять компромат. — Шеф СБП промокнул лысину полотенцем. — Как вы не оригинальны!

— Так ведь в политике ничего нового нет, — мягко улыбнулся Салин. Принялся полировать уголком галстука стекла очков. Демонстративно не обращал внимания на микрокассету, лежащую под локтём. — На микрокассете, которую кто-то случайно обронил в вашем закрытом спортклубе, содержится запись показаний молодого сотрудника СПБ об операции «Мираж». Так, кажется, Подседерцев назвал план создания ударных отрядов «Русского легиона». Ещё сотрудник говорит о том, как начальник управления СПБ принуждал его к сокрытию информации о четырёх ядерных фугасах, размещённых в подземных коммуникациях Москвы. И о том, что ваша группировка решила использовать ЧС в городе для отмены выборов.

— Врёт, конечно, — ехидно улыбнувшись, вставил шеф СПБ.

— Врёт, — кивнул Салин. — Потому что никакого Подседерцева в СПБ нет и никогда не было, не так ли, Александр Васильевич?

* * *

16:45 (в.м.)

Старые львы

— Тогда стояла задача уничтожить СБП. Либо они нас, либо мы их. А погибнет или нет Подседерцев под обломками СБП, меня меньше всего интересовало. Другое дело, что надо было проконтролировать, но ты сам помнишь, просто не до того было. Салин водрузил на нос очки, что на его языке жестов означало — «дискуссия закрыта». — О том, как Подседерцев вывернулся, и кто ему помог, подумаем позже. Сейчас надо решить, передавать эту информации. Кремлю или нет.

— Конечно, передавать. Пусть у Игоря Дмитриевича голова и болит. Только из вредности надо передать. — Решетников поднял обе руки. — Голосую «за».

— Владислав, у тебя есть особое мнение? — обратился к помощнику Салин.

— Поддерживаю. Чем больше склок в «Конторе», тем нам спокойнее.

Салин потянулся к телефону.

— По Карине Дымовой вопрос ставить будешь? — спросил Решетников.

— В порядке очереди, — ответил Салин, набирая номер.

* * *

Оперативная обстановка

Контроль ВЧ-связи

Абонент «А» — 202-1111 (фонд «Новая политика», Салин Н.В.)

Абонент «В» — 201-7007 (Администрация Президента РФ)

Примечание: звонок переадресован

на № 201-14-14 (Резервный центр управления)

А. — Здравствуйте, Игорь Дмитриевич. Салин Виктор Николаевич. Посмел вас побеспокоить по очень важному делу. У вас найдётся для меня минутка?

В. — А-а, Виктор Николаевич… Здравствуйте ещё раз. Ровно минута у меня для вас есть. Слушаю.

А. — Как я знаю, с Останкинской башни освобождена группа заложников. Скажите, по их показаниям, руководитель террористов мужчина крупного телосложения, выше среднего роста, лысый, так?

В. — Вы, как всегда, информированы лучше всех. Откуда данные?

А. — Стараемся быть в курсе событий. Игорь Дмитриевич, думаю, вам будет небезынтересны установочные данные на этого человека.

В. (Пауза 30 сек.) — Что ж, поделитесь, если не жалко.

А. — Считаю своим долгом. Особенно, в сложившихся обстоятельствах. Итак, Подседерцев Борис Михайлович, бывший офицер Службы Безопасности Президента.

В. — Занятно… Сведения точные?

А. — Оцените сами. Все материалы могу передать вам по первому требованию. Могу выслать к вам своего курьера. Но мне кажется, что переслать с вашим фельдъегерем будет надёжнее.

В. — Фельдъегерем. Что хотите в обмен за информацию?

А. — Взаимопонимания.

В. — Приятно слышать. А состав участников?

А. — Только вы и мы.

В. — Остальные — по боку?

А. — Я бы сказал — «лишние».

В. (пауза 20 сек.) — Согласен. Условия?

А. — Прежние. Нам нужны позиции в производственном комплексе страны.

В. — Передаёте список предприятий. Они будут национализированы указом президента. Что ещё?

А. — Правительственная программа.

В. — Считайте, что принята.

А. — Кандидатура куратора?

В. — На ваше усмотрение.

А. — Куратора мы выдвинем. Но мы бы предпочли личный контроль.

В. — Я не ослышался?

А. — Да. Коней на переправе не меняют.

В. — Надо отдать должное, вы разумный человек.

А. — Я всего лишь представитель группы лиц, заинтересованных в сохранении стабильности. Кстати, о стабильности… У меня есть данные, что на башне в заложниках находится наследница владельца известного вам концерна.

В. — Сведения точные?

А. — Ручаюсь. Материалы вам передам. Барышня ничего ценного собой не представляет, но блокирующий пакет акций принадлежит ей. Могут возникнуть проблемы с нашими партнёрами. Мы, конечно, их уговорим, но это же время… Вы понимаете меня, Игорь Дмитриевич?

В. — Не представляю, как можно сохранить ей жизнь.

А. — Другого выхода у нас и у вас нет. Не хотелось бы иметь в компании какого-то ублюдка, которому она перед смертью передала свой пакет акций.

В. — Я понял. Но… Ладно, порешаем эту проблему.

А. — Очень хорошо! А то у меня уж возникло подозрение, что вы хотите поджечь башню и списать на террористов.

В. — Ха-ха-ха! Вы просто читаете мои мысли, Виктор Николаевич. Согласитесь, это лучший способ закрыть проблему.

А. — А деньги на ремонт выделите из Стабфонда. Если честно, то ещё подумаете, ремонтировать башню, или развернуть кабельную систему по всей стране. Ибо давно пора переходить на современный тип связи. Так?

В. — Вот видите…

А. — Если мыслить только сиюминутными интересами, то вы правы.

В. (пауза 20 сек.) — Жизнь девчонки — одно из пунктов соглашения?

А. — Я бы сказал, одно из условий, благоприятствующих его реализации.

В. — Хорошо… Я сделаю все возможное. Но не требуйте от меня невозможного.

А. — Мы же с вами реалисты, Игорь Дмитриевич.

В. — Приготовьте материалы. Считайте, что курьер к вам уже выехал. До свидания, Виктор Николаевич.

А. — До свидания, Игорь Дмитриевич.

* * *

16:46 (в.м.)

Серый Ангел

Игорь Дмитриевич аккуратно положил трубку на рычаги.

— Мы их сделали!

Он едва сдерживал рвущееся наружу торжество.

Обвёл рукой зал оперативного управления. Обстановка напоминала Центр управления полётами, не раз виденный Злобиным в репортажах по ТВ. Чем занимались люди у мониторов, не ясно. Но судя по насупленным лицам, чем-то очень важным и таинственным.

— Вот вам ещё одна иллюстрация фундаментально разницы между нами и командой Дубравина. Они думают, что управлять страной — это тыкать в клавиши и с умным видом пялиться в мониторы. А управление, реальное управление — это вот. — Он ткнул пальцем в телефон. — Один звонок нужному человеку — и дело в шляпе. Главное, знать, что ему нужно от тебя и что ты можешь взять у него.

— Вечное «ты мне — я тебе»? — вставил Злобин.

— А как же! Причём, все варианты предложений сводятся к классическим «жизнь или кошелёк». Все хотят жить, Злобин. И все хотят жить хорошо.

Злобин решил играть отведённую ему роль «ничейного плохиша» до конца.

— Знаете, Игорь Дмитриевич, в моей практике был один случай. Работал с руководителем крупного предприятия. Типичный «старый директор»: счёт в швейцарском банке, домик в Испании, дочка банком владеет, внук учится в Англии, но железный авторитет в трудовом коллективе. Хотя прибыль делит в пропорции восемьдесят к двадцати. Восемьдесят себе и своей команде — остальное работягам. С задержкой на три месяца.

— И в КПРФ, наверное, состоит? — подкинул Игорь Дмитриевич.

— Формально нет, но на его деньги протащили депутата КПРФ в Думу. Умный, короче говоря, дядька. Тёртый калач, двумя ногами на земле стоит и обеими руками под себя гребёт. Так вот, он мне показал шкаф в своём кабинете. Костюмы от Кардена, все, как полагается. А среди них в пластиковом чехле — ватник, спецовка и кепочка-лужковка. И сапоги кирзовые. Я подумал, что держит, чтобы по цехам ходить. Ан, нет. Политический расчёт, оказывается.

— И в чем он? — Игорь Дмитриевич вскинул острый подбородок.

— Как мне сказал «красный директор», цитирую дословно: «Думаете, если вы там, в Москве, обосрётесь, я за вас тут задницу рвать буду? Нет, дудки! Я ватник накину и первым встану в колонну своих работяг, когда они местную мэрию пойдут громить. И знаешь, почему? Потому что я хорошо жить люблю, но просто жить я люблю больше».

— Занятно… И что с этим политической проституткой стало?

— А разве у нас запрещена проституция? У нас содержание притонов запрещено.

— Намёк на Думу?

Игорь Дмитриевич разразился крякающим смехом.

Отсмеявшись, поднял на Злобина холодный взгляд.

— Сейчас у вас будет шанс познакомиться с двумя политическими бандершами, коих свет ещё не видывал. Салин и Решетников, фонд «Новая политика». Не доводилось сталкиваться?

— Ещё не дорос до такого уровня, наверное, — легко соврал Злобин.

— Считайте, что уже доросли.

Игорь Дмитриевич вплотную приблизился к Злобину.

— Немедленно поезжайте к ним в адрес. Возьмите то, что они передадут для меня. И возвращайтесь назад.

— Как мне им представиться?

— Сотрудником Генеральной прокуратуры, временно находящимся в моем распоряжении. — Он перешёл на свистящий шёпот. — А для большей убедительности с вами поедет взвод ФСО. Здание взять под охрану по всему периметру. До особого распоряжения никого не выпускать. Ясно?

— Это арест?

— Нет, охрана. — Игорь Дмитриевич холодно усмехнулся. — В виду особого положения в городе. И в качестве личной просьбы, Андрей Ильич. Постарайтесь своим появлением в этом публичном доме произвести максимально жёсткое впечатление. Максимально жёсткое! Дайте им почувствовать, что мы все ещё — власть. «Маски-шоу» устраивать не надо. Просто дайте понять, что при желании мы сровняем их бардак с землёй. Вместе с обитателями. Вы отправляетесь туда не курьером, а моим личным представителем. Вам ясно? Поэтому и ведите себя соответственно.

— Приказ есть приказ… Но за что мне такое доверие?

— Так уж сложилось, Андрей Ильич, что вы наиболее осведомлённый человек в данной проблеме из всех, на кого я могу положиться. Как я понял, не имеете никакого желания переметнуться на чью-либо сторону. Вы — нейтральны. И это меня полностью устраивает.

* * *

Оперативная обстановка

Сайт радиостанции «Эхо Москвы» www.echo.msk.ru

Стенограмма прямого эфира.

Ведущий. Шестнадцать часов, пятьдесят минут в Москве. Всем, кто слушает нас на частоте 91.2 FM или находится на нашем сайте www.echo.msk.ru. Последние новости часа.

В ситуации с массовыми беспорядками в районе Ордынки произошёл коренной перелом. Власти бросили против демонстрантов личный состав академии имени Петра Первого (бывшая — имени Дзержинского).

Очевидно, решение задействовать офицеров и рядовых академии объясняется тем, что малочисленные подразделения милиции, сосредоточенные в районе, оказались не в состоянии противостоять демонстрантам. А колонны оперативного резерва ГУВД застряли в пробках, парализовавших движение в городе. Академия находится на Москворецкой набережной, это единственная воинская часть, за исключением Кремлёвского полка, дислоцированная в непосредственной близости от места массовых беспорядков.

До пяти сотен человек офицеров и солдат академии по Каменному и Большому Устьинскому мостам совершили марш-бросок в Зарядье. Как сообщает наш корреспондент, военнослужащие вооружены автоматическим оружием.

В настоящий момент в Зарядье слышны выстрелы. Сразу в нескольких местах в небо поднялся чёрный дым. Демонстранты выполнили свою угрозу и применили против правительственных частей «коктейль Молотова».

Российские телеканалы все ещё не возобновили вещание. Зарубежные телеканалы, в частности CNN, ведут прямую трансляцию с места событий. Если вы имеете возможность их смотреть, то видите, что беспорядки превратились в настоящие бои в городе. По демонстрантам открыт огонь. Имеются раненные и убитые.

Из захваченного посольства Израиля, оказавшегося в эпицентре событий, никакой информации до сих пор не поступало. Мы не знаем, что случилось с работниками посольства. Террористы не выходят на связь, требований не выдвинули. Из-за беспорядков в районе посольства силовики не в состоянии приступить к контртеррористической операции.

Нам удалось связаться по телефону с министром иностранных дел Израиля. Сейчас вы услышите официальную точку зрения правительства Израиля на события в Москве.

Глава двадцать пятая

«…пощады никто не желает!»

17: 01:48 (в.м.)

Странник

Надсадный, животный вой толпы распороли трескучие очереди.

«Ну, наконец-то, раскачались! — Максимов машинально взглянул на часы. — Пять часов на принятие решения. Пять часов, епонамать! А они ещё к ядерной войне готовятся!»

Сканер, настроенные на волну спецназа, издал три щелчка. Первый сигнал с тех пор, как пять минут назад по команде «Штиль» группы перешли в режим радиомолчания.

Максимов вскочил на ноги. Схватил со стола автомат. Плотно захлестнул липучку на ремешке, теперь воздух под маску поступал только через защитный фильтр.

В долю секунды расслабленное тело и сознание вошли в боевой режим.

«К бою!» — Он не успел дать сигнал по рации, как по лестницам прокатился топот ног. Боевики, повинуясь мысленному приказу командира, занимали огневые позиции.

«Перестраивайся, Макс. Тут вам не здесь, тут вам — армия. Высшего, блин, типа». — Он хищно усмехнулся собственной шутке.

— Ибрагим, где они?

— Крыша по фронту. Трое у забора с тыла. Сработал датчик в канализационном колодце. Группа в шесть человек. — Ибрагим ещё раз сверился с картинкой на мониторе. — Снайпер слева. Взял на прицел чёрное крыльцо.

— Ясно.

«Через канализацию — в гараж. Рывком — к крыльцу. Сносят двери «Мухой». Трое подрывают пролёт забора и открывают путь второй группе захвата. Дальше — как в кино. С крыши по фронту ведут отвлекающий огонь. И, возможно, имитируют атаку по фронту. Что ж, не дурно. Главное — быстро и нагло. Пока «лимоновцев» армия гасит, они посольство под шумок освободят. Молодцы! Ладно… Теперь мой ход».

— Ибрагим, снайпера снимешь по моей команде.

— Да, сайиди!

— И выключи на время свою мозгоёбку.

— Не понял, сайиди?

— На две минуты отключить излучатель! Это — приказ!!

Максимов пнул дверь и вышел в коридор. На ходу потёр висок. От электромагнитного поля, созданного аппаратурой Ибрагима, уже нещадно раскалывалась голова.

* * *

Дар-аль-харб

17:02:02

В чёрный зев канализационного люка упала связка картонных цилиндров.

Внутри запала пружинка выдавила первый шарик. Боек на два миллиметра приблизился к заряду бертолетовой соли. Второй шарик. Третий, последний.

Ухнул взрыв, расплескав по удушливой тьме фейерверк слепящих искр. Второй взрыв оглушил ослеплённых людей пронзительной, рвущей барабанные перепонки, частотой. Свербящая боль пронзила внутренности, и многие выплеснули рвоту внутрь стальных шлемов-капсул. Парализованные звуковым ударом, контуженные вспышкой люди, валились в липкую слизь. А слепящие светлячки с визгом прошивали густой воздух, рикошетили от стен трубы, вонзали в бьющиеся в судорогах тела…

17:02:03

Низкий гул подземного взрыва заставил снайпера невольно вздрогнуть. Он чертыхнулся. Долгим выдохом выдавил из себя нервное напряжение.

Плавно поднял ствол. В оптический прицел сквозь прореху в полотнище, натянутом над двором посольства была чётко видна дверь чёрного входа.

Он увидел, что бронзовая ручка на двери дрогнула и поползла вниз.

Палец мягко надавил на кнопочку на цевье винтовки, и в прицеле загорелась красная точка лазера.

Вдруг она сделалась размером с ягоду. Запульсировала, грозя вот-вот лопнуть и залить алым объектив прицела.

В носу у снайпера больно щёлкнула перегородка. Следом в висках взорвалась дикая боль. Он закашлялся, судорожно ловя ртом воздух.

Винтовка выскользнула из ослабевших пальцев.

Давя рвущийся из горла крик, он сверну калачиком, стиснул ладонями готовую расколоться от боли голову. Краем глаза успел разглядеть, что второй номер безжизненно уткнулся лицом в пол. А потом боль взорвалась в голове, и глаза залило красная муть…

17:02:04

Из арки, где сосредоточилась их группа, в нужный пролёт забора было не попасть.

Пришлось подбираться на прямой выстрел через захламлённый палисадничек.

Он уже изготовился, снял гранатомёт с предохранителя. Последний раз переглянулся с прикрывающими. Вскинул указательный палец.

«Готов!»

Положил палец на спусковой крючок. Выровнял прицел. Сделал глубокой вдох.

Земля вдруг дрогнула от взрыва.

Он рефлекторно сжался. Кровь сразу же застучала в висках, выдавив из кожи нервную испарину. Под шлемом-капсулой загудело его шумное, прерывистое дыхание.

Палец на спусковом крючке сделался непослушно твёрдым.

«Спокойно, — сказал он себе. — Считай до трёх. Ра-а-з, два-а-а… Сейчас наши рванут от гаража к дверям. Ты услышишь стрельбу. И на счёт три…»

Над забором взвилась ракета и по пологой траектории, роняя искры, полетела прямо на него.

Ноги сами собой спружинили, и тело ушло в кувырок.

Справа в капсулу врезался тугой удар. В голове сразу же помутнело. Но он успел сообразить, что палец все-таки нажал на спусковой крючок.

Взрывной волной от близкого разрыва гранаты его швырнуло вверх, перевернуло в воздухе.

Он летел, словно парил во сне, неестественно медленно. Мимо пролетали яркие светлячки. Они трещали белыми огненными крылышками, не больно тюкали в него, рикошетили, рассерженно гудя.

«Свето-шумовая граната… До кучи», — заторможено подумал он, тягуче улыбаясь.

И рухнул в темноту, как в густую смолу…

17:02:06

В тылу посольства взметнулся грязный султан взрыва и сразу же полыхнуло слепящее пламя свето-шумовой гранаты.

Он успел отпрянуть за кладку вентиляционной трубы.

Внизу раскатисто прокатились очереди. Лупили из «Узи». Неприцельно. Во весь рожок. Просто демонстрируя силу.

Треснули и с жалобным перезвоном посыпались оконные стекла. Несколько пуль цокнули по крыше.

Он жестом приказал своим не высовываться.

«Твою мать… Напланировали, козлы в лампасах! «Сходу, сходу»! Вот вам, бля, и с ходу».

В шлеме-капсуле сухо треснул наушник.

«Не спеши исполнять, дождись команды отбой», — зло усмехнулся он, приготовившись выслушать командный лепет начальства.

— Вызываю старшего группы захвата. Вызываю старшего группы захвата. — ворвался незнакомый голос. — Прекратите атаку. Посольство заминировано. Посольство заминировано. Отведите своих людей. Мы даём две минуты собрать раненных. Две минуты. Приём?

Он нажал тангенту. Услышал свой хриплый голос в эфире.

— Слышь, урод, ты кто такой, бля?!

— Я обращаюсь к старшему группы захвата. Посольство заминировано. Соберите раненых и отведите своих людей.

— Слышь, говорилка! Когда я тебя достану, ты у меня собственный язык сожрёшь, понял?

— Понял. До связи.

Он ещё хотел что-то сказать, чтобы хотя бы словами достать спокойного, уверенного в своей силе противника.

Но сначала в носоглотке щёлкнула резкая боль, потом словно сверло прошило затылок и врезалось в горячий мозг. Он закинул голову, хрипло вопя от дикой боли. Ноги сами собой подломились, и он грузно рухнул навзничь. Автомат отлетел в сторону, накрученный на кисть ремень обручем стиснул кожу.

Эта боль была легче и понятней. А та, что взорвала голову и исчезла, оставив после себя сосущую пустоту, откуда она взялась, он не представлял. Даже не думал, что боль может быть такой а д с к о й.

Угасающим сознанием он попытался просчитать, откуда его мог достать снайпер.

«Нет… Не могли. Даже свои… Не могли. Жаль, что все так…»

* * *

Оперативная обстановка

Москва, Центр

Рапорт

Докладываю, что в 17.01. (в.м.) террористы открыли огонь по группам, вышедшим на рубеж атаки, применив свето-шумовые гранаты и автоматическое оружие. На нашей радиочастоте террористами передано сообщение о минировании посольства.

Потери личного состава: 12 чел., из них: лёгкая контузия — 9 чел, 3 пострадавших, со слов майора мед. службы Зотова, имеют признаки последствий эпилептического припадка.

Принял решение отвести группы захвата на исходный рубеж, вступить во взаимодействие с подразделениями милиции и РА, находящимися в районе, в целях создания полосы отчуждения вокруг объекта, организации боевого охранения и зачистки территории внутри кольца от посторонних лиц.

* * *

17:10 (в.м.)

Странник

В кабинет втолкнули Барона. Сорвали с глаз повязку.

Лишь долю секунды его взгляд был затравленным. Потом сделался цепким. Прошёлся по личному кабинету, схватывая все изменения, произошедшие после захвата.

«Мастерство не пропьёшь», — констатировал Максимов, наблюдая за израильтянином.

За несколько часов лицо израильтянина налилось восковой, нездоровой тяжестью. Складки под веками отвисли, приобрели неестественный пепельный цвет. Воротник голубой рубашки промок от пота. Сквозь слипшиеся волосы проступили раннее тщательно скрываемые проплешины. Сцепленные пальцы мелко подрагивали. На бледной коже отчётливо проступили веснушки и темно-рыжие волоски.

Он с явным усилием давил в себе страх. Но держался, хотя и через силу, с достоинством, максимально возможным в его положении.

— Садитесь, господин Барон. — Максимов указал на кресло.

— Предпочитаю с вами разговаривать стоя.

Израильтянин демонстративно завёл руки за спину.

«Гордый — это хорошо. Только почки у тебя ни к черту, полдня на полу просидел, уже, наверное, отвалилось все, давление под двести, а выёживаешься!» — Максимов ногой толкнул к нему кресло.

Колёсики прошуршали по ковру. Ребро подлокотника мягко стукнуло израильтянина в бедро.

— Садитесь, господин Барон. И придвигайтесь ближе к столу. Нам надо поговорить.

— Моё правительство не ведёт переговоры с террористами. И я, тем более, не…

— Да все ведут переговоры! — отмахнулся Максимов.

— До поры, до времени.

— Пора настала, а времени у нас — полно. Минимум трое суток. Только что мы отбили попытку штурма. Чуть-чуть показали зубы. Сами понимаете, второй раз без подготовки они не сунутся. У нас есть время наладить отношения.

— Рассчитываете вызвать у меня «стокгольмский синдром»? — Барон с трудом оторвал взгляд от «Узи», лежавшем на столе по правую руку от Максимова.

От автомата ещё шёл непередаваемо возбуждающий горячий запах порохового нагара.

— Для этого вы и многие заложники слишком профессиональны. Садитесь, господин Барон, садитесь. Вы провели сидя на полу столько времени, что, наверняка, подскочило давление.

Израильтян помедлив, опустился в кресло.

— Хорошо, я выполнил вашу просьбу. Почему бы вам не снять маску? Мне трудно разговаривать, не видя вашего лица.

— Если вы увидите моё лицо, мне придётся вас убить.

Израильтянин сморгнул.

— Кстати, вы сейчас точно напротив окна, господин Барон. Если придвинетесь к столу, то снайпер не сможет вас зацепить. Они сейчас злые, как собаки. Пальнут, не подумав, и спишут все на нас.

Израильтян засучил ногами и подкатил на кресле вплотную к столу. Бросил настороженный взгляд на окно. И сместился чуть влево.

— Вот и отлично. — Максимов плеснул виски в стакан. — Я воспользовался вашими запасами, уж извините.

Он придвинул стакан к израильтянину.

Барон, помедлив, взял стакан подрагивающими пальцами. Прозрачно-золотистая жидкость заплескалась о стенки.

— Не стоит извиняться. Шахиду все прощено. И употребление алкоголя, и воровство.

Он не мог считывать реакцию противника по лицу, поэтому не отрывал взгляда от кончиков пальцев Максимова.

«Подыграть или нет? — подумал Максимов. — Нафиг, обойдётся»

Его пальцы, спрятавшиеся в нитяных перчатках, остались неподвижными.

— Вы уже отгадали, почему в качестве контактёра я выбрал именно вас, господин Барон?

— Не дурите мне мозги! Это обычный приём психологического давления.

— Оставляю вас в блаженном неведении. Среди заложников, наверняка, есть люди, нуждающиеся в регулярном приёме лекарств?

— Поразительная забота о смертниках! Просто поразительная… — В голосе израильтянина проскользнули истеричные нотки. Чтобы взять себя в руки, он сконцентрировал внимание на виски. Сделал два крохотных, тягучих глотка.

— Вы, что, хотите, чтобы мы вели себя адекватно статусу террористов? Насиловали женщин, отрезали пальцы мужчинам, каждый час убивали одного заложника, этого вы хотите?

Барон поперхнулся и затряс головой.

— Нет, не хочу. — Он облизнул дряблые губы. — Но отдаю себе отчёт, что умолять вас о снисхождении бессмысленно.

— И никакой нужды нет. Вы вернётесь к своим людям, составите список, кому и что требуется. После этого пройдёте, под конвоем, естественно, по кабинетам и соберёте из столов нужные лекарства.

