Семен Экштут

БИТВЫ ЗА ХРАМ МНЕМОЗИНЫ

Очерки интеллектуальной истории

Моей жене

В этой книге я хотел бы порассуждать с вами и с самим собой о том, как это получилось, что историческое сочинительство все же смогло преодолеть все недоброжелательство ученых и недоверие литературных критиков. Почему литературные произведения на исторические темы во все времена составляли столь значительную, даже преобладающую часть живой, неувядаемой литературы? Почему, вопреки всем честным стараниям ученых, факты постепенно утрачиваются, а легенды продолжают жить?

Лион Фейхтвангер.

Дом Дездемоны, или Мощь и границы исторической художественной литературы

Очерк первый

ИСТОРИЯ И ЛИТЕРАТУРА

«Полоса отчуждения»?..

Получается, что все огромное здание Вселенной, преисполненной жизни, покоится на крохотном и воздушном тельце метафоры.

Хосе Ортега-и-Гассет.

Две великие метафоры[1]

«Полоса отчуждения», существующая ныне между историей и литературой, возникла не так уж давно. Лишь в середине 30-х годов XIX века прервалась тесная до того момента связь между исторической прозой и художественной литературой. Одновременно изменился как характер читательской аудитории, так и ситуация на книжном рынке: романы стали покупать и читать охотнее, чем исторические сочинения. В течение десяти лет, то есть при жизни одного поколения, ситуация поменяла свой знак на противоположный.

I

16 февраля 1825 года в Петербурге вышла в свет книжная новинка — первая глава романа в стихах «Евгений Онегин». Напечатанная изрядным для своего времени тиражом 2400 экземпляров (два обычных книжных завода!), эта тоненькая 84-страничная книжечка продавалась сравнительно дорого: «начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено»[2], стоило 5 рублей. В этом издании непосредственно после прозаического авторского предисловия следовал «Разговор книгопродавца с поэтом» — поэтический пролог нового романа. Пушкин устами книгопродавца сформулировал одну из самых существенных истин своего времени:

Наш век — торгаш; в сей век железный

Без денег и свободы нет.

…………………………………………………

Позвольте просто вам сказать:

Не продается вдохновенье,

Но можно рукопись продать[3].

С тех пор, как эти строчки были впервые напечатаны, их тысячи раз цитировали, и они давно уже успели стать банальными, поэтому сейчас трудно представить себе ту остроту непосредственного восприятия, которую ощутили первые читатели пушкинского романа[4]. Они узнали, что ремесло стихотворца может быть делом выгодным, а в России всегда была высока степень доверия к любому печатному слову. Автор «Евгения Онегина» публично признался в том, что он не гнушается брать деньги за плоды своего вдохновения. Это было пушкинское кредо («за деньги, за деньги, за деньги — таков я в наготе моего цинизма»[5]). Доселе никто из русских поэтов не позволял себе подобных публичных признаний, да и сам Пушкин лишь годом ранее обсуждал эту проблему только в дружеской переписке. Еще 8 марта 1824 года он писал из Одессы князю Вяземскому, благодаря хлопотам которого получил 3000 рублей за свою поэму «Бахчисарайский фонтан»: «Начинаю почитать наших книгопродавцев и думать, что ремесло наше, право, не хуже другого. <…> Благо я не принадлежу к нашим писателям 18-го века: я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть для улыбки прекрасного пола»[6]. В этот же самый день в Петербурге в официальной газете военного ведомства «Русский Инвалид» было помещено сообщение о пушкинской поэме: «Московские книгопродавцы купили новую поэму: „Бакчисарайский фонтан“, сочинение А. С. Пушкина, за 3000 руб. Итак, за каждый стих заплачено по пяти рублей!»[7] 9 марта 1824 года князь Вяземский с гордостью написал литератору и будущему декабристу А. А. Бестужеву: «Каково продал я „Фонтан“! За три тысячи рублей 1200 экземпляров на год, и все издержки печатания мне заплачены»[8]. Так событие индивидуальной авторской биографии приобрело общенациональное звучание и стало фактом истории русской культуры. Возникла новая реальность — реальность не только экономическая, но и культурная. Она воспринималась как несомненное благо, приближающее Россию к просвещенным странам. «Какова Русь, да она в самом деле в Европе — а я думал, что это ошибка географов»[9].

Очевидные нравственные издержки, сопряженные с новой реальностью, сказались спустя несколько лет. «Я всякий раз чувствую жестокое угрызение совести, — сказал однажды Пушкин в откровенном разговоре с С. Е. Раичем, плохим поэтом, но восторженным почитателем поэзии, — когда вспоминаю, что я, может быть, первый из русских начал торговать поэзией. Я, конечно, выгодно продал свой Бахчисарайский Фонтан и Евгения Онегина; но к чему это поведет нашу поэзию, а может быть, и всю нашу литературу? Уж, конечно, не к добру. Признаюсь, я завидую Державину, Дмитриеву, Карамзину: они бескорыстно и безукоризненно для совести подвизались на благородном своем поприще, на поприще словесности, а я?»[10]

До сих пор речь шла только о стихах, но торговать, разумеется, начали и прозой. Под несомненным влиянием бурных политических событий конца XVIII — начала XIX века европейский читатель стал уделять внимание книгам по истории, которые после окончания наполеоновских войн выходили в свет одна за другой. 1820-е годы были периодом расцвета французской романтической историографии: труды Тьерри, Гизо, Тьера, Минье, де Баранта и Мишле читали не только во Франции, где история стала играть исключительную роль в духовной жизни страны, но и во всей просвещенной Европе, ибо французский язык всё еще продолжал оставаться языком культуры. (Их книги сохранились в библиотеке Пушкина до наших дней[11].) Еще не произошло размежевание исторической науки и исторической беллетристики, поэтому некоторые из французских историков эпохи Реставрации осознавали себя непосредственными участниками не только литературного, но и культурного процесса своего времени. «Философия превращалась в философию истории и историю философии, роман стал „историческим романом“, поэзия возрождала баллады и древние легенды, живопись, оставив „природную“ наготу, писала старинные костюмы, и политические деятели постоянно ссылались на историю»[12]. Спрос на книги по истории не уступал спросу на романы, впрочем, читатель и не делал резкого различия между учеными сочинениями, мемуарами и историческими романами, требуя от любых исторических сочинений занимательности и увлекательности романов Вальтера Скотта. Талантливо написанные труды французских историков эпохи Реставрации вполне соответствовали этому требованию. Вот почему их книги обрели не только статус значимого факта историографии, но и стали заметным явлением истории культуры. Публичных библиотек в это время было крайне мало. Человек, желающий прочесть книгу, должен был ее купить, поэтому читательский успех практически любой книги был неотделим от ее коммерческого успеха. А книги по истории не были ни общедоступными, ни дешевыми. Их покупали образованные и состоятельные люди, диктовавшие свои вкусы книжному рынку. Вспомним Евгения Онегина:

Он рыться не имел охоты

В хронологической пыли

Бытописания земли:

Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей[13].

Стремление читателей узнать что-либо новое о своем прошлом нередко выливалось всего лишь в праздное любопытство — в мелочный интерес ко всяким, даже не существенным, но обязательно пикантным подробностям былого. На книжном рынке сформировался устойчивый читательский спрос на различного рода записки участников и очевидцев закулисья крупных исторических событий. Интересовались читатели и сенсационными жизнеописаниями великих людей, содержащими подробности их частной жизни. Спрос рождал предложение. Появились многочисленные подложные мемуары и литературные мистификации. К их числу относятся упоминаемые Пушкиным так называемые Записки парижского палача Самсона (Сансона), в действительности написанные группой французских писателей, среди которых был и Бальзак. (Чтобы получить исчерпывающую информацию о том, как создавались такие книги, достаточно перечитать романы Бальзака «Шагреневая кожа» и «Утраченные иллюзии»[14].) Интерес читателей был настолько сильным, что издатели не боялись рисковать, когда заходила речь о литературе подобного рода. Они платили не только номинальному автора мемуаров, но и оплачивали труд того, кто записывал нередко бессвязные рассказы очевидца, облекая их в изящную литературную форму. Это было особенно характерно для Франции, однако и в России мемуарист постепенно превращался в непосредственного участника литературного процесса и нередко предпринимал свой труд в надежде получить авторский гонорар[15].

Так, желая поправить бедственное материальное положение, участница наполеоновских войн и первая в России женщина-офицер Н. А. Дурова написала свое первое и самое знаменитое произведение — «Записки кавалерист-девицы». Уверенность в успехе предстоящего издания была у Надежды Андреевны столь сильна, что она решила заинтересовать своей рукописью самого Пушкина, с которым даже не была лично знакома. Обращаясь к Пушкину с предложением купить записки «русской амазонки», отставной штабс-ротмистр Дурова не скрывала, что, желая получить за них денежное вознаграждение, она тем не менее рассчитывает не только на авторский гонорар, но и на серьезное редакторское участие издателя «Современника» в публикации рукописи[16]. Примечательно, что Пушкин посчитал дело выгодным. «За успех, кажется, можно ручаться. Судьба автора так любопытна, так известна и так таинственна, что разрешение загадки должно произвести сильное, общее впечатление»[17]. Пушкин, желая привлечь к «Современнику» новых подписчиков, опубликовал во II томе своего журнала за 1836 год «Записки 12-го года» — сокращенный вариант мемуаров Дуровой. О том, какие надежды возлагал сам издатель журнала на эту публикацию, говорит красноречивая фраза из его письма жене от 11 мая 1836 года: «Что записки Дуровой? пропущены ли Цензурою? они мне необходимы — без них я пропал»[18]. Пушкин, не желавший потакать низменным вкусам читателей, вынужден был, однако, считаться со сложившейся уже не только в европейской, но и в русской культуре ситуацией: читатель жаждал сенсационных, исторических материалов, позволяющих приобщиться к загадкам и тайнам недавнего прошлого. Это отлично осознавал любой потенциальный автор мемуаров. В этой связи просто необходимо вспомнить следующий эпизод.

3 июня 1834 года в Петербурге князь Вяземский угощал друзей обедом. Обедали недавно пожалованный званием камер-юнкера Пушкин, воспитатель наследника Жуковский, отставной генерал-лейтенант Денис Давыдов и действующий генерал Павел Киселев. Все присутствующие, несмотря на разницу в чинах, были давно и коротко знакомы друг с другом. Генерал-адъютант и генерал-лейтенант Киселев, лишь 8 мая прибывший в столицу из Ясс, находился в центре внимания собравшихся. Еще не прошло и двух месяцев после того, как Киселев по собственной просьбе был уволен от должности полномочного председателя Диванов княжеств Молдавии и Валахии, занимаемой им с 4 октября 1829 года. «Много говорили об его правлении в Валахии»[19]. После окончания Русско-турецкой войны 1828–1829 годов княжества Молдавия и Валахия были оккупированы русскими войсками, которыми командовал генерал Киселев. Он же более четырех лет возглавлял и гражданскую администрацию обоих княжеств. Благодаря энергичной деятельности Киселева произошла «европеизация» Дунайских княжеств: был выработан «Органический Регламент», представляющий собой нечто вроде конституции, и приняты меры к уничтожению крепостного права. «Так Россия одним ударом завоевала магнатов Дунайских княжеств и стяжала одобрительные рукоплескания либеральных кретинов всей Европы»[20]. Это был пик политической карьеры генерала, получившего европейскую известность. В пушкинском дневнике появилась весьма выразительная запись: «Он, может, самый замечательный из наших Государственных людей…»[21]

Именно в этот момент Киселев встретился со своим давним сослуживцем, за десять лет перед этим командовавшим пехотной бригадой во Второй армии, начальником Главного штаба которой в те годы был Киселев. Генерал поведал друзьям об этой встрече. Все собравшиеся на обеде у князя Вяземского хорошо знали этого человека — генерал-майора Дмитрия Бологовского (Болховского), который последние десять лет «состоял по армии» и лишь в январе 1834 года вышел в отставку. Пушкин сблизился с ним во время кишиневской ссылки; в доме хлебосольного бригадного генерала «Александр Сергеевич часто обедал, вначале по зову, но потом был приглашен раз навсегда. Стол его и непринужденность, умный разговор хозяина, его известность очень нравились Пушкину…»[22] Между ними установились доверительные отношения, и генерал даже читал поэту свои записки. Вот почему Пушкин зафиксировал в дневнике красноречивый диалог Бологовского с Киселевым. «Генерал Болховской хотел писать свои записки (и даже начал их; некогда, в бытность мою в Кишиневе он их мне читал). Киселев сказал ему: Помилуй! да о чем ты будешь писать? что ты видел? — Что я видел? — возразил Болховской. — Да я видел такие вещи, о которых никто и понятия не имеет. Начиная с того, что я видел голую жопу Государыни (Екатерины II-й, в день ее смерти)»[23].

Нескрываемое удивление Киселева легко объяснимо: хотя Киселев и был на 13 лет моложе Бологовского, он давно уже обошел его по лестнице чинов и ответственных служебных назначений. Генерал только что добровольно отказался от того, чтобы стать пожизненным и наследственным господарем Дунайских княжеств, и решительно не мог понять, что может поведать свету скромный отставной командир бригады, более десяти лет «состоявший по армии», то есть фактически находившийся не у дел. Будущий министр государственных имуществ и посол во Франции ошибался. Лишь с виду жизнь его бывшего подчиненного казалась весьма заурядной. В ней был целый ряд бурных событий, о которых, действительно, почти никто не имел понятия. В чине сержанта гвардии молодой Бологовский находился «на ординарцах» при кабинете государыни и стал свидетелем последних минут императрицы Екатерины II, что и дало ему возможность сделать курьезное наблюдение, которое дошло до нас благодаря дневнику Пушкина. (Императрица была поражена апоплексическим ударом утром, в своей уборной.) Поручиком гвардии Бологовский принял участие в перевороте 1801 года и не считал нужным это скрывать, за что вскоре поплатился отставкой. Когда, несколько лет спустя, в присутствии Александра I было произнесено его имя, то государь сказал одному из своих друзей: «Знаете ли вы, что это за человек? Он схватил за волосы мертвую голову моего отца, бросил ее с силой оземь и крикнул: „Вот тиран!“»[24] Десять лет Бологовский пребывал в отставке; принятый на службу, он вскоре вновь подвергся опале и, замешанный в дело Сперанского, был выслан из столицы в свою смоленскую деревню. Отечественная война 1812 года положила конец его ссылке. Бологовский принял участие в Бородинской битве, а за Лейпцигское сражение был удостоен ордена Св. Георгия 4-й степени. Именно штаб-офицер Бологовский сообщил фельдмаршалу князю Кутузову радостную весть о том, что Наполеон покинул Москву. Впоследствии воспоминания Бологовского об этом событии использует Толстой в романе «Война и мир», и Дмитрий Николаевич будет увековечен в эпопее под именем Болховитинова, «толкового офицера»[25]. Лишь в феврале 1820 года (в возрасте 45-ти лет) он получил наконец генеральский чин и вскоре начал писать свои мемуары, о прижизненной публикации которых, естественно, нельзя было даже мечтать. Однако весьма колоритная подробность, касающаяся последних минут жизни императрицы Екатерины, стала известна Пушкину еще задолго до диалога Бологовского с Киселевым. Приблизительно между 26 сентября и 2 октября 1824 года Пушкин написал сатиру на Екатерину II:

Старушка милая жила

Приятно и немного блудно,

Вольтеру первый друг была,

Наказ писала, флоты жгла,

И умерла, садясь на судно[26].

Это судно под пером Пушкина вскоре превратится в поэтическую метафору, позволяющую осмыслить проблему этики биографических и мемуарных публикаций. (Судно — несколько необычный, но вполне достойный объект культурологических изысканий[27]. Весьма примечательный эпизод из жизни самого Пушкина, связанный с аналогичным предметом, сохранился в мемуарах современницы. «Государь цензуровал „Графа Нулина“. У Пушкина сказано: „урыльник“. Государь вычеркнул и написал „будильник“. Это восхитило Пушкина. „C’est la remarque de gentilhomme [Это замечание джентльмена]. А где нам до будильника, я в Болдине завел горшок из-под каши и сам его полоскал с мылом, не посылать же в Нижний за этрусской вазой“»[28]. Приведем еще одно свидетельство: «Любила В. Ф. Вяземская вспоминать о Пушкине, с которым была в тесной дружбе, чуждой всяких церемоний. Бывало, зайдет к ней поболтать, посидит и жалобным голосом попросит: „княгиня, позвольте уйти на суденышко!“ и, получив разрешение, уходил к ней в спальню за ширмы»[29].)

Связь заключительной строчки пушкинской сатиры с рассказом генерала Бологовского очевидна. Только от генерала Пушкин мог узнать курьезную подробность, касающуюся кончины императрицы. Напомним, что еще в Кишиневе Бологовский читал Пушкину свои записки. Примечательно, что окончание чернового текста третьей главы «Евгения Онегина», переработка белового автографа стихотворения «К морю» и черновой автограф сатиры на Екатерину «Мне жаль великия жены» располагаются в пушкинской тетради непосредственно после завершенной 26 сентября 1824 года беловой редакции «Разговора книгопродавца с поэтом». Это весьма выразительное обстоятельство еще ждет своего истолкования с точки зрения психологии творчества. В стихотворении «К морю» упоминался Байрон («Другой от нас умчался гений, / Другой властитель наших дум»[30]). Пройдет год, и князь Вяземский в журнале «Московский Телеграф» с сожалением сообщит подписчикам, что Томас Мур уничтожил подаренные ему «своеручные записки» Байрона. Вяземскому было жаль, что откровенные записки гениального поэта «похищены от любопытства современников»[31]. Получив в Михайловском этот номер журнала, Пушкин отреагировал мгновенно.

«Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чорт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. <…> Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости, она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе»[32].

Еще не прошло и года после того, как в феврале 1825 года Пушкин печатно провозгласил важнейшее право профессионального литератора — право распоряжаться своей рукописью и получать за нее деньги. Однако к концу осени того же 1825 года он уже осознал, к каким нравственным издержкам может привести злоупотребление таким правом. Размышления над этой проблемой преследовали Пушкина до конца дней. Несколько раз он обосновывал и уточнял свою позицию, но никогда не поступался собственным нежеланием потакать низменным интересам толпы, жаждущей за свои деньги приобщиться к интимным подробностям частной жизни великого человека: «частная жизнь писателя, как и всякого гражданина, не подлежит обнародованию»[33].

Когда во Франции вышли в свет Записки парижского палача Самсона и Записки полицейского сыщика и шпиона Видока, Пушкин посчитал эти книги «крайним оскорблением общественного приличия»[34], что не помешало ему, однако, разглядеть знаковый характер подобных публикаций в истории европейской культуры. «Вот до чего довела нас жажда новизны и сильных впечатлений»[35]. Пушкин предсказал грядущую судьбу Записок Самсона: «И, насытив жестокое наше любопытство, книга палача займет свое место в библиотеках, в ожидании ученых справок будущего историка»[36]. По иронии истории заключительная часть этой фразы — «в ожидании ученых справок будущего историка» — оказалась пророческой и по отношению к будущему историческому произведению Пушкина.

II

Как уже отмечалось, в середине 30-х годов XIX века прервалась тесная до того момента связь между исторической прозой и художественной литературой. Однако сама читающая публика осознала это не сразу и еще некоторое время продолжала по инерции ожидать от сугубо научных трудов занимательности романов. «Мих<аил> Орл<ов> в письме к Вяз<емскому> пенял Карамз<ину>, зачем в начале Истории не поместил он какой-нибудь блестящей гипотезы о происхождении славян, т. е. требовал романа в истории — ново и смело!»[37] Предшествующая литературная традиция и сама личность историографа способствовали укоренению подобных ожиданий. Если у «Бедной Лизы» и первых томов «Истории Государства Российского» был не только один автор, но и практически один и тот же круг читателей, то уже «Капитанскую дочку» Пушкина прочло несравнимо большее число людей, чем его же «Историю Пугачевского бунта». Читатели отдали предпочтение исторической повести, а не образцовой научной монографии, снабженной обстоятельными примечаниями и обширными документальными приложениями. Об этом феномене и пойдет речь ниже.

Тираж двухтомной «Истории Пугачевского бунта», поступившей в продажу 28 декабря 1834 года, составил 3000 экземпляров. Именно таким тиражом было напечатано в январе 1818 года первое издание «Истории Государства Российского», распроданное в течение одного месяца. «Карамзин первый у нас показал пример больших оборотов в торговле литературной»[38]. Это в несколько раз превышало обычный тираж исторического сочинения. «Исторические исследования в те годы выходили тиражом от 300 до 1200 экземпляров, обычный же тираж составлял около 600 экземпляров. Чаще всего и такие тиражи расходились далеко не полностью…»[39]Однако привыкший к высоким литературным гонорарам Пушкин ориентировался на своего предшественника и надеялся, что и его историческое сочинение будет иметь коммерческий успех. «Ох! кабы у меня было 100.000! как бы я все это уладил; да Пуг<ачев>, мой оброчный мужичок, и половины того мне не принесет, да и то мы с тобою как раз промотаем; не так ли?»[40] Нельзя исключать и сознательную ориентацию Пушкина на европейскую культуру, где рукопись давно уже стала товаром, причем товаром выгодным. Когда публикация богато иллюстрированной и прекрасно изданной «Энциклопедии» Дидро и Даламбера была завершена, книгоиздатели получили два с половиной миллиона франков чистой прибыли: читателей не смутила исключительно высокая цена многотомного издания. О масштабах этого предприятия Вольтер, знавший толк в коммерческих делах, писал: «Тем, кто интересуется вопросами прибыли, ясно, что никакая торговля с обеими Индиями не давала ничего подобного. Издатели заработали 500 % — такого еще не случалось за два века ни в одной отрасли торговли»[41]. Казалось, что расчеты автора блестяще подтвердятся.

Читающая публика охотно покупала книжную новинку, и в течение первого месяца пушкинская книга продавалась хорошо. «История Пугачевского бунта» была напечатана в одной из лучших петербургских типографий II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, напечатана на такой же бумаге и в таком же формате, как и «Свод Законов». Все это было сделано по воле автора, всегда придававшего большое значение внешнему виду своих книг («…вот уже четыре дни как печатные стихи, виньета и переплет детски утешают меня»[42]). Типографией руководил М. Л. Яковлев, лицейский товарищ Пушкина, который и помог ему в выборе бумаги, шрифта и чтении корректур. В эти годы исторические сочинения, как правило, не имели иллюстраций: их изготовление было сопряжено с большими техническими трудностями и немалыми издержками. «История Пугачевского бунта» была приятным исключением. Желая дать читателям зримое представление об эпохе, Пушкин приложил к своей книге иллюстрации: гравированный портрет Пугачева; карту губерний Оренбургской, Казанской, Нижегородской и Астраханской на складном листе; лист с изображением печати Пугачева и четыре листа с факсимильным воспроизведением почерка Пугачева и подписей исторических личностей. Однако никто из современников не обратил на это ни малейшего внимания.

Что же ожидали читатели от книги? На этот вопрос ответил один из первых рецензентов: «Многие надеялись и были в том уверены, что знаменитый наш поэт… подарит нас картиною ужасною, от которой, как от взгляда пугачевского, не одна дама упадет в обморок»[43]. Комизм ситуации заключался в том, что дамских обмороков жаждал и глашатаем общего мнения стал профессиональный военный историк, генерал-майор В. Б. Броневский, опубликовавший свою рецензию через несколько дней после выхода из печати пушкинского сочинения. С присущей военному человеку четкостью он сформулировал читательские ожидания: «Нам казалось, что исторический отрывок, написанный слогом возвышенным, живым, пером пламенным, поэтическим, не потеряет своего внутреннего достоинства…» Пушкин же, по мнению рецензента, обманул ожидания читателей: «В Истории пугачевского бунта действительно все так холодно и сухо, что тщетно будет искать в нем труда знаменитого нашего поэта»[44]. Генерал объяснил причину грядущей неудачи пушкинского коммерческого проекта.

Действительно, еще 20 января 1835 года Пушкин с удовольствием отмечал в одном из своих писем: «Каково время! Пугачев сделался добрым исправным плательщиком оброка, Емелька Пугачев оброчный мой мужик! Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой, а все идет на расплату»[45]. Однако уже в следующем месяце ситуация резко изменилась: публика охладела к серьезной книге, которая была ей не очень понятна и мало доступна, и в феврале Пушкин зафиксировал это обстоятельство в дневнике: «В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже — не покупают»[46]. Очень скоро и сам автор осознал причину своей неудачи: «Читатели любят анекдоты, черты местности и пр.; а я все это отбросил в примечания»[47]. Пушкин мог себе это позволить. По высочайшему повелению «История Пугачевского бунта» была не только освобождена от обычной цензуры, но и изъята из сферы действия законов книжного рынка. 16 марта 1834 года император Николай I пожаловал автору на печатание книги 20000 рублей «в ссуду на два года без процентов и без вычета в пользу увечных»[48], кроме того первый завод «Истории» (1200 экземпляров) был напечатан на казенной бумаге. Пушкин напечатал свое историческое сочинение тиражом 3000 экземпляров, из которых при его жизни было продано всего 1225. Ни одна из пушкинских книг не расходилась так плохо. Даже в 1841 году, уже после смерти автора, «История Пугачевского бунта» продавалась со скидкой в 75 %, т. е. за четверть первоначальной номинальной цены, составлявшей 20 рублей. Доходы Пушкина от продажи книги составили не более 17 000 рублей и не смогли покрыть ссуды, полученной от Николая I[49]. Высочайшее повеление могло изъять процесс печатания пушкинского творения из сферы действия законов книжного рынка, но оно не могло заставить читателей покупать книгу, которая не была им интересна.

Авторы исторических сочинений весьма своеобразно отреагировали на эти законы: ученые стали ориентироваться преимущественно на собратьев по цеху[50]. Впрочем, иного выхода у них не было, ибо книжный рынок не был склонен поглощать в большом количестве сугубо научные книги. В течение полутора веков историческая наука и художественная литература развивались независимо друг от друга. Историки меньше всего заботились о литературной форме своих произведений и абсолютно не учитывали ту эволюцию, которую претерпели за это время как сам роман, ставший эпосом частной жизни, так и его литературная форма[51]. А авторы исторических романов нередко сочиняли их вопреки очевидным фактам, абсолютизируя свое право на вымысел. Однако именно они формировали у читателя-неспециалиста представление о прошлом. Именно они не только украшали, но и оживляли это прошлое, позволяя читателю продлить настоящее минувшим. Судите сами: если мы знаем что-то об истории, то, как правило, черпаем наши знания из художественной литературы и меньше всего узнаем о минувшем из сугубо научных произведений, написанных специалистами. Какие бы блистательные монографии, посвященные кардиналу Ришелье, ни выходили в свет, в нашем восприятии образ его высокопреосвященства сформирован романом Дюма «Три мушкетера». И с этим ничего не поделаешь. Пока не появится историк, по таланту соизмеримый с талантом Дюма, так оно и будет в последующих поколениях. «Вообще странно, что историки и философы истории в течение последних сорока лет почти не уделяли внимания исследованию параллелей между развитием современной историографии, с одной стороны, и развитием литературы, литературной критики, печатного дела — короче, цивилизации — с другой. По-видимому, историк находил не больше оснований подозревать о существовании таких параллелей, чем химик или астроном»[52]. Лишь сравнительно недавно ученые стали интересоваться человеком в кругу семьи и в среде близких, а частная жизнь обыкновенного человека перестала быть исключительным достоянием романистов и обрела статус серьезной научной проблемы, достойной теоретического изучения[53]. Одновременно возникло осознанное стремление части историков ликвидировать «полосу отчуждения» между историей и литературой.

III

Рассмотрим эту ситуацию в длительной временной протяженности, в большом времени истории. Ученые, занимавшиеся установлением фактов прошлого, всегда решали проблему выбора адекватной формы исторического повествования. Каждый раз, когда историк, не только устанавливал факты, но и давал яркое, живое изображение минувших событий, его сочинение превращалось в историческую прозу. «В античном мире различали большую форму исторического повествования, т. е. историю всех событий за сравнительно большой период времени, и малую форму — монографию, посвященную к.-л. событию („Заговор Каталины“ Саллюстия) или лицу („Агесилай“ Ксенофонта, „Агрикола“ Тацита). В обеих формах изложение велось с помощью некоторых общепринятых приемов… С 4 в. до н. э. историография разветвляется на два главных направления: прагматическое и риторическое. Цель прагматической истории — воссоздание внутреннего смысла событий, их причинно-следственной связи; виднейший ее представитель Полибий (2 в. до н. э.). Цель риторической истории, наиболее близкой к художественной литературе, — воссоздание внешней картины событий во всей их яркости и живости. Внутри риторического направления имеются две тенденции — эпическая и драматическая; первая тяготеет к широте и обстоятельности, вторая к глубине и напряженности; образец первой — Ливий, второй — Тацит»[54].

В течение целого ряда столетий историческая проза и художественная литература существовали в тесном и неразрывном единстве. Отделение историографии от художественной литературы произошло сравнительно недавно: начавшееся в эпоху Ренессанса, оно окончательно завершилось лишь во второй половине XIX века, а весь XX век прошел под знаком раздельного существования исторической науки и беллетристики. Между историей, желавшей конституироваться исключительно в качестве формы научного знания, и литературой, осознававшей себя неотъемлемой принадлежностью культуры, возникла «полоса отчуждения». Весьма существенная стилевая особенность развития науки Нового времени способствовала углублению этого взаимного отчуждения. Еще Галилео Галилей (1564–1642) утверждал, что «Книга Природы» написана на языке математики[55]. Во второй половине XX века клиометрия стала претендовать на статус самостоятельной исторической субдисциплины: предполагалось, что «передовой» историк должен уметь строить математические модели, выдвигая в качестве доводов не умозрительные рассуждения, а сложные математические расчеты. «Впрочем, подобные соображения сильно потеряли в привлекательности в последнее десятилетие, ибо оказалось, что использование математических методов не внесло коренных изменений в возможности исторического анализа»[56]. Однако, как справедливо утверждают авторы фундаментальной монографии, этот вывод был сделан лишь в последнее десятилетие, а до этого в исторической науке господствовала другая тенденция.