Барон поставил стакан на стол. Пристально, словно пытаясь разглядеть глаза противника за темными светофильтрами, посмотрел ему в лицо.

— Слово офицера? — спросил он.

«Не дурно, — отметил Максимов. — На краю могилы, а все крутит. Рассчитывает остаться в живых и передаст информацию. Надежды ноль, но я на его месте тоже качал бы информашку до последнего. Чем и занимаюсь, между прочим».

— Господин Барон, в данном случае — это бизнес. Услуга за услугу.

— Хорошо. Что от меня требуется?

— Сейчас я наберу номер, а вы поговорите по телефону.

— Что я должен буду сказать?

— Только то, чему стали свидетелем. Ничего более.

Дверь бесшумно отворилась. Но Барон, словно почувствовал движение, нервно вздрогнул и оглянулся.

Смерил взглядом вошедшего Ибрагима.

Максимов отметил, как на долю секунды расширились зрачки израильтянина, и по лицу скользнула презрительная гримаса.

«Семит семита опознает даже под маской», — не без удовольствия отметил Максимов.

— Это мой помощник. Он запишет ваш разговор на цифровую видеокамеру. Файл мы пошлём в штаб-квартиру «Моссад», в ваш МИД и на телевидение.

Барон громко засопел. Лицо налилось багровой краской.

— Обещаю, никакого показательного насилия. Запись нужна, чтобы создать почву для переговоров. От вас пять часов не было никакой информации. Правительство и родственники, наверняка, уже не знают, что и думать. Вы скажете, что живы и, если хотите, можете перечислить поимённо всех, находящихся в заложниках. Вы их помните, или придётся составить список?

Барон с трудом сглотнул.

— Я помню всех.

— Вот и отлично. Если вас спросят, кто мы, скажите, что мы назвались Армией Махди[85].

— Армия Махди?

Зрачки израильтянина дрогнули влево. Он ещё раз хотел смазать взглядом араба, стоявшего за спиной.

— Вас что-то не устраивает?

— Нет, все в порядке. — Барон пожал плечами. — В конце концов, это ваше дело, как называться.

* * *

Оперативная обстановка

Сайт радиостанции «Эхо Москвы» www.echo.msk.ru

Стенограмма прямого эфира.

Ведущий. Семнадцать часов, пятнадцать минут в Москве. Всем, кто слушает нас на частоте 91.2 FM или находится на нашем сайте www.echo.msk.ru. Мы прерываем передачу для экстренного сообщения.

На наш редакционный телефон позвонил атташе по вопросам культуры посольства Израиля господин Моше Барон, находящийся среди заложников. Мы гарантируем, что это действительно господин Барон. У нас была возможность удостовериться в этом. Моше Барон неоднократно был гостем нашей студии и дружит со многими сотрудниками редакции.

Жизнь заложников для нас важнее параграфов закона. Поэтому мы решили дать разговор с Моше БарОном в прямой эфир.

Моше, друг мой, ты слышишь меня? Ты в прямом эфире.

М. Барон. — Спасибо, Матвей. Я говорю из захваченного террористами посольства Израиля. Только что была предпринята попытка штурма. Но она захлебнулась. Во дворе посольства стоит трейлер. Как говорят террористы, в кузове находятся бочки с химикатами, которые при горении дадут соединение синильной кислоты. Террористы угрожают взорвать фугас при следующей попытке штурма. Пусть те, кто планирует операцию по нашему освобождению, учтут это.

Ведущий. — У вас есть жертвы?

М. Барон. — Слава Богу, нет. Все живы. Пока живы. Я хочу зачитать список заложников. Их родные и близкие должны знать…

Ведущий. — Конечно, Моше! Читайте! Все вопросы после.

* * *

17:20 (в.м.)

Странник

Максимов положил трубку на рычаги, дал знак Ибрагиму выйти.

Включил запись на перемотку, развернул к себе пластинку ЖСК-дисплея.

Барон старательно вытер мокрое лицо платком. Шумно выдохнул.

— Что дальше? — спросил он.

— Будем ждать.

— Чего? Вы же понимаете, штурма не избежать! Даже наши ведут переговоры, пока есть шанс спасти заложников. А русские…

— А русские тупо готовятся к штурму, — отозвался Максимов.

Барон невольно посмотрел в окно. Жалюзи были плотно закрыты. В окна билось эхо бушующего в районе побоища. Судя по уровню ора, автоматные очереди только раззадорили толпу. Боевые действия распались на отдельные очаги, но накал только возрос. Время от времени глухо хлопали разрывы бутылок с зажигательной смесью.

— Что там происходит?

— Молодёжь лимонствует.

— Кошмар! — выдохнул Барон.

— И не говорите.

Максимов включил воспроизведение.

«Так, Ибрагиша постарался. В кадре только Барон и угол кабинета. Отражающие поверхности, тени… Да, все нормально, нас не видно. Чистенькая запись».

— Что вы будете делать с записью?

— Как обещал, пошлю вашему начальству. И выложу в Интернете.

Барон ещё раз промокнул лицо. Потряс браслетом на кисти.

— Слушайте, оно вам надо?

Максимов выключил видеокамеру.

— Предлагаете выйти отсюда на цыпочках, пока есть возможность?

— Ну все-таки… — Барон пожал плечами.

«Мысль соблазнительная… Но не раньше, чем обстановка не прояснится окончательно», — подумал Максимов.

Мимо двери, шкрябая по полу, протащили что-то громоздкое и тяжёлое.

— Это питание для заложников. Из расчёта на три дня. Постарайтесь экономить.

— Невероятно! — Барон всплеснул руками. — Вы нам вина для шабата не припасли?

Максимов улыбнулся, показав, что оценил иронию. Погладил тёплый бок автомата.

— Моше, займитесь лекарствами. И попрощайтесь со своими.

Краска медленно схлынула с лица израильтянина. Он очень старался больше ни чем не выдать свой страх.

«Молодец, хорошо держится», — оценил Максимов. Он досчитал до пяти, дольше давить было опасно.

— Вас будут содержать отдельно от всех. Вы слишком много видели. Обычная мера предосторожности, не более того.

Барон покусал нижнюю губу.

— Да, да, понимаю.

— Можете идти.

Барон встал. Подволакивая отёкшие ноги, направился к двери. За распахнутой дверью его уже ждал боевик.

— Моше, минутку! — окликнул его Максимов.

Поворачиваясь, израильтянин впился взглядом в автомат на столе. Ствол был направлен в сторону окна. Рука Максимова лежала в десяти сантиметрах от цевья.

— У вас красивая дочь, господин атташе.

Максимов развернул фотографию в настольной рамке.

У израильтянина не нашлось сил на игру. Он обречённо кивнул.

Глава двадцать шестая

Агнцы и козлища

17:22 (в.м.)

Старые львы

По чёрному экрану сначала пошла рябь. Потом появилась заставка. Темно-синее море и стальной клин крейсера, таранящего волну. Первые аккорды «Варяга» прокатились по комнате, как удары штормового прибоя о скалы. Мерно и неукротимо.

— Ого! — вырвалось у Решетникова.

— По всем каналам? — быстро спросил Салин, пересаживаясь так, чтобы лучше видеть экран.

Решетников защёлкал клавишами на пульте. По все каналам крейсер «Варяг», неудержимо и торжественно, шёл навстречу своей судьбе. От военного марша мурашки бежали по коже.

— Сильно сделано, — покачал головой Решетников.

Картинка замерла, музыка оборвалась на самой высокой ноте. В полной тишине метроном продолжал отбивать ритм ударов сердца.

Накатом, приближаясь откуда-то издалека, как бывает только во сне, возник женский голос.

— Крейсер «Варяг». Из двенадцати орудий главного калибра уничтожены восемь. Из двенадцати семидесятипятимиллиметровых орудий осталось в строю пять. Пушки калибра сорок семь миллиметров уничтожены полностью. Две трубы и матча сорваны. На верхней палубе тридцать три матроса убиты, ранено сто двадцать. Японская эскадра потеряла два миноносца, три крейсера выведены из строя, на флагмане — крейсере «Асама» — пожар.

Труба, высоко и чисто, пропела:

«Наверх, вы, товарищи все по местам.

Последний парад наступает.

Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг».

Пощады никто не желает…»

— Говорит станция «Варяг». Мы принимаем бой, — ровно, без всякой аффектации, как говорят только в последнюю минуту, когда все уже решено, произнесла невидимая женщина.

И вновь, теперь затухая, печально, словно отпевая павших, пропела труба:

«Наверх, вы, товарищи все по местам…»

— Говорит станция «Варяг». Мы принимаем бой за вашу свободу.

Картинка ожила. И во всю мощь духового оркестра ухнул «Варяг».

— Убавь звук, — севшим голосом попросил Салин.

Решетников навёл пульт, снизил громкость до минимума. Оглянулся.

— Что и тебя проняло, дружище? — осклабился Решетников.

Салин прикрыв веки, стал массировал переносицу.

— Как, сучье племя, работают, как работают! — продолжил восхищаться Решетников. — Это тебе не «голосуй или проиграешь». Такая музыка любого до задницы проберёт. И какой дурак тогда, в августе, «Лебединое озеро» крутил? Во, что надо было! Красиво и доходчиво. А мы, что народу показывали? Как один педераст в белом трико по сцене тридцать тощих блядей гоняет. Кто ж в здравом уме под такое извращение за родину умирать пойдёт? Нет, молодцы! Ну как работают, сволочи, а! Мощно, героично, патриотично и претензией на историческую преемственность. Сволочи, а молодцы!

— Час такой музыки, и народ начнёт строить баррикады, — сухо произнёс Салин.

— Не дай Бог! — Решетников перекрестился пультом.

На кофейном столике нервно заверещал зуммер интеркома. Салин с трудом перегнулся, нажал кнопку:

— Владислав, что там у тебя ещё?

— Виктор Николаевич, «Таран». Как поняли меня?

— Да… Я понял.

Кодовый сигнал «Таран» означал силовое вторжение на объект. «Маски-шоу» стали привычной нормой выяснения отношения в политике и бизнесе. Настолько привычной, что в каждой уважающей себя фирме существовал план действий на случай визита людей в масках и с оружием.

Решетников медведем заворочался в кресле.

— Только не говори, что ты нечто подобное ожидал, — проворчал он.

Салин нарочито замедленными движениями достал из кармана пузырёк с лекарством, вытряс на ладонь несколько крохотных белых шариков, отправил в рот.

Отрицательно покачал головой.

— Нет, не ожидал. Но не удивлён. — Он покатал языком шарики. Поморщившись, проглотил. — Не удивлён, потому что знаю, с кем имеем дело.

Решетников шёпотом выматерился.

* * *

17:23 (в.м.)

Серый Ангел

За спиной Злобина стоял начальник службы безопасности Фонда. Подтянутый, поджарый, собранный, как бойцовый пёс, ждущий команды «фас». Злобин чувствовал на затылке холодок от его целящегося взгляда. Был совершенно уверен, что верный пёс бросится, стоит хозяину пошевелить пальцем.

А хозяин демонстрировал радушие. Хотя в глазах, спрятавшихся за дымчатыми стёклами элегантных очков, плавали льдинки.

— Андрей Ильич, какими судьбами? — Салин первым протянул руку.

— Служба, Виктор Николаевич.

Он почувствовал, как в его ладони чуть дрогнули вялые пальцы Салина.

— Все надзираете за законностью?

Зондаж был тонкий, в духе старой школы. Злобин решил ответить в том же стиле:

— Прокуратура — она, с ещё со времён Петра Первого, царёво око.

— Угу. — Салин понимающе кивнул.

— А стрельцы царёвы у нас на подворье — это вам по статусу теперь полагается? — встрял Решетников, в свою очередь протягивая руку Злобину.

— Они обеспечат вашу охрану. В здание не войдут, не беспокойтесь. Их задача — взять под контроль периметр.

— Только и всего? — умело сыграл удивление Салин.

Последовал едва заметный кивок, и стоявший за спиной Злобина человек беззвучно вышел из зала.

Злобин по очереди осмотрел Салина и Решетникова. Со времени их последней встречи оба ничуть не изменились. Словно законсервировались во времени и во власти.

Он не стал посвящать Игоря Дмитриевича во все перипетии своих отношений с этими людьми. Посчитал, что правильнее будет вообще не упоминать о них. Слишком редкими, непредсказуемыми и недоступными для понимания непосвящённым были они. Салин и Решетников так и остались для него персонами весьма загадочными. Безусловно, они были силой и представляли силу. Мощную, но не спешащую себя выказывать. Один черт знает, в какие глубинные пласты и в какие высоты пирамиды власти уходили нити, которые держали в руках эти двое. Именно поэтому Злобин предпочёл не афишировать даже сам факт знакомства с двумя ветеранами тайной войны. Но в одном он мог поклясться, что ни разу не р а б о т а л на них.

Возможно, два матёрых интригана когда-то использовали его «в тёмную» или, действуя в рамках служебных обязанностей, он невольно действовал в русле их интересов, но напрямую, по приказу — такого не было. Он отдавал себе отчёт, что, была бы нужда, они нашли способ сделать его «своим» и «ручным», но, очевидно, их вполне устраивала независимая линия Злобина[86].

— Мне поручено принять у вас материалы.

Салин с Решетниковым переглянулись.

— Так вы, того и глядишь, Малютой Скуратовым[87] станете! — хохотнул Решетников.

Салин отступил на полшага назад, вежливо взял Злобина под локоток и повёл в дальний конец зала, к рабочему столу.

— Материальчики мы вам дадим. Если честно, спешности в них никакой. Поэтому я задержу вас буквально на десять минут. Вы не против?

— Если только на десять.

— Вот и отлично.

Салин указал Злобину на его кресло. Сам сел за стол. Решетников расположился спиной к окну. Злобин оказался в перекрестье их взглядов, с лицом, подставленным под свет из окна.

Салин снял очки, неторопливо стал протирать стекла. Решетников, умилительно улыбаясь, не спускал со Злобина взгляда.

— У вас здесь тихо, — первым начал игру Злобин.

— А нам особо паниковать не о чем, — сразу же подхватил Решетников. — Должности у нас плёвые, зато не выборные. Сами себя назначили. Организация общественная, но все свои. Это там, у вас, уверен, как в дурдоме при пожаре. Угадал?

— Я бы не сказал. Рабочая обстановка.

— Неужели уже виноватого нашли? — удивился Решетников.

— Дубравин, — коротко ответил Злобин.

Салин водрузил на нос очки. Решетников сразу же откинулся в кресле, словно уступая очередь партнёру.

— Андрей Ильич, мы внимательно следили за вашей карьерой. Не стану скрывать, столь бурный рост не может показаться подозрительным. — Он помедлил, считывая реакцию собеседника. — Подозрительно для тех, кто не знает вас лично. Даже в самой коррумпированной системе всегда высок спрос на честных профессионалов. Этим все и объясняется. Во всяком случае, для нас.

— Отрадно слышать. Но вы меня задержали не для того, чтобы комплиментами завалить.

— Безусловно. — Салин покосился на Решетникова. Тот ответил едва заметным утвердительным кивком. — Не берусь судить, как сложатся обстоятельства в ближайшем будущем и как будет развиваться ваша карьера в подобных обстоятельствах, но мы заинтересованы в том, чтобы иметь на контакте… На контакте, а не в обойме, вы понимаете меня? Прекрасно. Мы заинтересованы в вашей компетенции в некоторых проблемах, которые, скажем так, могут быть причиной пересечения ваших служебных обязанностей с нашей Организацией.

— Иными словами, я сейчас услышу то, что должен забыть и вспоминать только тогда, когда вы появитесь на моем горизонте?

— Нет, Андрей Ильич. Вы это должны будете держать в голове постоянно. И сверять каждый свой шаг с этой информацией. Так делают все, кто… Кто, так или иначе, причастен к принятию решений, структурирующих будущее. А оно, как вам известно, отнюдь не радужное. Нас ждёт не Светлое будущее, а мрак нового Средневековья.

— Перспектива не ахти, но лучше, чем каменный век на ядерной помойке, — со смешком вставил Решетников.

Салин покатал на столе авторучку. Она замерла, указав острием на Злобина.

— Андрей Ильич, сейчас вы услышите то, что до конца дней сделает вас несчастным. Нас ждёт коммунизм.

Злобин, худшие часы в своей жизни, проведший на партсобраниях и на лекциях «Университета марксизма-ленинизма», едва не рассмеялся в голос.

— Да, это так, — в ответ ему слабо улыбнулся Салин. — Цивилизация не придумала иного способа минимумом средств обеспечивать максимум трудовых усилий масс. «От каждого по способностям, каждому по потребностям», ещё не забыли? Это так эффективно. Если установить минимум потребностей и использовать по максимуму человеческий материал. Думаете, столкнувшись с хаосом, цивилизация станет изобретать нечто новое? Нет, поверьте. Как всегда бывает, откатиться к хорошо знакомому старому. Система работает, как показал опыт СССР перед и после Второй мировой.

— А что показал опыт СССР восьмидесятых? — не без иронии спросил Злобин.

— Только то, что цивилизация в целом ещё не готова применить наш опыт. Мы себе и миру запудрили мозги «коммунизмом завлабов». Этим сказочками про то, что в будущем люди будут заниматься ни к чему не обязывающем научным трудом, а в «библиотечные дни» летать по турпоездкам на Луну. — Салин поморщился. — А отрыгнулись эта научная фантастика ублюдочным «капитализмом завлабов». Сейчас мы переживаем «эпоху Штирлицев». Ещё одна сказочка из восьмидесятых годов. На это раз про кристально чистого и стерильно честного разведчика. Эдакого декабриста из Первого Главного управления КГБ[88]. В результате имеем чекистов, строящих демократию. Только потому, что им не хватило стальной воли откатиться в сталинизм.

— «Откат»? — удивился Злобин. — Но мне казалось, что речь идёт о «технологиях прорыва»! Или они миф, как ваше светлое коммунистическое будущее?

Решетников крякнул в кулак, а Салин укоризненно покачал головой.

— Андрей Ильич, Андрей Ильич, ну нельзя же быть таким наивным и верить в этикетку на упаковке! Это же как «виагра». Пишут, что для улучшения потенции, а на самом деле — от импотенции, — пояснил Решетников. — Формула препарата не меняется, а мужикам приятнее.

— Примерно так… — Салин спрятал улыбку. — Мы имели в виду прорыв через хаос к стабильности. В восьмидесятых годах стало очевидно, что цивилизация вошла в полосу системного кризиса. А тут ещё этот чёртов прогноз Конца Света! В общем, в узких кругах было принято решение накапливать технологии и знания, а не сражаться за государственные суверенитеты. Для Катастрофы наши границы — линии на песке. У кого не хватило ума этого понять, тот до сих пор играет в песочнице патриотизма. Возрождает, возвеличивает и надувает могуществом государство, которое существует только в его воображении.

— А на самом деле не существует ничего?

— Существует семь миллиардов человек, которых надо чем-то занять и регулярно кормить. Иначе они опять заберутся на пальмы и начнут жрать друг друга, — вне очереди ответил Решетников.

— Ну, Катастрофа чуть уменьшит количество едоков, — поправил его Салин. — Но принцип останется неизменным: заставлять работать, кормить, учить и развлекать. Все в рамках разумного минимума, но на высоком технологическом уровне. Что требует средств и, увы, жертв. Ресурсы и сейчас ограничены, а дальше начнётся дефицит всего и вся. Что будет после Катастрофы, гадать не берусь. Но явно не изобилие. Получается, на «развитую демократию» средств не хватит. Простите, только на коммунизм. Говорю это не как кондовый коммунист с опытом работы в секретной структуре партии, а как реалист, не чуждый любви к здравому смыслу и жизненному комфорту. Нет и не будет другого способа народом управлять и правящих в узде держать. Только индустриальный коммунизм сталинского толка.

Злобину вспомнились толпы на улицах. Контуженные, какие-то смазанные лица, блуждающие, расширенные глаза, перекошенные рты, готовые исторгать проклятия, вой или молитвы. Без разницы. Лишь бы не держать в себе страх и отчаяние. И ещё особую, потом воняющую ауру насилия, витающую над густой массой тел.

И вспомнилась кондиционированная прохлада подземного рая для избранных. Поводырей этой неизвестно куда бредущей толпы. Они перегрызутся за право обитать в мраморе и морёном дубе, хрустале и фарфоре, золоте и сверхпрочной стали. Выживут сильнейшие и подлейшие из них. И победители просто из желания выжить примутся управлять теми, чья задача строить, рожать и умирать во имя жизни и во славу своих вождей.

— Я не идеалист, Виктор Николаевич, — глухим голосом произнёс Злобин. — Жизнь научила меж двух зол выбирать. Не помню, кто сказал, что Добро получается путём умаления Зла. Верно сказано. Вот всю жизнь, получается, этим и занимался. И сейчас я с тем человеком, кто послал меня к вам, только по одной причине. Лучше выдавливать Зло по капле, чем разом осчастливить всех.

Салин подался вперёд и заговорщицким шёпотом прошелестел:

— Вы не ошиблись в выборе шефа. «Контора» выдвинула его в преемники.

— Что? — Злобин словно очнулся.

— А с чего бы он так резко начал рулить в отсутствии законно избранного правителя? — Салин плавно откинулся в кресле. — Да, да… Тест на профпригодность.

Злобин потёр лоб.

— Ох, устал я от ваших хитро скрученных загогулин!

— Привыкайте, Андрей Ильич, — тонко улыбнулся Салин. — Это только первый класс Высшей партийной, так сказать, школы. Кстати, вы знаете, что Башня начала вещание?

— Не-ет. И что они передают?

— Пока свой позывной — «Варяг». — Решетников ухмыльнулся и, страшно фальшивя, промычал несколько тактов. — Ну не «Интернационал» же им петь!

Салин с неудовольствием покосился на партнёра.

— Если есть минутка, Андрей Ильич, предлагаю взглянуть на новое независимое телевидение. Гусинский до такого вряд ли бы додумался.

* * *

Оперативная обстановка

Запись произведена по постановлению

ст. следователя по особо важным делам

Генеральной Прокуратуры РФ

Соболева Дмитрия Денисовича

в рамках уголовного дела № 00/494003,

возбуждённого по признакам ст. 279 УК РФ

(Вооружённый мятеж).

Стенограмма телевизионной трансляции

по Первому всероссийскому каналу

т. н. станции «Варяг»

17:31 (в.м.)

Ведущая: Вслед за полным параличом транспортной системы столицы по Москве прокатился вал массовых беспорядков.

На 17 часов местного времени столкновения радикальной молодёжи с правительственными частями в районе метро Новокузнецкая и прилегающих улицах Замоскворечья перешли в настоящие уличные бои с применением оружия.

Вы видите репортаж независимого журналиста, переданного в нашу студию по Интернету. Военные стреляют в демонстрантов. Молодёжь отвечает бутылками с зажигательной смесью и выстрелами из захваченного у милиции оружия. Есть жертвы. В Первую Градскую и Институт Склифосовского доставлено до трёх десятков раненных. Среди них многие находятся в критическом состоянии.

Ещё один очаг массовых беспорядков — Юго-запад столицы. Все началось в районе строительного рынка у Кольцевой автодороги, известного места сбора гастарбайтеров. Обычно у рынка собирается несколько тысяч человек, согласных на любую работу. Многие живут в Москве нелегально.

Около четырёх часов дня из проезжающей легковой машины неизвестные произвели несколько выстрелов из помпового ружья в сторону скопления людей. Были убиты трое и ранено несколько десятков человек. Возникла паника. Толпа хлынула на проезжую часть, полностью парализовав движение на этом участке Кольцевой автодороги. Прибывшая по тревоге группа ОМОНа, не разобравшись в ситуации, открыла предупредительный огонь в воздух. В ответ полетели камни.

Сейчас разъярённая толпа, смяв на своём пути все кордоны милиции, достигла района метро «Проспект Вернадского».

Вы видите, что происходит на площади у метро и на прилегающих улицах. В массовом побоище участвуют члены молодёжных радикальных группировок. Имеются раненые и убитые. Все усилия милиции взять ситуацию под контроль ни к чему не привели. Наш корреспондент сообщает, что со стороны метро «Университет» на захваченных автобусах к месту происшествия прорывается молодёжь, вооружённая обрезками арматуры, битами и цепями.

В Москве начались погромы мест скопления так называемых «лиц кавказской национальности». По сообщениям наших корреспондентов, разгромлены Черкизовский, Дорогомиловский и Таганские рынки.

Вы видите кадры, снятые нашим корреспондентом на Черкизовском рынке. Торговые ряды и служебные помещения разгромлены. Со слов очевидцев, в массовой драке на рынке участвовало более пятисот человек. Есть жертвы. За медицинской помощью обратилось около ста человек. Район, прилегающий к рынку, блокирован милицией.

Во многих местах возникают стихийные пикеты. Люди берутся за руки и пытаются остановить колонны машин с ОМОНом. В ответ на применение силы демонстранты вступают в стычки с милицией.

Они поют «Варяг».

Вы видите такой пикет на площади Маяковского. Я прошу режиссёра прибавить громкость, чтобы вы услышали. Они поют «Варяг»!

* * *

17:33 (в.м.)

Старые львы

Ведущая, стриженная «под мальчика» большеглазая девушка, одетая в элегантный чёрный штурмовой комбинезон, последний раз улыбнулась в камеру и стала собирать листки с текстом репортажей.

Картинку студии на экране заменила заставка. Вновь крейсер «Варяг» стал резать стального цвета буруны.

Решетников убавил звук до минимума.

В комнате отдыха повисла напряжённая тишина.

— М-да… Приплыли, — пробормотал он. Задумавшись, почесал пультом нос. — Карина Дымова в роли Патриции Херст[89].