В течение двух последних столетий математизация и научность рассматривались в качестве синонимов. Математическое знание — это высшая форма научного знания, тот абсолют, к которому должны стремиться все остальные науки. Лишь применение математических методов могло гарантировать получение истинного знания. Вольтер в статье «История», опубликованной в 1765 году в VIII томе «Энциклопедии», сформулировал критерий достоверности исторического знания: «Об исторической достоверности. Всякая достоверность, не обладающая математическим доказательством, есть лишь высшая степень вероятности. Иной исторической достоверности не существует»[57]. 12 января 1826 года декабрист Павел Пестель, который, без сомнения, читал «Энциклопедию», пытаясь убедить следователей в истинности своих рассуждений, заметил: «Это математически непреложно»[58]. Исходя из подобных теоретических представлений, весь мир мог быть описан системой уравнений. (Вспомним знаменитый детерминизм Лапласа.) Для случайности просто не было места в научной картине мира. Науке следовало постигать исторический процесс в его необходимости. Случайность представлялась Гегелю всего лишь неосознанной закономерностью. Всемирная история — это необходимое обнаружение мирового духа. В истории отсекалось все лишнее, избыточное, случайное — отсекалось в угоду эстетической завершенности. Историческое повествование выходило из-под пера исследователя, подобно скульптуре из-под резца скульптора. Это была существенная стилевая тенденция развития истории в качестве формы научного знания — тенденция доминирующая, но не единственная.

Конец прошлого столетия ознаменовался противоположной тенденцией: история и литература начали движение навстречу друг другу. Не исключено, что нам суждено увидеть ликвидацию «полосы отчуждения» и через «дугу напряжения» прийти к восстановлению былого единства. Это — метафора. «…Сила метафоры — в способности ломать существующую категоризацию, чтобы затем на развалинах старых логических границ строить новые. <…> Метафорический смысл как таковой выращивается в толще образов, высвобождаемых поэтическим текстом»[59]. Но ведь именно использование метафоры и объединяет художественную литературу и историческую прозу. «В общем и целом метафора и уже сложившиеся вокруг нее интерпретационные контексты способствуют прежде всего такому представлению о гуманитарном знании, которое включает его не столько (и в первую очередь) в сферу науки, сколько в сферу культуры. Исследования о метафоре создают возможность преодоления возникшего в последнее время раздвоения историографии между наукой и литературой»[60]. Поэтому восстановление утраченного единства предполагает обязательное выявление важнейших метафор, стихийно или сознательно используемых историками в своих научных трудах. Разумеется, если мы хотим обойтись «без драк на меже»[61]. Начиная с рубежа XVI–XVII веков всемирная история постоянно сводилась либо к какой-то одной определенной метафоре, либо к сочетанию нескольких метафор.

IV

У Борхеса есть блистательный рассказ «Сфера Паскаля», он был опубликован в 1952 году в книге «Новые расследования» и начинается так: «Быть может, всемирная история — это история нескольких метафор. Цель моего очерка — сделать набросок одной главы такой истории»[62]. Действительно, все, что мы знаем об истории, может быть сведено к нескольким метафорам, к нескольким художественным образам. Важнейшая среди этих метафор принадлежит Шекспиру — это уподобление жизни театральным подмосткам. Именно к этой метафоре и восходит образ истории как мирового театра. Время появления метафоры можно установить довольно точно. Это рубеж XVI и XVII столетий. Не ранее 1598 г. была написана комедия Шекспира «Как вам это понравится», во всяком случае уже в 1600 году один издатель взял лицензию на ее опубликование, хотя публикация состоялась только через 23 года. В этой комедии впервые прозвучала знаменитая мысль о том, что жизнь есть театр.

Старый герцог

Вот видишь ты, не мы одни несчастны,

И на огромном мировом театре

Есть много грустных пьес, грустней, чем та,

Что здесь играем мы!

Жак

Весь мир — театр.

В нем женщины, мужчины — все актеры.

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.

Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,

Ревущий громко на руках у мамки…

Потом плаксивый школьник с книжной сумкой,

С лицом румяным, нехотя, улиткой

Ползущий в школу. А затем любовник,

Вздыхающий, как печь, с балладой грустной

В честь брови милой. А затем солдат,

Чья речь всегда проклятьями полна,

Обросший бородой, как леопард,

Ревнивый к чести, забияка в ссоре,

Готовый славу бренную искать

Хоть в пушечном жерле. Затем судья

С брюшком округлым, где каплун запрятан,

Со строгим взором, стриженой бородкой,

Шаблонных правил и сентенций кладезь, —

Так он играет роль. Шестой же возраст —

Уж это будет тощий Панталоне,

В очках, в туфлях, у пояса — кошель,

В штанах, что с юности берег, широких

Для ног иссохших; мужественный голос

Сменяется опять дискантом детским:

Пищит, как флейта… А последний акт,

Конец всей этой странной, сложной пьесы —

Второе детство, полузабытье:

Без глас, без чувств, без вкуса, без всего[63].

Эти размышления были очень дороги как Шекспиру, так и его актерам, с которыми он создал труппу. Эмблемой шекспировского театра «Глобус» было изображение Геркулеса, держащего на своих плечах земной шар. Изображение сопровождалось латинским изречением: «весь мир лицедействует», или «все люди актерствуют»[64]. Ни пространный монолог Жака, ни краткий девиз театра «Глобус» невозможно свести к одной-единственной интонации: человек эпохи позднего Возрождения еще не утратил ощущение полноты бытия.

Уже в последующих столетиях ситуация меняется. В размышлениях о том, что весь мир — это театр, начинают отчетливо звучать саркастические интонации. Французский поэт и драматург Жан-Батист Руссо (1671–1741) переосмыслил и уточнил шекспировский образ в одной из своих эпиграмм, где уподобил чернь зрителям райка.

Со сцены нам актеры лгут коварно,

А мы, простые люди, верим им,

Но если фарс играется бездарно,

Скорбим о наших деньгах и свистим[65].

Язвительная насмешка и злая ирония многочисленных эпиграмм Ж.-Б. Руссо, направленных против многих влиятельных государственных деятелей, привели к тому, что их автор в 1712 году был изгнан из Франции, остаток жизни провел в бедности и скончался в Брюсселе.

Прошло еще одно столетие, сменилось несколько поколений, но шекспировский образ театра в интерпретации Ж.-Б. Руссо не утратил своей актуальности. Несколько сместив акцент, Ж.-Б. Руссо наполнил классический образ иным, новым смыслом, который оказался созвучен умонастроению людей XIX века, ставшего веком политики. Эту мысль выразил Наполеон в разговоре с Гёте о сущности трагедии: в Новое время политика и есть судьба. Основу трагедии древних составляла борьба человека с роком, с судьбой, которая подавляла человека. Теперь же именно политика, по мнению Наполеона, «должна быть использована в трагедии как новая судьба, как непреодолимая сила обстоятельств, которой вынуждена покоряться индивидуальность»[66]. Судьба уготовила большинству людей быть не актерами, а зрителями всемирного театра. Выбор пьесы не зависит от желания зрителей, однако они имеют право освистать игру актеров. В 1830 году в московском альманахе «Денница» был опубликован перевод давней эпиграммы Ж.-Б. Руссо, принадлежавший князю П. А. Вяземскому. Автограф перевода по его местонахождению в рукописи предположительно датируется 1818 годом. Вольный перевод старинной французской эпиграммы прозвучал исключительно злободневно в устах язвительного поэта и замысловатого остряка: и в 1818 и 1830 годах у «декабриста без декабря» князя Вяземского было достаточно оснований для того, чтобы с грустью и сарказмом наблюдать театр мира.

И уж зато подчас, без дальних справок,

Когда у них в игре оплошность есть,

Даем себе потеху с задних лавок

За свой алтын освистывать их честь[67].

Шекспировская метафора позволила иными глазами взглянуть на происходящее: ощутить сюжет в непрерывном движении исторических событий. Историки стали членить эти события на сюжетные главы и осмысливать поток исторических фактов сквозь рамки сюжета. Я сейчас не говорю о том, хорошо это или плохо, но это так. И именно с этого момента могла возникнуть такая точка зрения, что можно наслаждаться самим сознанием того, что ты живешь в «минуты роковые». Точно так же сформировалась иная точка зрения, что главное в этой жизни — выжить, главное в этой жизни — отсидеться и избрать уголок поспокойнее. Я еще раз обращаю ваше внимание на то, что шекспировский монолог Жака был написан на рубеже веков, как раз между XVI и XVII столетиями. Может быть, в этом был какой-то высший смысл, может быть, нет, но во всяком случае это было именно так. Именно поэты были озабочены осмыслением феномена грани веков и тысячелетий, стремились отыскать смысл и завязку (развязку) сюжета всемирной истории. По удивительной иронии истории спустя ровно три века, в 1896 году, тоже на грани двух столетий, XIX и XX, английский поэт французского происхождения Хилэр Беллок (1870–1953) написал сонет, построенный на сознательной перекличке с монологом Жака. Эта развернутая реминисценция крылатой фразы Шекспира содержала отчетливую пессимистическую интонацию и звучала так:

Весь мир — театр. За ваш билет заплатят

(Заочно). Всем доступен вход.

Оркестр гремит и щедро силы тратит,

Но в музыке господствует разброд.

Программ не продают. Нельзя понять сюжета.

Актеров масса, но талантов нет.

А представление — скажу вам по секрету —

Напоминает декадентский бред.

Мне в театре место нравится одно лишь —

Мы на французский лад зовем его фойе.

Там сигаретой мысли успокоишь,

В сторонке от толпы, с собой наедине.

Потом возьмешь пальто и — прочь,

Не досмотрев спектакля, прямо в ночь[68].

У Беллока были убедительные личные причины именно так смотреть на вещи. Автор сонета был поэтом, эссеистом, историком — автором биографий Дантона, Робеспьера, Наполеона, Кромвеля, Мильтона и четырехтомной «Истории Англии». Кроме того Беллок активно занимался политикой: консерватор по политическим убеждениям, он стал членом парламента от партии либералов.

Вероятно, что этот сонет показался советскому поэту С. Я. Маршаку чересчур мрачным. Великолепный знаток и переводчик Шекспира решил внести в классическую метафору оптимистическую интонацию и откликнулся такой лирической эпиграммой:

Как зритель, не видевший первого акта,

В догадках теряются дети,

И все же они ухитряются как-то

Понять, что творится на свете[69].

Шекспировский образ мира как театра стал важнейшей метафорой, которую — в явной или неявной форме — активно использовали профессиональные историки, стремившиеся постигнуть логику исторического процесса и создавшие произведения, включенные не только в сферу науки, но и в сферу культуры. В итоговой книге крупнейшего историка и культуролога современности Ю. М. Лотмана мы читаем: «Положение историка можно сравнить с театральным зрителем, который второй раз смотрит пьесу: с одной стороны, он знает, чем она кончится, и непредсказуемого в ее сюжете для него нет. Пьеса для него находится как бы в прошедшем времени, из которого он извлекает знание сюжета. Но одновременно как зритель, глядящий на сцену, он находится в настоящем времени и заново переживает чувство неизвестности, свое якобы „незнание“ того, чем пьеса кончится. Эти взаимоисключающие переживания парадоксально сливаются в некое одновременное чувство»[70]. Только один шаг отделяет эти переживания историка от его стремления осмыслить минувшее в сослагательном наклонении и дать опыт контрфактического моделирования исторического прошлого. Любая контрфактическая модель может быть образно представлена как развернутая оптическая метафора — метафора зеркала, в котором отражается несостоявшаяся история и переигрывается пьеса, идущая на огромном мировом театре. Иными словами, в конечном счете именно к шекспировской метафоре может быть сведено и возникновение у исследователя «психологической потребности переделать прошлое, внести в него исправления, причем пережить этот скорригированный процесс как истинную реальность»[71].

2 сентября 1945 года — в день подписания акта о безоговорочной капитуляции Японии и окончания Второй мировой войны — Анна Андреевна Ахматова завершила в Фонтанном доме задуманную еще в Ташкенте «Пятую Северную элегию», в которой психологически точно описала как процесс создания контрфактической модели, так и совокупность ощущений, вызванных вживанием в эту новую реальность. Патетическая интонация объединяет в единое целое две классические метафоры, использованные в элегии, — это восходящий к Державину образ истории как реки времен и шекспировский образ мирового театра.

Меня, как реку,

Суровая эпоха повернула.

Мне подменили жизнь. В другое русло,

Мимо другого потекла она,

И я своих не знаю берегов.

О, как я много зрелищ пропустила,

И занавес вздымался без меня.

И так же падал…

………………………………………………

Но если бы откуда-то взглянула

Я на свою сегодняшнюю жизнь,

Узнала бы я зависть наконец…[72]

Уже в наши дни профессор Гронингенского университета (Голландия) Ф. Р. Анкерсмит пришел к выводу о том, что в историческом сочинении понятие «рамы», обрамляющей текст, является важным смыслообразующим элементом. Именно «рама» призвана отделить как прошлое от настоящего, так и пространство текста от пространства читателя. «Рама» для Анкерсмита — это не только яркая метафора, но и строгое понятие историографии. «Каждый историк стремится более глубоко, чем его предшественники, проникнуть в прошлое. <…> Эволюция в историописании, по крайней мере отчасти, направляется постоянными попытками расширить „раму“, обрамляющую исторический текст. <…> То, что историки зачастую объявляют более глубоким проникновением в реальность прошлого, приходит к выводу Анкерсмит, оказывается, напротив, движением по направлению к пространству, в котором находится читатель, т. е. к настоящему»[73]. Известный специалист по философии истории фактически исходит из шекспировской метафоры, а его рассуждения находятся в русле развития основных стилевых тенденций современного театрального искусства, среди которых хорошо различима ироническая интонация. Рама живописного полотна отделяет пространство картины от пространства, в котором находится зритель. Ее можно уподобить театральному занавесу. Занавес поднимается в начале представления, разделяет представление на акты и опускается в его конце. Аналогичное движение, подобное стремлению историков приблизиться к хронотопу настоящего, происходит в наши дни и в сфере театрального искусства: так театральный занавес нередко становится ироническим признаком театральности и может занимать даже середину сцены; более того, от него вообще отказываются, стремясь создать иллюзию отсутствия пропасти между искусством и жизнью[74]. Увы, все лишь иллюзии, ибо граница между искусством и жизнью будет существовать всегда, подобно тому как всегда будет предприниматься поиск абсолюта — стремление создать неведомый шедевр, способный преодолеть эту границу. Сходная ситуация существует и в исторической науке. Отчетливая граница между прошлым и настоящим является тем пределом, к которому постоянно стремится история, но который она никогда не сможет преодолеть, оставаясь сама собой, т. е. наукой о прошлом, и не превращаясь в иную форму научного знания — социологию, политологию или футурологию.

V

Подведем итоги. Одним из наиболее существенных событий интеллектуальной истории четырех последних столетий стало принципиальное размежевание между художественной литературой и исторической наукой. Перефразируя известное замечание Ф. Броделя, можно утверждать, что это размежевание было настоящей научной революцией, т. е. одновременно и серией живых событий, и явно медленным процессом большой длительности. «Игра шла разом в двух регистрах»[75]. Этот процесс большой длительности, начавшийся еще в эпоху Возрождения, окончательно оформился лишь к середине прошлого века. Было бы ошибкой считать этот процесс завершенным и необратимым. Интеллектуальная история не стоит на месте — она продолжается. Меняются системы ценностей, поколения и методологические установки. Я не боюсь ошибиться и предполагаю, что знаковым событием интеллектуальной жизни грядущего столетия станет качественно новое соединение литературы и истории — это будет форма научного знания, ориентированного не на монографическое исследование отдельных сторон былого, но на их художественный синтез. Тяжелый и неповоротливый научный язык, доступный лишь узкому кругу специалистов, начинает эволюционировать, превращаясь в историческую прозу. «В наиболее радикальном понимании труд историка становится фактом литературы, а историческое познание — формой эстетического осмысления мира»[76]. Жанр, не позволяющий достичь искомого художественного синтеза, перестает удовлетворять историка.

Вступая в диалог со временем, историк — вольно или невольно — вынужден думать не только о логике, но и о форме изложения результатов своих изысканий, особенно когда у исследователя возникает потребность донести до читателя испытанное им чувство непосредственного контакта с минувшим. Процесс получения нового знания всегда абсолютен, а его результаты — относительны; однако в каждом конкретном случае эта общая закономерность, присущая любой творческой деятельности, предстает перед научным сообществом в превращенной форме: собратья по цеху оценивают именно результат и, как правило, не имеют возможности судить о процессе. Процесс труда исчезает в завершенном и опубликованном произведении, хотя научный поиск, еще не увенчавшийся результатом, нередко характеризуется эмоциональной и эстетической выразительностью, достойной того, чтобы сообщить о ней читателю[77]. Но историку приходится думать не только о непосредственном контакте с былым временем, он заботится и об обретении непосредственного контакта с временем настоящим. Редкий автор может позволить себе не считаться с мнением профессиональной читательской аудитории[78]. (Совсем другое дело — это сознательный эпатаж научного сообщества. Именно с таким эпатажем собратьев по цеху у многих исследователей ассоциируется постмодернистский дискурс[79]. Я считаю нужным обозначить наличие этой весьма актуальной в наши дни проблемы, но ее содержательное рассмотрение находится вне рамок данной работы.)

Стремясь последовательно обосновать какую-либо мысль, заботясь о теоретической доказательности и логической стройности своего повествования, опасаясь весьма вероятных упреков в неосновательности, легковесности и дилетантизме, исследователь вынужден отсекать целый ряд второстепенных сюжетов (второстепенных как с точки зрения сформулированной им темы, так и с точки зрения сиюминутных интересов научного сообщества и понимаемой им логики развития научного знания). В дальнейшем, в большом времени истории, именно эти сюжеты могут переместиться на первый план и стать катализатором развития науки. Такая же участь нередко постигает и смелые гипотезы, вступающие в противоречие с общепризнанной картиной мира: их теоретическая состоятельность проявляется лишь в масштабе длительной временной протяженности. Так обстоят дела не только в науке, но и в искусстве.

«Нужно уметь ошибаться. Нужно знать вкус неудач. Нужно незнание.

В искусстве вообще чаще всего ничего не получается.

Этим искусство и живет. <…>

Новые формы в искусстве являются не для того, чтобы выразить новое содержание, а для того, чтобы заменить старые формы, переставшие быть художественными. <…>

Разные эпохи способны ощутить разное, и у каждой эпохи есть нечто закрытое для ее восприятия. <…>

Те, кто не хотят искать, а режут купоны старых традиций, думают, что они представители старой школы.

Они ошибаются. Нельзя творить в уже найденных формах, так как творчество — изменение»[80]. История всех видов творческой деятельности человека знает множество подобных примеров, поэтому невозможно раздельно изучать историю идей, с одной стороны, и историю условий и форм интеллектуальной деятельности — с другой. «Таким образом, принципиальным становится учет взаимодействия, которое существует между движением идей и их отнюдь не абстрактной „средой обитания“, теми социальными, политическими, религиозными, культурными контекстами, в которых идеи порождаются, распространяются, извращаются, модифицируются, развиваются»[81]. Именно это обстоятельство обусловило выход интеллектуальной истории за свои прежние горизонты и традиционные пределы и привело к превращению истории творческой деятельности человека в самостоятельную историческую субдисциплину.

Можно предположить, что изучение исторических аспектов всех видов творческой деятельности человека, включая ее условия, формы и результаты, будет с трудом укладываться в прокрустово ложе традиционной монографии. Ныне монография пребывает в отсутствии любви и смерти. Президент Американской исторической ассоциации Роберт Дарнтон с тревогой был вынужден констатировать, что в 90-е годы «периодические издания вытесняют монографии из библиотек». Возникает резонный вопрос: «…А не исчезнет ли научная монография как жанр вообще и не лишатся ли историки своего хлеба насущного? …Первоклассные монографии, которые заслужили множество престижнейших наград, расходятся в мизерных количествах. Дарнтон проницательно видит и следствие такого положения: начинающему историку все труднее становится опубликовать свою первую книгу, а часто это является решающим для его дальнейшей академической карьеры и профессионального роста. Идя в ногу со временем, Дарнтон предлагает использовать систему Internet и публиковать электронные монографии»[82].

Процесс написания научной монографии может быть образно представлен как «рисование по клеточкам»: всё округло и плавно, нет ни шероховатостей, ни острых углов. Овал, изображенный с помощью циркуля и линейки, — вот наглядный зрительный образ полученного результата.

Я с детства не любил овал!

Я с детства угол рисовал![83]

Кризис исторического знания, о котором так много говорят и пишут в наши дни, связан, прежде всего, с формой и логикой изложения полученных результатов. В этой связи уместно обратиться к опыту Фаусто Николини — крупнейшего представителя итальянской историографии XX века, друга и биографа великого неаполитанского философа и историка Бенедетто Кроче. И тот и другой обладали завидным умением «легко делать серьезные дела», которое было отличительной чертой неаполитанской культуры в целом. «Стиль Николини несколько напоминает стиль Кроче: они оба не любили пафоса и риторики, имея склонность к спокойному повествовательному и даже подчас разговорному стилю. Его работы — это всегда диалог. <…> Историк стремился максимально заинтересовать читателя; он вообще считал излишне строгий стиль типичным недостатком молодых авторов. <…> Увлеченность историка сюжетом обнаруживается практически в каждой публикации Николини. Он не стеснялся этого, считая вполне допустимым для историка быть захваченным страстями, описываемыми им в своих сочинениях. При этом Николини никогда не „помещал“ себя мысленно в описываемую эпоху, оставаясь очень заинтересованным, но все же посторонним наблюдателем. Его собственная идентичность во времени прослеживается во всех произведениях. Видна увлеченность, но это — увлеченность профессионала»[84].

Важнейшая цель, которая объективно стоит в наши дни перед сообществом исследователей интеллектуальной истории, заключается именно в том, чтобы дать опыт новой формы научного дискурса — формы, отчасти напоминающей «Героя нашего времени»: неоднозначность образа Печорина формируется в читательском восприятии за счет изменения авторской интонации в относительно самостоятельных главах романа, написанных с различных точек зрения и в различной стилистической манере (путевой очерк, философская повесть, приключенческая новелла, исповедь в форме дневника). Объект исследования станет рассматриваться под различным ракурсом, а логика исследования, направленного на приращение нового знания и обретения нового смысла, уже не будет плавно и последовательно, равномерно и прямолинейно скользить от введения к заключению. «Рисование по клеточкам», при котором четко очерчены контуры предмета и его границы, имеет несомненное достоинство с точки зрения дидактики и пропедевтики; однако при таком подходе нет места удивлению, без которого невозможны ни смена исследовательской парадигмы, ни движение науки вперед. В противовес этому в новом дискурсе мысль и интонация исследователя будут пульсировать: предполагается постоянный возврат к уже, казалось бы, рассмотренным вопросам, осуществляемый на новом витке спирали, в ином временном и пространственном масштабе, т. е. возвратно-поступательное движение мысли по пространству и времени, сопровождаемое изменением авторской интонации.

Поверхностно это может выглядеть как внешне весьма эффектное противостояние панегирической и потаенной истории, однако задача не в том, чтобы развенчивать былые мифы и срывать сросшиеся с кожей лица маски исторических персонажей, а в том, чтобы проследить все превращения истины в социальном пространстве и времени. Исследователи интеллектуальной истории станут стремиться не только к установлению фактов прошлого, но и к яркому, живому их изображению. В чем заключается ремесло историка: оживить прошлое или же украсить его? Эта проблема имеет давнюю историю. Классическая французская историография XVIII столетия полагала, что литературное совершенство исторического сочинения определяется не только литературным мастерством историка, но и его умением выбирать выигрышные темы: форма произведения мыслилась как некая априорная данность, не подчиняющаяся материалу. Историк придавал «привлекательную» форму историческому материалу, а не обнаруживал ее в нем. В истории так же, как и в искусстве важно было умение выбирать: не всякий исторический материал годился для написания истории. Французская романтическая историография XIX века предложила иное решение этой проблемы. Стиль историка перестал восприниматься исключительно в качестве косметики, без которой «подлинная» наука может обойтись. Стиль стал орудием исследования и методом познания. Воинствующий романтик Огюстен Тьерри, осознававший собственное родство с современным литературным движением и считавший себя одним из его деятелей, фактически создал «новую историческую поэтику во всех основных и принципиальных ее положениях»[85]. В конце XX века мы вынуждены вновь практически решать эту классическую проблему. Проблема исторического познания снова оказывается проблемой стиля, а борьба за научный метод вновь предстает как борьба за стиль. Уже сейчас у сторонников «новой историографии» «нарратив» трактуется расширительно, превращаясь в метод написания истории, суть которого исключительно точно сформулировала О. В. Гавришина: «…текст историка в целом — с заглавием, эпиграфами, ссылками и примечаниями — рассматривается как особая форма репрезентации прошлого, степень истинности которой зависит от правильности риторического построения текста в гораздо большей мере, чем от истинности приводимых „исторических фактов“»[86].

Ученый, приступая к теоретическому исследованию и размышляя о форме изложения полученных результатов, предпочтет выбрать не традиционный научный жанр, каковым продолжает оставаться монография; нет, он изберет жанр более художественный. Стиль вновь, как и во времена Огюстена Тьерри, превратится для историка в необходимое орудие исследования и эффективный метод познания. Восстановятся «старые добрые отношения между гигантами и карликами»[87]. Гиганты, отказавшись от высокомерных притязаний насильно вырвать у истории признание в том, как все было на самом деле, откажутся и от попыток судить прошлое, столь характерных для карликов. Стремление же его понять потребует от историка пристального внимания к собственной интонации в диалоге с минувшим. Это — еще одна метафора. «Быть может, всемирная история — это история различной интонации при произнесении нескольких метафор»[88].

Очерк второй

БИТВЫ ЗА ХРАМ МНЕМОЗИНЫ

Историческая память и социально-ролевые функции историка

Историки связывают воедино преходящие явления и увековечивают их в храме Мнемозины.

Гегель. Философия истории

На глазах нашего поколения историк-профессионал утратил свое исключительное положение естественного монополиста, которое он занимал в обществе с незапамятных времен. Ранее он был практически единственным ретранслятором былого: принимая сигналы от прошлого, историк знакомил с ними настоящее и передавал их в будущее. Одни сигналы им усиливались, а другие — утрачивались или игнорировались. Именно историк решал, что подлежит занесению на страницы истории, а что — нет. Его творческая деятельность, воссоздавая прошлое на страницах книг и журналов, фактически заново творила минувшее. И никто не оспаривал у историка это суверенное право креативности.

Социальные роли историка

8 января 1820 года в Петербурге, в публичном заседании Российской Академии состоялось чтение отрывков из IX тома «Истории Государства Российского», который в тот момент еще не вышел в свет. Карамзин около 80 минут читал об ужасах царствования Ивана Грозного: «…о перемене Иоаннова царствования, о начале тиранства, о верности и геройстве Россиян, терзаемых Мучителем. Докладывали наперед Государю: Он позволил»[89]. Митрополит Филарет так вспоминал об этом многолюдном, блестящем собрании: «Читающий и чтение были привлекательны: но читаемое страшно. Мне думалось тогда, не довольно ли исполнила бы свою обязанность история, если бы хорошо осветила лучшую часть царствования Грозного, а другую более покрыла бы тенью, нежели многими мрачными резкими чертами, которые тяжело видеть положенными на имя Русского царя. Хорошо видами добра привлекать людей к добру: но полезно ли обнажать и умножать виды зла, чтобы к ним привыкали?»[90] Необходимо подчеркнуть, что Филарет не стал публично озвучивать свои сомнения. Митрополит не рискнул полемизировать с историографом. Напротив. «Филарет благословил меня усердно»[91], — сообщил историк в письме Дмитриеву. И царь, и митрополит признавали за Карамзиным суверенное право креативности. Власть (и светская, и духовная!) не считала для себя возможным это право у историка отнять. Она чтила достоинство и авторитет Истории. Только историк мог решить, что подлежит запечатлению на ее скрижалях.

Академик Тарле мог печатно заявить на первых же страницах своего знаменитого «Наполеона», что частная жизнь императора его, как серьезного ученого, не интересует, — и на десятилетия не только частная жизнь Наполеона, но и вся сфера частной жизни минувших эпох перестала считаться научной проблемой. «Чтобы уже покончить с этим вопросом и больше к нему не возвращаться, скажу, что… никто вообще из женщин, с которыми на своем веку интимно сближался Наполеон, никогда сколько-нибудь заметного влияния на него не только не имели, но и не домогались, понимая эту неукротимую, деспотическую, раздражительную и подозрительную натуру»[92]. Евгений Викторович был прекрасно осведомлен, что по этому поводу существуют различные точки зрения и что многие серьезные исследователи с ним не согласятся. По воспоминаниям современника, академик иронически отозвался об одной статье французского ученого, написанной к столетию переворота Луи Бонапарта. «И в этой статье был заключен анализ важнейших политических последствий захвата власти Наполеоном III. Но уже на третьей странице статьи говорилось о цвете волос любовницы министра полиции императора»[93]. Если в советской исторической науке «такого рода эскизы» были абсолютно исключены, а человек в кругу семьи, среди своих близких и в мире чувств был попросту изъят из истории, то в трудах французских ученых сфера частной жизни присутствовала в обязательном порядке. «Если такие сюжеты будут обойдены французскими историками, их книги не найдут читателя, говорил Евгений Викторович»[94].

И здесь мы подошли к иному аспекту проблемы. Именно историк был пружиной, т. е. главной движущей силой, механизма формирования и функционирования исторической памяти. Но даже самый простой механизм нельзя свести только к пружине. У механизма есть как большие колеса, так и маленькие колесики и винтики: внешне они незначительны, но без них весь механизм не будет работать; пока маленькие колесики не наберут достаточного числа оборотов, большие колеса будут хранить неподвижность[95].

Позволю себе вполне уместное отступление. Поэзию эпохи классицизма трудно представить себе без колоритных фигур просвещенного монарха и приближенного к трону вельможи-мецената. Ломоносов в стихах обращался к меценату Шувалову и писал ему о пользе стекла. Фаворит императрицы Елизаветы Петровны был посредником при сношениях ученого-энциклопедиста с верховной властью, но не с читателями. Впрочем, ломоносовская ода могла быть адресована и самой государыне: в те далекие времена за поэзией признавалось право на непосредственное обращение к трону. Но и в этом случае ода была не столько поэтическим произведением, сколько политическим трактатом, оперенным рифмами. Поэты конца XVIII века адресовали свои безделки уже узкому кругу приятелей и, даже прибегая к услугам типографского станка, не стремились к извлечению прибыли. Поэт и его читатели были непосредственно знакомы друг с другом или, по крайней мере, принадлежали к одному социальному слою. А владелец типографии, издатель и книгопродавец долгое время были всего лишь техническими посредниками между автором и его читателем и не претендовали на самостоятельную роль в механизме культуры. В 1779 году Николай Новиков взял в аренду убыточную Университетскую типографию и попытался изменить ситуацию, придав издательскому делу и книжной торговле невиданный дотоле в России размах. И хотя сам Новиков поплатился арестом и заключением в крепости, начало было положено: со временем книгопродавец был инкорпорирован в культурное сообщество в качестве полноправного члена. Наступил новый век, и в конце первой четверти XIX столетия просвещенный монарх и щедрый меценат утратили былые позиции и силою вещей были вытеснены на задворки культуры.

«Наши поэты не пользуются покровительством господ; наши поэты сами господа, и если наши меценаты (чорт их побери!) этого не знают, то тем хуже для них. <…> У нас поэты не ходят пешком из дому в дом, выпрашивая себе вспоможения»[96].

Пушкин чутко уловил дух времени, когда осознал, что судьба поэтического произведения зависит не только от воли его автора или произвола цензора, но и испытывает влияние читательского спроса и воздействие законов книжного рынка. Примечательно, что эта мысль обогатила русскую поэзию целым рядом программных стихотворений. В 1824 году Пушкин написал «Разговор Книгопродавца с Поэтом» и в следующем году напечатал его в качестве предисловия к первой главе «Евгения Онегина». Два его послания Цензору (1822, 1824) не были напечатаны при жизни, но получили хождение в списках. Механизм культуры усложнился — на сцене появлялись новые действующие лица. Поэзия не замедлила осмыслить новую реальность. В 1840 году Лермонтов написал стихотворение «Журналист, читатель и писатель», оно продолжило пушкинскую поэтическую традицию стихотворного диалога и было опубликовано автором накануне выхода в свет его романа «Герой нашего времени». Уже в иную эпоху и в иных условиях эта традиция получила новое продолжение: Маяковский создал «Разговор с фининспектором о поэзии».

Я полагаю, что сказанного мною выше достаточно для выдвижения следующей гипотезы: литературный и исторический ряды подвержены общим закономерностям, которые нам еще только предстоит выявить и осмыслить. Между поэзией и историей существует нечто общее. Ломоносов назвал бы это «сопряжением далековатых идей», а Пушкин сказал бы, что «бывают странные сближения». Можно предположить, что в недалеком будущем историческая наука получит свой прозаический «Разговор Книгопродавца с Историком», прочтет «Исповедь грантополучателя», обогатится «Блеском и нищетой соискателей ученых степеней», сочинит «Разговор с налоговым инспектором о сущности истории»… Впрочем, довольно шуток. Гипотеза позволяет сформулировать несколько неотложных исследовательских задач.

Во-первых, постижение механизма формирования и функционирования исторической памяти предполагает выявление как всех контрагентов историка, так и их социально-ролевой функции в пространстве и времени. В наши дни историк-профессионал должен исследовать, с кем именно его предшественники вступали в непосредственные или опосредованные отношения в процессе создания, публикации и распространения исторических сочинений. Эти изыскания помогут понять, как и в чьих интересах происходило подавление исторической памяти в прошлом. Решение похожих проблем, порожденных реалиями сегодняшнего дня, находится вне сферы профессиональной компетенции историков. В этом случае надлежит действовать политологам, культурологам, экономистам и юристам.

Во-вторых, необходимо исследовать процесс эволюции жанров исторического сочинения. Такое исследование позволит не только выявить те внешние влияния, которые оказывали на эту эволюцию такие разнородные факторы, как социальный заказ власти или читательский спрос, но и понять, как происходила внутренняя трансформация самой исторической науки.

В-третьих, следует изучить те изменения, которые претерпела в пространстве и времени социально-ролевая функция самого историка.

Эта функция требует более детального рассмотрения. Со времен появления «Апологии истории» Марка Блока считается, что историк либо судит прошлое, либо понимает его. И хотя в наши дни историк уже не претендует на то, чтобы олицетворять собой суд потомства в последней инстанции, исследователи продолжают выносить обвинительные и оправдательные приговоры. За стремлением понять прошлое по-прежнему скрывается желание осудить или оправдать. Слова Марка Блока, написанные в 1941 году и посмертно опубликованные в 1949-м, не потеряли своей актуальности и воспринимаются как злободневная реплика нашего современника на книжную продукцию последних полутора десятилетий. Судите сами.

«И вот историк с давних пор слывет неким судьей подземного царства, обязанным восхвалять или клеймить позором погибших героев. Надо полагать, такая миссия отвечает прочно укоренившемуся предрассудку. <…> Нет ничего более изменчивого по своей природе, чем подобные приговоры, подверженные всем колебаниям коллективного сознания или личной прихоти. И история, слишком часто отдавая предпочтение наградному списку перед лабораторной тетрадью, приобрела облик самой неточной из всех наук — бездоказательные обвинения мгновенно сменяются бессмысленными реабилитациями. <…> К несчастью, привычка судить в конце концов отбивает охоту объяснять. Когда отблески страстей прошлого смешиваются с пристрастиями настоящего, реальная человеческая жизнь превращается в черно-белую картину. <…> При условии, что история откажется от замашек карающего архангела, она сумеет нам помочь излечиться от этого изъяна. Ведь история — это обширный и разнообразный опыт человечества, встреча людей в веках. Неоценимы выгоды для жизни и для науки, если встреча эта будет братской»[97].

Однако эти редкие братские встречи с их диалогами, направленными на понимание прошлого, вновь и вновь сменяются нескончаемыми судебными заседаниями. Обвинительный приговор сменятся исторической реабилитацией, поношение — апологетикой. Затем все вновь повторяется, но уже в обратном порядке… Это — не только метафора, ибо в наши дни реальные суды пересматривают и отменяют, полностью или частично, давние судебные приговоры, вынесенные в иной стране и в иное время. Правовая реабилитация идет рука об руку с исторической.

«Судить или понимать?» Стремление свести суть исторического анализа к этой простейшей дилемме имеет несомненный плюс. Только такое абсолютное противопоставление позволяет зафиксировать наличие диаметрально противоположных и предельно допустимых социальных ролей историка, желающего оставаться в рамках научного сообщества. Минус такого подхода состоит в том, что он не учитывает как вольное или невольное совмещение этих ролей одним и тем же исследователем, так и все то многообразие социальных ролей, которые реально играет историк и которые до конца еще не осмыслены. Не претендуя на исчерпывающую полноту моего перечня, я попытаюсь их перечислить:

1) детектив, стремящийся раскрыть преступление или разгадать тайну;

2) суровый прокурор, требующий обвинительного приговора;

3) адвокат, настаивающий на оправдательном приговоре;

4) справедливый или, наоборот, пристрастный судья[98];

5) палач, ставящий клеймо раскаленным железом[99];

6) бесстрастный летописец[100];

7) наглый репортер, жаждущий любой сенсации;

8) жрец в храме Мнемозины, хранящий эталон исторической памяти.

Все эти роли обречен играть исследователь, притязающий на то, что он будет судить прошлое в своей книге. Если же исследователь намерен вести диалог с минувшим, то он при изложении результатов своих архивных и библиотечных штудий чаще всего берет на себя иную роль. Он

1) вопрошающий собеседник, нередко умышленно провоцирующий былое на то, чтобы оно проговорилось;

2) кукловод, из-за ширмы управляющий марионетками при помощи нитей своего повествования.

К сожалению, историку приходится играть и иные роли, исполнение которых, на мой взгляд, лишь компрометирует самого исполнителя и то сообщество, к которому он принадлежит. Это роли а) мародера; б) льстеца; в) фальсификатора. От этих ролей следует отличать вполне пристойные роли пародиста и мистификатора. Однако следует помнить, что талантливое исполнение этих и некоторых других ролей фактически выводит исполнителя за границы науки и ставит историка вне рамок научного сообщества, приобщая его к сообществу беллетристов. «Тынянову было трудно не открывать новое, а доказывать очевидное — поэтому он и перешел от науки к литературе. Его критические статьи недооценены, а он был лучшим критиком, чем литературоведом: его жанр — эссе, бессильный в русской традиции. А 30-е гг. требовали больших жанров: видимо, Тынянову легче было примениться к ним в беллетристике, чем в науке»[101].

Историк общается не только с собратьями по цеху. В наше время историки получили возможность начинать изучение былого, не дожидаясь наступления сумерек, т. е. того момента, когда, по словам Гегеля, сова Минервы отправится в свой полет. Резко сократился временной лаг между моментом совершения какого-либо события и началом его изучения учеными. Отставание во времени одного явления по сравнению с другим ничтожно и вполне сопоставимо по срокам с периодом активной жизнедеятельности одного человеческого поколения. Историк знакомится с рассекреченными документами, в которых идет речь о событиях новейшей истории и их, скрытых от взглядов современников, механизмах, что побуждает его решать непростые этические проблемы: еще живы непосредственные свидетели недавнего прошлого, болезненно переживающие сам факт происходящей на их глазах переоценки былых абсолютных ценностей. Смерть еще не собрала свою жатву, а специалист по новейшей истории уже начинает и завершает свой труд — и ему предстоит не только встреча с читателями, но и общение с ветеранами. Это общение далеко не всегда будет дружеским.

Увы! на жизненных браздах

Мгновенной жатвой поколенья,

По тайной воле Провиденья,

Восходят, зреют, и падут;

Другие им вослед идут…

Так наше ветреное племя

Растет, волнуется, кипит

И к гробу прадедов теснит.

Придет, придет и наше время,

И наши внуки в добрый час

Из мира вытеснят и нас![102]

Последняя строчка печатается по современной орфографии, в результате чего ускользает очень существенный нюанс, не нуждавшийся во времена автора в комментариях. У Пушкина сказано вытеснят «из міра», т. е. из сообщества живых людей: внуки сменят дедов на земле. Смена поколений не происходит мирно и безболезненно. Волны поколений не просто идут одна за другой, но набегают друг на друга. Наблюдается самая настоящая интерференция волн. В результате этого взаимодействия, взаимовлияния и наложения поколений наблюдается усиление исторической преемственности в одних точках пространства и ослабление в других его точках. У истории есть свои точки разрыва, точки забвения, точки вытеснения исторической памяти. На ее страницах наряду с неизученным и таинственным так много невысказанного и недоговоренного. Белые пятна чередуются с фигурами умолчания. Те и другие свидетельствуют о разрыве памяти. И далеко не всегда профессиональный историк способен сшить этот разрыв. Более того, иногда именно он — сознательно или бессознательно прибегая ко лжи и извращая исторические события — усиливает этот разрыв и способствует окончательному вытеснению из мира нежелательных остатков недавнего прошлого. И тогда на сцену выходит человек, восстающий на неправду и на тот «особенный склад выспренней речи, в которой часто ложь и извращение переходят не только на события, но и на понимание значения события»[103].

Писатель, историк и очевидцы: заочный диалог

Меня интересует казус встречи в пространстве и времени последних живых участников великих исторических событий эпохи 1812 года с тем, кто прибег к остранению и увидел, что в этих событиях действовали не герои и антигерои, а просто люди[104]. И тогда он переосмыслил целый пласт исторической памяти и представил эти события и этих людей в качестве художественного целого. Так была написана гениальная книга, о жанре которой литературоведы спорят до сих пор.

Мысленно перенесемся в 1868 год. Представим былое в его незавершенности. Пока что никто не знает, чем закончится новое произведение графа Толстого. Князь Андрей еще жив, и читатели не ведают о грядущей судьбе героев книги. В марте вышел из печати четвертый том эпопеи «Война и мир» (две первые части третьего тома — в нынешней композиции), посвященный Бородинской битве, и одновременно, в мартовской книжке журнала «Русский Архив», была опубликована статья Толстого «Несколько слов по поводу книги „Война и мир“». В самом авторитетном и самом читаемом историческом журнале того времени Толстой обосновал неизбежность разногласия между писателем и историком в описании исторических событий. Состоялся заочный диалог писателя с двумя весьма почтенными ветеранами Отечественной войны 1812 года. Ниже я приведу обширные выписки из их воспоминаний: эти пространные цитаты позволят мне реконструировать диалог, выявить обмен колкими репликами и воспроизвести интонации жаркого спора, состоявшегося в позапрошлом веке. Современники Толстого отказались признать новую, художественную реальность, созданную писательским воображением. С автором эпопеи полемизировали профессионально владевшие пером непосредственные участники Бородинской битвы, кстати, именно за нее удостоенные весьма почетной боевой офицерской награды — ордена Св. Владимира IV степени с бантом. Одного толстовского оппонента, князя Петра Андреевича Вяземского, нет нужды представлять читателю: его биография всем хорошо известна[105]. Отмечу лишь одну выразительную деталь, во время сражения под добровольно пошедшим в армию Вяземским было убито две лошади, но сам князь не пострадал. О другом оппоненте следует сказать более подробно.

Авраам Сергеевич Норов встретил Отечественную войну в чине прапорщика гвардейской артиллерии и в свои неполные 17 лет командовал двумя орудиями, защищавшими Багратионовы флеши. Молодой офицер был тяжело ранен ядром в ногу, прямо на поле боя ему без наркоза сделали ампутацию и в санитарной карете своевременно вывезли в Москву. Норов неподвижно лежал на лазаретной койке, когда французы вошли в город. Офицер российской императорской гвардии ответил решительным отказом на предложение французов дать им «для проформы расписку»[106] с обязательством не принимать участия в боевых действиях до конца кампании. Несмотря на это, враги обошлись с ним гуманно: когда у Норова началась гангрена, лейб-медик Наполеона сделал ему еще одну мучительную операцию (вновь без наркоза!) и спас жизнь[107]. Авраам Сергеевич стал свидетелем бегства французской армии: из окон московской больницы он «с презрением смотрел на уходившие французские войска и самого Наполеона». Впоследствии Норов дослужился до чина полковника гвардии, после чего перешел на статскую службу и сделал прекрасную карьеру: в 1850 году он стал товарищем министра, а 1854 — министром народного просвещения. Через четыре года вышел в отставку в чине действительного тайного советника и был назначен членом Государственного совета. Всю свою жизнь Авраам Сергеевич не был чужд литературных занятий: писал и переводил стихи, много путешествовал по Западной Европе, Средиземноморью, Ближнему Востоку, дважды посетил Землю Обетованную и опубликовал целый ряд путевых записок. Прочитав первые тома эпопеи Толстого, маститый сановник взялся за перо: в сентябре 1868 года написал и уже в ноябрьском номере «Военного Сборника» напечатал большой мемуарный очерк, в котором довольно резко полемизировал с автором «Войны и мира». Одновременно с журнальной публикацией вышло в свет отдельное издание очерка в виде брошюры, ставшее последним выступлением Норова в печати: в конце января 1869 года ветеран скончался, так и не успев узнать, чем закончится роман. Медленно прочтем первые страницы этой небольшой брошюры, давно уже ставшей библиографической редкостью.

«Под заглавием „Война и мир“ вышло сочинение графа Толстого, в котором он, в виде романа, представляет нам не один какой-либо эпизод из нашего общественного и военного быта, но довольно длинную эпоху мира и войны. Роман начинается с Аустерлицкой кампании, которая еще так больно отзывается в сердце каждого русского: рассказ доведен теперь до Бородинского сражения включительно и, говорят, будет продолжен за эту эпоху. Читатели, которых большая часть, как и сам автор, еще не родились в описываемое время, но ознакомленные с ним с малолетства, по читанным и слышанным ими рассказам, поражены при первых числах романа грустным впечатлением представленного им в столице пустого и почти безнравственного высшего круга общества, но вместе с тем имеющего влияние на правительство; а потом отсутствием всякого смысла в военных действиях и едва не отсутствием военных доблестей, которыми всегда так справедливо гордилась наша армия. Читая эти грустные страницы, под обаянием прекрасного, картинного слога, вы надеетесь, что ожидаемая вами блестящая эпоха 1812 года изгладит эти грустные впечатления; но как велико разочарование, когда вы увидите, что громкий славою 1812 год, как в военном, так и в гражданском быту, представлен вам мыльным пузырем; что целая фаланга наших генералов, которых боевая слава прикована к нашим военным летописям и которых имена переходят доселе из уст в уста нового военного поколения, составлена была из бездарных, слепых орудий случая, действовавших иногда удачно, и об этих даже их удачах говорится только мельком, и часто с иронией. Неужели таково наше общество, неужели такова была наша армия, спрашивали меня многие? Если бы книга графа Толстого была писана иностранцем, то всякий сказал бы, что он не имел под рукой ничего, кроме частных рассказов; но книга написана русским и не названа романом (хотя мы принимаем ее за роман), и поэтому не так могут взглянуть на нее читатели, не имеющие ни времени, ни случая поверить ее с документами, или поговорить с небольшим числом оставшихся в живых очевидцев великих, отечественных событий. Будучи в числе сих последних (quorum pars minima fui[108]), я не мог без оскорбленного патриотического чувства дочитать этот роман, имеющий претензию быть историческим, и, несмотря на преклонность лет моих, счел как бы своим долгом написать несколько строк в память моих бывших начальников и боевых сослуживцев.

Нетрудно доказать историческими трудами наших почтенных военных писателей, что в романе собраны только все скандальные анекдоты военного времени той эпохи, взятые безусловно из некоторых рассказов. Эти анекдоты остались бы совершенно в тени, если б автор, с таким же талантом, какой он употребил на их разборку, собрал и изобразил те геройские эпизоды наших войн, даже несчастных, которыми всегда будет гордиться наше потомство, оставя даже многие правдивые анекдоты, бичующие зло. Если б кто-нибудь сказал, что наши писатели или наши современники более или менее пристрастны, я укажу, например, относительно эпохи 1812 года только на одну книгу наших противников: Chambray, „Historie de l’éxpedition de Russie“, где слава русского оружия гораздо более почтена, чем в книге графа Толстого. Я не стану требовать от романа, писанного для эффекта, того, что требуется от истории; но так как этот роман выводит на сцену деятелей исторических, то я не могу не поставить его лицом к лицу с историей, добавив это сличение собственными воспоминаниями»[109].

Итак, в своей полемике с романистом ветеран призывает в союзники историка. Очевидец апеллирует к хранителю эталона исторической памяти. Настало время представить читателю этого человека. Генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский был, без сомнения, одним из самых известных русских военных историков второй четверти XIX века. Он принадлежал к числу тех «почтенных военных писателей», на труды которых ссылались в своей полемике оппоненты Толстого. Его книги были санкционированы властью, лично редактировались императором Николаем I и получили официальное признание, что и было отражено на титульном листе: «Описание Отечественной войны в 1812 году, по Высочайшему повелению сочиненное генерал-лейтенантом Михайловским-Данилевским». Именно с этим капитальным четырехтомным сочинением, последовательно выдержанном в официозном духе, Норов и решил «лицом к лицу» поставить эпопею Толстого. Генерал-лейтенант очень хорошо знал, что можно писать и о чем не следует писать на страницах Истории. Во время войны Михайловский-Данилевский состоял при Кутузове, вел всю его секретную переписку и был одним из немногих, знавших «все тайные пружины действий тогдашнего времени»[110]. Ему были хорошо известны и человеческие слабости престарелого фельдмаршала. Император Александр I называл Кутузова «одноглазым старым сатиром». В романе Толстого, устами князя Василия, говорится о «слепом и развратном старике»[111]. Последнее утверждение не было преувеличением, ибо Михаил Илларионович постоянно был окружен молоденькими наложницами. Высшие чины русской армии и штабные офицеры знали о его женолюбии[112]. «Известно, что он был обожателем женского пола»[113]. Однако даже на страницах дневника адъютант светлейшего не стал распространяться об этом деликатном предмете. Михайловский-Данилевский благоговел перед светлейшим князем Кутузовым и сделал все, чтобы фельдмаршал предстал перед потомством в виде доблестного и добродетельного героя. И его Кутузов, как и подобает полководцу на парадном портрете, «с зрительной трубой, указывая на врагов, ехал на белой лошади», а не щупал на глазах штабных офицеров и генералов пригожую молодую попадью за подбородок, как изобразил светлейшего князя автор романа[114].

Толстой: «Историк обязан иногда, пригибая истину, подводить все действия исторического лица под одну идею, которую он вложил в это лицо. Художник, напротив, в самой одиночности этой идеи видит несообразность с своей задачей и старается только понять и показать не известного деятеля, а человека»[115].

Существует «дьявольская разница» между опубликованными историческими сочинениями Михайловского-Данилевского и его же откровенными «журналами» — дневниками, не предназначенными для печати. Во время кампании 1813 года будущий историк стал свидетелем поспешного и беспорядочного отступления русской армии после одного из неудачных сражений. «Император и несколько приближенных к нему особ проскакали мимо меня во весь опор в колясках». В одной из колясок сидел князь Петр, Михайлович Волконский, начальник Главного штаба императора Александра I. Князь увидел Михайловского-Данилевского, своего непосредственного подчиненного, остановил коляску и приказал: «Напиши в реляции, что мы идем фланговым маршем!» Александр Иванович, с нескрываемой горечью, сделал вывод: «Какова должна быть история, основанная на подобных материалах, а, к сожалению, большая часть истории не имеет лучших источников»[116]. Но именно на таких материалах и таких официальных источниках были основаны многотомные труды самого генерала. В них он не один раз «пригибал истину»: сознательно преувеличивал и приукрашивал заслуги тех, кто был в силе, и старался поменьше говорить или вовсе умалчивал о тех, кто попал в опалу. Поэтому язвительные современники еще при жизни прозвали официального историографа «холопом», «лакеем», «баснописцем». Его неопубликованные дневники находились под спудом и не могли быть известны Толстому, вот почему у писателя были достаточно веские основания с недоверием отнестись к многочисленным сочинениям новейшего «баснописца».

Толстой: «Все это я говорю к тому, чтобы показать неизбежность лжи в военных описаниях, служащих материалом для военных историков, и потому показать неизбежность частых несогласий художника с историком в понимании исторических событий»[117].

Итак, стоявший у двери гроба ветеран Норов предъявил автору романа свои претензии непосредственного участника исторических событий, претензии человека, жившего и действовавшего в «блестящую эпоху 1812 года». К нему присоединился другой ветеран, князь Вяземский. На первых же страницах своей брошюры Норов, как мы помним, упрекнул Толстого в том, что писатель избрал неправильную интонацию: талантливо написанные толстовские страницы с их «прекрасным, картинным слогом» произвели на Авраама Сергеевича «грустное впечатление». (Прилагательное «грустный» семь раз повторено мемуаристом!) Совершенно одинокий сановник тяжело уходил из жизни: давно снесли на погост сверстников, в 1860 году скончалась жена, и еще в младенчестве умерли дети[118]. У него остались только воспоминания. Ветеран не желал весело расставаться со своим героическим прошлым, но хотел весело перейти в небытие. Так уходили из мира во времена его юности. Но сейчас это было мудрено сделать: «громкий славою 1812 год» оказывался, по Толстому, «мыльным пузырем». Тяжело ложиться в могилу с мыслью о «мыльном пузыре». Было от чего загрустить.

Вот почему он негодовал на Толстого. Негодовал и скрупулезно выявлял мелкие неточности. Автор романа описывает дерзкую атаку павлоградцев во главе с Николаем Ростовым, увенчавшуюся успехом. Норов называет ее «ничтожной», устраняет явную опечатку (неверно указана степень Георгиевского креста, который литературный герой получил за этот «молодецкий поступок») и затем поучает незадачливого романиста. «Эту атаку надобно перенесть из сражения при Островне к сражению Тормасова при Гродечне», — уточняет мемуарист и недоуменно спрашивает: «коснувшись уже военных действий под Островною, не было ли естественнее русскому перу обрисовать молодецкие кавалерийские дела арьергарда графа Палена?»[119]

К этой теме мемуарист возвращается постоянно. Изначально заявив о своем «оскорбленном патриотическом чувстве», Норов затем на разные лады задает один и тот же риторический вопрос: «…Но не прискорбно ли видеть, что такой отличный талант автора принял ложное направление?»[120] Действительно, романист, словно бы в насмешку над чувствами читателя-патриота, «ни слова не сказал о славных для русского оружия битвах», «о славных днях нашей армии»[121]. Ветеран испытал неподдельную горечь. Талантливый автор не захотел восстановить распавшуюся связь времен и не пожелал сшивать разрывы в исторической памяти. Экс-министр народного просвещения тщился, да так и не смог понять, почему Толстой так поступил. При жизни Норова толстовские черновики еще не были напечатаны, поэтому он не мог познакомиться с набросками авторского предисловия к роману. Не был с этими набросками знаком и князь Вяземский. Но у нас такая возможность есть, и мы можем представить себе заочный обмен репликами.

Вяземский: «Но чем выше талант, тем более должен он быть осмотрителен. К тому же, признание дарования не всегда влечет за собой, не всегда застраховывает признание истины того, что воспроизводит дарование. Таланту сочувствуешь и поклоняешься; но, вместе с тем, можешь дозволить себе и оспаривать сущность и правду рассказов, когда они кажутся сомнительными и положительно-неверными»[122].

Норов: «Сколько вдохновительных строк могло бы излиться из-под искусного пера графа Толстого… Нельзя не пожелать, чтобы столь же искусное и живописное перо, каким владеет граф Толстой, передало новому поколению Русских в истинном свете их славное былое, которое бы слилось с их настоящею славою»[123].

Толстой: «Мне совестно было писать о нашем торжестве в борьбе с Бонапартовской Францией, не описав наших неудач и нашего срама. Кто не испытывал того скрытого, но неприятного чувства застенчивости и недоверия при чтении патриотических сочинений о 12-м годе. Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений»[124].

Толстой не захотел воспевать победы русского оружия, умалчивая о неудачах и поражениях, и не стал восторгаться действиями так называемых исторических личностей. Напротив, он низвел героев с пьедесталов и обосновал необходимость этой дегероизации. Вновь произошел заочный диалог, но на сей раз оппоненты Толстого имели возможность своевременно познакомиться с его позицией, четко сформулированной писателем на страницах журнала «Русский Архив».

Толстой: «Историк и художник, описывая историческую эпоху, имеют два совершенно различные предмета. Как историк будет не прав, ежели он будет пытаться представить историческое лицо во всей его цельности, во всей сложности отношений ко всем сторонам жизни, так и художник не исполнит своего дела, представляя лицо всегда в его значении историческом. <…>

Для историка, в смысле содействия, оказанного лицом какой-нибудь одной цели, есть герои; для художника, в смысле соответственности этого лица всем сторонам жизни, не может и не должно быть героев, а должны быть люди»[125].

Норов: «Если нет деятелей, то нет и истории: все доблести тонут в пучине забвения, и всякое одушевление подражать этим доблестям исчезает»[126].

Вяземский: «Книга „Война и мир“, за исключением романической части, не подлежащей ныне моему разбору, есть, по крайнему разумению моему, протест против 1812 года; есть апелляция на мнение, установившееся о нем в народной памяти и по изустным преданиям и на авторитете русских историков этой эпохи: школа отрицания и унижения истории под видом новой оценки ее, разуверение в народных верованиях, — все это не ново. Эта школа имеет своих преподавателей и, к сожалению, довольно много слушателей. Это уже не скептицизм, а чисто нравственно-литературный материализм. Безбожие опустошает небо и будущую жизнь. Историческое вольнодумство и неверие опустошают землю и жизнь настоящего отрицанием событий минувшего и отрешением народных личностей. <…> В упомянутой книге трудно решить и даже догадываться, где кончается история и где начинается роман, и обратно. Это переплетение, или, скорее, перепутывание истории и романа, без сомнения, вредит первой и окончательно, перед судом здравой и беспристрастной критики, не возвышает истинного достоинства последнего, то есть романа»[127].

Толстой описывает ничтожество русских военачальников, лишь случайно способных действовать удачно, но умеющих составлять победные реляции. Норов оскорблен в лучших чувствах. «Какие вдохновительные картины для пера писателя и для кисти художника представляют нам даже официальные реляции о геройских битвах под стенами Смоленска: Раевского, Дохтурова, Паскевича, Неверовского, этих Аяксов, Ахиллесов, Диомедов, Гекторов нашей армии». Не знал его высокопревосходительство Авраам Сергеевич, что думал по этому поводу сам генерал Раевский. Не ведал, что еще летом 1817 года подлинная реплика генерала была сохранена для потомства в записной книжке его адъютанта: «„Из меня сделали римлянина, милый Батюшков, — сказал он мне, — из Милорадовича — великого человека, из Витгенштейна — спасителя отечества, из Кутузова — Фабия. Я не римлянин, но зато и эти господа — не великие птицы“»[128]. Лишь спустя семь десятилетий опубликуют эту красноречивую реплику в посмертном собрании сочинений Батюшкова. Действительный тайный советник Норов уже давно успеет истлеть в могиле и никаких грустных мыслей на сей раз не испытает.

Последовательно отстаивая тезис о резком и существенном различии между художником и историком в изображении исторических личностей и в описании исторических событий, автор романа успешно выдержал «очную ставку» с профессиональным военным историком. «Историк имеет дело до результатов события, художник — до самого факта события»[129]. Однако этим дело не ограничилось. Писателю предстояло выдержать целую серию «очных ставок» с воспоминаниями очевидцев, ведь их мемуары описывали процесс совершения события, а не его результат. И Норов, и Вяземский неоднократно подчеркивали подлинность своих воспоминаний об этой незабвенной эпохе.

Норов: «из нас, современников», «я сам был свидетелем», «я припомнил», «я помню», «я сам был самовидцем», «я хорошо знал», «нам, знавшим», «из нас, очевидцев, которых осталось так мало», «называю тех, которых я знал или видел»[130].

Вяземский: «скромные и старые пожитки памяти моей», «я, один из немногих переживших это время, считаю долгом своим изложить по воспоминаниям моим то, что было, и как оно было»[131].