В настоящее время Патриция Херст — владелица наследства в 1 млрд долларов, мать двоих детей, замужем за своим бывшим телохранителем, проживает в Коннектикуте.

— Этому должно быть рациональное объяснение! — Салин зашевелился в кресле. — Я никогда не поверю, что Карина могла связаться с террористами!

Решетников дёрнул щекой.

— С которыми дружил её отчим. Это же его идея! — Он ткнул пультом в экран. — Это ему шандарахнуло в голову, что только психологическим оружием можно нашим Ванькам втемяшить разумное, доброе и вечное.

— Тихо, тихо, тихо! — попробовал его успокоить Салин, незаметно указывая на Злобина.

— Да знает он все не хуже нас! — отмахнулся Решетников.

Салин насупился. Поверх очков бросил едкий взгляд на напарника. Но промолчал. Повернулся к Злобину.

— Дело в том, что у нас есть данные, что Карина Дымова поднялась на Башню за несколько минут до штурма.

— Интересно, что её туда привело? — спросил Злобин.

— Шило в заднице! — буркнул Решетников. Пошлёпал себя пультом по губам и добавил: — И чесотка в переднице.

— Карина могла иметь контакты с теми, кто планировал акцию? Я не имею в виду её отчима. С непосредственными исполнителями?

— Абсолютно исключено! — уверенно ответил Салин.

— А Глеба Лобова забыл? — подсказал Решетников.

— Ну, Глеб занимался исключительно, так сказать, агитационными материалами.

— Вы очень обтекаемо формулируете, Виктор Николаевич.

— Уж как привык.

— А я привык к более точным и однозначным формулировкам. — Злобин скрестил руки на груди. — Глеб Лобов готовил материалы для информационной войны.

— Да, да… К чему сейчас придираться к формулировкам! — Салин сорвал с носа очки, принялся лихорадочно полировать стекла уголком галстука. — Мы в очень трудном… Мы в катастрофическом положении! Мало того, что владелица голосующего пакета акций находится в руках террористов. Так она ещё и гарцует на экране! Я не представляю, как мы будем выкручиваться перед нашими партнёрами.

Решетников постучал себя пультом по виску.

— Что ты о друзьях думаешь? Ты о врагах подумай! Как ты это Игорю Дмитриевичу объяснишь? Думай быстрей, вон, его опричники у нас под окнами прогуливаются.

Салин тяжело засопел и достал из кармана пузырёк с лекарством.

— Карина находится на Башне, чтобы не разгуливать по улице, когда идёт трансляция, — произнёс Злобин.

Рука Салина дрогнула, из флакончика на ладонь просыпалась целая горка крохотный белых шариков.

— Простите… Простите, Андрей Ильич… Как вы сказали?

— Карина находится на Башне, чтобы не разгуливать по улице, когда идёт трансляция, — с расстановкой повторил Злобин. — Пояснить? Я проводил обыск и изъятия в агентстве Глеба Лобова. Точно помню, что в агентстве было все необходимое для компьютерного монтажа. У вас хорошие эксперты и работают они быстро. Сколько им потребуется, чтобы подтвердить или опровергнуть мою версию?

Салин с Решетниковым переглянулись.

— Ёшкин кот! — Решетников подскочил, навалился на столик, ткнул пальцем в кнопку на интеркоме:

— Владислав! Владислав, срочно сюда!!

* * *

17:50 (в.м.)

Огнепоклонник

Боевик, поймав его вопросительный взгляд, указал на лестницу, ведущую на нижний ярус смотровой галереи.

Махди, бодро мурлыча «Варяг», сбежал по ступеням.

Карина, стоявшая лицом к окну, не пошевелилась.

— Вот вы где! А я вас потерял.

Она вскинула голову и пыфкнула дымом. Затянулась. Стряхнула пепел с сигареты на пол.

Махди встал у неё за спиной.

— Карина!

— Меня нет. Я в телевизоре, Карабас-Барабас.

Махди хохотнул.

— Ах, вот ты о чем! Ну извини… Хотя моей вины тут — мизер. Во всем виноват Глеб Лобов. Помнишь такого?

— О мёртвом либо хорошо, либо никак. О Глебе лучше никак.

— А ведь у него к тебе было чувство.

— Я тоже к нему неровно дышала. Поэтому не промахнулась.

Карина уронила сигарету под ноги, расплющила каблуком. Резко развернулась.

— Какого хрена меня без моего согласия по телевизору показывают?

— Кариночка, я же говорю, во всем виноват Глеб Лобов. За пиар-кампанию отвечал он. «Рыбу» для телепередач готовили заранее. Уж не знаю, чем он руководствовался, но для «виртуальной ведущей» он «оцифровал» тебя.

— Мой отчим был в курсе?

— Нет, клянусь! Глеб прислал рабочий материал после его смерти. Ашот Михайлович ничего не знал, клянусь. Потом ты грохнула Глеба. А кроме него у нас никто в «Силикон графикс»[90] и прочей машинерии не разбирался. Решили ничего не менять. Видишь ли, программа так устроена, что проще оставить введённую матрицу, чем создавать новую.

— Очень по-русски!

— А что поделать? И ещё аргумент. Мы тестировали твой образ по основным целевым группам. Можешь гордиться, восемьдесят процентов мальчиков от пятнадцати до двадцати пяти — твои. Девочек в том же возрасте всего сорок, но это нормально. Ревность, сама понимаешь. Дяди от тридцати пяти до сорока пяти среднего уровня зарплаты, замри от счастья! дали сорок два процента предпочтений. Тётки и деды и те не устояли. По двадцать процентов накинули.

Карина фыркнула.

— Одели худенькую девчонку в чёрный камуфляж от Диора, как Мадонну. Макияж — смерть врагу в постели. И соски торчком. Ясно дело, народ перевозбудится.

— О том я Глебу и толковал! — подхватил Махди. — Чтобы террор стал популярным, надо привлекать не бритых отморозков, а раскрепощённых девчонок, желательно семитской внешности. На чем эсеры и большевики состоялись? Думаешь, на проповедях Карлы-Марлы? Не-а. На еврейских девушках и тургеневских барышнях. Лучшего пиара для подпольной работы придумать невозможно. За одну ночь на конспиративной квартире с фатальной красотой можно взорвать царя и себя как нефиг делать. Сама любовь к такому типу женщин есть проявление подсознательной тяги к самоубийству и мазохизму. Что от боевика-бомбиста и требуется.

— А тургеневские барышни?

— О, они же просто млели в своих девичьих постельках, представляя сильные лапы и густую гриву демона в чёрной рубахе анархиста. Дай им такого в тайное пользование, они из папиных сейфов любой секретный документ выкрадут, а у матушки из шкатулки последнюю алмазную брошку стырят «на революцию».

— Намёк на меня и Максима?

— Естественно. Он же такой таинственный.

— Завидно, что не вас любят?

— Наоборот, девочка, я рад. Поймать меня не на чем. Мне никто не оставит записки под руническим амулетиком. Никто не назначит свидание на Останкинской башне. И я не брошусь, сломя голову, к своей любви, не удосужившись проверить, не поддельная ли записка.

Карина, прищурившись, прощупала его лицо взглядом.

— А вы в самом деле Карабас-Барабас. Привыкли дёргать за ниточки. Не боитесь, что кто-то водит на ниточке вас?

— Я все свои ниточки обрезал, Карина.

— В две тысячи четвёртом году?[91]

Махди согнал с лица улыбку.

— Опасно много знать, девочка.

— Ещё бы! Иначе у кукловода начнутся проблемы, а Ведущий останется без стада. Что за пастух без баранов? Нищеброд с посохом, а не пророк.

— Это ты верно подметила, девочка. Только мой жизненный опыт подсказывает: были бы бараны, а пастух найдётся.

— Ну и пасли бы себе баранов в горах Курдистана, что в Москву привёрлись?

Махди захохотал.

Рация у него на поясе ожила и закричала срывающимся голосом:

«Сайиди! Север-северо-восток, тридцать, дальность полтора километра. Цель — беспилотный самолёт-разведчик. Цель уничтожена направленным импульсом СВЧ. Цель выпустила два НУРСа. Выставить силовой барьер не успеваем. Недобор мощности».

Махди устремил взгляд поверх головы Карины. Зарычал. Бросился тигром, сгрёб её за плечи, зашвырнул себе за спину.

Карина, падая, успела лягнуть его под колено. Но Махди не обратил внимания.

Он, замерев, смотрел на две чёрные точки, стремительно приближающиеся к башне. За каждой точкой тянулась спиралька серого дыма.

Махди взревел, раскинул руки крестом. Низкий, утробный рёв заполнил галерею, сделав воздух тугим и вязким. Карина ойкнула от боли и зажала уши.

В метрах двухстах от цели точки распустились огненными астрами. Стекла дрогнули от ударной волны.

Махди сорвал с пояса рацию:

— Внимание на КП! Цель — гостиница «Космос». Уничтожить!

— Есть — «уничтожить». Время набора мощности — три секунды.

Он завёл руки за спину. Стал раскачиваться с пятки на носок, постукивая рацией по ладони.

Карина приподнялась с пола. В панорамное окно увидела, как синий кристалл гостиницы вспыхнул миллиардом яркий звёздочек. Они брызнули фейерверком и посыпались вниз водопадом бенгальского огня, обнажая тёмные соты строительных конструкций. Лишённое стеклянной отделки здание вмиг сделалось убогим и отталкивающе неопрятным. Из «сот» на верхних этажах полыхнуло пламя и полезли хлопья густого серого дыма.

— Вы страшный человек, — прошептала Карина.

Он оглянулся. И она отпрянула, невольно закрывшись ладонью от его взгляда

— А кто тебе сказал, что я вообще человек?!

* * *

Оперативная обстановка

Информационная лента ИТАР-ТАСС

В 17:53 (в.м.) мощный взрыв потряс гостиницу «Космос». Здание устояло, но по фасаду выбиты все стекла. Начался пожар. Сообщений о жертвах в гостинице пока не поступало, но среди прохожих, на которых обрушились потоки битого стекла, имеются раненные и убитые. Движение на Проспекте Мира в районе гостиницы полностью парализовано.

По информации из дежурной части ГУВД никаких звонков об угрозе теракта не поступало. На место происшествия выехали наряды ОВД «Алексеевский».

Глава двадцать седьмая

Казни египетские

18:15 (в.м.)

Серый Ангел

Даже сквозь броню и пуленепробиваемые стекла проникала какофония звуков, исторгаемых впавшим в истерику городом. В затемнённом салоне «гелендвагена» Злобину сделалось неуютно и, откровенно говоря, страшно.

«Чего доброго перевернут, к чертям собачьим, «членовоз» вверх колёсами. Просто за мигалку, ревун и номера с правительственным флажком. Сейчас это флажок на номере хуже красной тряпки».

Головной джип резко затормозил, полыхнув в глаза алым огнём стоп-сигнала.

Старший группы охраны прижал к уху бубочку наушника.

— Принял. Работаю «рубеж-три». Готовьте встречу, — хриплым от волнения голосом ответил он в микрофон, спрятанный в рукаве.

Он покрутил пальцем, дав сигнал водителю развернуться.

Машина резко рванула назад, задом вкатилась на тротуар, уступив дорогу джипу.

Джип прокатил мимо них и так же резко, почти на месте развернулся, задним бампером смяв припаркованную у бордюра крохотную дамскую иномарочку.

Боковым зрением Злобин успел заметить плотную массу тел накатывающих в переулок со стороны Садового. Кто-то успел предупредить старшего группы, иначе через несколько секунд они бы на полном ходу врезались в толпу.

— Первым! — скомандовал старший водителю.

Машина сразу же сорвалась с места, завалилась в поворот, выровнялась и рванула по переулку.

Сзади хлопнули одиночные выстрелы. И сразу же гулким треском зашёлся автомат.

«Два раза за день под пули — уже перебор», — мелькнуло в голове Злобина.

Старший группы развернулся. Через плечо Злобина посмотрел в заднее стекло. В салон били фары, прикрывавшего тыл джипа.

— Не по нам, и слава Богу! — Он перевёл взгляд на Злобина. — Толпа взбесилась. К Старой площади нам не пробиться.

Они проскочили мимо особняка фонда «Новая политика», водитель не сбавил скорость. Только рявкнул ревуном, предупреждая спецназовцев, стоявших за чугунными воротами.

«А Салин ещё морду кривил. Зато сейчас обрадуется, что охрану вокруг его лисьей норы выставили!» — подумал Злобин.

— Здесь не далеко, — пояснил старший. — Должен предупредить, все, что вы сейчас увидите, является государственной тайной.

— Я вам не мальчик.

Старший группы, одного возраста со Злобиным, явно не вписывался в «голливудский стандарт» телохранителя, которому пытались подражать его подчинённые. Был простоват лицом и вовсе не накачан, как американский морской пехотинец. Службу нёс исправно, но скорее всего, просто дотягивал до пенсии.

— Андрей Ильич, я же сказал «должен». — Он примиряюще улыбнулся, мол, служба, что поделать. — Я не уверен, что у вас нужный уровень допуска. Поэтому, ни при каких обстоятельствах не покидайте машину. Игорь Дмитриевич приказал доставить вас срочно, а там… на объекте… У них свои правила. Могут возникнуть проблемы.

Злобин не смог ничего ответить. Едва успел ухватиться за поручень.

На крутом вираже «гелендваген» пролетел перекрёсток, вписываясь в поворот, смазал по фарам встречную машину, судя по скрежету сминаемого металла, раздавшегося за спиной, ей ещё больше досталось от джипа. Переулок оказался слишком тесным. «Гелендваген» тараном попёр вперёд, бампером нещадно вспарывая борта всем припаркованным по обе стороны обочины машинам.

«Сергею понравилось бы», — отрешённо подумал Злобин. Все происходящее уже казалось ему дурным сном, навеянным американским боевиком.

Метров через двести, не сбавляя скорости, водитель, заложил вираж влево. Бросил машину в чёрный зев распахнутых ворот.

Злобин не успел разглядеть ни дома, в арку которого они нырнули, ни внутреннего двора, только мелькнули какие-то утлые хозяйственные постройки и штабеля гнилых ящиков. «Гелендваген» накатом подкатил к крытому взъезду в подвал. И ухнул вниз.

По наклонному пандусу, как сани с горы, скатились в темень. Гулко, как в трубе, стал слышен рёв раскалённой выхлопной трубы. Салон дрогнул, выровнялся и плавно закачался на рессорах. Злобин мёртвой хваткой вцепился в поручень двери.

Впереди вспыхнула вертикальная полоса света. Стала быстро расти, превращаясь в светящийся прямоугольник. На бетонный пол под колеса легла яркая дорожка

Машина, рыкнув мотором, покатила прямо в створ разъезжающихся бетонных плит.

«Гелендваген», описав полукруг, замер посреди площадки подземной автостоянки. Так для себя определил это место Злобин.

Бетонные столбы с жёлто-черными полосами, резкий свет люминесцентных ламп, гулкая тишина. И никого.

Подумалось, что вот-вот из-за столбов вынырнут роботообразные спецназовцы или распахнутся стальные двери и, как горох из мешка, посыплются боевики триады в черных костюмчиках и белых рубашечках. В гонконгских фильмах, почему-то боевиков всегда до бессмысленности много. Две сотни клоунов на одного героя. Вместо драматического эффекта получается комический. Возможно, там у них так принято, или перенаселение сказывается на изобразительных средствах.

— М-да, кино, — пробормотал Злобин.

Старший обернулся.

— Андрей Ильич, не волнуйтесь, здесь вы в полной безопасности.

— Верю на слово.

Злобин догадался, что находится в одном из «отстойников», созданных на маршрутах движения особо важных персон. В считанные секунды оказаться в зоне полной безопасности — одна из привилегий лиц, причастных к власти. Злобин об «отстойниках» слышал краем уха, но, не поверил. Тогда ему, командированному в столицу из провинции, это показалось одним из мифов, который в изобилии слагают подданные о своих властителях. Личная безопасность для тех, кто её пожизненно лишён, очевидно, является составной частью неведомого им могущества.

Пакет от Салина, возможно, представлял определённую ценность, но за что лично ему такая честь, Злобин не понимал. И честно говоря, никакой радости от того, что ставки его растут быстрее, чем оформляются соответствующие допуски к государственным тайнам, он не испытывал.

У старшего группы в глазах вдруг проступила такая тоска, что весь он, со своим помятым временем лицом и потерявшим свежеть служебном костюме, вдруг стал похож на сторожевого пса, оставленного по осени сторожить дачу.

— Вы слышали о гостинице «Космос»? — тихо спросил он, покосившись на водителя.

— Даже успел увидеть по телевизору. Башня дала репортаж. Ни одного целого стекла по фасаду. И пожары сразу на нескольких этажах.

— А соседние дома зацепило?

— Кажется, нет. У вас там родственники живут?

— Мать. — Старший сморгнул. — Сволочи…

— Разве нельзя связаться и узнать, что с ней?

Старший укоризненно посмотрел на Злобина, — «взрослый мужик, сам служилый, а простых вещей не понимаешь», — и тяжело вздохнул.

Встрепенулся, прижал пальцем бубочку наушника.

— На приёме, «база»! Так…»Проспект»? Повторите, база! Принял. Выполняю!

Он, не скрывая удивления, посмотрел на Злобина.

— Нам открыли «Проспект». Без допуска.

— Моего или вашего?

— В том то и дело, что моего.

Справа, на глухой стене замигал зелёный глаз светофора. Раздался призывный зуммер.

Водитель развернул машину и осторожно покатил меж частокола столбов. Колеса разбрызгивали неизвестно откуда взявшиеся лужи.

Стена дрогнула и разломилась надвое. Половинки медленно поползли в стороны.

Свет фар, растекавшийся по шершавой стене, попав в открывшуюся темноту, провалился и где-то вдалеке выхватил из сумрака ячеистый потолок тоннеля.

* * *

18:57 (в.м.)

Злобин дал себе слово ничему не удивляться. Иначе просто голова пойдёт кругом. Мир, в который он попал, оказался ещё более вымороченным, чем представлялся ему по скудным сведениям, попадавшихся в уголовных делах, слухам и сплетням, которыми пронизана атмосфера столицы.

Он слышал и кое-что читал о «втором метро», но ему даже в голову не приходило, что есть подземные автострады. «Проспектом» оказался тоннель, фактически, двухрядная бетонка. С разграничительной полосой и даже настоящими перекрёстками. Отвилки-тоннели уходили влево и вправо с основной трассы, о чем предупреждали жёлтые стрелы, ярко вспыхивающие в свете фар.

Очевидно, какое-то «подземное ГАИ» регулировало движение. Несущийся по тоннелю «гелендваген» был остановлен красным огнём светофора и мигающей стрелкой направлен в тупик. Там уже горел свет и на высоком пандусе Злобина ждал встречающий от Игоря Дмитриевича, молодой человек с совершенно непроницаемым лицом. Одет он был в строгий офисный костюм, что никак не вязалось с обстановкой подземелья. Зато охранявший стальную дверь спецназовец был одет «по погоде»: в утеплённый мышиного цвета комбинезон и чёрную вязанную маску. На шее болтались очки с инфракрасными линзами.

Пять секунд на скоростном лифте — и Злобин оказался в крохотном тамбуре. Стены обшиты красным деревом, надраенная до блеска медь, красная ковровая дорожка.

Сопровождающий открыл перед ним дверь. Сам остался в тамбуре.

«И у тебя, бедняга, допуск не того уровня? — подумал Злобин, скользнув взглядом по раз и навсегда замершему, как у манекена, лицу молодого человека.

Он шагнул через порог и оказался в небольшом кабинете. Горела настольная лампа. Отблески её скупого света искорками вспыхивали в хрусталиках люстры.

За столом сидел Игорь Дмитриевич, держа телефонную трубку у уха. Приветственно помахал Злобину, указал на кресло у стола.

Этот кабинет Злобину ещё не был знаком. Явно не тот, на Старой площади.

— Слушаешь меня? Нет, никаких активных действий! — Игорь Дмитриевич продолжил прерванный разговор. — Будем выжидать, пока обстановка не прояснится. Черт возьми, в сорок первом тоже, не разобравшись, дали команду контратаковать немцев, а потом отступали до Москвы! Нет, уходим в глухую оборону и ждём. Ждём, я сказал!! Да? Да и хрен с ним! Главное, чтобы на провинцию не перебросилось. А в Москве и в Питере к утру все самой собой утихнет. Дай, блин, людям до дома добраться! Большинство же только и мечтают, чтобы запереться и уткнуться башкой в «ящик». Ну и пусть смотрят! Никто не подпишется, я тебе говорю. Мы канализируем протест в погромы кавказцев, это отпугнёт большинство обывателей. И развяжет руки милиции, кстати. Как, кто? А кто у нас главный борец с незаконными мигрантами? Вот-вот… Все, работай! У меня тут люди… Бывай!

Он бросил трубку на рычаги. Отдышался, тщательно промокнул лицо белым платочком. Устало отвалился в кресле.

— Ну что там у вас, Андрей Ильич?

— Вот. — Злобин положил на стол запечатанный конверт.

— Сами ознакомились? — Игорь Дмитриевич не сделал даже попытки дотянуться до конверта. Теребил в пальцах платочек.

— Со слов Салина.

— Ваше мнение?

— Юридической силы такие материалы не имеют. Вскрытие могилы Подседерцева произведено с нарушением закона. Тут просто уголовное дело надо возбуждать. Экспертиза аудиофайлов… — Злобин пожал плечами. — Ещё надо доказать их происхождение. Идентификация по фотографии из личного дела и кадрам оперативной съёмки… Уже кое-что. Но мало. Как оперативную информацию ещё принять можно. Но как улику, увы. Работать ещё и работать. Вот моё мнение.

— А ваше мнение о Салине и Решетникове? По их поведению можно решить, что они нам «фальшак» впаривают?

— Они, безусловно, интригуют. Но не так примитивно. — Злобин указал на конверт. — Я бы засчитал это как оперативную информацию, требующую проверки. Переданную в рамках доверительных отношений.

— Даже так?

— Они не меньше вашего желают канализировать, — Злобин не без тайного удовольствия ввернул мудрёное словечко, — этот бардак хоть в какое-то русло. Никому не хочется жить в Средневековье, а все идёт к тому.

Игорь Дмитриевич скомкал платочек, сжал в кулаке.

— Если удастся остановить откат страны хотя бы на уровне «военного коммунизма», это будет счастьем.

Он резко подался вперёд, вспорол конверт. Вытряс из него фотографии. Веером разложил перед собой на столе.

Злобин заметил, как мелко подрагивают пальцы Игоря Дмитриевича.

— Подседерцев в СБП курировал парапсихологию и всякую чертовщину. Говорят, успешно. А я его помню по Ясенево. Он в ближневосточном отделе служил. По сравнению с западноевропейским, отстой полный. Но такому «безродному» — за глаза хватило.

Игорь Дмитриевич вдруг разразился брызгающим смешком.

— Хе-хе-хе! Разведка, да… А знаете, Андрей Ильич, за что я свой первый орден в разведке получил? За говно.

— Простите, не понял? — Злобину вдруг сделалось неловко. От Игоря Дмитриевича вдруг пахнуло болезнью.

— За секретное говно! — Игорь Дмитриевич глумливо усмехнулся. — Было это в семьдесят пятом. Моя первая командировка за кордон. Парижская резидентура. Мечта любого! Выехали, значит, на массовую вербовку. Какая-то международная выставка, уж не помню, чему посвящена была. Обычная выставка, Запад показывает, чего достиг в загнивании, а наши демонстрируют, что мы у них стырили и до какой степени у себя изуродовали. Был шанс отличиться и взять хоть кого-то на кукан, записав в зачёт первую в жизни вербовку. Я вокруг одного бундоса уже круги начал нарезать, как вдруг появился замрезака и семафорит мне: «Бегом в бар!» Ну, делать нечего, с замом резидента не поспоришь. Прихожу, а он там с одним мужиком из советской делегации быстро-быстро так нарезаются вискарем. Мне не предлагают. Стою, как дурак.

Замрезака делает вид, что по пьяни меня облобызать хочет и шепчет на ухо: «Выручай, молодой! Нас обложили, ни присесть, ни пёрнуть. А операция горит синим пламенем. Завтра на нем всем яйца поджарят. Сейчас мы с Васей напьёмся в дугу, а ты нас отвезёшь в гостиницу. Выбросишь у центрального входа. Машину погонишь в подземный гараж. Наружка за тобой не сунется, гарантию даю. Быстро перепрыгиваешь в бордовый «Пежо», ключи будут в замке зажигания. И на всех парах рвёшь на тридцать второй километр. Три километра по отвилке, увидишь ферму. Перемахиваешь через забор и бежишь в теплицу. Там будут стоять три бетонные ванны. Из любой хватаешь горсть того, что в ванной найдёшь и рысью к кафе «Дагмар». Кремово-белый «фолькс», за рулём — твой кореш Тимохин. Он тебя «обеспечивает». Передаёшь добычу ему, сам — в гостиницу. Ставишь машину в паркинге и на лифте едешь к нам. Там и нальём. Или убьём, если провалишь дело».

Игорь Дмитриевич судорожным движением быстро промокнул виски.

— Как видите, я остался в живых. Но натерпелся, хуже не придумаешь. Ворвался в теплицу… А там три ванны, полные поросячьего дерьма. Клянусь, с минуту думал, что замрезака меня разыграл. Потом решил, приказ есть приказ. Черпанул в пакет и повёз на «передачу». Знаешь, как передают «обеспечивающему»?

Злобин отрицательно помотал головой.

— Тормозишь на секунду, «посылку» — в приоткрытое окно. И с места оба — в разные стороны. — Новая порция испарины выступила на бледном лице Игоря Дмитриевича. Он прошёлся платочком по щекам. — Век не забуду лицо Тимохина, когда пакет ему на колени плюхнулся! И самое обидное, что мне за выполнение особо важного задания дали «звёздочку», а ему, за то, что секретные образцы размазал по всему салону — выговор.

— А в чем секрет был?

— Какие-то микроорганизмы, что поросячье дерьмо превращают в гранулированные удобрения. — Игорь Дмитриевич захихикал. На губах блеснула плёнка слюны. — Колоссальная проблема в советском Агропроме — свинарники от дерьма очищать. Сами не додумались, пришлось у французского профессора воровать. Вот вам смешно, а я за поросячье дерьмо мог на двадцать лет в тюрьму сесть как шпион!

Злобину было не до смеха. Он был совершенно убеждён, что перед ним сидит либо психически больной, либо вдрызг пьяный человек. Стоило только заглянуть в стеклянные глаза Игоря Дмитриевича, как любые сомнения отпадали сами собой.

Игорь Дмитриевич судорожно, рывками втянул воздух через сжатые зубы.

— Это война. Самая настоящая война, Злобин, неужели вы ещё не поняли? — Шёпот у него вышел свистящий, и, показалось, горячий, как у бьющегося в бреду больного. — Войны без убитых не бывает.

Злобин оторвал взгляд от лица Игоря Дмитриевича, мельком взглянул на часы. Догадка ошпарила, как крутой кипяток.

— Да, Андрей Ильич, да… Семь часов вечера. Уже час как идёт война. При вас же Дубравин сказал: «В восемнадцать ноль-ноль начнём без предупреждения». Вот и начали!

— Гостиница — это их работа?

Игорь Дмитриевич небрежно отмахнулся.

— Какая, нахрен, разница… У меня температура под сорок. Вы понимаете, что это значит?

— Есть же антибиотики. Вся Кремнёвка к вашим услугам. Что вы паникуете, ей богу?!

— Кремнёвка?! Там уже палат не хватает, чтобы вы знали. У меня прямо на КП трое упали. Что-то у них с печенью неладно было, наверно, с детства. Умерли за минуту. В страшных судорогах. Заблевав все кровью.

Он отвалился в кресле. Спрятался в тень. Злобину остался виден только сухой кулак, тискающий комок платка.

— Одно отрадно… Дубравин уже даёт показания архангелу Гавриилу. А что вы хотели, Андрей Ильич? Война — так война. И на…на-на-ах-х-хр…

Игорь Дмитриевич разразился сухим, мучительным кашлем.

Кулак, сжимающий платочек, нырнул в тень. Появился вновь на столе. Сжат был так, что на костяшках от напряжения выступили белые пятна.

— Проклятие Дубравина на вас, почему-то не распространяется. Мне до сих пор не понятно, почему.

— Мне тоже.

— Слушайте и не перебивайте! — Голос Игоря Дмитриевича вновь сделался прежним, сильным и холодным, напрочь лишённым эмоциональной окраски. — Во Внуково вас ждёт самолёт. Отправляйтесь немедленно. Тем же способом, что прибыли сюда. Здесь вас никто вас не должен видеть. В аэропорту никому себя не называть. Документы не показывать. — Он толкнул по столешнице пластиковую карточку. — Предъявите вот это. Невыполнение распоряжений предъявителя этой карточки карается… — Он глухо кашлянул. — Можете сами расстрелять на месте, война все спишет. Это не шутка, Злобин.

— И куда я лечу?

— В Сочи, — с неожиданным сарказмом произнёс Игорь Дмитриевич. — Да, в Сочи, черт возьми! Неужели трудно догадаться, к кому я вас направляю?!

— Я понял.

Из темноты послышался свистящий, натужный вдох. Как всхлип.

— Так уж получилось, Андрей Ильич, лучше вас никто в этом деле не информирован. Из тех, кому я могу доверять. Но кроме вас, к-ха, к-ха, вряд ли кто долетит живым. Так уж получилось…

— Я выполню ваш приказ. Можете не сомневаться.

— Конечно… Не из личной преданности, вы же мне ничем не обязаны. И не из корысти. Какое там! Вы опоздали к раздаче самых жирных кусков. Да и быть сейчас близким к власти — опасно. Крысы уже побежали… Получается для вас верность — дело личной чести, так?

— Что я должен сделать, Игорь Дмитриевич?

— Доложить. Просто доложить. Без утайки и обиняков. Все, что увидели, и все, что узнали. Ввести в курс дела. — Он черкнул на клочке бумаги короткую строчку. — А это вы передадите от меня. Слово в слово. Только ему. Даже если вас будут живьём пилой пилить, вы никому другому не произнесёте этого пароля. Вам ясно, Андрей Ильич?

Злобину пришлось приподняться, чтобы прочитать то, что было написано на листке. Игорь Дмитриевич сразу же чиркнул настолько зажигалкой. Тонкая бумага вмиг превратилась в пепел.

— Не знаю, чем вы лучше меня… — Он держался из последний сил. Голос опять просел до хриплого шёпота. — Просто не представляю. Не знаю, проклятие это или счастье, но вам, Злобин, выпал шанс узнать, чем все это кончится. Все, уходите! Да уходите же, вы!! Дайте мне прийти в себя. Мне же ещё этими мудаками командовать.

— Прощайте.

Злобин встал, одёрнул пиджак. В неярком свете лампы, заляпанное густыми тенями, лицо Игоря Дмитриевича показалось ему вылепленным из грязно-серого воска, с грубо, наспех прорезанными чертами.

В тамбуре, когда за ним захлопнулись дверцы лифта, Злобин спохватился и вспомнил, что не задал последний и самый главный вопрос:

«Сколько осталось жить тому, к кому он направлен тайным курьером?»

* * *

Оперативная обстановка

Срочно

Особой важности

Шифрограмма ОВ/ КР № 0007239

Сообщаю, что в результате перевода частей РВСН и объектов стратегического назначения в режим повышенной боеготовности, согласно полученному приказу войскового оповещения «Тайфун», сложилась катастрофическая ситуация с энергоснабжением регионов Дальнего Востока, Среднего Урала и Центрального региона страны.

Действия воинских частей РВСН и подразделений обеспечения стратегических объектов выполнялись строго по регламенту. Забор мощности из энергосистемы, предшествующий переходу в автономный режим энергоснабжения объектов, производился в автоматическом режиме.

Причиной катастрофического падения нагрузок в энергетических сетях РАО ЕЭС стала их полная неготовность к действиям по регламенту «угрожающего периода» и отсутствие резерва мощностей на случай одномоментного забора энергии на нужды объектов и средств стратегического назначения.

Во избежание каскадного перепада нагрузок через Главный пульт управления РАО ЕЭС произведено веерное отключение Хабаровского края, Красноярского края, республики Татарстан, Свердловской, Воронежской, Владимирской, Тульской и Тверской областей. Временное ограничение потребления электроэнергии введено в Московской области и городе Москве. Произошёл каскадный выход из строя энергооборудования в Самарской области и Краснодарском крае.

В вышеперечисленных регионах сложилась крайне неблагоприятная социальная обстановка, требующая введения режима чрезвычайного положения.

Глава двадцать восьмая

Технология принятия решений

09:05 (время западного побережья)

Лос-Анджелес

Золотой мальчик

Ноутбук зажужжал и выдавил из себя серебристый си-ди.

Борис положил лазерный диск на коврик для «мыши». Макнул в баночку с прозрачной жидкостью палочку для чистки ушей. Стал старательно водить ватным тампончиком по диску. Вслед за палочкой поднимался кислый дымок, и на зеркальной поверхности выступали мутные узоры.

Оставив подсыхать лазерный диск, он принялся за ноутбук. Привычными движениями разобрал корпус, извлёк жёсткий диск. Открутил четыре болтика, снял крышку, вытащил кружок тонкой плёнки. Сунул его в баночку. Пластмасса тут же скукожилась. Пахнуло парами кислоты.

Борис распахнул дверь на террасу, впуская свежий воздух.

Дом стоял на самом краю обрыва. Впереди был только океан. Его мощное, студёное дыхание ровным ударами сотрясало звенящий от чистоты утренний воздух.

На небо было больно смотреть. По заливу на мелкой ряби скакали солнечные зайчики. Пришлось надеть очки.

Вступив на холодные плитки босыми ногами, Борис зябко передёрнул плечами. Встал в косую полосу света, и сразу же сделалось теплее. Солнце, хоть и скрытое в прозрачной дымке, жгло по южному, насквозь.

Вспомнился Крым, куда ездили каждое лето, пока отец был жив. Крохотный домик, прилепившийся к скале. Трескучие от соли и солнца рамы окон. Шаткая, по дачному убогая, мебель. Минимум удобств, масса удовольствий. Полная свобода. Тёплое море и море света. Тогда ему, ещё совсем мальчишке, домик и колючие, высушенные солнцем, заросли на запущенном огородике казались тайным приютом на острове, обозначенным только на картах вольных скитальцев, проклятых миром и в знак проклятия миру поднявших на рее чёрный флаг. Он играл в пиратов с местными мальчишками, и, как все дети, ещё не знал, что игрой призывает свою судьбу. Судьбу флибустьера Интернета, вольного корсара Сети, некоронованного короля пиратов.

Судьба привела его в этот дом, похожий на океанский лайнер, выброшенный штормом на берег. Команда и пассажиры спешно покинули белый корабль, чуть не ставший для них братской могилой. Бросили все, и изощрённый дизайнерский уют, и мудрёную машинерию на цокольном ярусе. Гробовая тишина, повисшая на косых колонах света. Горячие лужи солнечных бликов на паркете.

Борису дом понравился. Совершенно пиратский дом. Роскошное убежище. Идеальное место для тайной подготовки к очередной атаке на жирные галеоны купцов и сытые прибрежные городки.

«Махди хочет только невозможного. В этом — мы родственные души, — подумал Борис. — Как и я, он проклят и проклял весь мир. Ничего подобного, конечно, не говорил. Но такой заказ может сделать только пират пирату».

Терраса выдавалась далеко вперёд, и казалось, что стоишь на капитанском мостике. В кадмиевого цвета волны, мерно ухающие под террасой через минуту полетит то, что осталось от ноутбука. И концы в воду.

Жаль. Никто не узнает, как красива была его атака. Даже всемогущее АНБ будет пребывать в тупом неведении ещё несколько дней. Потом проведут серию «мозговых штурмов», пяток секретных совещаний и пару закрытых конференций для узкого круга особо доверенных экспертов. И всё равно ничего не поймут. Потому что надо не понять умом, а увидеть. Этого не объяснить, если сам не испытал сверх чёткого видения.

Ему вдруг захотелось поделиться хоть с кем-нибудь своим даром. Или просто рассказать о нем. Пусть знают, что он существует. И обрести его так же просто, как научиться писать. Вопрос тренировки. Ну, и чуть-чуть природных задатков.

Он из закатанного рукава майки достал джойнт. Раскурил. Первую, самую взрывную затяжку, задержал, пока не онемела кожа на затылке. Выдохнул дым в синь океана.

Белые занавеси дрогнули от сквозняка, шёлковой прохладой скользнули по спине. Борис не стал оглядываться. Кроме Джессики в доме никого не было.

— Слушай, Джесси, тебе будет интересно. Мой отец был помешан на Николе Тесле[92].И меня решил сделать гением. В некотором роде я — продукт безумного эксперимента моего папаши. Самого безумного из его безумных экспериментов.

Он пыхнул травяным дымом.

— Меня с детских лет учили сначала все чётко, до невероятной, почти осязаемой чёткости представлять все в уме, а потом уже делать. Ну-у-у, например, представить стакан и пакет молока. Очень чётко и ясно. Мысленно перелить молоко в стакан. Не просто увидеть, а почувствовать, как тёплое и прозрачное стекло становится белым и холодным. А потом только в реале налить молоко в стакан. И сравнить видение с ощущениями. Въезжаешь?

Вот и я не очень догонял, на фига мне нужно сначала представить, что я хочу построить, а потом уже колупаться с конструктором. Правда, один раз я загремел в инфекционную больницу. Игрушки в палату передавать не разрешали. Были там какие-то машинки раздолбанные. По одной на троих. Скука страшная! И стал я от безысходности фантазировать, что бы я построил из своего конструктора. И знаешь, Джесс, какой это кайф оказался! Прикинь, лежишь с закрытыми глазами и лепишь, реально лепишь все, что хочешь. Ты даже не представляешь, какой это кайф. Как трёхмерная графика в компе. Только в сто раз круче.

Короче, подсел я на это дело. В десять лет я уже резался с папашей в «слепые шахматы». Стою спиной к доске и говорю ходы, он за меня фигуры двигает. Так и играли… Да… В старших классах я уже мог «спаять» и «протестировать» в голове любую схему. Мог запросто «перебрать» движок машины, не открывая капота. Ну и все в таком же роде. Сначала просматриваешь весь процесс в малейших деталях, а потом руками — раз-раз — и все готово. Без напрягов и суеты. Здорово?

Самокрутка стала жечь пальцы. Он осторожно прижался губами к обмусоленному кончику, втянул жаркий дым. Губы защипало от близкого огня. Борис щелчком отбросил окурок.

В голове сделалось так же ясно и прозрачно, как в утреннем небе. Ни облачка, ни дымки. А в груди уже звенели бубенчики, предвещая приступ безбашенного веселья. Но сначала нужно было выговориться.

Он хотел рассказать, как вспышкой ему открылось видение атаки на самый защищённый в мире сервер. Сотни пчёл влетают в улей. Роятся, дожидаясь своей очереди прошмыгнуть в крохотные воротца. И каждая вносит на лапке малюсенький шарик пыльцы. Тысяча таких шариков в настоявшемся тепле и тьме улья превратятся в мёд, жидким золотом разлитый по сотам.

«Пчелиный рой». Иначе он объяснить не мог. Это надо видеть.

— Мир… Мир — это всего лишь картинка, которую кто-то очень-очень чётко нарисовал в своём воображении. Через миг он отвлечётся и создаст новую иллюзию. Такую же реальную, как прежняя. Только нам в ней уже не будет места. Ты никогда не задумывалась, Джесси, где живут те фантазии, о которым мы успели забыть? А ведь с харда информация не пропадает. Просто машина не может найти к ним путь. Отец говорил, что мы устроены унизительно примитивно. Мы можем осознать одну единственную реальность. А их — миллиарды. Надо только уметь к ним найти «путь». Представляешь, Джесси, что будет, если в голову у человека запустить «undelete.exe»[93]? А у всего человечества? У-у-у! Вернуть упущенные возможности…

Мягкий шаг на плитки пола. Металлический щелчок. Звук показался ему таким резким, что он невольно поморщился.

Борис повернулся. Легко и плавно. Как бывает только во сне.

И встретился взглядом с черным зрачком ствола пистолета.

* * *

Оперативная обстановка

Срочно

Секретно

Махди

Получено подтверждение успешного осуществления акции «Пчелиный рой».

Объект «Пингвин» и сопровождавшее его лицо ликвидированы. Провожу зачистку убежища.

Салман

* * *

9:35 (м.в.)

Даль-аль-хабр

Вашингтон, округ Колумбия

В левом крыле самого известного в мире дома с белыми стенами градус активности подскочил ещё на сотню по Фаренгейту. Ночную команду технического персонала, уже валившуюся с ног, усилили те, кто прибыл на работу к девяти утра. И государственная машина прибавила оборотов.

Крейг на ходу заглядывал в распахнутые двери кабинетов, из которых выскакивали взмыленные сотрудники. Всюду царило предельное напряжение, при котором от нервного срыва спасает только профессионализм.

«Похоже на учения по борьбе за живучесть корабля, — подумал Крейг, вспомнив годы службы на флоте. — Нет, — тут же поправил он себя. — Сейчас все всерьёз. Возможно, даже хуже, чем одиннадцатого сентября[94]. Храни нас Господь!».

Он свернул за угол. Спуск в цокольный этаж охранял темнокожий гигант.

— Арни! — приветствовал его Крейг.

— Господин советник.

Лёгкий поклон и сканирующий взгляд. Сверху вниз и ещё раз — снизу вверх.

Крейг короткой лестницей сбежал в узкий коридор. У дверей «ситуационной комнаты», стоял ещё один тяжеловес в просторном костюме, специально пошитом так, чтобы оружие под пиджаком не сразу бросалось в глаза.

— Джо!

— Господин советник, — ответил тяжеловес.

Охранник окатил его сканирующим взглядом и положил ладонь на бронзовую ручку двери.

«К концу срока нашей администрации я, точно, разучусь сам открывать двери в туалет», — подумал Крейг, улыбнувшись охраннику.

В кабинете с низким сводчатым потолком, несмотря на работу кондиционеров, показалось, воздух загустел до сиропной вязкости. Общее освещение приглушили до минимума. Яркая лужа галогенового света разливалась по круглому столу, заваленному бумагами. Мониторы, укреплённые на стенах, светили разноцветными картинками, добавляя ирреальности в обстановку.

— Тот самый случай, когда вице-президент ни за что не согласится заменить президента на его посту? — вместо приветствия произнёс Крейг.

В ответ на лицах появились кривые улыбки.

Шутка родилась после полуночи и до сих пор не потеряла актуальности.

Оглядев присутствующих, Крейгу пришёл к заключению, что они напоминают посетителей тайного игорного дома, за игрой по-крупному потерявших счёт ставкам и времени. Мужчины сняли пиджаки, ослабили узлы галстуков и закатали рукава рубашек. Единственная из женщин выделалась на их фоне своей розовой кофточкой. Но из общей картины не выпадала. Такое же тронутое утомлением лицо с прилипшим на него выражением игрока в покер, лихорадочно поблёскивающие глаза и жёсткая складка губ. Она любила и умела играть по-крупному и на равных с самыми крутыми мужчинами на планете. Многих разделывала в пух и прах. Про миссис госсекретаря ходила шутка, что она мочится стоя, как мужик.

Самым свежим и подчёркнуто подтянутым выглядел Председатель комитета начальников штабов[95]. Ну так ему по статусу полагалось. К тому же, присоединился к «игрокам» не более получаса назад.

Крейг занял своё кресло, пристроив тонкий портфель на коленях.

Вице-президент бросил на портфель настороженный взгляд.

— Какие новости, Джек?

— Я бы сначала хотел узнать, что я пропустил.

— Повтори для него, Рони. — Вице-президент устало отвалился в кресле. — Только кино с немцами мы больше смотреть не будем.

— Лишь пару стоп-кадров, с вашего позволения. — Директор ЦРУ знаком попросил Крейга поднять взгляд на монитор. — Запись пришла по линии немецкой контрразведки, пока ты ездил на встречу с Майком. Смотри, это капитан и экипаж судна «Рампайя». Сухогруз под либерийским флагом. Вышел из порта Лиепая с грузом металлолома на борту. В Ростоке капитан вызвал на борт представителя полиции и заявил, что ими произведено минирование района затопления химического оружия в пятидесяти километрах от Лиепая.

— Чем он это объяснил?

— Назвал себя командиром подразделения «Армии Махди».

— Той, что в Ираке?

— Среди экипажа нет ни одного мусульманина, Джек. Во всяком случае, никто себя им не объявил. — Он нажал на клавишу клавиатуры и сменил картинку. — Это самодельная мина. Обрезок трубы, завинченный с двух сторон. Внутри сто грамм пластида и радиодетонатор. Если верить капитану, сейчас на дне Балтики лежит тысяча таких «подарков».

— Ему можно верить?

— Нужно, Джек. Ублюдок предъявил кассету с записью. Там подробно показано, как, прямо на палубе, из металлолома они делают бомбы. И потом сбрасывают в борта в море. Их бортовой журнал и данные спутниковой разведки подтверждают, что судно прошло через район захоронения химического оружия в пять часов по местному времени.

— Я бы особо не доверял записи. На море нет указателей, как на шоссе.

— Именно для этого ублюдок периодически наводил камеру на прибор GPS[96], чтобы бывшие флотские офицеры не сомневались.

Крейг поднял ладони в знак покорности.

— Как долго немцы смогут скрывать информацию от прессы? — спросил он.

— Хороший вопрос, — крякнул вице-президент. — Учитывая, что русским все известно. Парень, что засел на этой башне… Как ее? Черт возьми, не важно! Он по спутниковому телефону назвал нашему другу Игорю судно и координаты района. Угрожал вылить триста тонн иприта на головы латышей и эстонцев, если посмеют его штурмовать.

— Но русские должны предполагать, что мы перехватываем переговоры! Почему до сих пор молчат?

— Лучший способ сделать свою проблему нашей, — обронила госсекретарь. — Возвращаясь к обсуждению, я предлагаю Балтию, джентльмены.

— Почему не Украину? — поморщившись, спросил вице-президент. — Поясни нашему Джеку, о чем мы тут спорили так, что ты чуть не плеснула в меня кофе.

— Я ещё привлеку тебя к суду за сексуальное домогательство!

— Ха! Меня только пожурят, как Билли. Ты же знаешь, сорок процентов взрослых, состоявшихся американцев с университетскими дипломами мечтают залезть тебе под юбку. Суд присяжных меня оправдает, Лиз

— Нет, дружище, тебя освободят от ответственности после психиатрической экспертизы! К тому же, у тебя не встаёт даже при исполнении гимна. Уверена, твои адвокаты именно на этом построят защиту. Ты отмажешься, как всегда, но карьере можешь ставить крест. Неудачной попытки тебе не простят сорок процентов мужиков этой страны.

Вице-президент засмеялся первым.

Присутствующие воспользовались поводом разрядить напряжённую обстановку. Кто покашлял в кулак, кто позволил себе негромкие смешки.

— Итак, Украина или Балтия? — напомнила госсекретарь. — Говорю сразу, я за Балтию. Мы вводим контингент для защиты населения дружественных нам стран от террористической химической угрозы. Повод — лучше не придумаешь.

— Да, с прессой проблем не будет, — вставил пресс-секретарь.

Все навели взгляды на Председателя комитета начальников штабов.

— Мне не улыбается бегать наперегонки с немцами и шведами, — произнёс он.

— Понятно, Бил. Как всегда, армии нужны стопроцентные гарантии победы. — Госсекретарь не ослабила своей знаменитой бульдожьей хватки. — Допустим, я гарантирую, что государства Балтии обратятся за помощью именно к нам, а не к НАТО.

— В таком случае, госпожа госсекретарь, я гарантирую, что первые подразделения химической защиты высадятся в Риге через два часа после официального запроса о помощи. Сейчас в Балтике находятся два наши эсминца. Возвращаются с учений у Борнхейма. Мы можем развернуть их на Лиепае. Но русские ещё ближе, чем немцы. А Балтийский флот стоит в часе хода от Риги.

— У русских полный хаос. Полстраны осталось без электричества. Надо ждать сообщений о катастрофах на крупных технологических комплексах, — надавила голосом госсекретарь. — Авария в Чернобыле показала всему миру, как русские реагируют на катастрофы. Они их утаивают до тех пор, пока не возникнет угроза всем. Они все ещё считают, что в глобальном мире осталось место для суверенитета, который они понимают как «что хочу, то и творю». Поэтому мы должны быть в максимально близости к месту возможных катастроф и в максимально готовности использовать всю мощь Америки, чтобы спасти мир. Так я считаю!

— Хорошо сказала! — похвалил вице-президент. — Но ты упомянула Чернобыль. А это — Украина. Думаю, если до Ющенко довести всю серьёзность ситуации, он не будет возражать против ввода Сил Быстрого Реагирования в страну.

— Двенадцать часов для частей первой очереди и сутки для второй, — ответил председатель комитета начальников штабов в ответ на его вопросительный взгляд.

— Вот видишь! Всего несколько часов разницы, а стратегически несравнимо выгоднее. Крым официально является частью Украины, не так ли?

Госсекретарь повернулась к председателю сенатской комиссии по разведке.

— Не смотри на меня, как очковая змея, девочка! Ты без меня знаешь, что президент имеет теперь право задействовать армию для борьбы с терроризмом.

— Но уведомить о своём решении Конгресс.

— «Уведомить» не значит просить разрешения. После «чёрного сентября» вы сдали себе джокер. Вот и играйте.

— Сенат нам припомнит Ирак, — не отстала госсекретарь. — Сколько шансов за то, что нас не сожрут с потрохами?

— А вы им припомните «Берлинский кризис»[97]. Если Украина решит окончательно отгородиться от беспокойного соседа, мы просто обязаны создать «воздушный мост» для её поддержки.

Второй Берлинский кризис (1961 год) связан с резким обострением советско-американских отношений по германскому вопросу. Он привёл к возведению 26–27 октября 1961 года властями ГДР бетонной стены с контрольно-пропускными пунктами между западой и восточной частями Берлина. Американцы попытались снести стену, однако советские танки помешали им это сделать. Танковое противостояние длилось всю ночь. 28 октября стороны отвели танки, и стена осталась на месте.

План объединения Германии в единое государство, инициатором которого был Сталин, а активным проводником — Берия, был позже реализован Горбачёвым, но совершенно не так, как планировал вождь. По плану Сталина за объединение Германии СССР должен был получить 10 млрд. долларов в виде оборудования для восстановления производства и транспортной инфраструктуры страны. Нет сомнения, что средства не были бы столь бездарно потрачены и расхищены, как это произошло в ходе объединения Германии «по-горбачёвски».

— «Берлинский кризис», — госсекретарь наморщила смуглый носик. — Слишком дурно пахнущая аналогия.

— Можно придумать другую? — обратился сенатор к пресс-секретарю.

Тот не успел открыть рот, как Крейг решил вмешаться.

— У меня новость, которая несколько умерит ваш геостратегический пыл. — Он выложил на стол портфель. Намеренно медленно стал возиться с кодовым замочком. — Самое забавное, что в дни кризиса приходится конспирироваться так, как не снилось Джеймсу Бонду. Играешь в шпиона в собственной же стране. Прячешься от собственных граждан. От тех, что с бейджиками CNN или «Нью-Йорк таймс» на лацкане.