Но именно свидетельские показания очевидцев неопровержимо доказали правоту автора эпопеи. Стоило очевидцам в своих воспоминаниях хоть немного отойти от официальной версии событий, как их мемуары оказывались конгениальными (очень близкие по духу и образу мыслей) тексту романа, с которым они полемизировали. Бывший артиллерийский прапорщик Норов, рассказывая о своем участии в Бородинской битве, неожиданно проговорился: «…Но клубы и занавесы дыма, из-за которого сверкали пушечные огни или чернели колонны, как пятна на солнце, закрывали от нас все. А что может видеть фронтовой офицер, кроме того, что у него делается на глазах?»[132] В этой фразе очевидца в первозданном виде сохранился тот отсутствующий в официальной реляции «сырой жизненный материал», который так ценил Толстой. Пока не пройдет два-три дня после сражения и еще не будут поданы по команде реляции, утверждал автор «Войны и мира», у всех непосредственных участников сражения, от рядового солдата до главнокомандующего, есть о нем только «неясное впечатление». Это впечатление исчезает после того, как будет составлено общее донесение. «Каждому облегчительно променять свои сомнения и вопросы на это лживое, но ясное и всегда лестное представление. Через месяц и два расспрашивайте человека, участвовавшего в сражении, — уж вы не чувствуете в его рассказе того сырого жизненного материала, который был прежде, а он рассказывает по реляции. Так рассказывали мне про Бородинское сражение многие живые, умные участники этого дела. Все рассказывали одно и то же, и все по неверному описанию Михайловского-Данилевского, по Глинке и др.; даже подробности, которые рассказывали они, несмотря на то, что рассказчики находились на расстояние нескольких верст друг от друга — одни и те же»[133].

Ниже я позволю себе привести несколько обширных выписок из брошюры Норова, поразительно совпадающих по своему духу с толстовским описанием сражения. Примечательно, что хотя в самом начале сражения гвардейская артиллерийская рота, где служил прапорщик Норов, находилась в резерве и вместе с лейб-гвардии Преображенским полком занимала третью линию обороны русских войск, до них долетали французские ядра — и элитные части несли напрасные потери. (Вспомним, как был смертельно ранен на Бородинском поле князь Андрей, а его находившийся в резерве егерский полк, «не выпустив ни одного заряда», потерял более трети своих людей от сильного огня артиллерии[134].) Итак, слово очевидцу.

«…Я встретил тут поручика князя Ухтомского, моего двоюродного брата; мы обнялись с ним, и только что его взвод миновал меня, как упал к моим ногам один из его егерей. С ужасом увидел я, что у него сорвано все лицо и лобовая кость, и он в конвульсиях хватался за головной мозг. „Не прикажете ли его приколоть?“ — сказал мне стоявший возле меня бомбардир. — „Вынесите его в кустарник, ребята“, — отвечал я».

«Не знаю, по чьим распоряжениям нас повели в дело, но я видел подскакавшего к командиру нашей 2-й роты капитану Гогелю офицера генерального штаба, за которым мы и последовали по направлению к левому флангу. Это было единственное приказание, которое мы получили, и впоследствии действовали уже как знали и умели».

«Наши солдаты были гораздо веселее под этим сильным огнем, чем в резерве, где нас даром било. <…> Нас прикрывал кирасирский Его Величества полк; стоявши на фланге, я не мог не заметить опустошения, которое делали неприятельские ядра в рядах этого прекрасного полка. Ко мне подъехал оттуда один ротмистр; его лошадь упрямилась перешагнуть через тело недавно рухнувшего со своего коня дюжего малоросса, сбитого ядром прямо в грудь; он молодецки лежал с размахнутой рукой и отброшенным своим палашом. „Так ли же бьет у вас?“ — спросил меня ротмистр. „Порядочно, — отвечал я, — да только мы делаем дело, а больно глядеть на вас; зачем вы не спуститесь несколько пониже назад, по этому склону; вы всегда успеете нам помочь, если б наскакала на нас кавалерия“. — „Правда ваша“, — сказал он, сдерживая свою лошадь, которая мялась и пятилась от наших громовых выстрелов, и, кажется, он передал это своему полковому командиру, потому что вскоре полк отодвинулся от нас»[135].

Для тех, кто хорошо помнит роман, эти воспоминания очевидца не только не противоречат художественному тексту, но и, более того, полностью подтверждают истинность толстовского описания минувших событий. Неистощимая ирония истории заключалась в том, что не прошло и года после смерти Норова, как текст его мемуарного очерка был неожиданно поставлен «лицом к лицу» с весьма неожиданной находкой, которая разом опрокинула тщательно построенную концепцию мемуариста. Ветеран негодовал на автора эпопеи за то, что он изобразил князя Кутузова с французской книжкой в руках. «И есть ли такое вероятие, чтобы Кутузов, въехавший прямо из Петербурга, напутствуемый своим монархом, всем населением столицы, а в продолжении пути всем народом, когда уже неприятель проник в сердце России, а он, с прибытием в Царево-Займище, видя перед собою всю армию Наполеона и находясь накануне решительной, ужасной битвы, имел бы время не только читать, но и думать о романе г-жи Жанлис, с которым он попал в роман графа Толстого?!!»[136] Авраам Сергеевич утверждал в своем очерке, что Кутузов ни при каких обстоятельствах не мог позволить себе во время Отечественной войны читать роман французской писательницы Жанлис «Рыцари Лебедя». Сразу же после смерти Норова один из его друзей приступил к разбору петербургской библиотеки покойного. Ему посчастливилось найти крошечную французскую книжечку (в 32-ю долю листа), на форзаце которой рукой бывшего владельца на французском языке была сделана следующая надпись: «Читал в Москве, раненный и попавший военнопленным к французам в сентябре 1812 года»[137]. Прошло пятьдесят шесть лет, и в сентябре 1868 года действительный тайный советник забыл о том, что было с молодым артиллерийским офицером в сентябре 1812 года. Чтение русским офицером развлекательной книжки на французском языке во время войны с французами решительно не укладывалось в те официозные представления об этой войне, которые сформировались впоследствии у маститого сановника. Этот казус, благодаря статье писателя Данилевского, сразу же получил широкую известность и стал ярчайшим свидетельством победы художника в споре с очевидцами.

Последние живые свидетели эпохи 1812 года не смогли понять, что Толстой своим пером создал реальность особого рода. Роман побудил ветеранов заново пережить свое прошлое, свой неповторимый жизненный опыт и написать собственные воспоминания об этом времени. Таким образом, «Война и мир» явилась не только поводом, но и непосредственной причиной их написания. Именно толстовская эпопея вызвала к жизни то, что давным-давно прошло, забылось. Когда на склоне лет князь Петр Андреевич вспоминал о своем участии в Бородинской битве, ему казалось, что все это было не с ним, а каким-то другим человеком.

Головешкой в этом аде

Кто бы мог признать меня?

Я ль в воинственном наряде,

Всадник борзого коня?

Полно, я ли? вот задача!

На себя гляжу ль во сне?

Мой двойник, меня дурача,

Не мерещится ли мне?[138]

Чтение исторического романа о временах своей молодости оказало на Норова и Вяземского столь сильное эмоциональное воздействие, что они вспомнили пережитое и взялись за перо. Не было бы романа — не было бы и этих воспоминаний. «Война и мир» внушила мемуаристам определенную логику написания мемуаров: сами того не замечая, ветераны покорно следовали за Толстым. Даже полемизируя, они неявно признавали убедительность композиции романа. Ирония истории заключается в том, что сейчас мемуары бывшего министра и бывшего товарища (заместителя) министра народного просвещения воспринимаются не как полемика очевидцев с автором романа, а как ценный материал для комментирования «Войны и мира». Ветераны сравнивали книгу со своим индивидуальным жизненным опытом, который был ограничен обстоятельствами времени и места, и решительно не желали признавать толстовский хронотоп, художественно освоенное писателем время и место реальных и вымышленных событий. Личный опыт был для Норова и Вяземского неким абсолютом. Это была осознанная жизненная позиция, которую они защищали до последнего вздоха. Здесь, как и на Бородинском поле, ветераны стояли насмерть. И ни Норову, ни Вяземскому не пришло в голову соотнести не роман с личным опытом, а опыт с романом, дабы восполнить неизбежные пробелы своей исторической памяти. Не чуждые литературных занятий очевидцы примеривали произведение Толстого к себе, а не себя к произведению[139]. Однако в ближайшем будущем именно художественной реальности романа предстояло не только ощутимо потеснить, но и в значительной степени затмить воспоминания очевидцев.

На глазах последних свидетелей ушедшей эпохи Толстой сотворил всем реальностям реальность, которая превзошла собой все: не только многотомные сочинения историков и старческое брюзжание ветеранов, но и самоё былое. Гений автора преобразовал прошлое: сгустил одно, растворил без остатка другое. Творческий труд писателя вызвал к жизни и способствовал развитию реальности в превосходной степени — и эта реальнейшая реальность, способная порождать реальные эмоции и заставляющая читателей сопереживать судьбам вымышленных героев, превратилась в эталон исторической памяти о великой эпохе 1812 года[140]. Романист оспорил у историка суверенное право креативности и выиграл спор.

Отныне историк уже не мог претендовать на единоличное исполнение социальной роли жреца в храме Мнемозины, хранящего эталон исторической памяти. Ранее у историка не было соперников: зодчие, ландшафтные архитекторы, живописцы, скульпторы и граверы увековечивали лишь то, что подлежало занесению на скрижали истории, что следовало сохранить для грядущих поколений. Все они ориентировались на текст историка, даже если этот текст еще только предстояло написать в будущем. «Циркуль зодчего, палитра и резец» состязались и вступали в единоборство друг с другом, но не с историком. Исход борьбы был очевиден: слово историка должно было пережить всех и каждого, сохранив «правильную» историческую память. Никто из них не оспаривал жреческие функции историка. Утрата историком монополии на исполнение этой роли не была синонимом закрытия храма и изгнания жреца. Просто дорога к храму стала постепенно зарастать: по ней перестали ходить по велению сердца, но лишь по обязанности и почти что по принуждению. Историческая память неотделима от эмоций, а профессиональные историки сознательно отказались от воздействия на чувства своих читателей. Храм оказался в небрежении, перестал восприниматься как святилище — и опустел.

Очерк третий

«НЕСБЫВШЕЕСЯ — ВОПЛОТИТЬ!»

Сослагательное наклонение в истории

Историческая альтернатива, по определению, предполагает необходимость выбора одной из двух (или нескольких) возможностей. Процесс поиска и выбора всегда представляет собой попеременное рассмотрение взаимоисключающих возможностей, но лишь в предельном случае осуществляется выбор одного из двух альтернативных решений, направлений, вариантов. Отвергнутые возможности не исчезают бесследно: они остаются в историческом предании и в исторической памяти. В наши дни ученые стремятся инкорпорировать сослагательное наклонение в ткань исторического повествования. Воскреснув под пером историка, побежденные альтернативы и упущенные возможности могут вновь заявить о своем существовании. Контрфактическое моделирование — это попытка представить, как развивались бы исторические события, если бы побежденная в действительности альтернатива, одержав воображаемую победу, получила возможность реализоваться[141].

I

Возросший интерес к проблеме альтернативности исторического процесса, выбора путей общественного развития объясняется как логикой развития самого научного знания — исторического и философского, так и практическими реалиями российской действительности конца XX века. В настоящее время проблема нуждается в теоретическом изучении[142], однако альтернативность истории уже не требует верификации, ибо сам факт ее наличия очевиден даже на уровне обыденного сознания: все мы в последние годы несколько раз принимали участие в выборе дальнейших путей развития общества или, по крайней мере, были свидетелями этого выбора.

За истекшие пятнадцать лет неузнаваемо изменился наш социум: то, что создавалось десятилетиями, нередко разрушалось в течение нескольких дней. Все мы — независимо от отношения к происходящему — пережили ряд сдвигов в социальной, политической и экономической сферах жизни общества. Скорость протекания социальных процессов ощутимо превысила и продолжает превышать скорость их теоретического осмысления. Научная мысль не успевает за ходом событий — часто непредсказуемых, нередко трагичных и всегда касающихся каждого из нас. Внезапность происходящего поражает самую буйную фантазию. На авансцене политической борьбы мелькает множество лиц, ярко вспыхивают новые имена, чтобы очень скоро засиять новым блеском или же исчезнуть — если не навсегда, то надолго. Калейдоскоп лиц, событий, обстоятельств убеждает в одном: все это не может быть описано с позиций жесткого, тотального детерминизма, ибо постоянно обнаруживается фундаментальная роль случая. Именно случай неоднократно предоставлял материал для экономического, политического или нравственного выбора. Случай играет ведущую роль в нашей жизни, став обязательным и в высшей степени ощутимым фактором развития. Меняется стиль жизни и стиль мышления, меняется мировосприятие. Мы перестаем воспринимать свободу исключительно как осознанную необходимость и начинаем осознавать возможность альтернативных путей развития. Мы перестаем следовать исторической инерции прошлого и начинаем воспринимать будущее как веер альтернатив, обладающих различной или одинаковой возможностью для реализации.

Проблема поиска исторической альтернативы может быть разработана двумя способами. В первом случае к историческому материалу прилагаются философско-исторические концепции, претендующие на большую или меньшую универсальность, причем конкретный материал выступает в качестве суммы примеров и служит для подтверждения обоснованности применения этих концепций к различным историческим эпохам[143]. Во втором случае историософские концепции вырабатываются на основе изучения конкретного исторического материала, относящегося к определенной эпохе, и полученные выводы могут быть применены лишь к данной эпохе. Между этими способами разработки проблемы нет непроходимой грани, но до настоящего времени первый способ не мог быть плодотворно применен: в отечественном обществоведении отсутствовали соответствующие теоретико-методологические концепции, а конкретный исторический материал, относящийся к различным эпохам, еще никем специально не рассматривался и не систематизировался с точки зрения альтернативности исторического процесса. Иными словами, таким концепциям просто неоткуда было взяться, ибо не существовал эмпирический материал для философских обобщений[144].

«История не терпит сослагательного наклонения»[145]. Это утверждение долгие годы было символом веры, основой мировоззрения советских ученых-обществоведов. Альтернативность исторического процесса практически никем не воспринималась в качестве реальной научной проблемы, имевшей право на существование и нуждавшейся в изучении. В своих изысканиях историки и философы слабо интересовались как упущенными историческими возможностями, так и самим фактом выбора тех или иных путей в процессе исторического развития человечества. Причина понятна. Подобная постановка вопроса требовала изрядного гражданского мужества, ибо автоматически вела к возникновению нежелательных с точки зрения официальной идеологии аллюзий. (Существовала ли альтернатива Октябрьской революции? Можно ли было обойтись без гражданской войны, коллективизации, «Большого террора» и т. п.?) Даже признание противоборства различных исключающих друг друга возможностей развития не вело к следующему шагу — потребности рассмотреть нереализованные исторические альтернативы на эмпирическом и теоретическом уровне. Разумеется, существовали исключения из этого правила, но они носили единичный характер.

В 1970 году Б. Ф. Поршнев настойчиво писал о необходимости рассматривать альтернативные исторические ситуации: «Еще и еще раз повторю свою убежденность, что историк вправе говорить о перспективах и возможностях, между которыми колебалась и из которых выбирала история»[146]. Фундаментальная монография известного историка и философа получила высокую оценку специалистов, но его призыв изучать разные возможности и перспективы и их противоборство не был услышан коллегами.

В тезисах VII Международного конгресса славистов (Варшава, 1973) была опубликована новаторская работа А. В. Исаченко с примечательным названием «Если бы в 1478 году Новгород поразил Москву (об одном несостоявшемся варианте истории русского языка)». В лапидарном стиле было выдвинуто несколько принципиальных утверждений: «История всегда держит наготове несколько вариантов. И нет оснований считать то, что фактически произошло, во что бы то ни стало проявлением „прогрессивного хода истории“. Все развитие России сложилось бы совершенно иначе, если бы в конце XV в. Новгород, а не Москва оказался главенствующей силой объединения страны. И такая возможность реально существовала… Предлагаемые здесь мысли являются лишь умственным экспериментом, позволяющим взглянуть на фактическое развитие лишь как на один из возможных вариантов, особенно выпукло выступающих на фоне несостоявшегося»[147]. Эти нетривиальные рассуждения практически никому в России не были известны. Интересная статья Б. Г. Могильницкого об альтернативности исторического развития, опубликованная в 1974 году, также не смогла существенно изменить отношение отечественных обществоведов к этой проблеме[148].

Альтернативный характер социального бытия находился вне сферы профессиональных интересов академической науки, он был осмыслен и стал фактом общественного сознания несколько необычным способом. В 1975 году писатель и историк Н. Я. Эйдельман, человек широчайшей эрудиции и гениальной одаренности, в документальной повести «Апостол Сергей» нарисовал поразительную по своей убедительности картину «Фантастический 1826-й» — картину победоносной военной революции в России, начатой восстанием Черниговского полка под предводительством С. И. Муравьева-Апостола. Автор книги показал, к каким результатам могли привести альтернативные исторические тенденции, если бы они одержали победу, и каким образом, при помощи какого механизма нереализованные исторические альтернативы могли бы реализоваться.

«Революция в России…

Призраки новой Вандеи, нового террора, нового Бонапарта, старых героев Плутарха…

Все будет — и кровь, и радость, и свобода, и террор, и то, чего ожидали, а затем — чего совсем не ожидали. Но что бы ни случилось, происходит нечто необратимое.

Кто восстановит отмененное крепостное право! …Не было. Могло быть»[149].

Книга имела огромный успех и многочисленных читателей, но приведенная выше итоговая формула не послужила толчком для теоретического и историко-культурного осмысления проблемы альтернативности исторического процесса: на страницах академических изданий еще целое десятилетие о ней не было сказано ни слова.

В 1982 году вышла в свет монография А. И. Ракитова «Историческое познание», в которой рассматривался ряд дискуссионных вопросов, касающихся процесса исторического исследования (исторический факт, историческая истина, законы истории, структура и содержание исторического времени, особенности исторического объяснения и предсказания). В заключении содержалась четкая характеристика не рассмотренных в книге перспективных направлений — назревших исследовательских проблем, «представляющих первостепенный интерес для исторической науки и образующих обширное поле для логико-методологических исследований». К числу последних была отнесена проблема исторического понимания, ориентированная на «реконструкцию не проявившихся в действиях или текстах актов поведения как актов мыслимых, продуманных, но не реализованных теми или иными персонажами»[150]. Фактически уже признавалась необходимость теоретической реконструкции исторических альтернатив в сознательной — целенаправленной и мотивационной сфере деятельности людей, но еще ничего не говорилось об их изучении в сфере предметно-практической деятельности, причем само понятие «историческая альтернатива» в тексте книги отсутствовало.

Начало перестройки и приближавшийся юбилей Октябрьской революции существенно повлияли на ситуацию в общественных науках. В монографии «Революционная традиция в России: 1783–1883 гг.» И. К. Пантин, Е. Г. Плимак и В. Г. Хорос рассмотрели в масштабе длительной временной протяженности историю российской общественной мысли и революционной борьбы от Радищева до появления марксизма. Была предпринята оригинальная попытка выяснить особенности освободительного движения в России (соотносительно со странами Запада и Востока), которая, во многом опираясь на уже сложившиеся представления, одновременно претендовала на новое прочтение прошлого. Авторы сознательно стремились преодолеть отставание «теоретического, концептуального осмысления истории освободительного движения в России от ее фактографически-описательного освоения», что привело их к необходимости уточнения как тех или иных фигур (декабристов, народников), так и тенденций поиска российской «исторической альтернативы» — российского варианта буржуазной эволюции страны[151].

«…Истории всегда внутренне присуща альтернативность. Поэтому историк обязан учитывать не только совершившиеся события, но и их возможные варианты „в сослагательном наклонении“. Все дело заключается в том, чтобы анализ исходил из действительно реальных возможностей, опирался на факты, а не на домыслы»[152].

В 1986 году была опубликована статья академика И. Д. Ковальченко, в которой обращалось внимание на сложность проблемы изучения альтернативных ситуаций в истории. Высокий статус автора в советской исторической науке сразу же придал этой проблеме недостающую ей доселе научную респектабельность, которая была ощутимо усилена выходом в свет в 1987 году его книги «Методы исторического исследования». В этой работе И. Д. Ковальченко посвятил проблеме альтернативности специальный раздел, признав, что она не привлекла еще должного внимания отечественных историков. В книге содержалось определение исходного понятия и предостережение от его расширительного толкования[153].

Практически одновременно вышла в свет монография И. А. Желениной «Историческая ситуация: Методология анализа». Доцент кафедры философии гуманитарных факультетов МГУ хорошо представляла себе запросы пытливой студенческой аудитории и сознательно стремилась ответить на них. Заключительная глава книги была посвящена рассмотрению исторической альтернативы, соотношению альтернативности и многовариантности, проблемности и альтернативности, обоснованию необходимости изучения исторических ситуаций прошлого «под углом зрения не использованных в прошлом возможностей и вариантов развития»[154].

В том же 1987 году появилась книга академика П. В. Волобуева, представлявшая собой попытку осмыслить Октябрьскую революцию 1917 года с точки зрения выбора путей исторического развития. В книге подробно рассматривался российский исторический опыт выбора прогрессивных путей развития дооктябрьского периода, а в одном из авторских примечаний была высказана мысль о возможности победы декабристов[155]. В своих неоднократных публичных выступлениях П. В. Волобуев постоянно ратовал за необходимость изучения проблемы альтернативности исторического процесса, полагая, что следует изучать не только реализованные пути развития, но и упущенные или частично реализованные возможности: «Ибо упущенные, несостоявшиеся возможности не исчезают бесследно, а дают о себе знать в состоявшейся истории, причем иногда очень болезненно»[156].

Альтернативы в истории стали предметом обсуждения в апреле 1988 года за «круглым столом» редакции журнала «Вопросы философии». В выступлениях А. Я. Гуревича, П. В. Волобуева и Я. Г. Шемякина прозвучала мысль о необходимости совместного изучения историками и философами этой проблемы: целесообразно комплексно рассмотреть какие-либо иные возможности развития, кроме тех, что реализовались. Этот подход был назван П. В. Волобуевым наиболее плодотворным, сулящим более полное и глубокое раскрытие всего «богатства» истории и ее закономерностей. Я. Г. Шемякин утверждал, что социальное бытие изначально имеет альтернативный характер, и требовал признать онтологический статус исторической возможности. («То есть, иными словами, признание бытия в возможности как особой сферы реальности».) Он же обратил внимание собравшихся за «круглым столом» на «экзистенциальный» аспект проблемы — механизм выбора различных вариантов поведения[157].

В 1989 году В. М. Вильчек за свой счет издал книгу, в которой предпринял попытку критического анализа марксистской доктрины истории человечества. Это научно-публицистическое эссе, переизданное в 1993 году, было сознательно ориентированно не на отвержение марксизма, а на его переосмысление и фундаментальную ревизию. В частности, свобода рассматривалась автором не как осознанная необходимость, а как осознанная возможность, отрицалось наличие предопределенности в истории: исторические законы реализуются не в форме фатума, а в форме возможности, обусловливая чувство ответственности человека за свои поступки и присущее последнему чувство совести. «Люди свободно — дальновидно ли, нет ли — избирают ту или иную возможность, отсекая другие, и оказываются во власти совершенного выбора. Если избранная возможность не утопична… т. е. не запрещена законами исторического развития, она может осуществиться, но может разбиться о некий альтернативный выбор, оказавшийся более реальным в данных условиях»[158]. В истории всегда существуют различные альтернативы дальнейшего развития. Единственная возможность — это предельный случай, который может осуществиться лишь в критическом состоянии, когда общество исчерпает все другие возможности, кроме гибели. Только в этом случае свобода становится осознанной необходимостью.

Лишь в 1989 году было опубликовано «Введение в методологию истории» Б. Г. Могильницкого, включавшее специальный параграф об альтернативности в истории. Сделав оговорку: «Естественно, историк не может заниматься догадками типа „что было бы, если бы…“ — автор учебного пособия, предназначенного для студентов-историков, обосновал необходимость рассмотрения этой проблемы для более глубокого понимания природы и характера исторической закономерности, причем сама альтернативность объясняется внутренней противоречивостью исторического процесса: „В реальной исторической действительности одновременно существуют и противоборствуют различные экономические и социальные структуры, порождающие соответствующие им различные альтернативы будущего развития. Но эти же структуры определяют и границы альтернативности в истории… Нередко побежденная альтернатива не исчезает бесследно, но накладывает более или менее существенный отпечаток на победившую тенденцию общественного развития“»[159]. Итак, студентов стали обучать тому, что сравнительно недавно считалось прерогативой беллетристов и писателей-фантастов[160].

В 1991 году появился трехтомный труд А. С. Ахиезера «Россия: критика исторического опыта», содержащий оригинальную теорию социокультурной динамики России и получивший многочисленные положительные отклики в прессе. Научный аппарат теории составляет третий том, включающий социокультурный словарь из 335-ти терминов и понятий. Альтернативность истории определяется как «способность субъекта истории в процессе развития рефлексии формировать новые пути истории, отличные от следования исторической инерции… А. и. существует прежде всего в способности человека либо следовать исторически сложившемуся уровню исторической необходимости, действовать в рамках инерции истории, либо углублять эту необходимость, выходить на ее более глубокий уровень… Анализ возможности А. и. требует углубленного понимания конкретных субъектов, принимающих решения, т. е. необходимо не подставлять им наши мотивы, культуру и наши объяснения истории, но воспроизвести соответствующую конкретно историческую систему ценностей, с иным, чем у нас пониманием альтернативных возможностей»[161]. Была обоснована необходимость изучать историко-культурный аспект проблемы поиска исторической альтернативы.

Логико-методологическому рассмотрению проблемы альтернативности исторического развития препятствовал недостаток соответствующего конкретного фактического материала, необходимого для теоретических обобщений. Причина понятна: долгое время никто не занимался его сбором, ибо побежденные и нереализованные альтернативы не интересовали ни историков, ни философов. На это обратил внимание В. И. Старцев в статье с красноречивым названием «Альтернатива: фантазии и реальность»[162].

Достигнутый уровень осмысления проблемы альтернативности в истории нашел отражение в ряде журнальных публикаций, однако дальнейшее изучение было осложнено бурными событиями последующих лет, сказавшимися на всех сферах жизни общества. Каждый день рождал новые альтернативы, что явно мешало отыскивать и пытаться осмыслить их в далеком и недавнем прошлом. Повторилась ситуация, некогда очень точно охарактеризованная князем П. А. Вяземским: «Жизнь сама по себе выходила скоропечатными листками. Типография была тут в стороне, была ни при чем»[163].

II

В феврале 1993 года вышла в свет десятитысячным тиражом и в течение нескольких дней была распродана гениальная книга Ю. М. Лотмана «Культура и взрыв»[164]. Я прочел ее залпом за два-три дня, после этого несколько раз перелистывал и был потрясен. «Дни наши сочтены не нами…» Тогда я еще не знал, что этой книге суждено стать научным завещанием Юрия Михайловича, скончавшегося 28 октября 1993 года. На фоне каждодневных изнурительных политических баталий, сиюминутных интересов и сетований о разрушении культуры и распаде «связи времен» мы, преодолевая языковый барьер, получили благодаря этой книге возможность говорить с прошлым и будущим, нам дали в руки путеводную нить, которая позволит не заблудиться в быстроменяющемся настоящем[165].

Итоговая книга Ю. М. Лотмана исследует различие между бинарными и тернарными структурами в момент «взрыва», культурного перелома. По динамике они отличаются друг от друга радикально. «Тернарная система стремится приспособить идеал к реальности, бинарная — осуществить на практике неосуществимый идеал» (С. 258). Тернарная культурная система старается сохранить ценности предшествующего периода: разрушение всей толщи культуры невозможно, происходит лишь относительное перемещение ценностей от центра системы к ее культурной периферии и наоборот. Бинарная же культурная система в момент культурного слома стремится полностью уничтожить все существовавшее ранее, включая всю толщу быта, как запятнанное неисправимыми пороками. Именно бинарные структуры характерны для русской культуры. Разговор на эту тему требует двойной перспективы. С одной стороны, на книге лежит печать недавнего прошлого, научным, культурным и психологическим документом которого она является; того времени, когда август 1991 года уже миновал, а октябрь 1993 — еще не наступил. С другой — «Культура и взрыв» может быть понята и прочитана как звено в цепи по меньшей мере двухвековых размышлений о месте России в истории мировой цивилизации, о прерывности и непрерывности, предсказуемости и непредсказуемости в судьбах общества и культуры.

«Переход от мышления, ориентированного на взрывы, к эволюционному сознанию приобретает сейчас особое значение, поскольку вся предшествующая привычная нам культура тяготела к полярности и максимализму. <…> Коренное изменение в отношениях Восточной и Западной Европы, происходящее на наших глазах, дает, может быть, возможность перейти на общеевропейскую тернарную систему и отказаться от идеала разрушать „старый мир до основанья, а затем“ на его развалинах строить новый. Пропустить эту возможность было бы исторической катастрофой» (С. 265, 270).

В моменты культурного слома резко возрастает роль случайности: результаты взрыва во многом неожиданны и непредсказуемы. Объясняя логику взрыва, Лотман восстанавливает случайность в ее правах: это настоящая антология (и апология) случая, нуждающегося после Гегеля в таком же «оправдании», как и добро. Размышления автора на эту тему органически связаны не только с его предшествующими и последующими работами, но и с западноевропейской философской и культурной традицией двух последних столетий.

Французские философы эпохи Просвещения стремились изгнать из истории идеи божественного Провидения, противопоставляя им мысль о том, что история — это игра случайностей. Последнее утверждение неоднократно использовалось Вольтером, Гельвецием и Гольбахом в качестве остроумного полемического приема, позволяющего при помощи ярких и хорошо запоминающихся примеров демонстрировать читателям абсурдность религиозного фатализма. «Оракулы веков» в какой-то степени неожиданно для самих себя добились того, что в менталитете эпохи Просвещения прочно укоренилась мысль о жизни человека как игре мелких и мельчайших случайностей: «часто незначительные причины определяют поведение всей нашей жизни и течение всех наших дней» (Гельвеций).

Впоследствии Гегель весьма иронично отзовется об «арабескной манере излагать историю», суть которой заключается в остроумной, но поверхностной трактовке широких и глубоко захватывающих исторических событий как следствий ничтожных случайностей, дошедших до нас лишь благодаря анекдоту; таким образом «из ничтожного зыбкого стебля вырастает какой-либо большой образ». Гегель подверг критике подобный подход, но был вынужден констатировать его исключительно широкое распространение. «В истории стало обычным острое словцо, что из малых причин происходят большие действия». В противовес этому подходу к истории Гегель выдвинул и обосновал собственный: «От случайности мы должны отказаться при вступлении в область философии». Гегелевская концепция широко распространилась в кругу специалистов и была многими из них безоговорочно принята, сыграв исключительную роль в судьбах истории философии и философии истории: она стала существенным компонентом всемирного историко-философского процесса, теоретического познания и научной картины мира.