— В дни кризиса, Джек, главную угрозу национальной безопасности представляют именно граждане нашей страны с бейджиками СNN, — назидательно произнёс вице-президент и тут же адресовал пресс-секретарю: — Это не для прессы, Гордон.

Все дружно хохотнули.

Крейг справился с замком и извлёк документ в пластиковой папочке.

— Надеюсь, я не «спалился», выполняя секретное задание. Нет ничего подозрительного в том, что директор АНБ решил разделить утренний кофе и бекон с советником по национальной безопасности, как считаете? — Он водрузил на нос очки в тонкой золотой оправе. — Майкл не стал передавать информацию по обычным каналам связи. И правильно сделал. Итак, ребята, держитесь за кресла! В девять часов в результате хакерской атаки потерян контроль за спутником «ХBR-Кондор». Кто-нибудь знает, что это такое?

Скрипнули колёсики проехавшего вдоль стола кресла. Заместитель шефа ФБР придвинул себя к телефону прямой связи с оперативным дежурным по штаб-квартире.

— Хочешь узнать, что по этому поводу скажут твои «Кибер-Коты»[98]? Конечно, звони, Рон. Хотя это явно не их уровень.

В распрях между ФБР и АНБ Крейг всегда подыгрывал сильнейшему.

Рон послал ему убийственный взгляд и снял трубку, прикрыв микрофон ладонью.

— Источник хакерской атаки мы вряд ли установим, — продолжил Крейг. — Уж очень умно придумано. Кто реальный хакер, а кто поражённый «трояном» «раб» мы будем устанавливать до Конца света. Пять тысяч компьютеров перед атакой тасовали программу между собой, а сейчас рассылают её по Сети, как спам. Программа сама пишется на жёсткий диск, проставляя дату и время атаки. Через час число подозреваемых возрастёт до сотни миллионов. Итак, источник атаки неизвестен. Он спрятался, как пчёлка в рое. Хуже того. Пробив дырку в брандмауэре, они запустили целый рой сообщений, пришедших с пяти тысяч компьютеров. Обратите внимание, с совершенно другой группы «рабов». Каждое несло фрагмент программы по перехвату управления. «Сборка» вируса произошла моментально. Это в качестве вступления, чтобы вы почувствовали степень угрозы. А теперь, слово Билли. Ты вспомнил, что такое «ХВR-Кондор»?

Председатель начальников штабов машинально поправил узел форменного галстука.

— Экспериментальный спутник с генератором Тесла на борту. Закачка энергии комбинированная: от атомной и солнечных батарей. Импульс СВЧ с дежурной орбиты способен вывести из строя все электрооборудование в радиусе ста миль. — Он обвёл присутствующих тяжёлым взглядом. — При снижении до ионного слоя атмосферы… Джентльмены, у нас произойдёт то, что сейчас творится в России. Каскадный выход из строя всей энергосистемы. Правда, перед этим на землю рухнут все пассажирские самолёты, находящиеся в момент удара в воздухе.

— Бог мой, Билл! И на кой черт вам понадобился такой спутник?! — воскликнул вице-президент.

— Сбивать русские ракеты на стартовом отрезке траектории.

— Прекрасная идея! Просто гениальная идея! Подвесить у себя над головой шаровую молнию. — Вице-президент схватил бутылку минералки, сковырнул пробку и сделал несколько глотков прямо из горлышка. — Ничего умнее вы не могли придумать! — заключил он, вытирая губы ладонью.

— Никто не предполагал, что найдётся хакер, способный взломать брандмауэры НАСА и захватить спутник, — вступилась за Била госсекретарь.

— А такой случай уже был. Англичанам пришлось выложить десяток миллионов за свой спутник, — вставил шеф ЦРУ.

— Плачу сто, лишь бы избавится от этой штуковины у меня над головой! — простонал вице-президент.

Рон положил трубку.

— Ситуация ещё хуже, чем могла быть. Мои «коты» докладывают, что хакеры оставили сообщение, что в бортовой компьютер спутника введена программа-таймер. Если раз в двадцать две минуты не передавать сигнал сброса, то спутник в автоматическом режиме выполнить боевой разворот и нанесёт удар по ионосфере. Над нами, естественно. Боюсь, нам придётся держать для них брандмауэры открытыми. Во всяком случае, до тех пор пока мы не найдём способ перехватить спутник.

Госсекретарь взяла свой стакан сока и сделала несколько судорожных птичьих глотков.

— Сколько времени потребуется НАСА, чтобы обнаружить спутник? — спросила она.

— Вокруг Земли болтается куча космического дерьма, мэм, — с армейской вежливостью ответил Бил. — Они отслеживают наиболее крупные объекты. Но на стационарных орбитах. А этот хакеры могут заставить прыгать как блоху по заднице.

— Проще отследить хакеров, — подсказал шеф ЦРУ.

Крейг краем глаза заметил как предвкушением триумфа осветилось лицо Рона.

— Мои «коты» разглядели то, что пропустило АНБ. — с кривой улыбкой изрёк он. Выждал, когда все взгляды обратятся на него. — В коды программы вкраплено слово «Махди». В транскрипции логотипа фирмы «МАН.DI», вчера выставившей свой программный продукт на «НАСДАКЕ». ФБР уже идёт по следу.

— Махди, — обречённым голосом повторил вице-президент. — Похоже, нас с вами поймали за яйца, парни.

Крейг не удержался и бросил взгляд на госсекретаря. Судя по напряжённому лицу, сказанное она также приняла на свой счёт, не оспаривая.

— Если я правильно понял способ мышления того засранца, что это все придумал, то команда на сброс таймера будет приходить от новой группы «рабов». Вычислить злоумышленника по ай-пи, направить в адрес агентов и сломать ему пальцы мы не сможем. Я думаю, это тот самый случай, когда пора звонить президенту.

Его шутки никто даже не улыбнулся.

— Он не может просто выйти из своего ранчо и помахать шляпой перед камерами. От него будут ждать заявления. — Пресс-секретарь первым обрёл дар речи. — Давайте согласуем позицию. Что нам делать с Россией? «Мы протягиваем руку помощи нашему партнёру по антитеррористической коалиции», сойдёт?

— «Готовы протянуть», так будет лучше, — поправил его вице-президент.

— Нет! — Госсекретарь пристукнула кулачком по столу. — Нет, черт возьми! Предельно ясно и предельно жёстко.

— Как хрен в окошко, — внятно прошептал сенатор.

Госсекретарь развернулась к нему лицом и, чеканя каждое слово, произнесла:

— Ясно и жёстко! «Россия вправе сама решать свои проблемы, но лишь до тех пор, пока они не стали общими. Кризис в России способен опрокинуть мировой порядок, который стоил нам стольких усилий. На карту поставлена не только глобальная стабильность, а существование самой цивилизации». — Она обратилась ко всем сидящим за столом: — Джентльмены, вы готовы ждать, пока рухнет доллар, или начнёте действовать прямо сейчас?

— Русские попробовали привести свои стратегические силы в полную готовность и по всей стране отключился свет. Один Бог знает, что они натворят, если их не унять!

Своей ремаркой сенатор сразу же реабилитировался и удостоился резиновой улыбки госсекретаря.

— Вы никогда не пытались унять медведя, севшего задом на муравейник, сэр? — вступил Крейг. — Я бы не стал. И никому не советую.

Как и рассчитывал, не прошло и трёх секунд, как Рон выпали:

— Тебе отлично известно средство для успокоения обезумевшего медведя!

Крейг повернулся к нему лицом.

«Конечно, ты же у нас восьмикратный чемпион ФБР по стрельбе! Бог мой, как ты предсказуем, — подумал он, старательно пряча улыбку. — Я ещё, когда ехал сюда, мысленно побился сам с собой об заклад, что именно ты среагируешь на фразу о медведе».

— Предлагаешь жахнуть по русскому медведю из всех стволов? Давайте это обсудим. Только не забывай, Рон, пока ты целишься в медведя, кто-то целится в тебя. — Он указал на потолок, чтобы всем стало ясно, что он имел в виду. — Нам ясно дали понять, что следует держаться в стороне от очередной драки бульдогов под кремлёвским ковром. В таком случае наша политика должна свестись к тому, чтобы бульдоги загрызли друг друга насмерть.

Он держал паузу, ожидая, когда партнёры начнут пасовать. Первым сдался вице-президент.

— Ну-ка выкладывай, что у тебя на уме, Джек.

Крейг достал из нагрудного кармана клочок бумажки.

— Краснопартизанск, — прочитал он по слогам. И перевёл на английский. — Это городок на Дальнем Востоке России. Я специально выписал его название. Это ключ к пониманию ситуации в России. Несколько лет назад город буквально чуть не погиб от холода. Паровые трубы не меняли десяток лет. Фонды на ремонт, как водится у русских, пропали в неизвестном направлении. Зимой трубы лопнули, и город оказался на грани катастрофы. Положение сложилось настолько опасное, что федеральному правительству пришлось принимать экстренные меры и завозить трубы самолётами. Но дикость ситуации даже не в том, что заменой труб и обогревом домов руководил лично министр чрезвычайных ситуаций. Нет, русские ещё более непредсказуемый народ, чем вы думаете! Мэр этого городка в момент кризиса оказался в Сингапуре. Да, да, в Сингапуре! По личным делам. Из Сингапура он прислал телеграмму о сложении с себя полномочий мэра. И муниципалитет отставку принял.

— Погоди, он бросил город замерзать? — Как и ожидалось, именно военный не смог поверить, что можно дезертировать с поля боя.

— Билл, я понимаю, что тебе это трудно представить. Всё равно, что мэр Сент-Луиса во время наводнения сбежал на Кубу. Это — Россия. И этим все сказано.

Госсекретарь презрительно фыркнула.

— А теперь представьте, сколько таким мэров и чиновников покрупнее сейчас бегут в аэропорты, — продолжил Крейг. — Разве мы можем допустить, чтобы нашего друга предали его же собственные люди? Нет, это было бы не честно. И политически невыгодно Америке. Этой стране выгодно, чтобы русские бульдоги не разбегались из-под ковра, как тараканы, а дрались до последнего. До последнего, способного хоть как-то управлять. Когда у русских обнаружится дефицит управленцев, возникнет необходимость, жизненная необходимость для нас, прежде всего, и человечества в целом, в организации внешнего управления этой неспокойной территорией.

Вице-президент прищурился, почесал бровь и, хмыкнув, произнёс:

— Крейг, ты единственный, кому могло прийти в голову заливать убегающий кофе обратно в кофейник! Безумная идея, но должна сработать. Давай по пунктам, что ты предлагаешь?

— Первое, пусть наш президент позвонит русскому президенту. Выразит соболезнование, озабоченность и поддержку. — Крейг перевёл взгляд на пресс-секретаря. — Телефонный разговор используем как повод для явления президента перед телекамерами. Заявление будет прямым и достаточно жёстким. — Улыбка госсекретарю. — Достаточно жёстким даже для тебя, Лиз. Мы объявим о наложении ареста на подозрительные счета, принадлежащие русским бюрократам. — Он обратился к Рону. — У ФБР достаточно данных на русских коррупционеров, держащих деньги в наших банках?

— Сколько угодно!

— Остальные подкинет ЦРУ, так, Стэн?

Последовал кивок шефа ЦРУ.

— Мы назовём всех чиновников, пакующих чемоданы — крысами бегущим с корабля и дезертирами, попирающим свой долг перед народом России ради лично безопасности. И временно аннулируем выданные визы. — Крейг повернулся к вице-президенту. — Президент выскажет уверенность, что его действия встретят поддержку у глав стран «семёрки». После чего обзванивает всех по очереди и добивается: первое, согласованных действий по удержанию русских в границах их страны, второе, переноса места и времени саммита. Если через две недели мы приедем в Сочи, как планировалось, это будет выглядеть как поддержка всему, что русский президент наворотит за это время. А этого допустить нельзя. Россию надо выставить виновницей кризиса, что недалеко от истины, и вызвать на «ковёр», что напрашивается само собой. Максимум — через три дня, — заключил он.

— Собрать саммит «семёрки» через три дня? — воскликнула госсекретарь.

— Да, Лиз. Экстренный саммит, посвящённый кризису в России. И пройдёт он в Токио.

— Почему в Токио? — Ещё больше удивилась она.

— Дадим шанс япошкам вернуть себе Курилы. Надеюсь, они его не упустят. Станут на пару миль ближе к России. Заодно потеснят китайцев.

Сенатор затрясся от нервного смеха.

— Крейг, ты дьявол!

— Погоди, Барни, я ещё не все сказал. Думаю, перед саммитом следует объявить о программе помощи России. — Он выдержал паузу. — А в Токио поставить вопрос ребром: спасение России от гуманитарной катастрофы в обмен на ядерные боеголовки. Без ядерного оружия Россия станет просто автозаправкой «Шелл», а не «энергетической империей», как мечтали в Кремле.

— Русского президента будет не так просто сломать, — вставил пресс-секретарь.

Крейг усмехнулся ему в лицо.

— Через три дня рухнет весь продовольственный импорт. Не забывай, что Россия уже давно не может сама себя кормить. Угроза голодного бунта и гражданской войны, которую развяжут группировки в элите, оказавшиеся запертыми в банке, под которой горит свечка, — вот два аргумента, которым ему нечего противопоставить.

— А если он объявит мобилизацию? — подал голос Бил.

— Председателю комитета начальников штабов должно быть известно, что мобилизация — это война, — жёстким голосом возразил Крейг. Смягчив тон и добавив иронии закончил: — К тому же нам всем известна милая привычка русского президента не показываться на публике, пока жар не утихнет. Не думаю, что на этот раз он изменит себе. Будет ждать, пока гражданская война не вспыхнет сама собой, или бунт сам собой не уляжется. Раньше мы его на экране телевизора не увидим. Кто готов со мной поспорить на сто долларов?

Госсекретарь фыркнула.

— Кстати, Лиз, Балтия — плохой вариант. — Крейг сразу же добавил ложечку дёгтя в кленовый сироп. — Как плацдарм для развёртывания наших войск — хуже не придумаешь. Бил, как самый военный из всех нас, подтвердит, что там слишком тесно. Но для демонстрации наших намерений прекрасно подходит. Роты химзащиты и двух эсминцев будет вполне достаточно. Почему бы тебе прямо сейчас не полететь в Ригу, Лиз? Как говорится, дамы — первыми. Ты же знаешь, я тайный поклонник феминизма, хотя и бывший офицер флота.

Госсекретарь растянула губы в резиновой улыбке. Глаза стали, как два ствола «кольта» сорок пятого калибра.

— Джек, теперь не только твоя жена, но и я знаю, что у тебя язычок, как у змеи.

— Я всего лишь предложил тебе сыграть первую скрипку, Лиз. Ты станешь спасительницей маленьких демократий Балтии от монстра терроризма. А люди такого не забывают. Когда станешь первой женщиной-президентом, не забудь про меня. — Он обратился к пресс-секретарю:

— Гордон, как ты смотришь на то, что к прилёту Лиз в Ригу в вечерних выпусках новостей будут орать о минах?

На вмиг побледневшем лице Гордона выступили веснушки.

— Утечка или официальное заявление? — спросил он.

— Утечка, черт возьми! Конечно же, утечка информации! Причём, в деталях, прямо указывающих на вину Москвы. — Он повернулся к вице-президенту. — У нас найдётся достаточно патриотичный практикант, который не сможет промолчать, увидев распечатку переговоров Игоря с Башней?

Он сознательно подставился, подкинув идею с утечкой непосредственно из Белого дома. На такое в канун выборов мог пойти только самоубийца.

Вице-президент, задумавшись, почесал бровь.

— Тут тебе чутье изменило, Джек. Думаю, в АНБ патриотов не меньше.

— Не сомневаюсь, — легко согласился Крейг. — К тому же, газетчики секретным агентам верят больше, чем мальчикам и девочкам, приносящим нам кофе.

Сенатор заворочался в кресле.

— Минутку, парни. Если уж Лиз готова рискнуть собой, то мне, старому хрену, сам Бог велел.

— Ты хочешь стать источником утечки? — неподдельно удивился вице-президент.

— Ну не я лично, а мой офис. У меня работает один парень, его давно пора выпускать в свободное плавание или утопить в корыте. Думаю, я смогу попросить его оказать нам и стране небольшую услугу и отнести случайно забытую мной папочку в «Вашингтон пост».

— Но ты же не станешь все отрицать, когда газеты поймают тебя за яйца. И все заглохнет. — Вице-президент поморщился.

— И не подумаю! Я так им и заявлю, что только инерция, свойственная возрасту, удержала меня. Будь я в возрасте этого парня, я бы поступил так же. Долг патриота превыше служебной тайны. Только правда, как бы ужасна она ни была, способна мобилизовать народ. Хорошо сказал?

— Вы старый сукин сын, сенатор! — Пресс-секретарь гыгыкнул. — А ведь это сработает!

Вице-президент кивнул.

— Да. Тем более что Лиз уже будет в Риге и сможет выступить с официальным заявлением. Лиз, как видишь, мы сдали тебе джокер. На фоне шума в СМИ балтийским президентам не останется ничего другого, как расцеловаться с тобой в прямом эфире.

— Если Украина правильно поймёт наш сигнал, то тебе придётся ещё расцеловаться и с их президентом, — вставил Крейг.

Госсекретарь, пропустила его шутку мимо ушей, острым кончиком ручки указала на Председателя комитета начальников штабов.

— Армия — единственный джокер в колоде Америки, джентльмены. Я хочу, чтобы в Риге джокер был в моем рукаве.

Билл сразу же подобрался и поправил узел форменного галстука.

— Не сомневайтесь, армия выполнит приказ Главнокомандующего.

С минуту все молчали. Осознание необратимости принятого, но ещё не озвученного решения тенью легло на лица.

Крейг терпеливо ждал. Он сделал все, что было в его силах.

* * *

19:55 (в.м.)

Серый Ангел

Самолёт завалился на правое крыло, и мимо иллюминатора поплыла паутина, сотканная из миллиардов светящихся огоньков.

Сразу бросились в глаза огромные бреши в сетке огней. На самом краю, где чёрная земля сходилась с густеющим ультрафиолетом неба, полыхали языки пожарища.

— Где это? — спросил Злобин.

Стюард с лицом телохранителя стоял рядом, ухватившись за спинку его кресла. Неожиданный крен застал его по пути на кухню.

— Капотня. Авария на распределительном узле. Хорошо, что успели взлететь. В городе вырубают свет.

Самолёт выровнялся, лёг на курс.

— Что будете пить?

Стюард не знал, как зовут единственного пассажира. Как и экипаж «ЯКа». Охране, сторожившей трап самолёта, хватило красной пластиковой карточки, чтобы без вопросов пропустить Злобина в салон. Он назвал первому пилоту маршрут, и все решилось само собой. Словно в такси сел.

— Крепкий чай.

— Может, хотите поужинать?

— Нет, спасибо. Горячий чай, если можно, с мёдом. И спать.

Только сейчас Злобин почувствовал накопившуюся в теле усталость.

Он закрыл глаза и, под ровный гул моторов и мягкое покачивание салона, вспомнил купе поезда. Странные манипуляции проделанные с ним Странником.

Заряда сил, переданного Странником хватило почти на сутки. Переданных знаний хватит ещё надолго.

Злобин вытянулся в кресле. Приказал себе полностью, до кисельных мышц расслабиться.

У него было три часа до того момента, когда знания опять обяжут к действию.

* * *

Оперативная обстановка

Сайт радиостанции «Эхо Москвы» www.echo.msk.ru

Стенограмма прямого эфира.

22:15 (в.м.)

Премьер-министр Израиля выступил с официальным заявлением по поводу ситуации с захватом посольства Израиля в Москве.

В заявлении в частности говорится: «Мы вправе требовать, чтобы, даже в условиях нарастающего хаоса в стране, правительство России и её спецслужбы проявили максимум политической воли и профессионализма в спасении жизней заложников. Израиль, как всем известно, никогда не шёл ни на какие уступки террористам. Мы их преследовали по всему миру и уничтожали. И на этот раз возмездие ждёт каждого, кто тем или иным образом участвовал в этом преступлении».

Премьер-министр так же объявил, о том, что достигнута договорённость с российским спецслужбами, и в работе штаба по ликвидации террористического акта на правах консультантов примут участие израильские эксперты.

По нашей информации, группа израильских специалистов по переговорам с террористами прибыла в Москву спецрейсом из Тель-Авива. Ожидается, что они примут участие в попытке разрешить ситуацию без применения силы. Как уже сообщалось, террористы, захватившие посольство Израиля называют себя членами «Армии Махди». Это крайне фундаменталистская военизированная группировка, действовавшая до сих пор на территории Ирака. У Израиля накоплен достаточный опыт эффективного противодействия исламскому терроризму.

Глава двадцать девятая

Тактика прорыва из окружения

22: 15 (в.м.)

Странник

«Он ещё не совсем пришёл в себя, — подумал Максимов, разглядывая заложника. — Взгляд блуждающий. Щурится на свет. Дыхание никак не восстановит. Похоже, передержали. Жаль. Может взбрыкнуть в самый неподходящий момент».

Моше Барона держали отдельно от всех в полностью изолированной и затемнённой комнате. Нескольких часов хватило, чтобы сознание размыло, и заложник погрузился в полуявь-полусон. Его втолкнули в кабинет десять минут назад, кулём усадили в кресло. Он до сих пор не пришёл в себя, несмотря на насильно втиснутый ему в руку стакан виски и требование Максимова сделать большой глоток.

— Как вы прокомментируете сообщение, господин Барон?

Максимов, щёлкнув пальцами, указал на приёмник. Радио продолжило гнать сводку катастрофы, черным валом катящейся по стране.

— Какое сообщение? — спросил Барон, с трудом очнувшись от полузабытья.

— Естественно то, что касается вас непосредственно! Слушайте, Моше, вы же кадровый разведчик. Соберитесь уже! Что вы хлопаете глазами, как тюлень из корыта?

— С чего вы взяли, что я разведчик?! — Барон достаточно живо и убедительно сыграл крайнюю степень удивления.

— Не хотите быть разведчиком, будете шпионом. Не принципиально.

— Только из-за того, что я работаю в посольстве?

Максимов поднял открытую ладонь, обрывая готовый хлынуть поток красноречия.

«Проснулся, перец, и слава богу!»

— Ладно, поясню как искусствовед искусствоведу. В Москву прибыла группа приёма посольских сейфов под охрану. Быстро договорились, надо отметить. Что, впрочем, не удивительно. Не до державного гонора им сейчас, дай бог в Кремле усидеть. Потом, когда все уляжется, популярно растолкуют, что это был прекрасный пример международного сотрудничества в борьбе с международным же терроризмом. Новость приятная для всех, кроме нас. Для нас она означает скорый штурм. Или сейчас под шумок они сделают себе одной проблемой меньше, или я ничего не понимаю в красных командирах и их политическом руководстве.

Синеватая одутловатость на лице Барона сменилась восковой бледностью.

— Штурм будет в лоб. Бессмысленный и беспощадный, как здесь принято. Победа все спишет, — продолжил давить Максимов.

— Кровь невинных будет на вашей совести, — прошептал Барон.

— Одно утешение: мёртвые сраму не имут, — парировал Максимов.

— Тогда о чем нам говорить? — с безучастным видом закинул удочку Барон.

Максимов покачался в кресле, баюкая на коленях автомат.

— Ну, пожалуй, начнём с того, что ваше правительство уверено, что сейфы и «чёрная комната» в неприкосновенности. Полагаю, что есть система датчиков, не связанная с системой безопасности посольства. При несанкционированном доступе в «чёрную комнату» сигнал тревоги по спутниковой связи передаётся непосредственно в Тель-Авив. Я прав?

— Фантазируйте дальше, я вам не мешаю. — Барон вяло пожал плечами.

— Моше, если спецслужбы договорились между собой, то что мешает это сделать нам?

Барон иронически скривил губы.

— Вы не чувствуете разницы, нет?

— Я — нет. А вы?

Максимов не без удовольствия наблюдал, как на лице Барона появляется осмысленное выражение. Черты лица заострились и налились силой, как у гроссмейстера, углубившегося в анализ партии. Он провёл ладонью по пошедшему морщинами лбу.

— Слушайте. Вы что-то распылили в воздухе? Люди, как варёные, — пробормотал Барон, борясь с накатывающей вялостью.

Динамики приёмника тихо потрескивали. В такт щелчкам в эфире слабая боль похрустывала в переносице. Силовое поле, накрывшее посольский особняк, работало на полную мощность.

— А вы выпейте, все как рукой снимет.

Максимов, не снимая маски, растёр виски и переносицу. Залпом допил остатки виски их стакана. Подождал, пока горячая волна не смоет накопившуюся в переносье немоту.

«Пора завязывать с психотроникой, пока мозги не вскипели, — решил он. — Одни черт, нам меньше часа осталось».

Он прислушался к своим ощущениям. Единственным плюсом силового поля было полное, невероятно полной ощущения единения со своими людьми. Ни боевое братство, ни чувство локтя, ни одни замусоленный замполитами термин тут не подходил. Максимов ощущал своих людей, как ощущают собственные пальцы. В любую секунду, стоило чуть настроиться, он мог точно сказать, где кто находится и в каком состоянии пребывает. Правда, состояние у всех было одно — полная собранность при минимуме физической активности. Они просто стояли на отведённых им постах, бесстрастные и безучастные. Готовые выполнить любую команду. Не мешкая и не рассуждая.

«Мечта идиотов в лампасах. Идеальные солдаты: ни страха, ни сомнений, ни стыда, ни совести. Вынесут все, кроме выстрела в голову. Даже неловко такими истуканами командовать, если честно».

Единственный, кого он не ощущал, как часть себя самого, был Ибрагим.

Волна тревоги, как ночной ветерок, вдруг захолодила затылок.

Максимов рывком встал из кресла.

— Подумайте над моим предложением, Моше. Я на минутку.

У часового даже не надо было спрашивать вслух, стоило только подумать, как он молча указал на лестницу.

Максимов, перепрыгивая через ступени, полетел вниз. Краешком сознания отметил, что из зала, где содержались заложники больше не слышно заунывного пения. Там квохтали и скреблись, словно в курятник пробрался лис.

Второй часовой, охранявший вход в служебный коридор, вытянулся и в ответ на немой вопрос Максимова указал на дверь кабинета, в котором Ибрагим оборудовал свой технический пост.

Максимов с прыжка обрушил на дверь удар ноги. С треском собачка замка вылетела из паза, дверь распахнулась. В кабинете было темно, только зелёными глазками помигивали лампочки на панелях приборов. Поток хлынувшего из коридора света растёкся по полу правильным прямоугольником.

Все, что успел разглядеть: торчащие острые коленки, между ними восковые полушария задницы, спущенные на бедра армейские штаны.

Реакция была моментальной. Удар носком бутса в копчик, захват за волосы, рывок на себя, удар прикладом в основание шеи. Тонкой веточкой хрустнула переломленная ключица.

Ибрагим даже замычать не успел. Выпученные глаза закатились, из распахнутого рта полезла кровавая слюна.

Девушка, примятая его безжизненным телом, взвыла и заторможено отвела от своего горла кулак Ибрагима. В полумраке тускло блеснул клинок.

«Ну ты сука!» — Максимов перехватил кисть Ибрагима, все ещё сжимающую нож, захлестнул вокруг шеи и одним рывком сорвал дряблое тело Ибрагима с судорожно бьющейся девушки. Выбил нож из скрюченных пальцев.

Девушка заскулила, подтянула ноги, пытаясь встать.

— Тихо!

Максимов усадил её спиной к боковине стола.

Насколько успел разглядеть, Ибрагим ничего толком сделать не успел. Девушка сразу же принялась одёргивать измятую одежду. Из растрёпанной гривы, упавшей на лицо, на Максимова смотрели два бешеных глаза.

— Сволочь, сволочь, — зашипела она.

«Из российского персонала? Или стресс у олимки[99] отшиб память, вот и лепечет на родном языке?»

— Тихо, я сказал! — Максимов всё равно продолжил общаться с ней на английском.

Он встал на колено, поднял нож. Попробовал лезвие пальцем.

Девушка пискнула мышкой, поджала к носу коленки.

— Ну, без паники! Больше он тебя не тронет. Как тебя зовут?

Она сипло задышала. Жаркая волна её дыхания пробила даже ткань маски, закрывавшей лицо Максимова.

— Я спросил, как тебя зовут?

— Лиза.

— Очень хорошо, Лиза. Надеюсь, произошедшее не скажется на твоей дальнейшей жизни. Когда ты успокоишься, ты вспомнишь, что есть звери, и есть люди. Звери слов не понимают. Презирают слабых. И пресмыкаются перед сильными. Я прав? Кивни, если я прав.

Он дождался, когда копна растрёпанных вьющихся волос не сдвинется вниз и вверх. И на него опять не уставится пара горящих глаз. Только ярости в них уже не осталось. Только страх.

— Страх перед зверем не может быть сильнее жажды жизни. Есть святое правило: если зверь набросился на человека, он должен быть убит. — Максимов протянул ей нож рукоятью вперёд. — Хочешь сделать это сама?

Она отчаянно затрясла головой.

— Ну и зря.

Нож нырнул наискосок вниз и по рукоять вошёл в левый бок Ибрагима. Тело дрогнуло, напряглось и, выплюнув из лёгких воздух, обмякло, как тряпичная кукла. Последняя судорога прошла по ногам, бутсы дробно застучали по полу.

— Запомни это раз и навсегда, девочка. Зверя, посмевшего напасть, надо убить.

Максимов встал. — Приведи себя в порядок и отправляйся к своим. Больше тебя никто не тронет.

* * *

22:37 (в.м.)

Странник

«Бойцов на посту у дверей дрючить бесполезно. Бараны баранами. Ибрагим, ясно дело, мог ими манипулировать так же, как и я. Схватил девку и протащил мимо постов, и никто даже рылом не повёл.

Кем он был: дублирующим или самостоятельным вариантом на случай моего выхода из подчинения? Могу себе представить, что бы тут творилось, перехвати Ибрагишка управление. Устроил бы тут Содом и Гоморру,[100] пополам с Саброй и Шатилой[101].

И какого хрена он на олимку полез? Башню явно сорвало от мании величия… Стоп! У него был свой канал связи, просто не мог не быть. Получается, зачесалось у него между ног строго по приказу. Да, лучше эта версия, чем банальный спермотоксикоз от нервного перенапряжения. Вывод прост, надо тушить свет и разгонять этот балаган к грёбаной бабушке. Пока не нажали кнопку дистанционного подрыва или не превратили моих бойцов в буйнопомешанных».

Он вошёл в кабинет, жестом приказал Барону оставаться в кресле. Тот все же попытался приподняться.

— Я слышал, как кричала женщина!

— Сидите спокойно! — Максимов, мимоходом, толкнул его назад в кресло. — С Лизой ничего страшного не произошло. А тот, кто решил её попугать, сам испугался до смерти. Что вы на меня вылупились? Я ясно сказал: «до смерти»!

Максимов присел на угол стола. Автомат положил на колено, стволом к двери.

— У нас каждая минута на учёте, Моше. Будем профессионалами хотя бы на пороге смерти.

— Я не могу доверять человеку, не видя его лица, — почти по слогам произнёс Барон.

«Явный прогресс! — с удовлетворением отметил Максимов. — Безвыходное положение способствует взаимопониманию».

— К сожалению, Моше, это условие невыполнимо. Но я могу предоставить гарантии моей партнёрской надежности.

Он протянул руку к фотографии в рамке, развернул её изображением к Барону. Краем глаза заметил, как на миг омертвело лицо израильтянина.

— У вас красивая дочь, Моше. Сколько ей сейчас? Шестнадцать? Уже взрослая.

— Я так и знал, что этим все кончится. — Барон не стал скрывать презрения.

— Вы меня не поняли, я не собираюсь шантажировать вас жизнью дочери. Ей уже один раз повезло, как сегодня повезло Лизе. Не стоит испытывать судьбу дважды.

Барон медленно поднял голову. Постарался сквозь тёмные стекла в глазницах маски рассмотреть глаза Максимова.

* * *

Странник

Сирия, Абу-Кемаль

май 2004 года

Городок, примостившийся к самой границе с неспокойным Ираком, накрыла звёздное покрывало ночи. От земли уже повеяло ночным холодом.

Они лежали на двойной «нейтральной полосе». Между Ираком и Сирией. И между группой моджахедов, засевшей в доме, и отрядом Сайерет Дувдеван[102], готовящимся к броску с холмов.

Максимов зябко поёжился. Лежащему рядом напарнику, казалось, ничего не брало. Ни холод, ни близость опасности, ни предельный риск, практически на грани самоубийства. Зомби, что с него возьмёшь.

Максимов второй раз отрабатывал операцию «от имени Махди», и оба раза ему в обеспечение сватали пустоглазых полуроботов. Но он никак не мог привыкнуть к тому, что полуроботы повиновались любой чётко сформулированной мысленной команде. Вернее, они моментально ловили и исполняли мысленный образ, созданный в сознании командира, безошибочно и беспрекословно, словно их годами дрессировали по методу «дедушки» Дурова[103].

На самом деле все было проще. Никакой дрессировки, если не считать обычных тренировок в бое с оружием и без него. Просто для большей эффективности в голове у «зомби» основательно покопались шаманы в белых халатах. Из их сознания «вымыли» все лишнее. Ни воспоминание, ни случайно всплывший из подсознания образ, ни надежда на будущее не могли помешать «зомби» убивать и выживать. У них были оточенные рефлексы хищных зверей и никаких тормозов: ни культуры, ни морали, ни веры, ни идеологии. Идеальные боевые машины, запрограммированные на выполнение задания. Что будет после него, что будет с ними после задания, их не интересовало.

В бинокль ночного видения стена дома казалась вымазанной краской блекло-фосфорного цвета, а узкие проёмы окон отсвечивали черным антрацитом.

Максимов через плечо в бинокль посмотрел на гряду холмов в тылу. Ещё не видимая обычным зрением, на черными округлыми контурами занималась лунная заря.

«Пора. Скоро так рассветёт, что с такой подсветкой за спиной меня не снимет только слепой», — подумал Максимов.

Он убрал бинокль в карман. Достал очки с широкими стёклами. Стоило их надеть, как мир вокруг сделался пепельно-серым с яркими фосфорными всполохами. Он завертел головой, давая глазам привыкнуть к новому видению.

Подумалось, что сейчас то же самое проделывают «мистравим». Готовятся к штурму, ещё не зная, что их переиграли.

Идея выцепить заложника у арабов за час до выхода на исходный рубеж израильтян могла возникнуть только в больной голове. Так считал Максимов. Вслух, правда, ничего не сказал. Даже безумные приказы рекомендуется исполнять. Ну, разве что, несколько творчески их переосмыслив, увеличивая шансы остаться в живых.

Махди, или кто-то там ещё, скрывавшийся под этим именем, играл в свои мудрёные игры. Наверно, собирался утереть нос и тем, и другим. Или получить свой гешефт в торге. Кто его знает? Судя по заданиям, он поставил перед собой цель стать не просто лучшим в этом регионе, где террор сделался отхожим промыслом, а тайная война — повседневной рутиной, нет, этот Махди явно хотел, чтобы его считали богоподобным: вездесущим, всесильным и беспощадным. В результате, пришлось ждать трое суток, пока Моссад не перепроверит информацию и не забросит в район группу «мистравим».

Группа израильтян вышла к объекту со стороны Ирака, возможно, что не обошлось без «технической поддержки» американцев. Или не без их молчаливого согласия на пролёт вертолётов израильского спецназа в зоне ответственности американских войск. Получалось, что Махди утирал нос ещё и Дяде Сэму.

Честно говоря, Максимову был по душе идея сработать за гранью риска, сотворить невозможное, заставив обмереть от зависти профессионалов тайных войн. Только одно было плохо. Жизнь заложницы в сверхсложных пасьянсах интересов становилась величиной ничтожно малой. Не дороже жизни суслика, угодившего под ноги дерущимся слонам. Максимову открытым текстом выложили суть задания: «Только выдерни её из-под носа «шуриков». Остальное — не важно. Пусть увидят пустой схрон и гору трупов. Сбей с них гонор, пусть знают, что есть круче их».

«Шуриками» куратор операции называл израильтян. Бог его знает, почему.

Последний взгляд на светящийся циферблат часов.

До пролёта спутника-шпиона, к которому привязывала свои действия группа израильского спецназа оставалось пятнадцать минут. Значит, минут через десять штурмовая группа начнёт выдвигаться на рубеж атаки.

Максимов легонько тронул напарника за плечо. Большим пальцем указал в тыл: «Прикрой!»

«Один прикрывает тыл от израильтян, двое страхуют у дома, четвёртый отрезает подступы к дому от соседей. Пятеро против семи в доме и двух десятков в тылу. Блин, Махди, ты фантаст, нафиг!»

Он выровнял дыхание и впился взглядом в фосфорную стену дома. Смотрел до тех пор, пока внутри не рассосалось чувство препятствия. Дом, со всеми его затхлыми лабиринтами, где на каждом метре темноты притаилась смерть, перестал существовать как источник опасности. Сделалось легко, когда все по плечу и ничто не сможет тебя остановить. Когда просто встаёшь и действуешь, не думая, что можешь проиграть. Потому что игры кончились. Началась сама жизнь.

Лишь тогда он, шурша камешками, ящерицей сполз в тёмную расщелинку. По ней можно было на четвереньках выйти к дому на бросок, не изнуряя себя переползанием.

* * *

23:40 (в.м.)

Странник

— Произошла утечка информации, вас опознали как офицера Моссад. Лично до вас добраться не смогли, похитили дочь. Месяц тайных поисков. Террористы меняли убежище. Последнее, в домике на краю Абу-Кемаля удалось вычислить, когда срок ультиматума истекал. «Мистравим» вышли точно на объект и грамотно его захватили. Но девчонки они не обнаружили. Там было семь мужских трупов. Кровь не успела просохнуть. Кто-то опередил хвалёный спецназ Израиля.

Барон смотрел на Максимова с немой болью в глазах.

— Вы не можете этого знать! Все было не так! — выпалил он. — Не так!! Ей удалось выбраться из дома прямо перед штурмом. Она сама вышла к нашим ребятам. Решили поиграть на моих нервах?! У вас ничего не получится!

— Я не знаю, что чувствует отец похищенной дочери. Но я отлично знаю, что чувствуешь, когда обнаруживаешь полуголую девчонку, распятую на ворохе гнилого тряпья. Сразу хочется кого-нибудь убить.

Барон спрятал лицо в ладонях. Сгорбился, словно ждал удара.

— Нет… Её обследовал врач. Мне сказали, что с ней ничего не сделали, — едва слышно прошептал он.

— Они уже приготовили видеокамеру, Моше. Через пару дней вы бы получили полный отчёт.

Максимов перегнулся через стол, вытащил из выдвижного ящика пакет с мобильными телефонами, конфискованными у заложников. Высыпал горой на стол.

— Выберите свой. Позвоните Рите и спросите, что ей сказал человек, который вывел её к «мистравим». Попросите вспомнить слово в слово. Это очень важно.

* * *

Странник

Сирия, Абу-Кемаль

май 2004 года

Среди миллиарда звёзд затерялся израильский спутник. Он уже прошёл зенит, но, как минимум ещё десять минут нельзя было шевелиться. Иначе глаз инфракрасного объектива, выцеливающий сейчас любой источник тепла в радиусе десяти километров от дома, засечёт тебя, и радист в оперативном центре Моссад моментально передаст радостную новость «мистравим». А ребята, судя по горячей перепалке в эфире, уже выли и скребли когтями землю, как пёс, потерявший след, но не потерявший ярости.

Максимов лежал в узкой трещинке, придавив собой кукольно хрупкое тельце девчонки. Она ещё не очнулась от нокаутирующего удара. Но пульс на горле, которое он несильно сжимал, пробивался все громче и громче.

Он накрыл расщелинку плащ-палаткой, сбрызнутой аэрозолем, спасающим от лучей радара и рассеивающие тепло. Для верности набросал сверху песок. До утра под таким пологом вполне можно было бы продержаться. Если девчонка не закатит истерику.

«Нет, не до утра, — поправил он себя. — Ещё полчаса максимум, и начнут сворачиваться. Уйдут в пустыню и будут ждать вертолёты. А зря. Я бы на месте «шуриков» весь этот грёбаный кишлак зачистил к грёбаной маме. И по барабану было бы, кто тут за кого и кто не при делах. Эх, менталитет у нас разный. Культурно воюют «шурики». Мирных от урюков с автоматами все пытаются отличать. Не, только еврей может такой проблемой заморочить себе мозги».

Совсем рядом скрипнул камешек, попав под каблук. По земле прошла едва ощутимая волна: кто-то, тяжёлый от амуниции, сначала припал на колено, потом растянулся на земле. Пахнуло жарким потом и военной формой.

«Группу огневого прикрытия подтянули. Неужели решили прочесать всю округу? Только этого сейчас мне не хватало. Или сирийцы проснулись? Не дай боже! Если схлестнуться, тут чертям жарко станет. И хуже всего, все пути на Дамаск нам отрежут. Не в Ирак же с девкой уходить?»

Залёгший в пяти метрах человек что-то прошептал. Радио-сканер Максимова сразу же ожил, и из бубочки наушника хлынул свистящий шёпот. Человек бегло говорил на арабском. Но частота… Радиочастота была той, на которой держала связь группа «мистравим».

«Уже легче. Пока не все так плохо, как могло быть».

Максимов прекрасно чувствовал, где лежит человек. Попасть первой же пулей не составляло никакого труда. Насадка на стволе погасит вспышку пламени. Звук выстрела приглушит, но вот клацанье вставшего на перезарядку автомата в такой тишине прозвучит, как ломом по рельсу. Мигом сбегутся желающие пострелять по бегущей мишени.

Он решил ждать.

Спутник уходил за горизонт, ещё минут пять, и группа «ослепнет». Даже если командир окажется отважным парнем, готовым рисковать до последнего, в штабе всегда найдётся трезвая голова, думающая не только о настоящем, а о будущем.

Для будущего группа элитного спецназа важнее одной девчонки. Война не сводится к одной единственной операции. Их ещё будет тысячи. И если за каждую заложницу класть по группе, то скоро просто некому будет воевать.

Ровно на пятой минуте в наушнике тревожной скороговоркой прозвучала команда. Ночь наполнилась низким гулом. В земле стала нарастать вибрация, щекоткой отзываясь под рёбрами. С края плащ-палатки посыпалась струйка песка. Зашуршала по стёклам очков ночного видения.

Гул оформился в характерный рёв, несущегося на полной скорости тяжёлого грузовика.

«Так, сирийская армия проснулась! Стройбат с автоматами… Ну, сейчас, блин, начнётся цирк!»

Словно в подтверждение его мыслей, ночь наполнилась грохотом откидываемых бортов, криками, градом ударов сапог, спрыгивающих на солдат, цоканьем и лязгом металла на амуниции.

Решение пришло раньше, чем в ночи хлестнула первая очередь.

Максимов вырвался из-под плащ-палатки, одним прыжком сократил расстояние до «шурика». Со второго прыжка, распластавшись в воздухе, всей тяжестью тела рухнул вниз.

«Мистравим» успел только перевернуться на бок и выставить локоть.

Удар вышиб воздух из лёгких «мистравим», второй удар чуть ниже горла отправил в глубокой нокаут. Максимов не успел сбросить его скрюченные пальцы, сжимавшие приклад, снайперская винтовка плюнула пулей. Но хлопок выстрела заглушили длинные очереди, расплескавшиеся в ночи.

Сотни ярких трассеров осами засновали в чёрном небе. На кого нарвались сирийцы, на «зомби» или на «мистравим», было пока не ясно, но шум подняли ужасный. Голосили, как при облаве на базаре.

Максимов стянул кисти рук «мистравим» тонким шёлковым шнурком, сорвал с его лица чёрную вязаную маску, затолкнул в распахнутый рот. Приложил палец к артерии на шее. Пульс был замедленный, но чёткий.

Наскоро осмотрел пленника. «Мистравим» не зря назывались «почти арабами», по форме и внешнему виду «шурик» ничем не отличался от тех сирийцев, что в каких-то трёхстах метрах базарили во весь голос и палили черт знает куда. Даже рация была «в масть», именно такими пользовались сирийцы.

С шипением вверх ушла ракета. Максимов успел упасть раньше, чем вспыхнувшая ослепительно белая звезда погнала по земле длинные тени. Искусственная подсветка добавила сирийцам уверенности, но не сказалась на меткости. Или они решили прошить пулями любой подозрительный бугорок. Очереди били внахлёст, сразу с нескольких точек, высекая яркий фейерверк трассеров из земли.

Ухнул разрыв гранаты, красным всполохом плеснув в небо. Беспорядочная стрельба на миг стихла.

Максимов перекатился к укрытию, сорвал плащ-палатку. Девчонка ещё не пришла в себя. И он стал ей жёстко массировать болевые точки над ушами и на затылке.

Она медленно распахнула глаза. Губы разлепились, готовые исторгнуть стон. Он залепил ей рот ладонью. Разгрёб густые, спутавшиеся волосы, зашептал в самое ухо.

Яркие светлячки трассеров вспороли чёрный воздух в метре над головой, веером разлетелись в темноту. Пришлось упасть и вдавить девчонку в землю. Она слабо затрепыхалась, потом затихла, жарко дыша ему в лицо.

Максимов сунул ей в ладонь рацию, поднёс к шершавым губам. Вдавил её пальцы в тангенту.

В эфире на частоте «мистравим» зашелестел её срывающийся шёпот.

Он уполз в темноту, как только услышал хруст камешков под ногами бегущих к их укрытию «мистравим».

* * *

23:51 (в. м)

Странник

Мобильный подрагивал в слабых пальцах израильтянина. Тихо пиликал мелодичный сигнал отбоя. Барон вытер взмокшее лицо.

— Она сказал, что человек, который её спас…

Максимов скорописью написал на листке короткую строчку. Показал Барону. Тот пробежал прочитал и опустил морщинистые, дряблые веки.

— Да. «Око за око, зуб за зуб», — упавшим голосом произнёс он.

— Единственное стоящее, что я запомнил из Торы, — уточнил Максимов. — Вашей дочери ещё жить и жить. Месть — неплохой способ психологической реабилитации. Гораздо лучше таблеток. Если только не забывать, что «око за око» — это не более того. Но и не менее того, что с тобой сделали. Семь смертей за три недели страха девчонки четырнадцати лет — это вполне достаточно. Будет время, объясните ей это. Как профессионал спецслужб и как отец.

Барон поднял на него измученный взгляд.

— А оно у меня будет?

— Уверен, да.

Максимов придвинул к себе спутниковый телефон.

— Сейчас мы выйдем на связь с вашим начальством, и вы передадите мои условия освобождения заложников.

Барон отрицательно покачал головой.

— Они не пойдут ни на какие условия.

— Пойдут! И вы это отлично знаете. Тем более, что условия будут более чем разумные.

— А русские?

— Что — русские?

— Русские спецслужбы уже вне игры?

Максимов кивнул на окно.

— Во дворе трейлер с химической бомбой, не забывайте. Число жертв будет больше расчётных десяти процентов. Это я гарантирую. Вы не знаете, что творится в Москве. Им сейчас только химического облака в центре не хватает. Не думаю, что чекисты в позу Феликса встанут.

Барон поёжился. Затравленным взглядом посмотрел за окно. В темноте хлестали одиночные выстрелы и глухо ревели моторы армейских машин.

— Моше, хватит тянуть резину! — поторопил его Максимов. — И нечего из себя строить героя. Через десять лет о вас забудут, как забыли о бароне Мирбахе[104].

Как и рассчитывал, израильтянин намёк уловил. Профессионал, он и есть профессионал.

— А вас лавры Янкеля Блюмкина не прельщают, так я понял?

— Карьера знатная, финал не нравится, — ответил Максимов.

«Тебе открытым текстом сказать, что мы пешки в многоходовой партии, или нет?» — подумал он.

Не потребовалось. Судя по глазам израильтянина, информации оказалось вполне достаточно, чтобы прийти к однозначному выводу: спецслужбы тешатся, а у простых смертных повышается смертность.

И все же его ещё мучили сомнения.

— Только один вопрос, Моше. Только один. И закончим переговоры. — Максимов указал на окно. — Скоро вмешается третья сторона, и нам станет не о чем говорить.

Барон выдохнул, как перед прыжком в воду.

— Скажите… Это очень важно для меня. Лично вы… Я не говорю, о тех, кто планировал, на кого вы работаете… Ну, вы поняли, да? Лично вы знали, что я отец Риты? Знали, да?!

— Нет. Чистая импровизация на основе случайного совпадения.

— Как жаль, что я не вижу ваших глаз. — Барон болезненно поморщился.

— Боюсь, это тот самый случай, когда надо верить на слово.

— Я ещё не полный идиот, — пробормотал Барон.

— Вы же умный человек, Моше. Почему вы сразу исключаете случайное совпадение? Это не Земля маленькая, а наш профессиональный круг узкий. Живём, как в большой секретной деревне. Так или иначе, все мы пересекаемся. Не по месту и времени, так по интересам. Подумаете сами, сколько человек в мире профессионально занимается нашим ремеслом? Не так уж много, если разобраться. И мест нашего нереста не так уж много. Например, в Женеве чихнуть нельзя, чтобы три разведчика не сказали вам: «Будь здоров, Моше!»

— Возможно, вы правы. — Барон пожал плечами. — Кто знает, кто знает… Возможно, это ваш стиль. Вы работаете на правде, как некоторые работают на лжи.

— И на том спасибо! — Максимов снял трубку спутникового телефона. Протянул Барону. — Моше, это ваш шанс спасти себя и своих людей. Не забывайте, что вы офицер и лично отвечаете за жизнь каждого подчинённого. Действуйте. Сейчас все зависит только от вас.

* * *

Оперативная обстановка

Сайт радиостанции «Эхо Москвы» www.echo.msk.ru

Стенограмма прямого эфира

00.15 (в.м.)

Ведущий: Как нам стало известно, всем частям Московского гарнизона отдана команда «Марево». Это же «борьба с массовыми беспорядками». Фактически в городе введено осадное положение. Это так, Александр Семёнович?

Григорьев А.С. Давайте не нагнетать страсти. И так положение, хуже не придумаешь. Вы же не хотите, чтобы власть выпустила ситуацию из-под контроля и отдала город на откуп бандам бесчинствующих хулиганов.

Ведущий: А вы знаете, что на стихийных митингах уже вовсю звучат политические лозунги?

Григорьев. А.С. Такой информации у меня нет. Зато есть информация о многочисленных случаях грабежей, нападения на мирных граждан, разбоя. Уже с применением оружия. Исключительно ради спасения жизней мирных, законопослушных граждан мы приняли решение задействовать войска. Ни о каком разгоне демонстраций, массовых арестах речи нет и быть не может. Частям отдан приказ взять под охрану жизненно важные объекты.

Ведущий: Как в августе девяносто первого? Не боитесь, что армия перейдёт на сторону народа?

Григорьев А.С. Даже сравнивать нечего. Тогда была… Не моё дело давать политические оценки. Но то, что твориться сейчас, это никакая не революция. Это бардак и массовое хулиганство.