С историей культуры ситуация была несколько иной. Благодаря незаурядному таланту Вольтера, Гельвеция, Гольбаха и других философов XVIII века яркий образ истории как игры случайностей стал достоянием европейской культуры — весьма существенной характеристикой склада ума и системы ценностей европейского образованного общества накануне революции. Французские энциклопедисты не только стали провозвестниками революции, но и произвели настоящую революцию в умах, утвердив в стиле мышления эпохи идею о фундаментальном значении случайности в истории: несколько поколений «с томленьем упованья» станут ждать счастливую случайность, для того чтобы резко изменить свою судьбу в резко меняющемся мире; будут верить в то, что такая случайность обязательно настанет; научатся ее своевременно распознавать и максимально использовать. Появление на арене истории Наполеона Бонапарта, его молниеносное превращение из лейтенанта артиллерии в императора французов — все это станет мощным катализатором для подобного рода мыслей и ценностных ориентаций.

Россия не была исключением. В могуществе случая убеждала не только судьба Наполеона, но и российская действительность: с одной стороны, сам ход российской истории от Петра Великого до Александра I, ознаменовавшийся многочисленными (общим числом более десяти!) дворцовыми переворотами, с другой — индивидуальные судьбы многочисленных фаворитов Елизаветы Петровны и Екатерины II, попавших, как тогда говорили, «в случай» и ставших богатыми вельможами. Если последнее обстоятельство интересовало в основном «баб обоего пола» и давало богатую пищу для сплетен, то о роли случайности в российской истории мучительно размышляли Карамзин, Вяземский, Пушкин, декабристы. Они обращали внимание на то, что важнейшие события последних ста лет часто бывали неожиданными и непредсказуемыми. Размышления о роли случая в истории страны и в человеческой судьбе были характерной чертой не только стиля мышления, но и стиля жизни первой четверти XIX века: случай не только ждали, к нему готовились, причем довольно активно и деятельно; идеи же натуралистического фатализма не нашли в это время ни сочувствия, ни понимания. Решая философские, политические, нравственные или житейские проблемы, наиболее проницательные люди постоянно помнили об «инкогнито Провидения» — так называл случай один из пушкинских современников. Это мироощущение было присуще не только людям высокообразованным. Оно проявлялось как в высших формах культуры и интеллектуальной деятельности, так и в фольклоре, наблюдалось на уровне теоретического мышления и обыденного сознания.

Подобное мироощущение было характерно и для декабристов, особенно накануне восстания на Сенатской площади. В свободном нравственном выборе членов тайного общества сплелись воедино стремление предельно сократить степень возможного риска предстоящего восстания, упование на случай, желание его максимально использовать и чувство личной моральной ответственности за свой выбор перед современниками и потомками, перед Историей[166].

Именно в русле этой историко-культурной традиции следует рассматривать книгу Ю. М. Лотмана в большом времени истории. Глубинный смысл текста книги не может быть раскрыт сам из себя еще и потому, что «Культура и взрыв» представляет собой незаурядное явление не только философской мысли, но и всей русской культуры. Книга является неотъемлемой частью исторического движения этой культуры. Лишь в этом контексте она может быть правильно понята и адекватно оценена. Я предлагаю каждому убедиться в том, что текст Лотмана выдерживает сопоставления с текстами его предшественников (они конгениальны) и представляет собой органическое продолжение историософских размышлений о судьбах России и о роли случайности в ее истории. Без них эта книга была бы невозможна: он продолжил начатое другими, воплотил невоплощенное.

* * *

«Воистину могу я сказать, что естли, вступя позже других народов в путь просвещения, и нам ничего не оставалось более, как благоразумно последовать стезям прежде просвещенных народов; мы подлинно в людскости и в некоторых других вещах, можно сказать, удивительные имели успехи и исполинскими шагами шествовали к поправлению наших внешностей, но тогда же гораздо с вящей скоростию бежали к повреждению наших нравов…»

(Князь М. М. Щербатов. «О повреждении нравов в России». 1786–1787).

«Удивительно всесилие творческого гения, который, вырвав Россию из летаргического сна, в который она была погружена, направил ее на пути света с такой силой, что по прошествии малого числа лет мы находимся впереди вместе с народами, которые многие века обгоняли нас. Но здесь другие идеи и новые образы теснятся в моем уме: достаточно ли прочны сооружения, воздвигаемые с излишней поспешностью? Шествие Природы не является ли всегда постепенным и медленным? Блистательная иррегулярность может ли быть устойчивой и прочной? Вырастают ли великие люди из детей, которые с самого раннего возраста обучаются слишком многому?.. Я умолкаю».

(Н. М. Карамзин. «Письмо в „Зритель“ о русской литературе». 1797).

«Державы, подобно людям, имеют определенный век свой: так мыслит философия, так вещает история. Благоразумная система в жизни продолжает век человека, — благоразумная система государственная продолжает век государств; кто исчислит грядущие лета России? Слышу пророков близкоконечного бедствия, но благодаря Всевышнего, сердце мое им не верит, — вижу опасность, но еще не вижу погибели!»

(Н. М. Карамзин. «Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». 1811).

«Нельзя не согласиться, что в историческом отношении не успели бы мы пережить то, что пережили на своем веку, если происшествия современные развивались бы постепенно, как прежде обтекая заведенный круг старого циферблата; нынче и стрелка времени как-то перескакивает минуты и считает одними часами».

(Князь П. А. Вяземский. [«Цыганы». Поэма Пушкина]. 1827).

«Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном, и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но Провидение не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая — мощного, мгновенного орудия Провидения».

(А. С. Пушкин. [О втором томе «Истории русского народа» Полевого]. 1830).

«У Провидения есть всегда в запасе свои калифы на час… Легко пересуживать задним числом попытки, действия и события минувшего! Не должно забывать, что Провидение, что История имеют свои неожиданные, крутые повороты, свои coups d’état [государственные перевороты] и coups de théâtre [театральные эффекты], которые озадачивают и сбивают с панталыку всякую человеческую мудрость. То, что казалось полезным и нужным в известное время, может, в силу непредвидимых и не подлежащих человеческой видимости обстоятельств, принять в другое время совершенно противоположный оборот. <…> Случай часто проказит, но проказы его непродолжительны».

(Князь П. А. Вяземский. «Старая записная книжка»).

«Наш путь — иной путь; путь „презренный и несчастный“, развитие, идущее скачками, сопровождаемое вечными упадками, постоянными растратами и потерями того немногого, что удалось скопить и сколотить; величайшие наши достижения — не закономерны, случайны, как будто украдены у времени и пространства ценою бесконечных личных трагедий, надрывов и отчаяний наших величайших творцов».

(А. А. Блок. «Размышления о скудости нашего репертуара». 2 июня — 29 августа 1918).

«Нельзя не заметить, что весь т. н. „петербургский“, императорский период русской истории отмечен размышлениями над ролью случая (а в XVIII в. — над его конкретным проявлением „случаем“ — специфической формой устройства личной судьбы в условиях „женского правления“), фатумом, противоречием между железными законами внешнего мира и жаждой личного успеха, самоутверждения, игрой личности с обстоятельствами, историей, Целым, законы которых остаются для нее Неизвестными Факторами…

Начиная с петровской реформы, жизнь русского образованного общества развивалась в двух планах: умственное, литературное, философское развитие шло в русле и темпе европейского движения, а социально-политическая основа общества изменялась замедленно и в соответствии с другими закономерностями. Это приводило к резкому увеличению роли случайности в историческом движении. Каждый фактор из одного ряда с точки зрения другого был внезакономерен, случаен, а постоянное взаимное вторжение явлений этих рядов приводило к той скачкообразности, кажущейся необусловленности событий, государственных акций, личных судеб, которая заставляла современников целые аспекты русской жизни объявлять „неорганичными“, призрачными, несуществующими».

(Ю. М. Лотман. «Тема карт и карточной игры в русской литературе начала XIX века». 1975).

* * *

Уже в конце XVIII века стало очевидно, что XIX век станет веком политики. Эту мысль выразил Наполеон в разговоре с Гёте о сущности трагедии: в Новое время политика и есть судьба. Основу трагедии древних составляла борьба человека с роком, который подавлял человека. Теперь же именно политика, по мнению Наполеона, «должна быть использована в трагедии как новая судьба, как непреодолимая сила обстоятельств, которой вынуждена покоряться индивидуальность». Эта мысль приоткрывала завесу грядущего и позволяла представить характер нового века и место человека в историческом процессе. Французская революция еще шла полным ходом, а в сознании людей уже начали формироваться два полюса отношения человека к своему месту в истории, к возможности резкого изменения судьбы в революционную эпоху: героический энтузиазм, удовлетворенность и счастье от сознания того, что довелось посетить «сей мир в его минуты роковые» (Тютчев), и заурядное желание найти спокойный уголок, постараться уцелеть, выжить самому в эпоху социальных потрясений и обеспечить судьбы детей, близких.

В разгар революционных событий во Франции некоторые русские вельможи сделали практический житейский вывод: стали срочно обучать своих детей полезным ремеслам. В случае победы революции в России дети крепостников могли бы прокормиться собственным трудом. Русский посол в Англии С. Р. Воронцов, объясняя свое намерение обучить сына Михаила столярному ремеслу, написал брату о неотвратимости революции в России и даже о возможном сроке ее победы: «Мы ее не увидим, ни вы, ни я, но мой сын увидит ее». Аббат Эмманюэль Жозеф Сьейес, сумевший пережить множество политических катаклизмов и ухитрившийся, едва ли не единственный, долгие годы оставаться у кормила власти (он был одним из основателей Якобинского клуба, а после переворота 18 брюмера стал одним из консулов), на вопрос о том, что он делал в это грозное время, ответил: «Я оставался жив».

Нереализованные возможности никто не склонен был воспринимать всерьез: они никого не интересовали, даже если покой покупался ценой отказа от славы, а за славу приходилось расплачиваться утратой покоя. Одним из первых об этом задумался Пушкин, рассуждая о возможных вариантах судьбы Ленского[167]. В «Путешествии в Арзрум» Пушкин подведет итог своим мыслям о том, что жизнь человеческая — это всегда совокупность реализованных и нереализованных возможностей: «Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в „Московском телеграфе“. Впрочем, уважение наше к славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав славы входит ведь и наш голос». Наконец, пушкинское же: «случай, бог-изобретатель». Книга Ю. М. Лотмана «Культура и взрыв» продолжает и развивает пушкинскую традицию постижения механизма отечественной и мировой культуры.

Перелистаем книгу и убедимся в этом:

«Путь как отдельного человека, так и человечества, усеян нереализованными возможностями, потерянными дорогами. Гегельянское сознание, вошедшее даже незаметно для нас в самую плоть нашей мысли, воспитывает в нас пиетет перед реализовавшимися фактами и презрительное отношение к тому, что могло бы произойти, но не сделалось реальностью.

…Следует подчеркнуть, что взгляд из прошлого в будущее, с одной стороны, и из будущего в прошлое, с другой, решительно меняет наблюдаемый объект. Глядя из прошлого в будущее, мы видим настоящее как набор целого ряда равновероятных возможностей. Когда мы глядим в прошлое, реальное для нас обретает статус факта и мы склонны видеть в нем нечто единственно возможное. Нереализованные возможности превращаются для нас в такие, какие фатально не могли быть реализованы. Они приобретают эфемерность.

…Случайности отдельных человеческих судеб, переплетение исторических событий разных уровней населяют мир культуры непредсказуемыми столкновениями. Стройная картина, которая рисуется исследователю отдельного жанра или отдельной замкнутой исторической системы, — иллюзия. <…> Более того, именно эта беспорядочность, непредсказуемость, „размазанность“ истории, столь огорчающая исследователя, представляет ценность истории как таковой. Именно она наполняет историю непредсказуемостью, наборами вероятных случайностей, то есть информацией. Именно она превращает историческую науку из царства школьной скуки в мир художественного разнообразия.

…Искусство воссоздает новый уровень действительности, который отличается от нее резким увеличением свободы. Свобода привносится в те сферы, которые в реальности ею не располагают. Безальтернативное получает альтернативу» (С. 96, 194–195, 208).

Именно искусство позволяет, по словам Александра Блока, «несбывшееся — воплотить!»

Способствуя осмыслению альтернативного характера социального бытия в прошлом, настоящем и будущем, книга Ю. М. Лотмана «Культура и взрыв» восполняет ощутимый пробел, который доселе существовал в исторических, историко-культурных и философских исследованиях. Она меняет наши представления о мире и законах его развития, что делает ее незаурядным явлением отечественной культуры. Практически каждый абзац этой книги может быть развернут в солидную монографию, став прочной базой для новых исследований. К сожалению, идейное богатство книги Ю. М. Лотмана лишь в незначительной степени востребовано нашими современниками. Не беда! Этой небольшой книге суждена долгая жизнь.

Но муза, правду соблюдая,

Глядит: а на весах у ней

Вот эта книжка небольшая

Томов премногих тяжелей[168].

III

Целесообразно выделить пять уровней рассмотрения проблемы поиска исторической альтернативы.

Первый уровень. Поиск исторической альтернативы имеет онтологический статус: он ведется и меняет свой вектор в реальном социальном пространстве и реальном времени. Такой же статус имеют различные социальные утопии, возникающие в это время, и проекты государственных преобразований, которым впоследствии не будет суждено воплотиться в жизнь, — все они принадлежат культуре своего времени и не могут быть от нее безболезненно отчуждены.

События происходят здесь и теперь. Процесс поиска еще не завершен во времени: настоящее время еще не успело превратиться в прошлое, наоборот, оно тесно связано с недавним прошлым, со вчерашним днем, и строит различные планы на ближайшее и отдаленное будущее[169]. Это — малое время истории[170].

Грядущие результаты этого поиска и сроки, потребные для достижения желаемой цели, вызывают ожесточенные споры. Споры ведутся как о самой «сокровенной цели», так и о средствах ее достижения (моральных и аморальных, приемлемых и неприемлемых, реальных и умозрительных). Споры из сферы теоретических дискуссий плавно перетекают в сферу практической политики, и наоборот.

В качестве социального пространства, как правило, выступает столица, где «гремят витии»; провинция — дело иное, там царит «вековая тишина». Впрочем, возможны исключения: по ироничному, но исключительно точному наблюдению поэта Давида Самойлова, «в провинции любых времен есть свой уездный Сен-Симон».

Субъекты поиска принадлежат к политической и интеллектуальной элите общества; безмолвствующее большинство не принимает ни малейшего участия в этом процессе, о котором мало что знает, питаясь слухами и сплетнями. Хотя результаты поиска исторической альтернативы неизбежно скажутся на судьбе всего общества, большинство не осознает это, равнодушно наблюдая за происходящим или глумясь над неудачными попытками изменить привычное течение дел. Господствует практически всеобщая иллюзия, что решение судьбы большинства от него самого совершенно отчуждено и никак не зависит. Применительно к «петербургскому» периоду истории России можно смело утверждать, что пушкинская ремарка «народ безмолвствует» еще не написана или, по крайней мере, не успела стать банальной от слишком частых повторений.

Второй уровень. Поиск исторической альтернативы завершен в реальном социальном пространстве и реальном времени. Проблема поиска утратила онтологический статус. Событие совершилось и приобрело статус исторического факта. Восторжествовала ирония истории: осуществляемые намерения превратились в свою противоположность. Кажется, что все уже окончательно решено и что новых возможностей для исторического выбора, по крайней мере при жизни этого поколения, больше не предвидится. Одна из противоборствующих тенденций одержала победу и предстала в качестве единственно возможного пути исторического развития — закономерного и необратимого. Такая трактовка минувших событий получает санкцию официальной идеологии и становится непреложным фактом для ученых, считающих, что история не терпит сослагательного наклонения. Именно с этого момента побежденная тенденция начинает восприниматься как досадная случайность, изначально не имевшая ни малейшего шанса помешать поступательному движению истории, — случайность, которой можно безболезненно пренебречь при осмыслении закономерного хода исторического процесса.

Однако далеко не все разделяют эту точку зрения. Еще живы люди, имевшие непосредственное отношение к выбору исторической альтернативы и хорошо осведомленные о скрытом механизме принятия тех или иных решений. Они хранят память о былом в его незавершенности и пытаются понять как смысл минувших событий, так и свое место в них. Настоящее не является для них единственно возможным следствием прошлого, непосредственное восприятие которого сохранилось в их памяти, где не угасает «минувшего зарница». Для них история — «догадок сеть», продолжающийся процесс, в котором «мы часто действуем случайно»[171].

Иногда эти люди настолько прочно укореняются в прошлом, что еще при жизни становятся ходячим анахронизмом: суетные, с их точки зрения, хлопоты настоящего им глубоко чужды, ибо кажутся мелкими, пошлыми и лишенными эстетического и нравственного смысла[172]. Физическое старение этих последних свидетелей былого протекает «средь чуждых сердцам их людей»[173]. Именно таким человеком и был князь Петр Андреевич Вяземский, более трети века проживший с непреходящим ощущением собственной выключенности из настоящего времени, десятилетиями холивший и лелеявший свою тоску по «золотому веку» русской дворянской культуры. С особенной сердечной болью он вспоминал о безвременно погибших современниках, которых «преждевременная смерть похитила с поприща, богатого многими надеждами, не обратившимися в события»[174]. С конца 30-х — начала 40-х годов, когда наступили сумерки дворянской культуры — после смерти Пушкина, Дениса Давыдова, Баратынского, — князь остро чувствовал свое одиночество. «Жизнь мысли в нынешнем, а сердца жизнь в минувшем»[175], — так в 1877 году, за год до смерти, написал он в одном из последних стихотворений.

«Память сердца»[176] неотделима для таких людей от непрекращающихся мыслей о том, что в какой-то момент времени их судьба могла сложиться иначе, если бы река времени повернула в иное русло. Хотя только один шаг отделяет такие размышления от попытки вообразить в сослагательном наклонении важнейшие эпизоды своей биографии, лишь единицы решаются этот шаг сделать[177]. С предельной откровенностью и поразительной протокольной точностью Анна Ахматова изложила логическую последовательность подобных размышлений в «Пятой северной элегии», которая, как я уже упоминал, была завершена 2 сентября 1945 года, в день победы над Японией и окончания Второй мировой войны.

Но иногда весенний шалый ветер,

Иль сочетанье слов в случайной книге,

Или улыбка чья-то вдруг потянут

Меня в несостоявшуюся жизнь.

В таком году произошло бы то-то,

А в этом — это: ездить, видеть, думать,

И вспоминать…[178]

Третий уровень. Историки получают доступ к документам, осознают сам факт наличия в прошлом проблемы поиска исторической альтернативы и начинают ее изучать, стремясь постичь суть былых событий и овладевая хронотопом минувшего.

«Время здесь сгущается, уплотняется, становится художественно-зримым; пространство же интенсифицируется, втягивается в движение времени, сюжета, истории. Приметы времени раскрываются в пространстве, и пространство осмысливается и измеряется временем. Этим пересечением рядов и слиянием примет характеризуется художественный хронотоп. <…> Следовательно, всякое вступление в сферу смыслов совершается только через ворота хронотопов»[179].

В научный оборот вводится целый ряд новых фактов, многие из которых были глубокой тайной для непосредственных участников событий. Осознается неустранимое противоречие между обманчивой видимостью явлений и их скрытой от непосредственного наблюдения сущностью[180]. Выявляется как роль случая в истории, так и всеобщая, необходимая и существенная связь между отдаленными друг от друга явлениями и сферами жизни социума — постигается необходимое и случайное в истории. Проясняется различие между мифом и реальностью, что вовсе не означает автоматической утраты былых иллюзий.

Мечты поэта —

Историк строгой гонит вас!

Увы! его раздался глас, —

И где ж очарованье света![181]

Оставшиеся в живых непосредственные участники исторических событий весьма болезненно реагируют на предпринимаемые историками попытки демифологизации, ибо многие мифы были неотъемлемой частью их биографии и в этом качестве не утратили для них своей непреходящей ценности[182]. Среди непосредственных участников былых событий всегда отыщется такой человек, который вместе с пушкинским Поэтом из стихотворения «Герой» будет готов гневно воскликнуть по адресу историка, склонного к «срыванию всех и всяческих масок»:

Да будет проклят правды свет.

Когда посредственности хладной,

Завистливой, к соблазну жадной,

Он угождает праздно! — Нет!

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман…[183]

Даже если историки сознательно хотят интерпретировать эти новые и многообразные факты только в рамках официальной идеологии, отныне политическая власть уже утрачивает, хотя бы частично, монополию на истолкование прошлого. Устанавливается наличие отвергнутых альтернатив и упущенных возможностей. Открываются скрытые механизмы принятия решений. Возникает реальная возможность посмотреть, как выглядит совершившееся событие в большом времени истории, в масштабе длительной временной протяженности. Исследователь может судить не только о ближайших, но и об отдаленных исторических последствиях этого события, оценивая его значимость для истории[184]. Минувшее событие инкорпорируется историческим знанием и обретает в его рамках аксиологический и эпистемологический статус.

Историк использует анализ и синтез, индукцию и дедукцию, микро- и макроподход, — все это для того, чтобы систематизировать и истолковать собранные документы и материалы, выстраивая имеющиеся факты в соответствии с той или иной теоретической концепцией. При этом некоторые факты — сознательно или бессознательно — отбрасываются как якобы незначительные или случайные, а роль и значение других — невольно преувеличивается.

Жизнь — без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами сумрак неминучий,

Иль ясность Божьего лица.

…………………………………………

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен[185].

Так формируются различные версии и интерпретации былого. Создается база для «экспериментальной» истории, для постановки вопросов типа: «что было бы, если бы…» Однако мало кто отваживается на контрфактическое моделирование исторического прошлого: «господствует какая-то боязнь исследовательского риска, боязнь гипотез»[186]. На этой стадии историки находятся в поиске и уясняют суть дела для самих себя[187]. Завершив этот процесс, они начинают излагать результаты своих изысканий в статьях и монографиях, что означает переход к следующему уровню рассмотрения проблемы поиска исторической альтернативы.

Четвертый уровень. Логика исследования сменяется логикой изложения. Дискурс становится текстом. Историку предстоит рассказать читателю о том, что он, историк, уже очень хорошо знает, но что еще только ожидает узнать читатель. «Материал, творчески преображенный в сознании, ведет историка за собой, и он в состоянии сосредоточить все внимание на литературной форме, стараясь максимально точно и образно отразить ход своей мысли, воплощенной в подборе и связи конкретных фактов»[188].

Необходимо решить, как писать историю. Обосновывать ли неумолимое действие исторических закономерностей или же видеть во всем только фундаментальную роль случая? Как воплотить в тексте научного сочинения несбывшееся? Стоит ли говорить читателю о том, что не состоялось — было побеждено, отвергнуто, упущено, — что не превратилось из возможности в действительность? Делать ли вид, что рассказываешь о том, как было на самом деле, или же честно признаться, что пишешь лишь об эмоциях людей прошлого по поводу состоявшихся или не состоявшихся событий? Судить или понимать этих людей? Рассказывать ли, наконец, и о своих ошибках и заблуждениях, без которых не бывает настоящего исследования?[189] Для того чтобы приблизиться к получению содержательных ответов хотя бы на часть из перечисленных выше вопросов, имеет смысл обратиться к опыту мыслителей, чьи труды существенно обогатили гуманитарное знание XX века.

Крупнейший французский историк Люсьен Февр в работе с красноречивым названием «Как жить историей» (1941) грустно заметил: «…Мы упорствуем, говоря об истории по старинке, мысля этажами, кладками, булыжниками — фундаментами и надстройками, тогда как всевозможные явления, связанные с электричеством, — ток, бегущий по проводам, перемена фаз, короткое замыкание — могли бы одарить нас целой сокровищницей образов, с большей гибкостью выражающих наши мысли. Но все идет так, как шло прежде»[190].

Рассуждения Л. Февра получили афористическое завершение в эссе Хорхе Луиса Борхеса «Сфера Паскаля» (1952). Величайший мастер интеллектуальной метафоры, писатель, без произведений которого невозможно представить себе не только латиноамериканскую литературу, но и мировую культуру XX столетия, высказал парадоксальную мысль, которую я уже цитировал в этой книге: «Быть может, всемирная история — это история нескольких метафор. <…> Быть может, всемирная история — это история различной интонации при произнесении нескольких метафор»[191].

Историк не может обойтись без метафоры[192]. И дело не только в том, что именно метафора способна придать историческому повествованию исключительную выразительность. Образность изначально присуща гуманитарному знанию, самой его природе. Вспомним широкообъемлющую формулу М. М. Бахтина: «Предмет гуманитарных наук — выразительное и говорящее бытие»[193]. Изучая культуру минувшего времени, историк стремится отыскать наиболее выразительные приметы былого, чтобы, отталкиваясь от них, корректно сформулировать вопросы прошлому и заставить его заговорить. Исследователь вступает в диалог с прошлым с позиций вненаходимости понимающего в его отношении к былой культуре. «В области культуры — вненаходимость самый могучий рычаг понимания». Теоретическое изучение прошлого — это, как полагает М. М. Бахтин, не интуитивное «вчувствование» в иную культуру, не субъективное в нее «переселение» и «вживание», а «диалогическая встреча двух культур»[194], которая сопровождается не только их взаимным обогащением, но и утратами ряда особенностей культуры прошлого. Разумеется, историк старается избежать этих потерь, обращаясь к документам и материалам эпохи и прилагая усилия к тому, чтобы не навязывать прошлому сегодняшнее понимание социальных процессов.

История, подобно литературе и искусству, стремится отыскать «способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве неважно»[195]. Так утверждал Виктор Шкловский, которому принадлежит честь открытия эффекта остранения в искусстве: «остранение есть почти везде, где есть образ»[196]. Я полагаю, что оно есть и в истории. Историческое сочинение не обходится без метафор («река времен», «весь мир — театр»), что сближает его с художественной прозой. Историк, сознательно стремящийся сочетать научную доказательность текста с его эстетической выразительностью, постоянно вплетает художественные образы в ткань своего повествования. Так возникает эффект остранения: на всем известные вещи, события, структуры, институты, на героев и антигероев смотрят иными глазами («для того, чтобы вернуть ощущение жизни»[197], как сказал бы В. Шкловский).

История предстает как незавершенный процесс. «История продолжается», — любил повторять Н. Я. Эйдельман. Исторический процесс всегда абсолютен, а его результаты — относительны. Таков исходный пункт абстрактного рассмотрения проблемы альтернативности в истории. В течение почти двух столетий историки — апеллируя либо к Провидению, либо к неумолимым законам истории, — абсолютизировали эти относительные результаты: подводили к ним, отсекая все второстепенное, все случайное. В наши дни возникла потребность писать иначе. Так в одной точке неожиданно сошлись давние идеи Бахтина и Шкловского с постмодернистским дискурсом. Новая интеллектуальная история фактически взяла на вооружение мысль о вненаходимости исследователя в большом времени истории и остранилась не только от того, как было на самом деле, но и от предшествующих достижений исторической науки[198]. Процесс делания истории и протекания событий «самоцелен и должен быть продлен»[199]. Историк остраняется от результата и сознательно продлевает в своем повествовании ощущение протекания процесса[200].

Фридрих Шлегель еще в 1798 году заметил: «Историк — это пророк, обращенный в прошлое»[201]. Иными словами, историку свыше дан дар провидения, дар бессознательного, но верного прорицания, обращенного в прошлое; историк — это одаренный Богом провозвестник минувшего; ему дано единственно верное откровение былого. Позднейшее стремление историка отыскать в прошлом действие законов истории означало все то же стремление дать единственно возможный вариант правильного объяснения исторических событий. Закон, т. е. всеобщая, необходимая и существенная связь между явлениями, всегда однозначен, что сближает его с Провидением. Постмодернистский дискурс изменил отношение к ремеслу историка, провозгласив постулат о множественности истолкований и интерпретаций минувших событий. Исследователь-постмодернист стал проводить мысленные и компьютерные эксперименты с неслучившимся или упущенным. Манипулируя с прошлым, историк пытает былое, стремясь узнать не то, как это было на самом деле, но интересуясь преимущественно тем, «как это не произошло в действительности»[202].

Что можно противопоставить пророку, который предсказывает назад? Результат — известен. Ответ — найден. Как избежать соблазна подогнать решение под уже известный ответ? Требуется дать видение процесса, а не его узнавание. Именно это и позволяет сделать остранение — «прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия»[203]. Последовательное использование этого приема подводит не боящегося смелых гипотез историка к необходимости сделать следующий шаг — дать контрфактический вариант протекания реальных исторических событий, что фактически означает не только неизбежный эпатаж научного сообщества, но и сознательный разрыв с предшествующей исторической традицией, не признававшей сослагательного наклонения в истории. Между тем уходят в небытие последние из непосредственных участников былых событий. Исчезает очень существенная этическая преграда как для проведения опытов «экспериментальной» истории, так и для обнародования полученных результатов.

Меняются названья городов,

И нет уже свидетелей событий,

И не с кем плакать, не с кем вспоминать.

И медленно от нас уходят тени,

Которых мы уже не призываем,

Возврат которых был бы страшен нам[204].

Пятый уровень. На заключительной стадии рассмотрения проблемы поиска исторической альтернативы научное сообщество осознает, что онтологический аспект этой проблемы представляет интерес для футуролога, политолога, социолога, экономиста, правоведа, но не имеет никакого отношения ни к историку, ни к философу, на долю которых остаются аксиологический и эпистемологический аспекты. Несостоявшаяся история, обретя своего историографа и найдя воплощение в его работах, становится историей несостоявшегося. Контрфактическая модель исторического прошлого позволяет глубже уяснить суть былых событий, четко очерчивая границы незнаемого и непознанного — того, что мы привыкли именовать словом «тайна». Именно в этом качестве контрфактическая модель ведет к приращению научного знания, становится объектом неизбежной полемики и фактом историографии.

В истории всегда будет нечто непознавамое, ускользающее от нашего категориального аппарата. Среди профессиональных историков редко можно встретить явного агностика, не считающего нужным скрывать свое мировоззрение. Однако есть своя притягательность в том, чтобы заявить собратьям по цеху: «Я не знаю». Не следует путать невежество и некомпетентность с отчетливым пониманием того, что ты столкнулся с тайной. Тебе попала в руки шкатулка со множеством потайных ящичков, а ключей — нет. Ремесло историка потеряло бы свою неизъяснимую прелесть, если бы историку не приходилось время от времени разгадывать тайны.