Ведущий: Мы прервём нашу беседу с первым заместителем министра обороны. Только что получена информация о кризисе вокруг посольства Израиля. Как сообщает наш корреспондент, в посольство был пропущен представитель спецслужб Израиля, прибывший в Москву для консультативной помощи российским коллегам. Очевидно, он сам предложил себя в заложники, потому что террористы выпустили одну заложницу. Нам известно её имя. Это Лиза Коган, сотрудница консульской службы. Смеем надеяться, что в ситуации наметился перелом. До этого террористы не выходили на связь и никаких требований не предъявляли. Представитель ФСБ от комментариев отказался, сославшись на служебную тайну.

Ближайшие подступы к посольству, как сообщает корреспондент, зачищены от молодёжных банд. И хотя в Замоскворечье все ещё происходят стычки радикалов с войсками, спецслужбы заверяют, что держат ситуации вокруг посольства под контролем.

Глава тридцатая

«Утром, ты узнаешь утром. Я узнаю позже…»

00:25 (в.м.)

Волкодав

Панорама города медленно поворачивалась за окном. Свинцовая, зловеще подсвеченная всполохами пожаров. Небо, чашей опрокинувшееся над городом, смотрело на город равнодушными бисеринками звёзд.

Громов, забыв про еду, смотрел в стекло. Ни о чем думать не хотелось. Что-то необратимо менялось внутри. Делалось студёно и гулко, как в покинутом доме.

Кто-то сел в кресло напротив. Звякнули передвинутые приборы.

В стекле он увидел отражение Карины. Поворачиваться не стал.

— Ты обратил внимание, что люди спокойно ужинают? Махди оказался прав.

— В чем?

— Он не идеализирует людей.

Громов осмотрел зальчик ресторана. Персонал башни потянулся на поздний ужин. На первом, в восемь вечера, они ещё были зажаты. Затравленно косились на боевиков, охраняющих выходы. Сейчас люди вели себя естественно. Словно ничего страшного не произошло. Многие улыбались.

Он перевёл взгляд на руки Карины, ловко управляющиеся вилкой и ножом.

— У тебя тоже проблем с аппетитом нет, между прочим.

Девушка, прожёвывая кусок мяса, кивнула.

— Угу. — Вытерла салфеткой уголок рта. — Только мне ничего не платят за то, что я здесь сижу. Фактически единственная реальная заложница. Если не считать дяди Васи, естественно.

Она подняла на него взгляд. Тёмные глаза вдруг сделались бездонными, как небо за окном.

— Хочешь, скажу, кто ты? — спросила она, не сводя с него глаз.

— Интересно знать.

— Потому что сам ещё не знаешь.

Громов хмыкнул. Она была права.

— Ты «цена крови»[105], Гром.

— Не понял?

— Тобой заплатят за жизнь одного человека. Если ему не повезёт.

— И кто он?

— Ты его не знаешь.

Он вспомнил короткую, как близкий огневой контакт, перепалку девушки с Махди.

— Похоже, он очень тебе дорог, девочка. Что-то личное?

Она встряхнула головой.

— В таких делах не бывает личного. Тебе ещё рано это знать.

— Зато ты знаешь чересчур много. Для своего возраста.

Карина отложила приборы. Подпёрла подбородок крепко сжатыми кулачками. От её пронзительного взгляда Громову стало не по себе. «Ведьма», — мелькнуло в голове.

И сразу вдруг будто горячим туманом окатило. Все поплыло в глазах. Звуки сделались приглушенными, с тягучим долгим эхом. Он едва расслышал её шёпот.

— Это старый закон: «Око за око, зуб за зуб». Плата за отнятую жизнь — другая жизнь. Не более того, но и не менее того. Если Странник погибнет, ты нам заменишь его. Так думает Махди. Обмен не честный. Странника никто не заменит. И пройдут годы, пока ты хоть в чем-то уподобишься ему. Но всё равно, Гром, в тебе что-то есть. Иди своей дорогой.

Ему показалось, что она залепила ему пощёчину. Так резким, как толчок, был выход из наваждения. Громов машинально потёр щеку. Она была холодной. Кожу ладони царапнула проклюнувшаяся щетина.

— Кто такой Странник? — спросил он.

Карина подняла стакан с минералкой. Сделала маленький глоток, оставив на краешке отпечаток пунцовых губ. Пожевала нижнюю губку. Прищурившись, посмотрела на Громова.

— Я разве сказала «странник»? Тебе послышалось.

Хмарь выветрилась из головы окончательно. Внутри вновь сделалось холодно и пусто.

— Ведьма, — прошептал Громов.

— Есть немножко.

Она наморщила носик.

— Ну, о бесе подумаешь, он тут как тут.

Громов посмотрел через её плечо. Из лифта вышел Махди. Сверкая улыбкой, осмотрел зал.

— Почему «бес»?

— Разве человек способен на такое? — Карина кивнула на окно.

На белую скатерть упала тень широкоплечей фигуры Махди.

— О чем шепчемся, голубки?

Карина подняла на него взгляд. Состроила презрительную гримаску.

— Вам не надоело играть Карабаса-Барабаса? Вы мне уже начали Петросяна напоминать. Лицом щёлкаете, аж в ушах звенит.

— Начинаю исправляться, Карина.

Он согнал улыбку. Лицо вмиг сделалась тяжёлым и властным.

— Так лучше. — Карина указала на свободное кресло. — Садитесь.

Махди основательно расположился в кресле. Выложил на стол тяжёлые кулаки.

— Ждёшь? — спросил он Карину.

— Конечно.

— Это за гранью возможного.

— Вы его плохо знаете.

— О, нет, девочка. Знаю я его давно, о чем он сам даже не подозревает. Но не перестаю удивляться.

Карина сделала глоток воды. Улыбнулась влажными губами.

— Скоро он вас так удивит, что мало не покажется.

Махди бросил взгляд за окно. Где-то в районе Поклонной горы в небо взметнулся огненный султан. Лизнул оранжевым языком небо и опал. На месте взрыва темнота сделалась густо-чернильной.

— Мир был сотворён из Хаоса, — глухо, словно самому себе, произнёс Махди.

Не столько от его слов, сколько от голоса, Громову сделалось зябко. Будто вышвырнули за окно. В пронзительный ветер и тьму.

Махди медленно повернул к нему лицо.

— Ты сейчас уйдёшь, Гром. Внизу собралась толпа, тысяч десять. Требуют свободы слова и ещё чего-то там. Мои люди держать периметр. Милиции вокруг почти не осталось. Все забились в телецентре, ждут погрома. Отвлечём внимание, а ты смешайся с толпой.

Громов почувствовал, что глупая ухмылка корёжит губы.

— Как? Это все?

— Да, Гром.

Махди схватил его за кисть. Положил горячие пальцы на упругую ниточку пульса. Смотрел в глаза так, как минуту назад смотрела Карина. Глубоко, до самого дна. Прямо в мозг.

— Пока с тебя хватит, — заключил он, убрав руку. — Пока ты ещё человек.

Махди повернулся к Карине.

— А ты, что скажешь?

Карина пожала плечиком.

— Не в моём вкусе.

Произнесла тоном гламурной барышни, посетительницы спа-салонов и фитнесс-клубов.

Но Махди услышал другое.

Они вцепились друг в друга взглядами так, что Громову показалось, сейчас в воздухе вспыхнет вольтова дуга.

Махди откинулся на спинку кресла. Помассировал пальцами веки.

Карина подалась вперёд. И снова Громов окунулся в горячий туман. Стало трудно дышать. И снова шёпот. Слова падали, как камешки в тёмную воду.

— Помнишь, Махди? Когда-то давным-давно, в другой жизни, один человек сказал другому: «Я структурирую ситуацию в отдалённом будущем. В ней потребуется фигура вашего масштаба». Это будущее наступило. Каждый был самим собой и сыграл свою роль.

Громова вышвырнуло из клубов мути, и первое, что он увидел, был Махди, грузно осевший в кресле. Лицо его омертвело. Глаза сделались двумя черными сосущими дырами.

— Что? Карабасу-Барабасу обидно, что его тоже водили на ниточке? — своим обычным голосом произнесла Карина.

С грохотом отлетело кресло. Махди выпрямился во весь рост. Скалой навис над девушкой.

— Все только начинается! — процедил он.

— Само собой. — Она без страха смотрела в его перекошенное лицо. — Но многое предопределено. Да, у меня к вам просьба. Не надо ставить запись с обращением президента к народу. Моя мордочка, это ещё черт с ним. Переживу как-нибудь. Но компьютерный фальшак с ликом всенародно избранного, это чересчур круто. Как только первые кадры пойдут в эфир, всю это стекляшку разнесёт, сами догадайтесь к какой маме.

— Ракеты? — криво усмехнулся Махди.

— Нет. Пластит. Почти килограмм. — Она взялась за нож. Аккуратно отрезала кусочек бифштекса. — Где лежит, не знаю. Хоть пытайте. Тоже самое произойдёт, если вы не спустите лифт, когда приедет тот, кого я жду. Что, не нравится, когда вас водят на ниточке? Привыкайте, дальше будет только так.

Махди громко выдохнул. Сухо щёлкнул пальцами.

Как по команде, к столику устремились два безликих боевика.

Карина изогнула бровь. Дрогнула уголками губ. Улыбка вышла, как у тигрицы перед броском. Притаившаяся и предвкушающая.

Махди кивнул на Громова.

— Проводите вниз. Он уходит.

* * *

Оперативная обстановка

Срочно

Резервный канал связи

Навигатору

Объект «Шпиль» взят под контроль. Готова к встрече Странника.

Фрея

* * *

Сайт радиостанции «Эхо Москвы» www.echo.msk.ru

Стенограмма прямого эфира

1:02 (в.м.)

Ведущий. Внимание! Первая хорошая новость за этот безумный день.

Ситуация с захватом посольства Израиля благополучно разрешилась.

Даём в эфир нашего корреспондента. Семён, ты меня слышишь?

Корр. Да. Только помехи страшные. Тут жуткий фон, аппаратура еле работает.

Ведущий. Ты в эфире, Семён.

Корр. Несколько минут назад в посольство прошла группа израильских специалистов по антитеррору. После чего было объявлено, что жизнь заложников вне опасности. А только что, буквально мимо нас в направлении Большого каменного моста проехали три микроавтобуса с израильскими флагами. Впереди них большегрузный тягач, без трейлера. На нем был укреплён чёрный флаг с красной звездой на белом фоне. Вы догадываетесь, чей. Нам тут разъяснили, что любое упоминание партии…

Ведущий. Бог с ней, этой треклятой партией отморозков! Люди живы?

Корр. Штурма или стрельбы в посольстве не было. К особняку сейчас стянули спецназ. Но израильтяне закрыли ворота и никого не впускают. Насколько я понимаю, они разрешили ситуацию своими силами.

Ведущий. А что говорит штаб? Российские спецслужбы что говорят?

Корр. Пока никаких комментариев.

Ведущий. Само собой, ещё не знают, что соврать. Кто уехал в автобусах?

Корр. Неизвестно. Но я слышал, как по рации солдатам, стоящим в оцеплении, передали приказ огня не открывать.

* * *

1:03 (в.м.)

Странник

Двигатель был рассчитан тянуть груженный под завязку трейлер. Мощности было в избытке, приходилось осаживать, как разыгравшегося коня. Кабину сильно болтало, когда приходилось на полном ходу вилять, пропуская между колёс всякий битый и искорёженный хлам, грудами валявшийся на асфальте.

— Погулял народ не кисло, — обронил Максимов.

Моше Барон покосился на него, но промолчал.

Мимо проносились черные проёмы разбитых витрин, опрокинутые киоски, вывороченные с петель двери подъездов.

Вокруг слабо горящих фонарей вился сизый дымок. Даже в кабину проникал запах помойной гари.

— Слушайте, зачем вы вывесили эту тряпку?

Чёрный флаг хлестал на ветру, прикрученный к правому зеркалу.

Максимов пожал плечами.

— Для конспирации. Или для истории. Не знаю.

Впереди на дорогу высыпали черные фигурки. На головах тускло блеснули каски.

Максимов врубил ревун и защёлкал тумблером дальнего света.

Фигурки шарахнулись к стенам домов.

— Партизаны какие-то, — успокоил он Барона.

— А вдруг… — Моше не успел договорить.

Из микроавтобусов, следовавших в кильватере тягача, с двух бортов хлестнули короткие очереди. Били над головами, заставляя упасть на землю.

— Если вдруг, то не страшно, — произнёс Максимов, бросив машину прямо на кучу битого кирпича, завалившего проезд.

Тряхнуло сильно. Мощные колеса разметали недостроенную баррикаду.

Моше задышал короткими, судорожными вздохами. Вытер испарину, заливавшую глаза.

— На что вы рассчитываете, я не понимаю, — пролепетал он.

— Я-то ладно. А вы на что рассчитывали, когда согласились поехать со мной?

— У меня был выбор?

— Вот и у меня нет выбора.

Впереди ярко освещённой дугой выплыл проезд под эстакадой Садового.

Максимов убрал ногу с педали газа. Машина пошла накатом. Сзади вынырнул микроавтобус, обогнал, почти впритирку пройдя перед передним бампером. Габаритные огни красными всполохами заплясали в салоне тягача.

Моше, не скрывая удивления, покосился на Максимова.

Только проскочили залитый светом проезд под эстакадой и нырнули в темноту, как справа тяжко ухнуло. Комета сорвалась с крыши дома, прошелестела искристым хвостом и врезалась в головную машину.

Огненный шар разорвал микроавтобус.

Осколки хлестнули в лобовое стекло, проскрежетали по капоту.

Максимов, упав головой на руль, нажал на газ, бросил тягач влево, качнул вправо, смел пылающий остов с дороги, освободив путь микроавтобусам, следовавшим сзади.

Откинулся на спинку сиденья, снял правую руку с руля. Пальцы легли на автомат.

— Зачем, зачем? — простонал Барон. — Если бы в автобусе были заложники…

Максимов бросил взгляд в зеркало. Из замыкающего микроавтобуса через заднюю дверь длинными очередями поливали засаду.

«Самодеятельность, скорее всего, — подумал он. — Некому сейчас отдать приказ. И выполнить его моментально некому. Точно Махди сказал, всем не до нас стало».

Он посмотрел на вырастающий в небе исполинский столб Останкинской башни.

— Моше, наши планы изменились. Нам больше не нужно в аэропорт. И ваш самолёт нам не нужен.

— Простите?

— У меня возникли в Москве кое-какие дела. Личного характера. Смотрите в зеркало.

Словно по команде с микроавтобусов сорвало белые полотнища с голубой каймой. Ветром их, смяв, как раненных птиц, унесло в темноту.

Микроавтобусы разошлись в стороны. Одни, проскочив разделительную полосу, влетел в переулок. Второй свернул вправо и плавно вкатил в чёрный зев подворотни.

Максимов разогнал машину так, что мотор стал захлёбываться, едва успевая глотать бензин. В дырочки на пошедшем трещинами лобовом стекле засвистел ветер. В лицо впились холодные спицы.

Чёрный флаг оглушительно трещал, силясь сломать стальное древко.

* * *

Оперативная обстановка

Срочно

Резервный канал связи

Навигатору

Прибыл на объект «Шпиль». Готов к встрече. Запросите о готовности Аметиста. Странник.

2:30 (в.м.)

Сочи. Резиденция «Бочаров ручей»

* * *

Серый ангел

Злобин прошёлся из угла в угол небольшой комнатки, примыкавшей к рабочему кабинету.

«На роду, что ли, мне написано в потайных комнатах теперь обитать? — Он покачал головой. — Ох, не дай Бог».

Здесь, в отличие от тех комнат для отдыха и приватных бесед с глазу на глаз, было окно. Узкое, как бойница.

Он обошёл низкий столик, заваленный документами, встал у окна. Распахнуть раму не решился. Просто положил ладонь на холодное, чёрное, от прилипшей снаружи темени, стекло.

Толстая пластина стекла мерно подрагивала. В ночи грохотал шторм. Шквалистый ветер рвал кроны деревьев.

«Погода нелётная. — Злобин тяжело вздохнул. — Если не причина, то как объяснение вполне сойдёт. И возразить нечего».

За спиной раздалось тихое покряхтывание.

Злобин развернулся.

— Андрей Ильич, если не передумали лететь в Москву, в моём самолёте за вами зарезервировано место.

Президент вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Эпилог

7:15 (в.м.)

Москва, Останкино

По дорожке, выложенной бетонным плитами, от здания телецентра к пандусу башни шёл человек. Сзади высыпала, как чёрный горох охрана. Человек остановился.

В восьмикратный бинокль было хорошо видно, как резко, словно рубил воздух, мелькнули белые кисти рук. Охрана отпрянула.

Человек пошёл вперёд, не оглядываясь, словно был уверен, что никто не осмелится нарушить его приказ.

Он шёл характерной походочкой, не узнать которую после тысяч телевизионных трансляций было невозможно.

Шёл прямо на тысячный табор демонстрантов, неопрятным пятном растёкшийся вокруг фундамента башни. Шёл на высокий борт пандуса, превращённый стоящими борт в борт «Уралами» в крепостную стену.

С высоты триста метров двое смотрели на крохотную фигурку внизу.

— Вот так, галчонок, входят в Историю!

— Если честно, я от него такого не ожидала. Ты дашь ему войти?

— Конечно. Президент имеет право обратиться к народу. Особенно в такой день.

— А что он им скажет?

— Не знаю… Что-нибудь типа «дорогие братья и сестры, победа будет за нами».

— Так это уже было!

— Ничего, не грех и повторить.

Он нажал тангенту на рации.

— Внимание всем, оружие за спину! Лифты вниз!

Гулкое эхо его голоса прошло по галерее смотровой площадки.

Над семью холмами поднялось холодное осеннее солнце. Лучи едва пробились сквозь копоть и дым, висящие в воздухе.

Мертвенно бледный свет залил город, развороченный, скомканный и смрадный, как постель гриппозного больного.

Первый день нового мира был страшен…

* * *

Навигатору

Операция «Башня» завершена. Откройте коридор для отхода Фреи.

Перехожу в режим «свободного поиска».

Странник

Примечания

1

— кодовое обозначение даты и времени операции, «Д» — дата, «Ч» — время, в данном случае — «за семь дней до установленной даты»; с учётом разницы во времени — «Д» — 7, 22.35 (в. моск.).

2

— наиболее разыскиваемый преступник.

3

— местечко в пятидесяти километрах от Гамбурга, место проведения крупнейшего в Европе ежегодного рок-фестиваля под открытым небом.

4

— окурок с гашишем.

5

— культовый фильм Квентина Тарантино.

6

— биржа электронных торгов в США.

7

— Веселитесь. Ничего личного. Забавы ради. (точнее — «Чисто по приколу», т. к. использован девиз неформальных компьютерных команд, работающих в проекте программного продукта «Linux»). (англ.)

8

— имеется в виду иностранный капитал, так или иначе связанный с Россией. Резкое изменение внутриполитической обстановки и «экономической среды» способны не только катастрофическим образом сказаться на прямых или косвенных инвестициях в российский рынок, но и существенно подорвать позиции финансово-промышленной группировки на международном рынке. Например, вызвав обвал акций данной группировки на бирже. Или поставив под угрозу пенсионные фонды, вложившие капитал в «русский долг» или непосредственно в акции российских предприятий.

9

— АНБ США — головная организация в разведывательном сообществе США, специализируется на глобальном электронном шпионаже.

10

— фирма-производитель модной молодёжной одежды, своим рекламных ходом выбравшая политкорректность в межрасовых отношениях.

11

— от «Rich Urban Riders» (букв. «богатенькие городские ездоки») — презрительная кличка, данная маргинальными группировками байкеров типа «Ангелы Ада» представителям среднего класса, ищущим острых ощущений от езды на мотоцикле и покупающим для этого дорогие и престижные модели.

12

— общепринятый термин массового уничтожения евреев в Третьем рейхе и на захваченных им территориях. «Расовая чистота» и «окончательное решение еврейского вопроса» были политической программой партии Гитлера в ходе предвыборной борьбы. После прихода к власти НДСАП приступила к планомерной «зачистке» сначала Рейха, а потом и всей оккупированной территории Западной Европы от евреев. Считается, что за годы Второй мировой войны от рук нацистов и их приспешников погибло 6 миллионов евреев. Оспаривание данной цифры, равно как и самого факта Холокоста считается преступлением во многих европейских странах.

13

— информационные или интернет-технологии.

14

— Панчо Вилья (1877–1923), один из лидеров мексиканской революции 1910–1917 годов, первым использовал кинематограф как средство пиара, заказав фильм о своей повстанческой армии американскому режиссёру. Настоящее имя — Хосе Доротео Амбуала, родился в семье бедного крестьянина, в шестнадцать лет убил чиновника, изнасиловавшего его сестру, ушёл в горы и организовал отряд партизан, многие годы наводивший ужас на богатых помещиков и государственных чиновников. Принял имя погибшего товарища — Панчо Вилья — под которым и вошёл в историю. С началом восстания против диктатора Диаса Панчо Вилья возглавил крестьянскую армию, действуя совместно с другим вождём освободительного движения — Сапатой.

В 1917 году армии повстанцев вошли в столицу страны Мехико. Власть получил Карраис, тут же обрушивший удар верных ему «красных батальонов» на своих бывших соратников — Панчо Вилью и Сапату. В 1923 году Панчо Вилья, отошедший от революционной деятельности и живший в маленьком поместье, погиб от рук наёмных убийц президента. Двумя годами ранее был отравлен Сапата.

15

— маршал Франции, соратник Жанны Д’Арк. Прообраз «Синей Бороды».

16

— Чезаре Ломброзо — итальянский криминалист, впервые применивший системное описание антропологических характеристик преступника. Несмотря на то, что идея «криминального типа» личности, выдвинутая Ломброзо, была в последствии отвергнута наукой, криминалистическое описание по внешним признакам осталось основой для поиска и опознания преступника.

17

— прокурор Злобин стал главным героем двух романов серии «Странник» — «Серый Ангел» и «Цена Посвящения».

18

— об этих событиях читайте в романе Олега Маркеева «Цена Посвящения».

19

— об этом можно прочитать в романе Олега Маркеева «Странник: Угроза вторжения».

20

— подробнее можно прочитать в романе «Странник: Цена посвящения».

21

— стихи Николая Рубцова.

22

— термин шиитской ветви ислама; согласно догмату «гайба» («невидимого присутствия»), принятому в большинстве шиитских общин, истинный имам — двоюродный брат пророка Мухаммада Али ибн Абу-Талиб, исчезнувший в 873-74 г., продолжает скрыто присутствовать в мире и управлять им через доверенных «людей веры», считается, что появление «тайного имама» Махди (буквально — Последнего посланника Аллаха) ознаменует собой Конец Времён и послужит началом финальной битвы с неверными.

23

— район в Эфиопии, давший название напитку, как смесь винных спиртов, традиционно изготовляемая в районе г. Коньяк, дала название коньяку.

24

— руна «Raid» — «Дорога» (начертание соответствует латинской «R»), в рунической магии данный знак символизирует Путь или Дорогу, как её понимают в романах фэнтэзи. Перевёрнутая руна, выпавшая в гадании, трактуется как «задержка», «препятствие» или даже «тупик». При этом гадающему рекомендуется проявить терпение, юмор и способность самому принимать решение, не списывая собственное бессилие и безволие на обстоятельства.

25

— научно-методологические разработки, применённые в ходе психологической войны против СССР; кроме специальной литературы, подробнее о Гарвардском проекте можно прочитать в довольно спорных книгах Г. Климова «Протоколы красных мудрецов», «Красная каббала» и т. п.

26

— Инфекционный мононуклеоз. Инкубационный период длится 4–8 недель. Продромальные признаки (слабость, анорексия, озноб) часто на несколько дней опережают начало заболевания в виде фарингита, лихорадки и лимфаденопатии. Выраженный фарингит заставляет больного обращаться за медицинской помощью. Лихорадка отмечена у 90 % больных, температура тела может достигать 39–40 °C. Фарингит длится не более 5–7 дней с постепенным исчезновением в последующие 7-10 дней; лихорадка тянется 7-14 дней, но иногда дольше; лимфаденопатия исчезает за 3 недели, а слабость сохраняется на протяжении месяцев. Осложнения нечасты, но могут быть тяжёлыми, включая развитие аутоиммунной гемолитической анемии, тромбоцитопении, гранулоцитопении, разрыв селезёнки, патологию черепных нервов, энцефалит, гепатит, перикардит, миокардит, спазм коронарных артерий, обструкцию дыхательных путей.

27

— церковно-приходская школа, основное учебное заведение для простого народа в царской России; в курс входили Закон божий, основы грамматики и математики, уровень образования считался достаточным для удержания в зависимом и эксплуатируемом состоянии. Интересно, что на именно такой уровень — «азы счета и знания языка, достаточные для понимания команд» — планировали низвести образование нацисты на оккупированных советских территориях.

28

— тест на цветовые ассоциации, считается наиболее быстрым и эффективным способом психоанализа, особенно в т. н. «полевых условиях», когда обстоятельства места и времени не позволяют использовать аппаратные способы или другие, более продолжительные по времени и усложнённые методики.

29

— термин из греческой трагедии, финальный, самый напряжённый акт, в котором разрешаются все сюжетные конфликты, перекочевал в психоанализ для обозначения финальной разрядки невротического комплекса, что зачастую сопровождается сильным эмоциональным всплеском, из-за чего требует присутствия опытного профессионала.

30

— в восточной традиционной медицине — энергетический центр, всего насчитывается семь чакр в теле человека и одна вне — примерно на расстоянии ладони от макушки.