Очерк четвертый

«ЖУЖУ, КУДРЯВАЯ БОЛОНКА»

Комнатная собачка и любовный быт эпохи

Вспомним «Капитанскую дочку»: знакомству Маши Мироновой с пожилой дамой, оказавшейся императрицей Екатериной II, предшествовал лай небольшой собачки. «Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени, широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: „Не бойтесь, она не укусит“. И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. <…> Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую»[205].

Литературоведы давно уже обратили внимание на то, что пушкинский портрет императрицы — это отчетливо различимая цитата: Пушкин описал на страницах своей повести известную гравюру Н. И. Уткина, созданную в 1827 году по живописному оригиналу В. Л. Боровиковского (1794)[206]. Отличавшаяся незаурядными художественными достоинствами гравюра большого формата была очень популярна в пушкинское время. Все внимание исследователей было поглощено фигурой государыни, и никто не дал себе труда задуматься над тем, какую роль играет на этом полотне небольшая собачка. А ведь задуматься стоило! Достаточно просто взглянуть на сатирические гравюры XVIII столетия, изображающие светскую жизнь, где собачки (болонки, левретки, шпицы) буквально путаются под ногами молодых женщин, — и все станет ясно. Эти собачки были знаковыми фигурами любовного быта той эпохи. Их изображение можно встретить даже на миниатюрах[207]. Миниатюрный портрет был интимным подарком, тщательно скрываемым от чужих глаз. Владелец миниатюры никогда с ней не расставался, постоянно имел при себе. Почему же многие женщины изображены на миниатюрах вместе со своими собачками? В этом был скрытый смысл, доступный пониманию лишь того одного, кому предназначался подарок. Странно, что современные исследователи до сих пор не обратили на это внимания. Такова неизбежная издержка бега времени — результат утраты непосредственного восприятия целого ряда бытовых деталей XVIII столетия: уже в первой четверти XIX века многие реалии любовного быта предшествующего столетия нуждались в подробных разъяснениях. Некогда выразительное бытие, став давно прошедшим временем, ничем не связанным с настоящим, умолкло на целый ряд десятилетий и перестало быть говорящим бытием. Так грибоедовский Чацкий с иронией отзывался о тетушке Софьи: «Воспитанниц и мосек полон дом?» Для героя комедии «Горе от ума» тетушка — это всего лишь руина прошлого столетия. И Чацкого совершенно не интересовало, почему эта живая развалина так любила мосек и какие воспоминания они у нее могли вызывать. Попытаемся сделать это за него. Постараемся разобраться и восстановить прерванную связь времен. Для этого необходимо дать видение той эпохи и избегнуть ее узнавания. Т. е. следует прибегнуть к остранению.

На знаменитом портрете кисти Боровиковского Екатерина II изображена вместе со своей любимой английской собачкой на прогулке в Царскосельском парке. (Существуют два варианта картины: на одном императрица представлена на фоне Чесменской колонны, на другом — на фоне Кагульского обелиска. Первый вариант хранится в Третьяковской галерее; второй — в Русском музее, именно он и послужил основой для гравюры Уткина.) «От портретов Боровиковского, как от старых полуразрушенных зданий, веет странной и грустной поэзией минувшего. Какие-то отзвуки прошлого; мечтательные и печальные, бесконечно от нас далекие, но сохранившие до сих пор непонятную связь с нами»[208]. Известно, что портрет, создававшийся Боровиковским по заказу дворцового ведомства, так и не был куплен у художника и не попал во дворец[209]. Картина не понравилась императрице: она сочла дерзновенной попытку автора проникнуть в ее внутренний мир. У государыни были более чем достаточные основания для недовольства, ибо попытка удалась и художник успешно справился со своей задачей. Выявим, прежде всего, скрытый социально-политический смысл полотна Боровиковского. Резвящаяся у ног Екатерины собачка внимательно смотрит на руку своей хозяйки. Рука императрицы обращена в сторону Чесменской колонны — памятника, воздвигнутого в Царском Селе в честь знаменитой победы русского флота над турецким. Картина создавалась в годы резкого обострения отношений между Россией и Великобританией, издавна гордящейся мощью своего военно-морского флота. Императрица как бы дает понять, что демонстративные приготовления англичан к войне с Российской империей ее абсолютно не беспокоят: их следует опасаться не более, чем лая небольшой английской собачки, которая лает, но не кусается. Впрочем, русский флот готов повторить сражение в Чесменской бухте, а русская армия — битву при Кагуле. В «Старой записной книжке» князя П. А. Вяземского сохранился любопытный исторический анекдот. «Императрица Екатерина была недовольна Английским министерством за некоторые неприязненные изъявления против России в парламенте. В это время английский посол просил у нее аудиенции и был призван во дворец. Когда вошел он в кабинет, собачка императрицы с сильным лаем бросилась на него и посол немного смутился. „Не бойтесь, милорд, — сказала императрица, — собака, которая лает, не кусается и не опасна“»[210].

Однако полотно Боровиковского способно было вызвать у дворянина конца XVIII столетия и иные ассоциации — ассоциации, в которых меньше всего нуждалась пожилая женщина. Картина невольно заставляла императрицу вспомнить молодость — те далекие времена, когда она, еще великая княгиня Екатерина Алексеевна, была возлюбленной красавца Станислава-Августа Понятовского. Обратимся к запискам императрицы, в которых описываются события лета 1759 года. «После обеда я повела оставшуюся компанию, не очень многочисленную, посмотреть внутренние покои великого князя и мои. Когда мы пришли в мой кабинет, моя маленькая болонка прибежала к нам навстречу и стала сильно лаять на графа Горна, но когда она увидела графа Понятовского, то я думала, что она сойдет с ума от радости. Так как кабинет мой был очень мал, то, кроме Льва Нарышкина, его невестки и меня, никто этого не заметил, но граф Горн понял, в чем дело, и, когда я проходила через комнаты, чтобы вернуться в зал, граф Горн дернул графа Понятовского за рукав и сказал: „Друг мой, нет ничего более предательского, чем маленькая болонка; первая вещь, которую я делал с любимыми мною женщинами, заключалась в том, что дарил им болонку, и через нее-то я всегда узнавал, пользовался ли у них кто-нибудь большим расположением, чем я. Это правило верно и непреложно. Вы видите, собака чуть не съела меня, тогда как не знала, что делать от радости, когда увидела вас, ибо нет сомнения, что она не в первый раз вас здесь видит“. Граф Понятовский стал уверять, что все это его фантазия, но не мог его разубедить. Граф Горн ответил ему только: „Не бойтесь ничего, вы имеете дело со скромным человеком“. На следующий день они уехали»[211].

Прошло 18 лет — и вновь комнатная собачка Екатерины II, на сей раз подаренная ей Григорием Потемкиным, выдала интимную тайну императрицы. «Я сегодня думала, что моя собака сбесилась. Вошла она с Татьяною, вскочила ко мне на кровать и нюхала, и шаркала по постели, а потом зачала прядать (т. е. прыгать, скакать, метаться туда и сюда. — С. Э.) и ласкаться ко мне, как будто радовалась кому-то. Она тебя очень любит, и потому мне милее. Все на свете и даже собака тебя утверждают в сердце и уме моем. Рассуди, до какой степени Гришенька мил. Ни минуты из памяти не выходит». Так написала Екатерина в конце июня 1774 года Потемкину, прозрачно намекая своему мужу и соправителю: комнатная девушка Татьяна прекрасно поняла, кто совсем недавно покинул постель императрицы; бурная реакция комнатной собачки помогла ей сделать этот вывод. Екатерина «чуть не умерла со стыда»[212].

Живший в это же время английский политический деятель и публицист Джон Уилкис (1727–1797) даже не подозревал о существовании потаенных записок Екатерины, но он прекрасно знал жизнь светского общества и написал эпиграмму:

Примерная собака

Крадется вор

На графский двор, —

Я очень громко лаю.

Крадется друг через забор, —

Я хвостиком виляю.

Вот почему графиня, граф

И друг их самый верный

За мой для всех удобный нрав

Зовут меня примерной[213].

Во второй половине XVIII века комнатные собачки были верными бессловесными слугами модной жены — стражами интимных покоев хозяйки дома: уже на дальних подступах к спальне они своим лаем предупреждали о неожиданном приближении хозяина. Это была первая линия обороны. Только интимные друзья могли, нарушая светские правила приличия, появиться на женской половине без доклада. (Так, в заключительной главе пушкинского романа в стихах, Евгений Онегин предстал перед Татьяной в интимных покоях ее модного петербургского дома.) Званых гостей полагалось встречать, неожиданные визитеры и незваные гости всегда просили слуг доложить о своем приходе (и в том и в другом случае у женщины было время привести себя в порядок) — а муж, как правило, появлялся без доклада. В будуаре или гостиной находились клетки с говорящими попугаями. Такова была еще одна линия обороны интимных покоев. Иногда встречались птицы, выражавшиеся нецензурной бранью: легко представить, что мог услышать в свой адрес гость, рискнувший появиться без доклада. Эти попугаи привозились из заморских стран и стоили довольно дорого. (У Екатерины Великой был говорящий попугай, хриплым голосом певший: «Славься сим Екатерина…» и восклицавший: «Платоша!» Птица, дожившая до 1917 года, помнила князя Платона Зубова — последнего фаворита стареющей императрицы[214].)

Обратимся к сказке Ивана Ивановича Дмитриева «Модная жена». Эта небольшая стихотворная новелла была написана в 1791 и опубликована в 1792 году в «Московском журнале», издававшемся Карамзиным. Ее создал человек, любивший «отменно тонко и умно»[215] балагурить с дамами, но предпочитавший дарить свой любовный пыл мужчинам. Именно сексуальная ориентация Дмитриева позволила ему остраненно взглянуть на любовный быт своего времени и донести до нас его выразительные подробности. Персонаж «Модной жены» Пролаз «в течение полвека… дополз до степени известна человека»: дослужился до генеральского чина, что дало ему право ездить «шестеркою в карете», и женился на молодой девушке Премиле, «котора жить умела, / Была умна, ловка / И старика / Вертела как хотела». Жена попросила Пролаза купить ей к празднику подарки: тюрбан, экран для камина и дорогую шаль. Седой муж «ценою дорогой / Платил жене за нежны ласки». Не споря с женой, он сел в карету и отправился за покупками. Дальнейшие события развивались стремительно: «Но он лишь со двора, а гость к нему на двор — / Угодник дамский, Миловзор / Взлетел на лестницу и прямо порх к уборной». Слегка позлословив над Пролазом, Миловзор, не теряя времени, перешел к делу и попросил показать ему новую диванную комнату. Только что закончилась война с Оттоманской Портой, и огромный турецкий диван стал модной новинкой в жизни светского общества Петербурга и выразительной приметой любовного быта эпохи. В это время диванная комната — это не только храм вкуса, но и храм любви. Итак, Миловзор и модная жена Премила уединяются в диванной и теряют счет времени. «И эта выдумка диванов, / По чести, месть нам от султанов!» Покой влюбленных охраняли собачка хозяйки «Фиделька резвая» и попугай. Дмитриев иронически называет их пенатами (божествами-хранителями дома, очага) Премилы: «Ее пенаты с ней, так ей ли ждать напасти?» Ни Фиделька, ни попугай не подвели. Когда неожиданно появился Пролаз, то сначала собачка громко залаяла, а затем и попугай «Три раза вестовой из клетки подал знак, / Вскричавши: „Кто пришел? дурак!“ / Премила вздрогнула, и Миловзор подобно…» Каким именно образом остроумная Премила нашла выход из создавшейся ситуации, я рассказывать не буду и советую читателю обратиться к «Модной жене»[216].

Сильно постаревших героев аналогичного любовного треугольника мы можем отыскать в VII главе «Евгения Онегина», действие которой «по календарю» приходится на конец января — февраль 1822 года. Генетическая связь этих пушкинских персонажей с «Модной женой» мне представляется очевидной.

У Пелагеи Николавны

Всё тот же друг мосьё Финмуш,

И тот же шпиц, и тот же муж;

А он, всё клуба член исправный,

Всё так же смирен, так же глух,

И так же ест и пьет за двух[217].

Мой вывод банален. В истории нет мелочей, особенно, когда речь идет о человеке. Поэтому даже небольшая комнатная собачка, долгое время воспринимаемая всего лишь как одушевленная деталь модного интерьера, способна помочь понять характер эпохи. И только от наблюдательности исследователя зависит, сумеет ли он воспользоваться этой помощью.

Луи Мишель Ванлоо. Портрет княгини Екатерины (Смарагды) Голицыной, урожденной Кантемир, действительной статс-дамы императрицы Елизаветы Петровны. 1759 г.

В. Л. Боровиковский. Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке. 1794 г.

Ю. Косинский. Портрет молодой женщины с собачкой. Миниатюра. 1797 г.

Французская сатирическая гравюра. 1780-е гг.

Французские сатирические гравюры. XVIII в.

Французская сатирическая гравюра. 1780-е гг.

Взятая Роза. Цветная гравюра Ф. Казенава по оригиналу Л.-Л. Буайи. XVIII в.

Пробуждение. Цветная гравюра Н.-Ф. Реньо по оригиналу П.-А. Бодуэна. XVIII в.

Тяжелое признание. Цветная гравюра Ф. Жанине по оригиналу Н. Лаврейнса. XVIII в. Фрагмент

П. Ротари. Портрет великой княгини Екатерина Алексеевны. 1761 г.

В. Эриксен. Портрет Екатерины II в трауре. 1762 г.

В. Л. Боровиковский (?). Портрет графа Н. И. Панина. По оригиналу А. Рослина. Конец XVIII в.

Записки императрицы Екатерины II. Автограф. Франц. яз. РГАДА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 20. Л. 1

Ф. С. Рокотов (?). Портрет графа М. И. Воронцова. По оригиналу Л. Токке. Середина XVIII в.

Неизвестный художник XVIII в. русской школы. Портрет князя Н. Ю. Трубецкого.

Г. Ф. Шмидт. Портрет графа К. Г. Разумовского. Гравюра резцом. По оригиналу Л. Токке. 1758 г.

Г. И. Скородумов. Портрет княгини Е. Р. Дашковой. Гравюра пунктиром. 1777 г.

Знак и звезда ордена Св. Екатерины, украшенные бриллиантами

Звезда ордена Св. Андрея Первозванного. Принадлежала Екатерине II

Очерк пятый

«И В ЭТОЙ МИНУТЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ВСЕ…»

Прошлое и его репрезентации

Картине Николая Николаевича Ге «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы» решительно не повезло. Показанная на открывшейся 21 января 1874 года 3-й Передвижной художественной выставке в Петербурге картина не имела успеха. Ее не поняли и не смогли оценить современники — ни из числа зрителей, ни из числа журналистов: отзывы в прессе были откровенно недоброжелательными и обидно снисходительными. И в наши дни биографы художника о картине упоминают вскользь, считая, что она писалась к «случаю», и полагая ее творческой неудачей мастера. Ситуация осложняется тем, что полотно Ге хранится в фондах, а не в основной экспозиции Государственной Третьяковской галереи, что делает эту картину практически недоступной для исследователей. А она достойна как специальных изысканий, так и внимания зрителей.

Прежде всего, следует подчеркнуть, что художник при написании «Екатерины II у гроба императрицы Елизаветы» основательно подошел к изучению источников — мемуарных и изобразительных, — круг которых можно восстановить с исчерпывающей полнотой. К ним следует отнести издания Вольной русской типографии Герцена и Огарева в Лондоне: «Записки императрицы Екатерины II», «Записки княгини Е. Р. Дашковой» и памфлет князя М. М. Щербатова «О повреждении нравов в России». До сих пор никто не обратил на это ни малейшего внимания. Кроме этих запрещенных в России книг художник использовал при работе над картиной несколько портретов XVIII столетия. «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы» — не просто живописное полотно на историческую тему, это — результат кропотливых изысканий, предпринятых в то самое время, когда подавляющее большинство выпускников Императорской Академии художеств, даже из числа исторических живописцев, не были знакомы с гимназическим курсом русской истории. Николай Ге ощутимо выделялся среди них исключительно высоким уровнем образования и общей культуры. В историческом живописце чувствовался бывший студент математического отделения философского факультета Киевского и Петербургского университетов, а у его картины есть как своя математическая формула, так и своя философия истории, истоки которых легко обнаружить на первой же странице лондонского издания «Записок Екатерины II»:

«Счастие не так слепо, как обыкновенно думают. Часто оно есть не что иное, как следствие верных и твердых мер, не замеченных толпою, но, тем не менее, подготовивших известное событие. Еще чаще оно бывает результатом личных качеств, характера и поведения.

Чтобы лучше доказать это, я построю следующий силлогисм:

ПЕРВАЯ ПОСЫЛКА: качества и характер.

ВТОРАЯ — поведение.

ВЫВОД — счастие или несчастие.

И вот тому два разительных примера:

ПЕТР III. — ЕКАТЕРИНА II.»[218].

Такова суть историософской концепции Екатерины II. Императрица, сознательно игнорируя моральный аспект проблемы, пыталась логически безупречно обосновать закономерный характер как собственного счастья, так и, одновременно, несчастья бывшего супруга. Понятно, о каком «известном событии» идет речь. Это государственный переворот, совершенный Екатериной и стоивший ее мужу Петру III короны и жизни. В лондонском издании Записок о самом перевороте ничего не сказано. По словам издателя, «мемуары не доведены до конца, ни даже до главной катастрофы. Как будто великая женщина сама поддалась гнусностям, столь живо ею изображаемым; она действительно приняла участие во всех интригах двора, превышая своих противников уже только умом и ловкостью, а не нравственным достоинством»[219]. Герцен, приняв первую посылку рассуждений императрицы, отказался принять вторую: он высоко оценил личные качества и характер автора «силлогисма», но решительно осудил поведение Екатерины и отказал ей в нравственной правоте. Вывод получился парадоксальный. Итак, с одной стороны, «великая женщина», с другой — государыня, которая «сама поддалась гнусностям». Екатерина — это великая властительница, лишенная «нравственных достоинств».

Ге был лично знаком с лондонским изгнанником и еще в марте 1867 года написал «для потомства» его портрет, который впоследствии неоднократно повторял[220]. Слова Герцена оказались созвучны умонастроению художника и поэтому получили свое живописное воплощение. Проблема нравственного достоинства исторической личности постоянно волновала Николая Николаевича в его исторических картинах. В одном месте своих «Записок» он написал (в 1892 году): «Две картины: „Петр I с царевичем Алексеем“ и „Екатерина II во время похорон императрицы Елизаветы“, измучили меня. Исторические картины тяжело писать, такие, которые бы не переходили в исторический жанр. Надо делать массу изысканий, потому что люди в своей общественной борьбе далеки от идеала. Во время писания картины „Петр I и царевич Алексей“ я питал симпатии к Петру, но затем, изучив многие документы, увидел, что симпатии не может быть. Я взвинчивал в себе симпатию к Петру, говорил, что у него общественные интересы были выше чувства отца, и это оправдывало жестокость его, но убивало идеал…»[221]

Хотя и для Герцена, и для Ге Екатерина II была «далека от идеала» и не заслуживала оправдания, художник не стремился осудить государыню. Он хотел понять, что же произошло в России в далеком 1762 году, когда непримиримо чужими людьми стали супруги, — и Екатерина Алексеевна захватила власть, по праву принадлежавшую ее мужу. «Мне хотелось изобразить здесь рознь между Екатериной II и Петром III»[222]. Для этого мастер избрал эпизод, подробно описанный княгиней Дашковой и самой Екатериной, уверявших, что сразу же после кончины императрицы Елизаветы Петровны, последовавшей 25 декабря 1761 года, ее племянник Петр III предался безудержному веселью и не спешил отдать последний долг усопшей.

Екатерина II: «Сей был вне себя от радости и оной ни мало не скрывал, и имел совершенно позорное поведение, кривляясь всячески, и не произнося окроме вздорных речей, не соответствующих ни сану, ни обстоятельствам, представляя более не смешного Арлекина, нежели инаго чево, требуя, однако всякое почтение»[223].

Княгиня Е. Р. Дашкова: «Все придворные и знатные городские дамы, соответственно чинам своих мужей, должны были поочередно дежурить в той комнате, где стоял катафалк; согласно нашим обрядам, в продолжение шести недель священники читали Евангелие; комната была вся обтянута черной материей, кругом катафалка светилось множество свечей, что в связи с чтением Евангелия придавало ей особенно мрачный, величественный и торжественный вид. Императрица приходила почти каждый день и орошала слезами драгоценные останки своей тетки и благодетельницы. Ее горе привлекало к ней всех присутствующих. Петр III являлся крайне редко, и то только для того, чтобы шутить с дежурными дамами, подымать на смех духовных лиц и придираться к офицерам и унтер-офицерам по поводу их пряжек, галстуков или мундиров»[224].

А Екатерина, на глазах у всего двора, уже на третий день, надев срочно пошитое черное платье, поспешила к траурному катафалку. Художник избрал для своей картины тот краткий миг, когда Екатерина и Петр, неожиданно встретившись в дворцовых коридорах, расходятся в разные стороны. «Картина не слово. Она дает одну минуту и в этой минуте должно быть все — а нет — нет картины»[225]. Временное развитие действия на холсте происходит в роскошном дворцовом пространстве, насыщенном незатухающими интригами. Исторический сюжет трактуется как историко-психологическая драма императорской семьи, и внутренняя логика изображенного события — вольно или невольно — вынуждает придворных принять участие в проистекающем на их глазах действе. «По психологической насыщенности, сложности и драматизму образов Ге трудно найти равных ему»[226].

Мастер сознательно подчеркивает резкий психологический контраст между царственными супругами. Изображенный художником со спины, новоявленный император в нарядном белом мундире прусского образца поспешно удаляется, а облаченная в траурные одежды его супруга торжественно и скорбно приближается к недоступному взору зрителей гробу Елизаветы. При беглом взгляде на полотно Екатерина Алексеевна кажется одинокой и брошенной как самим императором, так и большинством устремившихся за ним придворных. Мы видим лишь высокого и статного лейб-компанца, несущего почетный караул у тела усопшей и отдающего честь Екатерине. Фигура Петра III — это фигура третьего плана, но на нее падает прямой солнечный свет, поэтому яркое пятно императорского мундира отчетливо видно зрителю. Екатерина II находится на первом плане: она — главное действующее лицо всей композиции, однако ее лицо освещено лишь мерцающими свечами, а траурное платье едва различимо на фоне темных обоев. Зато хорошо видна широкая орденская лента из красного муара, надетая Екатериной через правое плечо, поверх платья. Женский орден Святой Екатерины был пожалован ей императрицей Елизаветой 9 февраля 1744 года — в день рождения великого князя Петра Федоровича, когда скромная немецкая принцесса София-Фредерика-Августа Ангальт-Цербстская прибыла в Москву в сопровождении матери, чтобы стать невестой наследника российского престола.

В Государственной Третьяковской галерее хранится «Портрет Екатерины II в трауре» кисти придворного живописца Вигилиуса Эриксена, датируемый 1762 годом. На нем Екатерина изображена полновластной императрицей с голубой лентой ордена Святого Андрея Первозванного. Николай Ге использовал этот портрет в качестве изобразительного источника при работе над своей картиной: выполненная с этого портрета гравюра была в 1866 году приложена к журналу «Русский Архив». Ге тщательно воспроизвел траурный костюм императрицы: головной убор со шнипом, полностью закрывающий волосы и платье с широкими белыми полосами — плерезами, заменив, однако, голубую Андреевскую ленту красной Екатерининской. Этот факт неопровержимо свидетельствует: мастер прекрасно знал «Записки княгини Е. Р. Дашковой». Именно княгиня поведала миру о том, что лишь в день переворота Екатерина впервые надела голубую ленту. «Заметив, что императрица была украшена лентой Св. Екатерины и еще не надела Андреевской, — высшего государственного отличия, (женщина не имела права на него, но царствующая государыня, конечно, могла украситься им), я подбежала к Панину, сняла с его плеч голубую ленту и надела ее на императрицу, а ея Екатерининскую, согласно с желанием ея положила в свой карман»[227]. На «Портрете великой княгини Екатерины Алексеевны», созданном веронским живописцем Пьетро Ротари около 1761 года, хорошо видно, что сначала художник изобразил свою модель с Екатерининской лентой. И лишь впоследствии, спустя некоторое время после дворцового переворота, поверх красной ленты была нарисована голубая, причем нарисована довольно грубо и поспешно: первоначальный живописный вариант отчетливо проступает под слоем позднейших изменений. Так муаровая орденская лента стала выразительной и говорящей деталью исторической картины. Даже в этой мелкой и, на первый взгляд, незначительной детали художник демонстрирует зрителю глубину своего авторского замысла и основательность своих познаний.

Однако пора уже представить зрителю всех персонажей, дабы восполнить существующий в литературе пробел: ни искусствоведы, ни историки не озаботились тем, чтобы их идентифицировать, а ведь без этого невозможно понять существо отображенного мастером эпизода и рационально обосновать суть воззрений Ге на ход российской истории. В толпе придворных обращает на себя внимание старик вельможа с голубой Андреевской лентой через плечо, низко кланяющийся императору. Это генерал-фельдмаршал и генерал-прокурор князь Никита Юрьевич Трубецкой — лукавый Полоний, взросший на российской почве. Сама эта сцена навеяна «Записками княгини Е. Р. Дашковой»: «Мне надо было проходить рядом комнат, где толпились другие придворные; я заметила странную перемену в костюмах; это был настоящий маскерад. Трудно было не улыбнуться, когда я увидела князя Трубецкого, старика по крайней мере семидесяти лет, вдруг принявшаго воинственный вид, и, в первый раз в его жизни, затянутаго в полный мундир, перевязанного галунами подобно барабану, обутаго в ботфорты с шпорами, как будто сей-час готовился вступить в отчаянный бой»[228]. Можно понять, почему художник ввел князя Никиту Юрьевича в число персонажей. Это знаковая фигура эпохи непрерывных дворцовых переворотов. Князь Михаил Михайлович Щербатов в своем памфлете «О повреждении нравов в России» дал исключительно выразительный портрет князя Трубецкого: «Человек умный, честолюбивый, пронырливый, злой и мстительный…»[229] Щербатов отлично знал, что этот человек во времена своей молодости безропотно терпел оскорбления от князя Ивана Алексеевича Долгорукова, фаворита императора Петра II. «В пример сему, ко стыду того века, скажу, что слюбился он (И. А. Долгоруков. — С. Э.), иль лутче сказать взял на блудодеяние себе, и между прочими жену К[нязя] Н. Ю. Т[рубецкого], рожденную Головкину, и не токмо без всякой закрытности с нею жил, но при частых съездах у К[нязя] Т[рубецкого] с другими своими молодыми сообщниками пивал до крайности, бивал и ругивал мужа, бывшего тогда офицером кавалергардов имеющего чин генерал-майора, и с терпением стыд свой от прелюбодеяния своей жены сносящего»[230]. Князь Иван Долгоруков закончил свою жизнь на плахе, а князь Никита Трубецкой сумел удержаться на службе у восьми государей — от Петра I до Екатерины II. Царедворец, постоянно говоривший о том, как он рад воцарению Петра III, изменил государю в первые же часы переворота и перешел на сторону Екатерины II. Именно ему императрица поручила быть маршалом на своей коронации в Москве. А в наши дни парадный портрет генерал-прокурора князя Трубецкого украшает Генеральную прокуратуру Российской Федерации.

За императором Петром III следуют две облаченные в траур придворные дамы: графиня Прасковья Александровна Брюс и графиня Елизавета Романовна Воронцова, фаворитка императора. Вслед за ними шествует родной дядя фаворитки — канцлер граф Михаил Илларионович Воронцов, в свое время деятельно содействовавший возведению Елизаветы Петровны на престол. «Отъявленный лицемер, он то и служил тому, кто больше давал; нет двора, который бы ему не платил»[231]. Выбор художником этих дам и канцлера в качестве действующих лиц исторической картины нельзя назвать случайным. Борьба придворных группировок прошла через их семьи. Родной брат графини Брюс, будущий великий полководец граф Петр Александрович Румянцев, командовал армией в Померании и был убежденным сторонником Петра, за что после государственного переворота некоторое время оставался не у дел и едва не поплатился карьерой. А его сестра стала впоследствии ближайшей подругой императрицы, но не сумела сохранить привязанность Екатерины: «Графиня Прасковья Александровна, долгое время ея любимица и друг наконец была от двора отогната и с печали умерла»[232]. На графине Елизавете Воронцовой, «дурной и глупой»[233], Петр III собирался жениться; Екатерина должна была быть лишена трона и сослана в монастырь, и это намерение императора ощутимо увеличило ряды недовольных. К их числу принадлежала и родная сестра графини — княгиня Дашкова, которая стала активным участником дворцового переворота. Но это не принесло княгине Екатерине Романовне благоволения императрицы Екатерины и счастья. Сразу же после переворота Екатерина начала ею тяготиться: слишком велика была роль княгини в низложении законного государя. Взойдя на престол, Екатерина отправила Елизавету Воронцову в подмосковную деревню отца, лишила ее придворного звания и ордена Святой Екатерины. Канцлер граф Воронцов получил отставку. В 1764 году княгиня Дашкова овдовела и была вынуждена надолго уехать за границу. В конце жизни княгиня, познавшая горечь опалы и людской неблагодарности, вспомнила слова Петра III: «Дитя мое, — сказал он, — вам бы не мешало помнить, что водить хлеб соль с честными дураками, подобными вашей сестре и мне, гораздо безопаснее, чем с теми великими умниками, которые выжмут из апельсина сок, а корки бросят под ноги»[234].

Но всё это было лишь потом, а пока что девятнадцатилетняя женщина, чуждая корыстных расчетов семьи, к которой принадлежала по своему рождению, презрела узы крови и открыто приняла сторону Екатерины Алексеевны. На втором плане картины художник запечатлел только одну княгиню Екатерину Романовну, единственную из числа придворных сопровождающую Екатерину, но остановившуюся на мгновенье, чтобы бросить презрительный взор на князя Трубецкого и императора с его свитой.

За княгиней Дашковой с едва заметной улыбкой наблюдает опытный дипломат граф Никита Иванович Панин — вельможа с голубой лентой и звездой ордена Святого Андрея Первозванного. (Пройдет несколько месяцев, и, как мы уже знаем, Андреевская лента графа украсит императрицу Екатерину.) Этот старый куртизан и убежденный сторонник конституционной монархии слыл в свете любовником княгини Екатерины Романовны. Впрочем, некоторые называли его даже ее отцом[235]. Рядом с Паниным стоит гетман Малороссии граф Кирилл Григорьевич Разумовский: родной брат многолетнего фаворита и тайного супруга императрицы Елизаветы Петровны задумчиво обратил свой взор на удаляющуюся Екатерину Алексеевну, в которую некогда был тайно влюблен. И воспитатель наследника престола граф Панин, и командир лейб-гвардии Измайловского полка граф Разумовский были сторонниками Екатерины и способствовали ее возведению на престол. Художник композиционно подчеркнул это, объединив Дашкову, Панина и Разумовского в одну группу.

История предстает в ее незавершенности. Еще ничего не решено. Петр III взошел на престол и творит сумасбродства. Но чаша весов уже качнулась в другую сторону. Ни Панин, ни Разумовский уже не смотрят в сторону законного государя и обратили свои взоры на его супругу, а презрительный взгляд юной княгини Дашковой открыто выражает то, о чем опытные царедворцы лишь помышляют. Впрочем, действовать предстоит не им.

Статный лейб-кампанец отдает честь Екатерине и как бы олицетворяет собой мощь гвардейских полков, которые через несколько месяцев низложат Петра III и возведут на престол Екатерину II. (Мастер слегка стилизовал его под Алексея Орлова — будущего убийцу свергнутого императора[236].) Подданные Российской империи ничего не знают о том, что в эту минуту происходит в Зимнем дворце. Судьба страны решается в ограниченном пространстве дворцового интерьера. Екатерина приближается к человеку с ружьем.

Еще она не перешла порогу,

Еще за ней не затворилась дверь…

Но час настал, пробил… Молитесь Богу,

В последний раз вы молитесь теперь[237].

Теперь, когда мой рассказ о картине завершен, понятно, почему историческое полотно Ге не имело успеха. Причины неудачи можно свести в три основные группы.

Во-первых, мастер опирался на уже известные и вполне доступные восприятию современников мемуарные и изобразительные источники, но создал качественно новую реальность, превышающую возможный в то время уровень понимания хода истории. Эта принципиально новая реальность — реальность не только живописная, но и интеллектуальная — на столетие опередила свое время. Во времена Ге уже давно было утрачено непосредственное восприятие дворцовых переворотов в их незавершенности, а до осмысления альтернативного характера исторического процесса было еще довольно далеко, и никто не задумывался о существовании в истории точек бифуркации. Казалось, что случайность навсегда изгнана из философии истории и отдана на откуп историческим романистам.

Во-вторых, в самой композиции картины было нечто такое, что могло вызвать вполне обоснованные ассоциации с десятилетиями насаждавшимся Императорской Академией художеств «ученическим классицизмом», против которого именно в эти годы выступали художники-передвижники и сам Ге. Борьба против академической рутины стала важнейшей стилевой особенностью развития русской исторической живописи в 60–70-е годы XIX века[238]. Согласно канону, знакомому любому выпускнику Академии, историческое полотно требовало обязательной пластической гармонии: персонажи второго и третьего планов объединялись художником в ясно читаемые группы, развивавшие и дополнявшие как друг друга, так и центральную группу первого плана, где традиция требовала изобразить главных действующих лиц. «Пластическая гармония, четкий ритм, внутреннее равновесие и замкнутость всей композиции были обязательны»[239]. С одной стороны, в композиции исторического полотна Ге можно отчетливо выделить три плана, что соответствовало академической традиции. С другой стороны, именно в данном конкретном случае традиционное стремление осмыслить любое историческое полотно с точки зрения выделения главных и второстепенных планов не имеет никакого смысла. Художник пренебрег традицией и полностью отказался от размещения главных персонажей в центре картины, ощутимо сместив главную группу из центра вправо. Изобразив Екатерину и лейб-кампанца на первом плане, автор не стал использовать второй и третий план в качестве всего лишь декоративного фона для персонажей первого плана, что также противоречило традиции. Пожертвовав внешней уравновешенностью композиции, Ге сумел избежать важнейшего недостатка академической живописи — внутренней статичности персонажей. Для уяснения сути авторского замысла персонаж третьего плана князь Трубецкой не менее важен, чем изображенный на первом плане гвардеец. Но мысль об этом никому не пришла в голову.

В-третьих, гласное обсуждение сюжета картины на страницах печати было исключено. Даже очень образованный зритель не мог — с первого взгляда и без посторонней помощи — идентифицировать персонажей художника с реальными историческими личностями XVIII столетия, о которых, впрочем, он тоже знал очень немного. И в 1874 году никто не помнил тех подробностей и нюансов, что почерпнул автор при внимательном и заинтересованном чтении мемуаров, изданных Вольной русской типографией за полтора десятилетия до открытия Передвижной выставки. За эти 15 лет в стране отменили крепостное право и начали проводить Великие реформы, а царь Александр II пережил несколько покушений. Умер Герцен, задолго до смерти перестав быть властителем дум. Толстой, друг и многолетний корреспондент Ге, уже начал писать «Анну Каренину», но пока что не завершил работу, — и «мысль семейная» не стала еще всеобщим достоянием. В истории искали непреложные законы и видели результат деятельности не героических личностей, а народных масс. Русская культура вступила в последнюю четверть XIX века под знаком крепнущего пафоса демократизма. Эта тенденция вышла на первый план и в течение десятилетий оставалась доминирующей. Поэтому стремление живописца запечатлеть семейную драму августейшей фамилии, чтобы сквозь эту драму постичь ход российской истории, не вызвало ни сочувствия, ни понимания — и «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы» могла быть воспринята зрителем только как досадный анахронизм.

Приложения

1. Герцен А. И. Предисловие к «Запискам императрицы Екатерины II» // Герцен А. И. Полное собрание сочинений и писем / Под редакцией М. К. Лемке. Том IX. Петербург: Литературно-Издательский Отдел Народного Комиссариата по Просвещению, 1919.

С. 379–380.

Царствование Екатерины I было кратковременно. После нее корона продолжает переходить по воле случая, с одной головы на другую: от бывшей ливонской кабатчицы к мальчишке (Петру II), от Петра II, умершего от оспы, к герцогине курляндской (Анне), от герцогини курляндской к принцессе мекленбургской, жене принца брауншвейгского, правившей от имени грудного ребенка (Ивана). От этого ребенка, появившегося на свет слишком поздно, чтобы царствовать, корона перешла к девушке, родившейся чересчур рано, — к Елизавете. Это она явилась представительницей законного начала!

Традиции были нарушены, прерваны; петровская реформа разъединила народ и государство; государственные перевороты, дворцовые революции не прекращались. Ничего не было прочного. Ложась спать, жители Петербурга никогда не знали, в чье царствование они проснутся. Да этими переменами жители и не особенно интересовались. В сущности, они касались лишь немногих немецких интриганов, ставших русскими министрами, немногих крупных вельмож, поседевших в вероломстве и преступлениях, и Преображенского полка, который, подобно преторианцам, являлся распорядителем короны. Для других же ничто не менялось. Говоря «других», я имею в виду лишь дворянство и чиновничество, ибо о безмолвной массе народа — народа придавленного, печального, оглушенного, немого, никто не беспокоился. Народ оставался вне закона, пассивно принимая те ужасные испытания, какие всеблагому Господу угодно было ниспосылать ему. С своей стороны, он нисколько не интересовался призраками, которые нетвердыми шагами взбирались по ступеням трона, скользили, словно тени, и исчезли в Сибири, либо в казематах. Народ был уверен, что его во всяком случае будут грабить. Ведь его социальное положение было вне зависимости от каких бы то ни было случайностей.

С. 384.

При чтении этих «Записок» изумляет постоянное забвение одной вещи, словно она не имела никакого значения. Мы говорим о забвении России и народа. Это — характерная черта той эпохи.

Зимний дворец со своей администрацией и военною машиною представлял собою отдельный мир. Подобно кораблю, плавающему на поверхности воды, он не имел с обитателями океана никаких отношений, кроме разве того, что поедал их. Это было государство для государства. Устроенное на немецкий лад, оно навязало себя народу, как завоеватель. В этой чудовищной казарме, в этой необъятной канцелярии царила сухая непреклонность, словно в военном стане. Одни отдавали и передавали приказания, другие молча повиновались. И был лишь один пункт, где человеческие страсти снова вспыхивали бурно и трепетно. Таким пунктом был в Зимнем дворце домашний очаг — не нации, но класса. За тройною цепью часовых, в грубо украшенных салонах зарождалась лихорадочная жизнь, с ее борьбой и интригами, с ее драмами и трагедиями. Здесь-то и решались судьбы России — в сумерках алькова, среди оргий, независимо от доносчиков и полиции.

Лондон, 15 ноября 1858 г.

С. 593.

Напечатано в книге «Mémoires de l’Impératrice Catherine II, écrits par elle-même et précédés d’une préface par A. Herzen», Londres, 1859, во 2-м ее издании — 1859 г., по-немецки в «Memoiren der Kaiserin Katharina II, von ihr selbst geschrieben. Nebst einer Vorrede von A. Herzen», Hannover, 1859 и во 2-м ее издании 1863 г., по-шведски в «Kejsarinnan Catharina II-s Memoirer, skrifna af henne själf, jämte ett företäl af A. Herzen, I–II», Upsala, 1859 и по-датски в «Memoirer skrevne af hende selv. Udgivne af Alex. Herzen». Kjöbenhavn, 1859. В русском издании «Записок императрицы Екатерины II. Издание Искандера. Перевод с французского», Лондон, 1859, предисловие не появилось.

2. [Стасов В. В.] Николай Николаевич Ге: Его жизнь, произведения и переписка / Сост. В. Стасов. М.: Типо-литография Т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1904.

С. 246–248.

Ге отступился от сюжета с царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном, но жажда писать новую картину крепко мучила его, особливо после успеха его картины «Петр I и царевич Алексей». Ему, по-видимому, хотелось тогда сюжетов непременно с царями, императорами и императрицами, как было принято в «высшей исторической живописи», и он наконец остановился на сюжете, который он называл, на словах и на письме, иногда: «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы», а иногда: «Екатерина на похоронах у императрицы Елизаветы». Про эту композицию Ге говорит в своих записках: «Мне хотелось изобразить здесь рознь между Екатериной II и Петром III». Намерение было, конечно, превосходное, задача интересная и важная, никем еще до него у нас нетронутая, как это, впрочем, всегда бывало с Ге. Он всегда брал такие сюжеты, которые далеко отстояли от всегдашних, общепринятых и затасканных рутинерами. Теперь он опять пробовал изобразить два противоположных мира, какие-то две диаметрально не сходящиеся точки, разделенные пропастями и десятками тысяч верст, зенит и надир, как он это всегда любил (подумайте только: Христос — и Иуда; Петр I — и царевич Алексей; нынче Екатерина II — и Петр III). Решившись на сюжет, он по-всегдашнему стал рьяно и усердно готовиться к картине: ходил в Эрмитаж, смотрел портреты Екатерины II, Петра III, копировал с них этюды, разыскивал портреты кн. Воронцовой и других личностей, изучал костюмы, дворцовую архитектуру, обстановку, мундиры лейб-кампанцев, наконец, остановился на типе одной знакомой дамы (Авд. Ник. Костычевой, который казался ему приближающимся к типу Екатерины II). Он ставил ее на натуру, указывал движение и позу («с достоинством», как он говорил), и все-таки превосходное намерение и все изучения ни к чему не повели. Картина, появившись на передвижной выставке 1874 года, успеха вовсе не имела, об этом было тогда же тотчас же писано во всех газетах и журналах наших, во всех критиках и рецензиях. Все были единодушны, и никто не говорил в пользу Ге. Чтобы не повторять одно и то же, я приведу всего два примера того, что у нас тогда говорили и про новую картину, и это даст нынешнему читателю полное понятие о том, как курс Ге все у нас более и более падал и как от него публика русская все более и более уходила в сторону.

«Голос» говорил:

«Идея в картине есть; но идея эта выразилась крайне туманно, неясно; художник, очевидно, с нею не совладал. Погоня за идеей и бессилие в осуществлении ее довели художника до того, что он уже стал нас насиловать и вызывал или хотел вызвать ее с помощью предметов… Темная комната освещена огнем, и переход от дневного света к огненному и к темноте исполнен художником весьма удачно. Это одно только и удалось ему; все остальное подмалевано, и подмалевано вяло, декоративно, туманно».

«Биржевые Ведомости» говорили:

«Картина эта совсем не удалась… Лучше всех вышел лейб-кампанец, часовой, поставленный у гроба императрицы. Как и все картины Ге, и эта задумана хорошо и умно, но по исполнению она не может быть и сравниваема не только с его „Петром“, но даже с „Тайной вечерей“. Г. Ге принадлежит к числу видных русских художников, сюжет его всегда интересен, прочувствован и оригинален, но он плохо справляется с техникой. Он лучше мыслит, чем исполняет. Возьмите любую его картину, расскажите ее в фельетоне, и всякий заинтересуется и пойдет смотреть ее; но каждый раз разочаруется. То картина написана грязью вместо красок, то она до того темна, что ничего на ней не различишь, то лица написаны до того неровно, что кажутся выкрашенными… Наша критика вызвана глубоким уважением к нему и уверенностью, что, рано или поздно, мы будем гордиться его картинами, и притом не по одному замыслу, но и по исполнению… Впрочем, многим, почти всем остальным, нашим художникам следовало бы поучиться у г. Ге выбору сюжетов и его пониманию изображаемых положений. Во всяком случае он почтенный новатор. Этой заслуги он и сам себя не отнимет никакими ошибками…»

С. 252.

Кстати, любопытно заметить, какая разница в количестве копий с его собственных картин существовала всегда для Ге. Это мы узнаем из «Списка» его работ, написанного его собственной рукой. «Петра I с Алексеем» он должен был скопировать 6 раз; «Тайную вечерю» — 4 раза; «Вестников Воскресения» и «Гефсиманский сад» (когда репутация его еще далеко не совсем пошатнулась) — по 2 раза; «Екатерину II» — 1 раз, и то, кажется, для самого себя; «Пушкина» тоже 1 раз.

С. 290–291.

В мастерской у Н. Н. Ге А. С. Толочинова тогда же восхищалась картиной «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы Петровны». Это была еще первая редакция этой композиции, оставшаяся невыполненною. Главная разница от известной потом картины состояла в том, что тут изображена была не нечаянная встреча Екатерины II с мужем ее, императором Петром Федоровичем, которые расходятся в разные стороны, окруженные людьми своей партии, а то, как они идут к погребальному катафалку еще вместе, но Екатерина II впереди, потупив взор и с молитвенником в руках. В ее скромной фигуре, в ее глубоком трауре чувствуется затаенная мощь; она знает, что ее будет трудно сломить, она будет бороться. Теперь, покуда, ей нужно казаться смиренной, убитой. Петр III тоже окружен свитой, он тоже должен казаться огорченным, но власть успела уже опьянить его. Он идет позади Екатерины, — этикет потребовал для нее первого места, — и если не делает никакого жеста, так только потому, что его окружает свита и в соседней комнате лежит тело бездыханной императрицы… Как Петр I и Алексей — две фигуры выразили целую трагедию борьбы, так и тут была целая драма. Я высказала автору, Ге, все это, и он был очень доволен… Отличительной чертой Ге была детская наивность и откровенность, но все люди, отмеченные Богом, наивны, просты и откровенны. Им, так же как и детям, нечего скрывать, в них присутствует частица самого Бога…

3. Николай Николаевич Ге: 1831–1894: Выставка произведений. Москва. 1969. Каталог / Государственный Русский музей. Государственная Третьяковская галерея. М.: Советский художник, 1969.

С. 42.

1873

Подготовительные работы к картине «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы» 1874 года, находящейся в Государственной Третьяковской галерее.

Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы. Эскиз. 31 × 39,8.

Государственная Третьяковская галерея. Дар Н. Н. Ге, сына художника, в 1897 г. (2632)

Выставки: Эскизов и этюдов… из фондов ГТГ. 1954. М.

Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы. Эскиз-вариант. 23, 4 × 33,3.

Киевский музей русского искусства. Дар Ф. З. Коновалюка в 1947 г. (ж-469)

Выставки: Произведений Н. Н. Ге. 1956. Киев.

С. 44.

Портрет Неизвестной. Этюд для фигуры Екатерины II. X. на к. 57,5 × 43,2.

Государственная Третьяковская галерея. Дар Н. Н. Ге, сына художника, в 1897 г. (2633)

Выставки: Эскизов и этюдов… из фондов, ГТГ. 1954. М.

(В каталоге ГТГ 1952 г. — «Портрет Авдотьи Николаевны Костычевой».)

Портрет Неизвестной. Этюд для фигуры кн. Е. Р. Дашковой. X. на к. 44,3 × 32.

Государственная Третьяковская галерея. Пост. в 1964 г. из собр. В. В. Турчиновича. М. Ранее — собр. П. Н. Ге (?) (ж-328)

Выставки из новых поступлений ГТГ. 1968. М.

Евдокия Николаевна Костычева. Этюд для фигуры кн. Е. Р. Дашковой. X. на к. 41,4 × 26,8.

Государственная Третьяковская галерея. Пост. в 1959 г. из собр. В. В. Турчановича. М. ранее — собр. П. Н. Ге (?). (ж-160)

Выставки: Русская живопись 2-й пол. XIX — нач. XX в. 1951–1952 гг. М. (Каталог. М., 1954); Новые поступления ГТГ. 1962. М.

1874

Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы. 172 × 224,8.

Слева внизу подпись: Н. Ге СПБ. 1874.

Уменьшенное повторение 1874 года находится в Новгородском Историко-архитектурном музее-заповеднике.

Государственная Третьяковская галерея. Дар вел. кн. Елизаветы Федоровны и вел. кн. Марии Павловны в 1911 г. ранее — собр. вел. кн. Сергея Александровича. М.; Собр. А. П. и В. Е. Полетика. Пб. (2634)

Выставки: 3-я ТПХВ. 1874. Пб., М.; Всероссийская 1882. М.; Русская историческая живопись. 1939. М.

С. 58.

1873

Подготовительные рисунки для картины «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы» 1874 года, находящейся в Государственной Третьяковской галерее.

Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы. Эскиз-вариант. Б., граф. кар. 25, 4 × 34.

На обороте: Мужская фигура. Набросок.

Государственный Русский музей. Дар С. Н. Казнакова в 1918 г. (р-740)

Екатерина II и Петр III. Набросок.

Голова Петра III. Четыре наброска.

Лицо Екатерины (профиль). Набросок. Б., тушь, перо. 21,8 × 35,4.

На обороте: Фигура и голова Екатерины II. Два наброска. Государственный Русский музей. Пост. в 1917 г. от А. П. Боткиной (собр. С. С. Боткина П.). (р-742)

Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы. Набросок композиции. Б., граф. кар. 7,4 × 9,8.

Лист слева вверху имеет подклейку.

Государственная Третьяковская галерея. Пост. в 1927 г. из Гос. музейного фонда. Ранее — собр. Г. А. Эккерта. М. (9043)

1874

Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы.

Очерченный рисунок с картины 1874 года (зеркальное отображение), находящейся в Гос. Третьяковской галерее.

Очерк шестой

ПРОСТРАНСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

Преемственность и разрывы в истории творческой деятельности

Гуманитарные науки изучают место и роль личности в обществе, культуре и истории. Только философ может позволить себе роскошь общения с абстрактным человеком. «Историк и абстрактный человек друг с другом не встречаются, нигде и никогда. История живет реальностями, а не абстракциями»[240]. Личность не берется историком абстрактно, но рассматривается в том или ином историко-культурном контексте, что предполагает конкретное соотнесение личности с поколением, к которому она принадлежит. Психолог показывает, какова степень этой соотнесенности: выделяет ли индивид себя из социума, осознает ли свою принадлежность к тому или иному поколению; испытывает ли он, наконец, по этому поводу определенные эмоции, потому что личность может культивировать свое внутреннее родство с далеким прошлым и чувствовать отчужденность от своих современников. Этот разлад способен принимать болезненные формы, становясь причиной психических расстройств и девиантного поведения личности. Последнее обстоятельство является сферой профессиональных интересов как педагогов, так и правоведов — все зависит от степени и общественной опасности отклоняющегося поведения. Различные поколения по-разному отвечают на вопрос о нормах нравственности и границе между частным и публичным. Любые нормы и границы относительны, а процесс поиска человечеством ответа на вечные вопросы — абсолютен.

Подобное утверждение требует эмпирической проверки, — и его справедливость подтвердят представители различных отраслей гуманитарного знания, но они верифицируют это суждение каждый по-своему. Социолог изучает одно поколение — это поколение еще продолжает действовать здесь и сейчас: процессы восходящей и нисходящей социальной мобильности проявляются всего лишь как тенденция, которая имеет начало, но не имеет конца. Жизнь и судьба поколения открыты и далеки от завершения. Им еще предстоит стать историей. Историка интересует смена поколений. Смена может произойти незаметно, плавно и безболезненно, а может сопровождаться вывихом сустава времени: разрывом связи времен и утратой былых ценностей. Но в этом непрерывном процессе постоянных изменений и относительных истин есть нечто неизменное — это стремление интеллигентного человека определить свое место в меняющемся мире. История философии убеждает: люди постоянно отвечают на вопросы о том, что есть истина и в чем заключается смысл жизни. У представителей интеллигентных профессий стремление решить эти вечные вопросы осложняется необходимостью определиться по отношению к властям предержащим. Таким образом, история гуманитарного знания есть история человеческого интеллекта в его непрерывном стремлении постичь место и роль личности в обществе, культуре и историческом процессе. История гуманитарного знания предстает перед нами как интеллектуальная история.

Интеллектуальная история есть непрерывный процесс творческой деятельности, протекающий в основных формах бытия — пространстве и времени. Завершением любого вида творческой деятельности является некий результат, итог. Итог — это показатель мастерства творца и степени зрелости его таланта, ибо творческая деятельность всегда стремится к успешному завершению и направлена на получение положительного результата[241].

Этому утверждению не противоречат хорошо известные историкам изобразительного искусства парадоксальные, на первый взгляд, факты: подготовительные и промежуточные результаты творчества целого ряда художников — зарисовки, наброски, этюды, эскизы — получались у них более самобытны, значимы и совершенны, чем то итоговое произведение, ради которого, собственно, эти этюды и создавались. Вспомним Александра Андреевича Иванова (1806–1858) и его полотно «Явление Христа народу» (540 × 750 см). Художник трудился над «Явлением Мессии» двадцать лет, с 1837-го по 1857-й, и довел свою работу до завершающей стадии, что далеко не всегда удавалось другим художникам, стремившимся написать большое полотно. Иванов создал сотни этюдов, некоторые из которых искусствоведы считают гениальными, предвосхитившими символизм и импрессионизм, — и для истории изобразительного искусства эти небольшие этюды оказались более весомы, чем завершившее многолетний процесс творчества художника итоговое полотно гигантских размеров. Приведу еще один, менее известный пример.

Выпускник Императорской Академии художеств Николай Петрович Ломтев (1816–1859) отличался несомненным живописным темпераментом и ярким творческим воображением, острота художественного видения удачно сочеталась у него с мастерством колорита. Художник испытал сильное влияние эстетики романтизма и тяготел к исторической тематике, однако сил на преодоление рутины академической школы у него не было, — и не лишенный талантов живописец так и не сумел осуществить прорыв в неизведанное и создать значительное произведение. «Но талант его слабел и отступал, как только от живых, исполненных чувства эскизов он переходил к созданию законченных картин, в которых не умел избежать сухости и привычных штампов воспитавшей его школы»[242].

Причина творческой неудачи заключалась не только в недостатке способностей, но и в изменении конфигурации интеллектуального пространства: при жизни одного поколения живописцев монументальные формы утратили художественность, превратились в анахронизм и переместились из центра на периферию изобразительного искусства. Даже гениям быстротечное время не давало для завершения монументальных полотен ни малейшего шанса.

Ярчайшим примером реальной незавершенности живописного произведения является огромная картина кисти Карла Павловича Брюллова (1799–1852), в настоящее время хранящаяся в запаснике Государственной Третьяковской галереи и до юбилейной выставки 2000 года остававшаяся практически недоступной как для зрителей, так и для искусствоведов. В июне 1836 года император Николай I заказал прославленному автору «Последнего дня Помпеи» историческое полотно, посвященное взятию Казани. Художник уклонился от этого сюжета и предложил написать картину «Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием». Царь был вынужден согласиться. В этом же году Брюллов совершил поездку в Псков, изучил натуру и начал работу над эскизом картины. Работа над самым большим в творческой практике художника историческим полотном не задалась, и Брюллов в раздражении стал называть свою монументальную картину «Досадой от Пскова». Летом 1843 года он признал свое поражение, написав на обороте холста: «11 июля 1843 одиннадцатого». Больше он никогда не возвращался к «Осаде Пскова» и не писал исторических полотен[243].

Интеллектуальная история знает как реальную, так и мнимую незавершенность результата, искомого творцом.

Следует различать реальную незавершенность творческого акта и незавершенность как сознательно используемый художественный прием. Кажущаяся незавершенность завершенного произведения часто бывает следствием авторского замысла, который не всегда очевиден, но всегда нуждается в истолковании. В истории художественной литературы наблюдается отмеченный Ю. Н. Тыняновым и В. Б. Шкловским процесс эволюции жанров: младшие жанры не довольствуются литературной периферией и начинают выдвигаться вперед, оттесняя старшие жанры; старшие и младшие жанры со временем меняются местами — так, в частности, происходит постепенная канонизация фрагмента, отрывка, эссе в качестве самостоятельного и полноценного жанра[244].

Это рассуждение обладает достаточно большой степенью общности и может быть эффективно использовано при разработке проблем интеллектуальной истории как исторической субдисциплины. В таком случае вся интеллектуальная история предстанет перед нами как процесс непрерывной эволюции (применительно к литературе и искусству это будет эволюция жанров и стилей), при которой происходит постоянная смена как самих образцов для решения творческих задач, так и общепринятых представлений о том, что следует считать шедевром — высшим достижением творческого мастерства в науке, литературе, искусстве, архитектуре, технике, военном деле… Смена твердо установленных канонов и нормативных образцов далеко не всегда носит мирный эволюционный характер и совпадает с естественной сменой человеческих поколений. Интеллектуальная история знает свои революции, разделившие жизнь целых поколений на периоды до и периоды после… Всякий коренной переворот в какой-либо области знания, в технике, в литературе или искусстве сопровождается необратимыми качественными изменениями как в сфере творческой деятельности, так и в сфере быта. Граница между этими сферами условна и подвижна: они плавно переходят одна в другую, что уже само по себе является предметом, достойным теоретического изучения.

С одной стороны, интеллектуальная история знает немало примеров того, когда творец своим образом жизни, внешним обликом, манерой одеваться и вести себя в обществе сознательно эпатировал творческое сообщество или публику, — и это демонстративное нарушение общепринятых норм и правил бытового поведения становилось фактом культуры[245]. С другой стороны, революционная смена научной парадигмы или отрицание традиционных художественных приемов и правил нередко уничижительно трактовались современниками и властями как всего лишь скандальные выходки, которые не заслуживают серьезного диалога на теоретическом уровне, но которым обязательно следует дать достойный отпор на бытовом уровне. В сфере быта всякая смена парадигмы выступает в превращенной форме: на уровне обыденного сознания она воспринимается исключительно как хулиганство и пощечина общественному вкусу — и толпа жаждет карательных санкций, требуя вмешательства властей. То, что первоначально воспринималось чернью как заурядное нарушение правил поведения, впоследствии нередко оценивалось теоретическим мышлением как коренной переворот в сфере интеллектуальной деятельности. Перед нами парадокс, требующий осмысления. Впрочем, интеллектуальная история знает и другие примеры, когда бытовое шарлатанство в течение ряда лет успешно выдавалось за взлет творческой мысли. Выявление подобных казусов и их содержательное истолкование должно стать предметом исследования нарождающейся исторической субдисциплины.

Итак, творческая деятельность направлена на получение положительного результата. Результаты, полученные в различных точках пространства и времени, могут быть сведены воедино и сопоставлены между собой по своему масштабу и значимости. Интеллектуальная история знает свой гамбургский счет.

«Гамбургский счет — чрезвычайно важное понятие.

Все борцы, когда борются, жулят и ложатся на лопатки по приказанию антрепренера.

Раз в году в гамбургском трактире собираются борцы.

Они борются при закрытых дверях и завешанных окнах.

Долго, некрасиво и тяжело.

Здесь устанавливаются истинные классы борцов, — чтобы не исхалтуриться.

Гамбургский счет необходим в литературе»[246].

Для самого автора произведения степень значимости полученного результата далеко не всегда совпадает с оценкой этого же результата властями, социальными институтами и теми или иными неформальными сообществами: непосредственным окружением мастера, профессиональными критиками, так называемой публикой, ближайшим и отдаленным потомством. Бег времени ведет к количественному и качественному изменению оценок. Былые кумиры низвергаются, и происходит весьма болезненная переоценка ценностей, казавшихся незыблемыми.

В наши дни картина Николая Николаевича Ге «„Что есть истина?“ Христос и Пилат» повсеместно считается одним из несомненных шедевров живописного собрания Государственной Третьяковской галереи. Однако так было далеко не всегда, а в момент завершения картины дела обстояли диаметрально противоположным образом. 11 февраля 1890 года на XVIII Передвижной выставке в Петербурге живописное произведение было представлено зрителям, а уже 7 марта, по повелению императора Александра III, картину академика и профессора Императорской Академии художеств запретили и сняли с выставки. Менее всего этот печальный в истории культуры факт следует объяснять исключительно административным произволом самодержавной власти. Известная доля произвола в действиях самодержца присутствовала, разумеется, всегда, однако в данном конкретном случае носитель верховной власти был всего лишь выразителем общего мнения: государь пошел навстречу требованиям подавляющего большинства возмущенных зрителей, требовавших вмешательства властей. Более того, первоначально даже Павел Михайлович Третьяков, ранее охотно покупавший картины и портреты Ге, отказался приобрести эту картину для своей галереи. Еще раз подчеркну, что речь шла не о скандальной работе начинающего автора, но о новой картине прославленного художника, имевшего европейскую известность. Это решение было принято не просто просвещенным меценатом и владельцем картинной галереи, тогда уже успевшей стать знаменитой, это решение было принято человеком, всю свою жизнь посвятившим собиранию шедевров русской живописи! Именно на это обстоятельство обратил внимание великий писатель. «Выйдет поразительная вещь: Вы посвятили жизнь на собирание предметов искусства — живописи и собрали подряд все для того, чтобы не пропустить в тысяче ничтожных полотен то, во имя которого стоило собирать все остальные. Вы собрали кучу навоза для того, чтобы не упустить жемчужину. И когда прямо среди навоза лежит очевидная жемчужина, Вы забираете всё, только не ее»[247]. Свое необычное поведение сам Третьяков в письме Льву Николаевичу Толстому откровенно объяснил не столько весьма обоснованной боязнью правительственных репрессий («еще наживешь надзор и вмешательство»), сколько собственным непониманием художественного значения работы Ге: «Я ее не понял»[248]. Лишь по настоянию Толстого Третьяков купил картину, причем писатель не убедил, а, скорее, подавил мецената собственным непререкаемым авторитетом. «Окончательно решить может только время, но Ваше мнение так велико и значительно, что я должен, во избежание невозможности поправить ошибку, теперь же приобрести картину и беречь ее до времени, когда можно будет выставить»[249]. Это время настало. Прошло ровно четыре года. Скончался Ге. Картина «Что есть истина?» экспонировалась в Третьяковской галерее, вызывая неодобрение посетителей. По этому поводу между Третьяковым и Толстым состоялся заочный диалог.