31

— букв. «Наследие предков», сеть научно-исследовательских центров, изучавших индоарийские корни германской расы, проводивших техно-магические, нетрадиционно медицинские и психологические исследования в интересах верхушки Рейха. Научный секретарь «Аненэрбе» Зиверс казнён по приговору Нюренбергского трибунала. Гипертрофированный интерес к «оккультным корням» нацизма, по мнению трезвомыслящих экспертов, призван отвлечь внимание от финансовых аспектов возникновения Третьего рейха. В частности, от близких деловых связей министра экономики Рейха Ялмара Шахта с дедушкой нынешнего президента Джорджа Буша.

32

— угроза ядерного теракта в столице стала основой сюжета романа «Странник: Чёрная Луна».

33

— два из шести священных годичных праздников зороастрийцев, соответственно: паитишахйа — «праздник уборки зерна» и хамаспатмаэдайа — «день добрых духов».

34

— «диагностика по маятнику» — один из способов дистантной диагностики биополя; по рисунку движения маятника возможно установить некоторые характеристики человека, важные с точки зрения парапсихологии. В данном случае, «точечные» колебания маятника говорят о том, что человек, на который настроился оператор, либо окутан мощным защитным полем, т. н. «магическим покровом», либо находится в состоянии клинической смерти, т. е. временно выключен из системы биоэнергетических взаимодействий в социуме и в природе.

35

— Хофбург — венский музей-сокровищница династии Габсбургов; Копье Судьбы — артефакт, легендарное копье Лонгина, прервавшее крестные муки Христа. Более подробно о эзотерической истории и мистическом значении Копья Судьбы можно прочитать в книге Равенскрафта «Копьё Судьбы».

36

— «мерцающая стратегия» в противовес классической военной науке, считающей концентрацию сил и средств на направлении главного удара необходимым условием успешных боевых действий, предполагает нанесение разрозненных ударов по целям, разным по уровню значимости, используя различные виды поражения ради достижения стратегического поражения противника. Примером «мерцающей стратегии» современной войны является оккупация Ирака, в ходе которой стратегическое поражение противника было достигнуто сочетанием политических, финансовых, психологических, специальных и собственно военных ударов.

37

— перебежчик, автор нашумевших книг «Князь мира сего», «Красная каббала», «Протоколы красных мудрецов», в которых разоблачает «тайны» Гарвардского проекта и даёт личную интерпретацию истории СССР. По Климову основным дестабилизирующим фактором в социуме является латентная гомосексуальность, проявляющаяся в девиациях социального поведения от уголовной преступности до революционной деятельности.

38

— особая категория агентов глубокого залегания; как правило, является высокопоставленным источником особо важной информации, в отличие от обычных агентов, не передаёт её регулярно, а накапливает и обобщает, в таком случае утечка информации носит системный характер, что наносит катастрофически ущерб безопасности страны, т. к. противнику становятся известны мотивы и техника принятия решения в высших эшелонах власти, расклад основных политических групп и личные, часто интимные данные, на их членов.

39

— об этом читайте в романе «Странник: Серый Ангел».

40

— вымышленные фамилии персонажей романа могли бы бросить тень на честь и достоинство реально существующих людей, непричастных к преступной деятельности. (авт.).

41

— пожизненное заключение.

42

— В Москве на Старой Площади размещается Администрация Президента РФ, на улице Лубянка расположены многочисленные здания ФСБ РФ.

43

— до начала операции осталось 10 часов.

44

— психиатрическая клиника им. Кащенко в Москве.

45

— тоталитарная секта, в «промывке мозгов» своих адептов активно использовала как классические восточные методики психотренинга, так и современные технические и медикаментозные методики воздействия на сознание. Секта Аум Сенрике в 90-х годах развила бурную деятельность в России, не без поддержки некоторых высокопоставленных государственных деятелей ей были предоставлены все возможности для пропагандистской и вербовочной работы, в частности — свободная трансляция по каналам телевидения учебных, популярных и развлекательных программ секты. Несмотря на явные признаки угрозы национальной безопасности, деятельность секты была окончательно запрещена только после скандала с газовой атакой в токийском метро, проведённой членами секты, и последующей за ней арестом лидера секты Аум Сенрике.

46

— район нефтедобычи в Ираке, активно разрабатывался при техническом содействии российских нефтяных концернов.

47

— презрительная кличка американцев. Командование американских частей войск ООН, введённых в бывшую Югославию, обращалось к командованию российских миротворцев со специальной просьбой запретить русским военнослужащим употреблять слово «пиндос» в адрес американских «коллег».

48

— вид компьютерной игры, сюжет строится на путешествии по различным уровням сложности с выполнением некой миссии.

49

— контртеррористическое подразделение армии Израиля, способное действовать за пределами страны. Состоит из трёх групп: штурмовой, обеспечения и поддержки. В состав штурмовой группы, численностью 28 чел., входят три взвода: основной, снайперский и высотный (городской и промышленный альпинизм, проникновение на объекты с использованием подземных коммуникаций). Подготовка занимает 1 год и 8 месяцев при длительности службы по призыву — 3 года. Личный состав до окончания курса подготовки в боевых действиях участия не принимает.

50

— здесь — состояние изменённого сознания; в дзен-буддизме сатори — внезапное озарение в результате медитации и специальных практик, в буквальном переводе «удар в глаз». К техникам немедитативного достижения сатори относятся приёмы «сшибки высшей нервной деятельности», использующие вопросы (коаны), требующие парадоксального ответа. Например, классический коан: «Как звучит хлопок одной ладони?» Ответ: «Как тишина».

51

— образ жизни и способ действия (лат.).

52

— Прибалтийский военный округ МО СССР.

53

— уважительная форма обращения к старшему, в частности — по званию. Близко к англоязычному «сэр», но значительно превосходит его по степени подобострастия.

54

— буквально — на всё воля Божья.

55

— инфразвуковые колебания в диапазоне от 5 до 7 герц способны вызвать существенные расстройства в работе жизненно важных органов или спровоцировать психические припадки.

56

— имеется в виду наезд Доренко, катавшегося на мотоцикле, на капитана первого ранга запаса, гулявшего с семьёй в районе гребного канала в Крылатском; само происшествие и последующий суд, вынесший условный двухлетний срок за хулиганские действия, Доренко интерпретировал как происки «кремлёвской команды», зачищавшей ОРТ от ставленников Бориса Березовского. Очевидно, испытанный при «наезде» Кремля шок, привёл к смене политических убеждений Доренко, позже примкнувшего к КПРФ Зюганова.

57

— личные страницы в Интернете, часто, в виде дневника; некоторые блоги по популярности и посещаемости перекрывают сайты мировых новостных агентств; роль блогов в свободном обмене информацией чрезвычайно высока. Так, например, информация об атаке на Торговый центр 11 сентября 2001 года и о катастрофическом цунами в Юго-восточной Азии была оперативно вброшена в информационное пространство через неформальную систему блогов.

58

— легендарный мастер боя на мечах средневековой Японии, первый свой поединок выиграл ещё подростком и всю жизнь не знал поражений, кодекс своего искусства изложил в классическом трактате «Книга пяти колец», в которой части соответствуют первоэлементам Вселенной: «Книга Воды», «Книга Огня», «Книга Камня», «Книга Ветра» и «Книга Дерева». Интересно отметить, что в современной Японии трактат Миямото Мусаси является основой в обучении менеджменту.

59

— Юкио Мисима, популярный японский писатель, лидер ультранационалистической молодёжной группировки, в 1970 году вместе с юными соратниками предпринял попытку государственного переворота, которая окончилась полным провалом; верный традициям самурайской чести, Мисима совершил сэппуку.

60

— начало операции.

61

— патологическое последствие длительного стрессового воздействия, т. н. «пограничное состояние», когда стресс способен вызвать психосоматическое расстройство органов и систем организма (например, диабет, инфаркт, инсульт или язвенную болезнь) или вылиться в психическую болезнь.

62

— техническое задание, описание требуемых технических и технологических параметров изделия, основа для проведения научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ (НИОКР).

63

— имеется ввиду технологии интернета на базе обычных проводных линий электропередач, скорость прохождения и полоса сигнала значительно превосходит модемную связь, в отличие от оптико-волоконной связи не требует прокладки специальной линии. Расчётная стоимость блока связи отечественного производства — 30$, при массовом выпуске себестоимость блока может быть отнесена за счёт услуг связи.

64

— психопатологическое проявление стресса у заложников, когда они перестают воспринимать террористов как прямую угрозу жизни, а видят её со стороны готовящихся к штурму сил спецназа. Проявляется в подавлении воли к сопротивлению и готовности подчиняться любым требования террористов, зачастую заложники легко принимают и оправдывают мотивы действий террористов. Следует иметь ввиду, что «стокгольмский синдром», даже если он доходит до добровольного сотрудничества с террористами, есть результат психотравмы и не может служить моральным оправданием уничтожения террористов, ценой жизни «неправильно ведущих себя» заложников. Психопатологическая реакция «сверхподчинения» характерна для всех без исключения участников чрезвычайной ситуации, в частности, очень чётко выражена у военнослужащих как первичная реакция на стресс пребывания в условиях боевых действий.

65

— передача по системе связи вне очереди с немедленным докладом адресату.

66

духовный лидер иранской революции, свергнувшей режим шаха Пехлеви; ввёл в стране, поражённой коррупцией, фундаменталистский режим, основанный на законах шариата, т. н. «диктатуру аятолл», в частности применившей публичную казнь за торговлю наркотиками. Спустя полгода после бегства из страны шах Пехлеви умер во время операции аппендицита в одной из швейцарских клиник, шестьдесят процентов похищенных им капиталов были возвращены Ирану.

67

— исламское духовное учебное заведение.

68

— служба общей безопасности Израиля.

69

— психопатологическая реакция на стресс, характеризуется подавлением индивидуальной воли и сознания, переключением управления на внешний источник, причём наблюдается не просто безоговорочное подчинение приказам, а желание упредить приказ действием, за которым должно последовать поощрение за «хорошее поведение».

70

— приём, позволяющий сделать ничтожными требования террористов или изолировать их от потенциальных союзников. Например, получить согласие на экстрадицию террористов от правительства страны, намеченной ими в качестве убежища, согласовать вопрос о передаче террористов для осуждения и отбытия наказания в страну с более жёсткими правовыми нормами. Или склонить поддерживающих террористов организации к публичному осуждению акции. В данном случае «верховным перехватом» стало бы разрешение Израиля штурмовать посольство силами российских спецслужб.

71

— «Земля меча». По ордотоксальному исламскому мировоззрению мир разделён на две части: дар-аль-ислам («Земля покорности») и дар-аль-харб («Земля меча»); дар-аль-ислам населена мусульманами (досл. «покорными воле Аллаха»), дар-аль-харб — земли, которые предстоит привести к покорности воле Аллаха. Население дар-аль-харб условно делится на «людей Книги» (иудаистов, христиан и зороастрийцев) и язычников. «Люди Книги» могут остаться в своей вере, если их общины признают над собой верховную власть ислама. Что, в частности, выражается в выплате налога и в ограничении на культовые обряды, дабы «не раздражать ими правоверных», например, снятие крестов с церквей и запрет на крестный ход. У язычников выбор невелик: либо принятие ислама, либо поголовное уничтожение. На «Земле меча» нет ограничения на применяемые средства против неверных, а «джихад» — покорение дар-аль-харб считается главной обязанностью правоверного, что может выражаться как в личном участии в боевых действиях, так и в виде выплаты «налога на войну».

72

— место духовных практик в индуизме, дальний аналог православного скита.

73

— имеется в виду «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше. Поэтическое произведение, в котором философские воззрения Ф. Ницше вложены в уста Заратустры, оказало значительное влияние умонастроение и мировоззрение западноевропейской интеллигенции в период Первой мировой войны. В Третьем рейхе нацистские идеологи широко использовали труды Ницше для пропаганды своих идей, в частности — неоязычества как антитезы христианству. При этом особо не акцентировалось то, что объектом исследования и творчества Ницше был индивидуум, а не раса или народ. В своих проповедях исключительности и эгоцентризма Ницше обращался к личности, а не к массам. Впрочем, желание нацистов включить труды и имя известного философа в свой арсенал средств воздействия на коллективное сознание, закрыв глаза на противоречия, легко объяснимо. Широкое заимствование и вольная интерпретация характерна для все без исключения «органов массовой пропаганды и агитации» всех времён и народов.

74

— во время путча ГКЧП 19-го августа 1991 года вместо запланированных передач по всем каналам транслировался фильм-балет «Лебединое озеро». Некоторые аналитики считают, что путчисты проиграли именно из-за тяги к аппаратным интригам и неумения использовать СМИ для воздействия на массовое сознание. С точки зрения пиар-технологий, шоу «Защита Белого дома» по всем параметрам явно превосходило унылое зрелище военной техники, застрявшей на московских улицах.

75

— Московская городская телефонная сеть.

76

— российский сегмент Интернета, название произошло от доменного имении «.ru», присвоенного по международной классификации России.

77

— итальянский философ и эзотерик, его публицистические работы, в частности, «Консервативная революция» пользовались большим успехом в националистических и мистико-эзотерических круга Западной Европы в канун Второй мировой войны. Идеи Эволы не получили массового распространения и государственной поддержки в Третьем рейхе.

78

— цитата из книги Максима Калашникова «Война с Големом»,М.: «Аст», «Астрель», 2006.

79

— уголовно-процессуальный кодекс.

80

— «Баас» — возрождение (арабск.) Партия арабского социалистического возрождения, основана в 1947 году в Дамаске. Идеология — объединение арабов, построение социализма. Пришла к власти в Ираке и Сирии в 1963 году, после государственного переворота окончательно утвердилась в Ираке в 1968 году. В блоке с коммунистами сирийская и иракская ветви БААС установили тесные связи с КПСС. Генеральным секретарём сирийского регионального отделении БААС являлся президент страны Башар-аль-Асад. В Ираке генеральным секретарём регионального отделения БАСС был Садам Хусейн, вступивший в партию в 1956 году в возрасте 19 лет, принимавший активное участие в террористической деятельности БААС до прихода к власти. БААС являлась мощным и эффективным механизмом диктатуры Саддама Хусейна. В настоящее время в Ираке БААС объявлена вне закона. Региональные отделения БААС действуют во многих арабских странах, в том числе в Йемене, Ливане, Палестине.

81

— неуправляемые ракетные снаряды.

82

— СВЧ — сверхвысокочастотное, в том числе и неионизирующее излучение — сантиметровые волны, частоты от 3 ГГц используется в несущей или рабочей частоты психотронного оружия.

Направленное облучение СВЧ обычно проявляется в подёргивании ног, жжении в подошвах, боли в ушах, рези в глазах, щелчках в «гудящей голове», ударах в носоглотку от 1 см до 1 мм. Незначительно проникает сквозь ткани организма человека. Очень сильно влияет на центральную нервную систему человека, головной мозг и приводит к неблагоприятным патологическим отклонениям в работе внутренних органов. Очень значительное влияние оказывает на психику человека, по существу является сигналами управления человеком. После данной спецобработки у человеческого материала появляются отклонения в психике, наблюдается расстройство нервной системы и работы всего организма человека в целом. Умственная работа на определённый период становится невозможной. Человеку становится трудно себя контролировать (появляется раздражительность) и ориентироваться в окружающем пространстве, усталость и тошнота и головная боль. Возможна полная стерилизация инстинктивной сферы, а также повреждения сердца, мозга и центральной нервной системы. Волны, активно модулируемые в частотах альфа — ритма мозга, способны вызвать неотвратимые «заскоки» в поведении. СВЧ излучения внедряют информацию прямо в мозг, и в их полях заметно ускоряется любая психообработка подсознания. В качестве антенных передатчиков таких волн вполне используемы телефонные и радиорелейные проводки, трубы канализации и отопления, а также телевизор, телефон и противопожарная сигнализация, радиосеть, электрическая проводка жилого здания.

83

— В настоящее время в Балтийском море и проливе Скагеррак выделены три основных типа захоронения (затопления): неконцентрированный россыпной (Литва-Латвия), смешанный концентрированно-россыпной (судовые объекты и россыпи в районе острова Борнхольм) и концентрированный судовой (южная часть пролива Скагеррак). При затоплении хим. оружия СССР использовал грузовые суда, которые должен был вернуть союзникам, этим и объясняется россыпной характер захоронения. Конвой союзников, перевозивший более двухсот тысяч тонн боеприпасов в проливе Скагеррак попал в жестокий шторм, и командир конвоя принял решение торпедировать грузовые суда. Как показали последние исследования, боеприпасы складированы на верхних палубах, в результате коррозии возникла угроза обрушения палуб, при этом высока вероятность залпового выброса боевых отравляющих веществ из проржавевших ёмкостей.

84

— фрагмент доклада д.в.н. Смотрина Е.Г. «Стихии и катастрофы — главная угроза евразийской и планетарной безопасности при входе в III тысячелетие» (текст подвергнут незначительному редактированию).

85

— отряды шиитского сопротивления, действующие в Ираке. Изначально Армия Махди (Jaish-i-Mahdi) представляла собой группу семинаристов, численностью до 500 человек, после падения режима Хусейна взявших на себя обеспечение безопасности, контроль за раздачей гуманитарной помощи и защиту от мародёров населения района Садр-Сити (шиитский пригород Багдада). Постепенно отряд вырос до десятка тысяч человек, а лидер Армии Махди — имам Муктада ас-Садр стал влиятельным лицом в шиитском сопротивлении. Под его руководством весной 2004 года началось восстание против присутствия оккупационных сил на территории Ирака. Боевые действия с разной степенью интенсивности длились с апрель по август, после чего отряды Армии Махди заключили вооружённое перемирие. Имам Муктада ас-Садр неоднократно заявлял, что Армия Махди создана для защиты ислама и его отряды готовы выступить на защиту любой исламской страны, оказавшейся жертвой агрессии.

86

— подробнее можно прочитать в романе Олега Маркеева «Цена посвящения».

87

— видный деятель опричнины.

88

— данное управление КГБ СССР, наряду с Главным разведывательным управлением ГШ МО СССР и Международным отделом ЦК КПСС, осуществляло внешнюю разведку. Ныне преобразовано в отдельное ведомство — Службу внешней разведки РФ.

89

— Патриция Херст — дочь и наследница американского газетного магната, стала культовой фигурой в конце 70-х годов, ознаменовавшихся бурным ростом международного терроризма. В 1974 году Патриция Херст в возрасте 19 лет была похищена террористической группой, называвшей себя «Симбионистской освободительной армией». Несмотря на то, что выкуп в 6 млн. долларов был уплачен, Патрицию не выпустили на свободу. Позже стало известно, что она добровольно присоединилась к террористам и под псевдонимом «Таня» участвовала в «революционной деятельности», совершая налеты на банки. Была арестована и осуждена, президент Картер своей властью смягчил приговор Патриции Херст.

90

— мощный компьютер, созданный специально для обработки видео-файлов и компьютерного видео-монтажа.

91

— считается, что приходу имама Махди («Ведущего»), кроме общего кризиса веры и явленного торжества сатаны, будут предшествовать знаковые астрономические явления. Так, существует пророчество, что Махди явит себя миру в месяц рамадан, в котором совпадут лунное и солнечное затмения. Согласно расчётам, подобное астрономическое явление наблюдается раз в 23 года. В рамадан 2003 года произошло лунное затмение (9-го ноября) и солнечное (24-го ноября), связи с чем, хадж в январе 2004 года (1424 по мусульманскому летоисчислению) считался одной из дат ожидаемого явления Махди.

92

— Никола Тесла (1856–1943) — гениальный изобретатель и инженер-электротехник, первым предложил и экспериментально доказал преимущества переменного тока как способа передачи электроэнергии по проводам на большие расстояния, изобрёл резонансный генератор высокочастотных колебаний, экспериментально доказал возможность передачи электроэнергии без проводов, в частности — на 40 км. передал энергию, достаточную для горения 200 ламп, сконструировал электромобиль, способный двигаться со скоростью 150 км/ч, проводил опыты по настройке «биологических часов» человека, что открывало новые перспективы в омоложении организма и изменении «биологического возраста», первым доказал влияние СВЧ на биологические процессы в организме человека. Известно, что Тесла обладал выдающимися визионерскими способностями.

93

— программа восстановления файлов, на самом деле — восстановления путей к файлам.

94

— 11 сентября 2001 года, впервые со времён атаки японской авиации на Перл-Харбор, территория США подверглась удару противника. Согласно официальной версии, система ПВО и контрразведки страны оказалась бессильной противостоять атаке террористов, захвативших самолёты и направивших их на политически значимые цели: Всемирный торговый центр и Пентагон. Столь масштабный, технологически трудный и демонстративный теракт не мог не породить массу версий, отличных от официальной.

95

— высшая должность в армии США, занимаемая кадровым военным; возглавляет орган управления вооружёнными силами страны, в который входят начальники штабов родов войск, непосредственно подчинён министру обороны (гражданскому лицу, назначаемому президентом) и главнокомандующему страны (избираемому президенту страны).

96

— спутниковая система навигации.

97

— Берлинских кризисов было два. Суть первого (24 июня 1948 — 11 мая 1949 года) в следующем. Демонстрируя своё несогласие с проводимой союзниками политикой в их зонах (прежде всего — денежная реформа, отделившая англо-американо-французскую тризонию от советской зоны) СССР заблокировал железнодорожный и речной транспорт на въезде в Берлин. Было ограничено перемещение граждан из западной части Берлина в восточную. Силами американских ВВС был организован воздушный мост, по которому западная часть Берлина снабжалась продовольствием и предметами жизнеобеспечения. В то же время, о чём не всегда пишут, жители западной части города могли получать продукты в восточной (советской) части по советским нормам, которые были выше западных. Ответом Запада на блокаду стало создание в мае 1949 года Федеративной Республики Германии. 11 мая СССР прекратил блокаду, но отказался признать Западный Берлин частью образованного государства ФРГ.

98

— спецподразделение ФБР по борьбе с хакерами.

99

— «олим хадашим» (иврит) — «новые репатрианты»: категория иммигрантов, нуждающаяся в адаптации к условиям жизни в Израиле, в частности, овладением ивритом как одним из государственных языков. Делами «олим» занимается специальное министерство по делам абсорбции.

100

— библейские города, на которые за прегрешения жителей обрушилась Кара Господня, стали синонимом беспутства и извращений.

101

— лагеря палестинских беженцев уничтоженные израильской армией. В идеологии «джихада против Израиля» данное знаковое событие играет ту же роль, что и Бабий Яр или вьетнамская деревушка Сонгми, полностью уничтоженная американским спецназом.

102

— «Вишня» (иврит) — одно из контртеррористических подразделении армии Израиля, специализируется на операциях на арабских территориях. Отличается высоким профессионализмом личного состава и уровнем разведывательного обеспечения. Бойцы и приданные им оперативники получили прозвище «мистравим» за умение полностью вживаться в образ арабов, имитируя не только приёмы боевых действий вооружённых мусульманских формирований, но и привычки в повседневной жизни, характерные для жителей арабских стран.

103

— т. н. «сверхдрессировка» — уникальная методика, использующая элементы гипноза, в основу её положена трансляция мыслеобразов от дрессировщика к животному, а не подача команд на выполнение выработанных условных рефлексов. Так, для провокации агрессивной реакции у собаки необходимо чётко представить себе палку, а не имитировать атаку. Действенность «сверхдрессировки» была практически доказана её автором — великим русским дрессировщиком Дуровым. «Уголок Дурова» в Москве в начале ХХ века был местом встреч учёных, изучавших высшую нервную деятельность и искавших пути использования «психической энергии».

104

— убийство посла Германии в Советской России Мирбаха 6 июля 1918 года левым эсером Блюмкиным считается провокацией, направленной на разрыв Брестского договора, заключённого по прямому указанию Ленина. Яков Блюмкин был помилован, хотя 14 чекистов, причастных к теракту были расстреляны. Позже Блюмкин служил в разведке, в частности — под прикрытием экспедиции Рериха проник в Тибет. В 1929 году был обвинён в участии в троцкистском заговоре и расстрелян.

105

— древний обычай родоплеменных обществ, за смерть члена сообщества виновный подлежал смерти. Иногда, с учётом обстоятельств смерти и «политической ситуации», принималась материальная компенсация.

Content

Маркеев Олег Георгиевич Переворот.ru

Олег Маркеев Переворот.ru

От автора

Пролог

Глава первая Три Бориса

Глава вторая «Дорожные споры — последнее дело…»

Глава третья «Чума на оба ваших дома…»

Глава четвёртая «В Багдаде всё спокойно…»

Глава пятая «Атас, милиция!»

Глава шестая Проверка бдительности

Глава седьмая Дополнительный источник доходов

Глава восьмая Потрошитель душ

Глава девятая Поминовение усопших

Глава десятая Перекрёсток судьбы

Глава одиннадцатая «Слив» информации

Глава двенадцатая Псы закона

Глава тринадцатая Разговоры на сон грядущий

Глава четырнадцатая Ночные бдения

Глава пятнадцатая «Доброе утро, страна, доброе утро, великий город…»

Глава шестнадцатая «Осторожно, двери закрываются!»

Глава семнадцатая Раз, два — взяли!

Глава восемнадцатая «Не дай мне Бог сойти с ума…»

Глава девятнадцатая «Осторожно, двери закрываются!»

Глава двадцатая Дальше — только вниз

Глава двадцать первая Режим радиомолчания

Глава двадцать вторая В парламентёра не стрелять!

Глава двадцать третья «Последний парад наступает…»

Глава двадцать четвёртая Верховный перехват

Глава двадцать пятая «…пощады никто не желает!»

Глава двадцать шестая Агнцы и козлища

Глава двадцать седьмая Казни египетские

Глава двадцать восьмая Технология принятия решений

Глава двадцать девятая Тактика прорыва из окружения

Глава тридцатая «Утром, ты узнаешь утром. Я узнаю позже…»

Эпилог

Примечания