Третьяков: «Спрашиваю время от времени прислугу галереи, и оказывается, что никто ее не одобряет, а осуждающих, приходящих в негодование и удивляющихся тому, что она находится в галерее, — масса. До сего времени я знаю только троих, оценивших эту картину, и к ним могу еще прибавить двух посетителей, о которых Вы говорите; может быть, на самом деле только и правы эти немногие и Правда со временем восторжествует, но когда?»[250].

Толстой: «Оно иначе и быть не может. Если бы гениальные произведения были сразу всем понятны, они бы не были гениальные произведения. Могут быть произведения непонятны, но вместе с тем плохи; но гениальное произведение всегда было и будет непонятно большинству в первое время…»[251]

Все это достойно того, чтобы попасть на страницы интеллектуальной истории. Но как следует писать о подобных сюжетах? Можно ли провести отчетливую границу между фактом быта и литературным или историко-культурным фактом?

«Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства. Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что иное, как отрывок из расходной тетради или записка к портному об отсрочке платежа. Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначащие слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером написала великие творения, предмет наших изучений и восторгов»[252].

В этих словах Пушкин выразил собственное кредо: именно так он и относился к своим рукописям, храня и сберегая многочисленные черновики уже опубликованных произведений. (Как некогда очень точно заметил известный историк А. Г. Тартаковский, по отношению к собственному рукописному наследию Пушкин был настоящим Плюшкиным.) Впрочем, выразительному и претендующему на афористическую завершенность пушкинскому утверждению вполне позволительно противопоставить утверждение диаметрально противоположное, но не менее авторитетное.

Быть знаменитым некрасиво

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

Цель творчества — самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех[253].

Итак, сам творец может лукаво или искренне утверждать, что подлинной ценностью для него является именно процесс творчества, а не его результат, и не придавать плодам собственного творчества особого значения. Суть дела от подобных манифестаций не меняется. Интеллектуальная история есть не только непрерывный процесс творческой деятельности, но и совокупность ее результатов, локализованных в пространстве и времени. Каждый из этих результатов имеет вещественное, качественное содержание и количественную, социальную форму. Образно интеллектуальная история легко представима в виде некоторого пространства, границы которого непрерывно меняются во времени: они постоянно пульсируют, расширяясь и сжимаясь[254].

Время — это пространство творческого развития человечества. Единство пространства и времени, осмысленное в системе философских категорий, предстает перед исследователем как хронотоп. Хронотоп есть исходный пункт и простейшая клеточка рассмотрения любой проблемы, имеющей отношение к интеллектуальной истории. Выход за границы хронотопа делает дальнейшие изыскания бессмысленными. Однако прежде чем приступить к таким изысканиям, следует договориться о том, что следует принять в исследовании творческой деятельности за нулевое значение времени: первоначальное возникновение замысла, начало практического воплощения этого замысла или его окончательное завершение[255]. Интеллектуальной истории нужно свое время «Ч», подобно существующему в военном деле условному обозначению «времени начала атаки переднего края обороны противника, форсирования водной преграды, выброски (высадки) воздушного (морского) десанта»[256]. В настоящее время подобная договоренность отсутствует: у специалистов по интеллектуальной истории нет своего времени «Ч», они обходятся без этой метафоры, а ведь без нее невозможно согласовать действия различных исследователей.

Интеллектуальная история знает несколько равноправных способов освоения этого пространства исследователем, что порождает одновременное существование различных типов исторического повествования, которые, в конечном итоге, могут быть сведены к двум диаметрально противоположным.

Во-первых, исследователь может попытаться встать на точку зрения творца и рассмотреть творческую деятельность как нечто самодостаточное, оправданное не полученным результатом, а самим фактом своего существования. При таком подходе основное внимание уделяется прежде всего процессу творчества, т. е. подробному рассмотрению всех перипетий, связанных с эволюцией творческого замысла при создании произведения. На первый план выступает именно процесс достижения автором искомого результата, а не бытование уже созданного произведения в пространстве и времени. Исследователь вольно или невольно исходит из определенных философских и мировоззренческих предпосылок, признавая или отказываясь признать принципиальную познаваемость акта творчества. (Это признание может касаться только определенного автора или творческой истории конкретного произведения, однако вполне допустимо распространить подобное признание и на всю интеллектуальную историю в целом.) Исследователь либо стремится выявить строго определенную, однозначную логику творчества и продемонстрировать закономерный характер отторжения одних вариантов и неизбежность принятия других, либо осознанно «хитрит» с будущим читателем — и тогда под его пером интеллектуальная история предстает в своей первозданной незавершимости, непредсказуемости и многовариантности. При этом для самого исследователя не играет существенной роли степень зрелости и завершенности дошедшего до нас результата, избранного им в качестве объекта исследования. (В предельном случае исследователь может реконструировать один лишь творческий замысел, который вообще никогда не осуществлялся и поэтому в принципе не мог быть завершен[257]. Таковы история многих технических изобретений и вся история «бумажной архитектуры» — история отвергнутых или не рассчитанных на реальное воплощение проектов.)

Во-вторых, исследователь способен представить всю интеллектуальную историю как историю исключительно завершенных и воплощенных замыслов: на ее страницах действуют только победители и призеры, на этих страницах есть место для тех, кто преуспел и нет места для неудачников. Это история бытования произведений, удостоенных признания современников и (или) потомков. Процесс возникновения, формирования и реализации творческого замысла угасает в полученном результате, поэтому на долю исследователя остается только бытование в пространстве и времени этого отчужденного от его создателя результата. Лишь при таком подходе возможно изучить жизнь гениальных произведений в большом времени истории.

Творческая деятельность знает не только достижения, но и утраты. Она характеризуется как созиданием, так и исчезновением: что-то отмирает, отпадает, выветривается, стирается, уничтожается, растворяется без остатка, рассеивается как дым, обращается в ничто, исчезает бесследно. Эти утраты творческой деятельности есть не что иное, как некогда завоеванное, а впоследствии потерянное интеллектуальное пространство. Более того, вся интеллектуальная история может быть переписана с точки зрения исчезновения былых достижений и ценностей: свершения нередко покоятся на утратах, только благодаря которым они получают право на существование и становятся возможными. Память об этих утратах может сохраниться в культуре и стать достоянием истории. Интеллектуальная история повествует о победах и поражениях — это история достижений и история утрат одновременно. «Только как тени, только как восприятия антиквара могут одновременно существовать постройки различных эпох; живой же художник разрушает, потому что видит только свое. <…> Поражения и победы, победы стратегические и тактические, спутаны в искусстве»[258].

Творческая деятельность знает не только интеллектуальные революции, но и интеллектуальные кризисы — периоды тяжелого переходного состояния, которые заканчивались резким, крутым и, зачастую, неожиданным переломом. История военного искусства позволяет сделать вывод: любую кризисную ситуацию можно переломить в свою пользу, если имеются резервы и воля к победе. Полководческое искусство есть постижение хронотопа, и талант полководца заключается в умении адекватно и своевременно оценить обстановку, принять решение и отдать распоряжение. Согласно утверждению генерала Жомини, основополагающий принцип военного искусства остается неизменным и «состоит в том, чтобы с наибольшими силами произвести массированный удар в решающей точке сражения»[259]. Если истолковать это суждение расширительно, то тогда любой незавершенный кризис, рассматриваемый здесь и сейчас — в реальном пространстве и реальном времени, — предстает перед интеллектуальным сообществом как совокупность трех вопросов. Есть ли у интеллектуального сообщества или его отдельных представителей необходимые и достаточные резервы для массированного удара? Знает ли оно, где находится эта решающая точка? Сможет ли это сообщество мобилизовать имеющиеся резервы и вдохнуть в них мужество и волю к победе? Очевидно, что лишь положительный ответ на каждый из этих взаимосвязанных вопросов позволит успешно преодолеть кризис. Как только кризис завершается переломом и становится достоянием истории, возникают новые вопросы, что ведет к изменению, конфигурации интеллектуального пространства. Кризис перемещается из сферы онтологии в сферу гносеологии: появляются дополнительные возможности для его теоретического изучения, но исчезает острота непосредственного восприятия. Объем знания о прошлом может возрасти, а понимание экзистенциального аспекта минувших событий — исчезнуть. «Наше поколение видело историю катастроф, так сказать, в концентрированном виде. <…> Самые лучшие курсы истории, написанные до нас, можно считать устаревшими. Я позволил сказать профессору Олару, что при всем превосходстве его знания французской революции мы понимаем ее лучше, так как мы пережили русскую. Покойный профессор был неприятно удивлен этим замечанием. Он знал все речи Конвента и мог перечислить на память постановления Комитета общественного спасения. Но ни этих людей, ни этого Комитета он не видел — хотя можно видеть и издали»[260].

Существует неустранимое противоречие между абсолютным характером любого творческого процесса и относительностью полученного результата. Не меняя вещную сторону исследуемого процесса, не отбрасывая и не фальсифицируя очевидные и общеизвестные факты, можно, однако, раздвинуть или сузить хронологические рамки исследования, что неизбежно изменит не только сюжет, но и интонацию будущего повествования. Кинорежиссер Сергей Эйзенштейн намеревался завершить третью серию фильма об Иване Грозном весьма выразительной сценой, одновременно вызвавшей несомненное одобрение Сталина и нескрываемое раздражение профессионального историка. Профессор С. К. Богоявленский (1871–1947), известный историк, археолог и архивист, в своей развернутой рецензии на фильм писал: «Автор сценария перегнул палку в одну сторону и нарушил историческую перспективу… В последней очень красивой сцене Грозный доходит до моря и как будто утверждается там навсегда: „И отныне и до века да будут покорны державе Российской моря и океаны“. До океана оставалось еще далеко, а от моря в результате военных неудач пришлось отойти далеко и ждать завоеваний Петра… Это настолько общеизвестно, что ради эффектной сцены нельзя искажать историю»[261].

Существует еще одно неустранимое противоречие — это противоречие между явлением и сущностью. Постижению сущности препятствуют не только заблуждения самого исследователя, без которых немыслим процесс познания, но и изрядная доля самообмана, присущая его персонажам. Непосредственные участники любых процессов склонны абсолютизировать поверхностные черты событий, свидетелями которых им довелось быть. У них — свой взгляд на историю.

«Пушкин забавно рассказывал следующий анекдот. Где-то шла речь об одном событии, ознаменовавшем начало нынешнего столетия. (Речь шла об убийстве заговорщиками императора Павла I в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. — С. Э.) Каждый вносил свое сведение. „Да чего лучше, — сказал один из присутствующих, — академик ** (который также был налицо) — современник той эпохи и жил в том городе. Спросим его, как это все происходило“. И вот академик ** начинает свой рассказ: „Я уже лег в постель, и вскоре пополуночи будит меня сторож и говорит: извольте надевать мундир и идти к президенту; а там уже пунш“. Пушкин говорил: „Рассказчик далее не шел; так и видно было, что он тут же сел за стол и начал пить пунш. Это значит иметь свой взгляд на историю“»[262].

Свой взгляд на историю был, вероятно, и у Льва Алексеевича Яковлева, дипломата и сенатора, дяди Герцена. «Сенатор был по характеру человек добрый и любивший рассеяния; он провел всю жизнь в мире, освещенном лампами, в мире официально-дипломатическом и придворно-служебном, не догадываясь, что есть другой мир, посерьезнее, — несмотря даже на то, что все события с 1789 до 1815 не только прошли возле, но зацеплялись за него. <…> Словом, он был налицо при всех огромных происшествиях последнего времени, но как-то странно, не так, как следует. <…> Скучать ему было некогда, он всегда был занят, рассеян, он все ехал куда-нибудь, и жизнь его легко катилась на рессорах по миру оберток и переплетов»[263].

Непосредственные свидетели и участники минувших событий дорожат своими воспоминаниями и своим взглядом на историю. Они до последнего пытаются сохранить свои иллюзии и не желают отказываться от «возвышающего обмана» ради «тьмы низких истин». Дело не только в душевном комфорте, но и во вполне объяснимом чувстве самосохранения. Социально-политическая история предполагает постоянное наличие того, что получило имя государственной тайны. Несанкционированное стремление приблизиться к этой тайне грозит гибелью. Впрочем, гибелью или потерей разума грозит и сильное и непреодолимое влечение к поиску абсолюта, свойственное любой пассионарной личности: будь то желание создать всемирную империю, тяготение к тому, чтобы дать окончательный ответ на вечные и основополагающие вопросы бытия, склонность к созданию всеобъемлющих философских систем или обретению философского камня. Гуманитарные науки имеют свои зоны риска и сферы повышенной опасности, но это не мешает интеллигентам — даже в эпоху перемен — оставаться оптимистами: каждый из них следует ироническому завету вольтеровского Кандида и в меру способностей и разумения продолжает возделывать свой сад.

Материалы к библиографии по интеллектуальной истории

Учтены только работы, опубликованные в Альманахе интеллектуальной истории «Диалог со временем». Вып. 1–9. М., 1999–2002 (далее: Диалог…). Это научное периодическое издание, специально посвященное историческим аспектам всех видов творческой деятельности человека, включая ее условия, формы и результаты. Альманах подготовлен Центром интеллектуальной истории Института всеобщей истории РАН.

Агирре Рохас К. А. Западная историография XX века в свете концепции longue durée // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 12–29.

Айзенштат М. П. Жизнь и судьба графа Н. С. Мордвинова // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 257–274.

Айзенштат М. П. Исторические взгляды британских либералов двадцатых годов XIX века // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 248–262.

Айзенштат М. П. Исторические взгляды британских утилитаристов // Диалог… Вып. 1.М., 1999. С. 139–151.

Айзенштат М. П. Парламентская реформа 1832 года: мнения современников, оценки историков // Диалог… Вып. 3. М., 2000: С. 227–240.

Алексеев С. В. Не листья на ветру… О книге «Персональная история» (М., 1999) // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 380–383.

Алябьева Л. A. «This will never do»: история литературной репутации Уильяма Вордсворта // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 157–177.

Андронов И. Е. Интеллектуалы Неаполя: Фаусто Николини, его друзья и герои // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 120–138.

Антощенко А. В. «Евразийские истории» Г. В. Вернадского // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 67–97.

Антощенко А. В. «Классицизм» или «реализм»: обращение к европейскому опыту и среднее образование в России (комиссия 1900 г.) // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 135–154.

Арнаутова Ю. Е. Житие как духовная биография: к вопросу о «типическом» и «индивидуальном» в латинской агиографии // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 254–278.

Балакин В. Д. «Во главе братьев и всей империи»: Оттон I — политик и глава семейного клана // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 226–253.

Балакин В. Д. Идеал будущего — в прошлом (историческая параллель: Оттон III и Новалис) // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 55–73.

Балакин В. Д. Средневековая Римская империя: идея и реальность // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 14–35.

Бацер М. И. Иезуитизм или протестантизм? (К полемике вокруг «тезиса Вебера-Тоуни») // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 340–347.

Безрогов В. Г. Социальный идеал воспитания в Новом Завете (интерпретации современной западной историографии) // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 224–247.

Беленький И. Л. Биография и биографика в отечественной культурно-исторической традиции // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 29–45.

Бессмертный Ю. Л. Это странное, странное прошлое // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 34–46.

Блохина И. Р. Политическая теория и политическая практика (к оценке роли платоновской Академии) // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 314–324.

Бобкова М. С. Еще одна попытка реконструкции биографии Жана Бодена// Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 75–101.

Бобкова М. С. Жан Боден о предмете истории // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 192–197.

Бобкова М. С. Исторический метод Жана Бодена как способ теоретического осмысления прошлого // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 184–200.

Бобкова М. С. Приглашение в «Театр»: пьеса Энн Блейр // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 376–380.

Бонцевич Н. Н. Интеллектуалы и власть в США (1947–1953) //Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 199–213.

Борозняк А. И. «Неудобный господин Ясперс», или О политической ответственности интеллигенции // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 178–186.

Борозняк А. И. Против забвения: «Черная серия» немецкого издательства «Фишер» // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 170–183.

Борозняк А. И. Реалии «обыкновенного фашизма» в зеркале локальных исследований школьников ФРГ // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 209–224.

Бурганова Л. А. Уроки Уильяма Самнера // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 182–191.

Ведюшкина И. В. Библейское предание о разделении земли в раннехристианской и византийской традиции // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 60–83.

Венедиктова Т. Д. Классическая американская автобиография: дискурс торга // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 130–147.

Венедиктова Т. Д. Рождение публики и версии дискурса власти как предмет литературной рефлексии в XIX веке // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 277–287.

Виноградов П. Г. Об истории / Публикация текста и примечания А. В. Антощенко // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 326–335.

Вишленкова Е. А. Рождение «подлеца», или Стилистика биографического жанра в России // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 360–379.

Вишленкова Е. А. Трансформация понятия «мистицизм», или Поиски семантического единства // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 344–352.

Волкова Т. Ф. Историческая литература в составе Устьцилемских рукописных сборников: к характеристике исторического сознания печорских крестьян-старообрядцев // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 184–198.

Володихин Д. М. Две версии микроисторической платформы в отечественной историографии // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 445–447.

Володихин Д. М. Изящный семинар в сумерках Просвещения // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 285–290.

Володихин Д. М. Нарратив побеждает. О книге «Человек в мире чувств» (М., 2000) // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 384–389.

Володихин Д. М. «Призрак третьей книги»: методологический монизм и «глобальная архаизация» // Диалог… Вып. 9.М., 2002. С. 51–66.

Воробьева О. В. Академик Е. А. Косминский об историософии Арнольда Тойнби // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 261–278.

Воробьева О. В. «Между прошлым и настоящим»: типы дискурсов в творчестве А. Тойнби // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 32–53.

Воробьева О. В. Парадоксы восприятия А. Тойнби в современной российской историографии // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 259–276.

Гавришина О. В. Историческое сознание в России 40-х годов XIX века: образ недавнего прошлого в биографии современника // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 241–252.

Гайденко П. П. Понятие времени в античной философии // Диалог… Вып. 1. С. 13–35.

Гладышев А. В. «Новая Энциклопедия» Сен-Симона: разрывы и преемственность интеллектуальной истории // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 84–99.

Гладышев А. В. Протекция по-французски// Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 213–227.

Гладышев А. В. Сен-Симон: деньги для «улучшения участи человечества» // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 113–140.

Голосеева А. А. Редьярд Киплинг и судьба британцев в Индии // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 288–308.

Горелов М. М. Датское и Нормандское завоевания Англии в восприятии средневековых авторов XI–XII веков // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 25–39.

Градскова Ю. В. Дискуссии о «проблеме пола» и «женской природе» в России начала XX века и современные гендерные исследования // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 335–343.

Грушко К. П. Homo Quakerus: мировоззрение Стивена Греллета // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 317–339.

Данилевский И. Н. От интерпретации к пониманию: традиции и перспективы // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 200–212.

Девятайкина Н. И. «Письмо к потомкам» Петрарки как первый опыт гуманистической автобиографии // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 60–74.

Донат. Краткая наука о частях речи / Пер. и коммент. М. С. Петровой // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 304–332.

Досточтимый Беда. Житие блаженного Феликса / Пер. М. Р. Ненароковой // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 431–444.

Ермаченко И. О. Дальневосточная культурная традиция и поэзия русского постмодернизма // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 225–247.

Ермаченко И. О. Дальневосточная культурная традиция и поэзия русского постмодернизма. Статья вторая: «Русь Японская» // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 291–308.

Жигунин В. Д., Мягков Г. П. Между монизмом и плюрализмом: российская историческая мысль на рубеже XIX–XX вв. //Диалог… Вып. 1.М., 1999. С. 215–222.

Жизнеописание императрицы Адельгейд от Одилона, аббата Клюнийского / Пер., вводная статья и комментарии В. Д. Балакина // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 309–333.

Зверева В. В. Беда Достопочтенный в историографической культуре XIX–XX вв.: четыре интерпретации // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 232–249.

Зверева В. В. «Естественная история» Бюффона // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 106–129.

Зверева В. В. Чувство прошлого в «Естественной истории» Джона Обри // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 144–155.

Зверева Г. И. «Большая» интеллектуальная история: текст и историографическая норма // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 334–338.

Зверева Г. И. История как «строгая наука»: концепции российских историков на рубеже XIX–XX веков // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 381–384.

Зверева Г. И. Обращаясь к себе: самопознание профессиональной историографии конца XX века // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 250–265.

Зверева Г. И. Понятие новизны в «новой интеллектуальной истории» // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 45–54.

Зверева Г. И., Репина Л. П. Научные школы в историческом контексте: новая книга о «русской исторической школе» // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 364–370.

Зезина М. П. Интеллектуальное пространство России: Провинция и Центр (обзор материалов конференции) // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 379–388.

Карасева А. В. Образ жизни Цицерона и его окружения: реальность, стилизация и «поза» // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 325–339.

Келли Дональд. Основания для сравнения // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 89–105.

Керов В. Л. Братья Свободного духа // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 163–174.

Керов В. Л. Морис-Август Бенёвский: искатель приключений или политический деятель? // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 187–212.

Ким С. Г. В поисках интегральной версии историописания (по материалам немецкой науки 1990-х годов) // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 30–50.

Клемешов А. С. Понятие опыта у Роджера Бэкона // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 231–239.

Козик О. М. Загадка Девы Мид в поэме Уильяма Ленгленда: проблема «правильного» в Англии XIV века // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 142–160.

Козик О. М. Понятие «богатства» в контексте истории: учение св. Кирилла Туровского // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 84–108.

Кокунова Ю. В. Общекультурный концепт «судьба» в художественном преломлении (на материале творчества У. Шекспира) // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 240–257.

Колосова О. Г. Восприятие времени в диалоге Тацита «Об ораторах» // Диалог… Вып. 1. С. 36–45.

Коновалова И. Г. Топоним как способ освоения пространства: «Русская река» ал-Идриси // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 192–219.

Короленков А. В. Саллюстий: от политики к истории // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 242–247.

Корякина Н. В. Жизнеописание Филиппа де Морне и традиции житийной литературы // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 148–167.

Корякина Н. В. Религиозные убеждения Жана Бодена в контексте лингвистического анализа // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 155–168.

Кошелева О. Е. Подьячий в интерьере Петербурга петровского времени // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 278–291.

Креленко Н. С. Историческая тема в английском предромантизме // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 156–173.

Креленко Н. С. Причудливая память потомков: Английская революция в общественной мысли Великобритании XVIII века // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 74–83.

Креленко Н. С. Судьба мистрис Афры Бен // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 168–187.

Креленко Н. С. Сэмюэль Гардинер, викторианец, историк // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 141–156.

Кудрявцев О. Ф. Ренессансная Флоренция в непривычном аспекте: преступление и наказание Антонио Ринальдески // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 371–378.

Кулакова И. П. Игровые формы и университетское образование в России второй половины XVIII века // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 118–134.

Ленская В. С. Платон, афинский аристократ // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 326–341.

Люблинский В. С. Идея прогресса и восприятие действительности у Тюрго и Кондорсе / Публикация Л. Б. Вольфцун и Б. С. Кагановича // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 263–272.

Любин В. П. «Но идея не умирает»: интерпретации истории «итальянского социализма» // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 328–346.

Ляляев С. В. Эстетика истории: «История Англии» Томаса Бабингтона Маколея // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 223–231.

Майофис М. Л. Карамзинист в политике и литературе: случай Д. Н. Блудова // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 292–313.

Макаров А. И. Традиция против истории в философии современного европейского традиционализма // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 275–283.

Макарова Г. В. «Казус маркиза Позы»: Густав Грюндгенс на сцене и в ведомстве Йозефа Геббельса // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 98–112.

Макарова Л. М. Идеология нацизма: основные аспекты создания и функционирования // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 106–135.

Макашева Н. А. Нравственная философия у истоков экономической науки: загадка Адама Смита // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 130–148.

Малиновский И. В. О жизни генерал-майора Вольховского // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 253–260.

Малышева С. Ю. Русские «белые» и «красные» тексты 1920-х годов // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 303–318.

Маркасова Е. В. Историко-культурный контекст постмодернистской цитаты: времена года в поэме Т. Кибирова «Буран» // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 248–262.

Маркасова Е. В. От конклюзии к стенгазете: из прошлого стенной печати в России // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 288–302.

Матузова В. И. Место философской традиции Средневековья в концепции философии истории Эриха Калера // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 116–123.

Мирзеханов В. С. Свидетель и активный участник: этюды интеллектуальной биографии // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 187–197.

Мирзеханов В. С. «Экзотический интеллектуал»: судьба интеллигентов в современной франкоязычной Африке // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 138–161.

Михайленко В. И. Тоталитаризм: эвристический потенциал научного понятия // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 345–363.

Морозова Е. Н. Ретроспективизм рубежа XIX–XX вв.: Содержание, формы, способы представления // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 174–183.

Мосолкина Т. В. Джон Смит — авантюрист, колонизатор, теоретик // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 408–415.

Мухина Г. А. Шатобриан и Революция // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 102–112.

Мухина Г. А. Шатобриан: ностальгия по «старой монархии» // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 275–287.

Мягков Г. П., Максимова А. Б. Ценное исследование «Опыта опомнившихся» // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 355–361.

Мягков Г. П. «Нестор немецкой историографии» или «камердинер истории»? Историки России в спорах о Л. Ранке // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 40–79.

Нейман А. М. Биография в истории экономической мысли и опыт интеллектуальной биографии Дж. М. Кейнса // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 11–31.

Немченко И. В. Томас Гоббс и теоретики «власти de facto»: право индивидуума в контексте политического конфликта // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 214–226.

Ненарокова М. Р. Святой Феликс Ноланский — герой поздней античности и раннего Средневековья // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 425–430.

Николаева Н. И. Деятели советской литературы и искусства и антиамериканская пропаганда в первые годы холодной войны // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 214–230.

Олейников А. А. Временной опыт и повествовательный сюжет в феноменологической и в «новой» философии истории // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 248–274.

Парсамов В. С. Декабрист М. С. Лунин и католицизм // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 297–316.

Парфенов О. Г., Филимонов В. А. Типологический метод Н. И. Кареева в свете современных исследований по теории истории // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 221–230.

Патрушев А. И. Курт Брейзиг — еретик исторической науки // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 201–214.

Петров В. В. Эпилог «Aulae sidereae» Иоанна Скотта (vv. 72–101) и предшествующая поэтическая традиция // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 46–59.

Петров В. В. Эсхатология Оригена и знание ее основ на латинском Западе IV–IX вв. // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 301–327.

Петров Ф. Н. Сущность и смысл учений о грядущей гибели мира // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 284–300.

Петрова М. С. Грамматическая наука в поздней античности и Средние века: «Ars minor» Доната // Диалог… Вып. 1.М., 1999. С. 295–303.

Петрова М. С. I. Макробий Амвросий Феодосий: просопографический очерк. II. Персонажи «Сатурналий» и Макробий Феодосий. III. Баснописец Авиен и Макробий Феодосий // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 164–191.

Петрова М. С. Макробий и его метод цитирования латинских авторов (на примере «Комментария на „Сон Сципиона“») // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 169–183.

Петрова М. С. Марциан Капелла // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 110–141.

Пиков Г. Г. Из истории исторической науки: Карл Август Витфогель // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 54–77.

Пивоев В. М. Кризис идентичности и методология истории // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 348–354.

Пигалев А. И. Разрыв в интеллектуальной истории как смена модели всеобщности (христианство на фоне истории философии) // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 26–44.

Пиков Г. Г. Представление об истории в Евангелиях // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 258–287.

Репина Л. П. Время, история, память: ключевые проблемы историографии на XIX Конгрессе МКИН // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 5–14.

Репина Л. П. Интеллектуальная история сегодня: проблемы и перспективы // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 5–13.

Репина Л. П. Историческая биография и «новая биографическая история» // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 5–12.

Репина Л. П. Комбинационные возможности микро- и макроанализа: историографическая практика // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 61–88.

Репина Л. П. Персональная история и интеллектуальная биография // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 5–10.

Репина Л. П. Современная историческая культура и интеллектуальная история // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 5–10.

Репина Л. П. Социальная память и историческая культура: от античности к Новому времени // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 5–7.

Репина Л. П. Что такое интеллектуальная история? // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 5–12.

Ростиславлева Н. В. Н. И. Кареев и Карл фон Роттек: традиции либеральной историософии XIX века // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 95–105.

Ростиславлева Н. В. От Шлоссера к Ранке: истинная или мнимая прерывность исторического знания // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 213–220.

Рубинштейн Е. Б. Размышляя над книгой о становлении историзма // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 273–284.

Рубинштейн Е. Б. Роберт Дарнтон: «интеллектуальная история снизу» // Диалог… Вып. 1.М., 1999. С. 266–278.

Румянцева М. Ф. «Чужое Я» в художественной литературе и в исторической науке // Диалог… Вып. 5. М., 2001. С. 13–28.

Рыженко В. Г. Проблема преемственности и разрыва культуры в наследии ученых 1920-х годов и современные гуманитарии // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 319–334.

Рюзен Йорн. Утрачивая последовательность истории // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 8–26.

Савельева И. М., Полетаев А. В. История как теоретическое знание // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 15–33.

Савельева И. М., Полетаев А. В. Историческая истина: эволюция представлений // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 162–181.

Савельева И. М., Полетаев А. В. Эмпирические основания исторической науки // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 36–51.

Сальникова А. А. Историк и автобиография // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 113–129.

Сен-Жюст. Арлекин Диоген / Пер. Т. А. Черноверской // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 340–375.

Серегина А. Ю. Веротерпимость и религиозные преследования: августиновская традиция в английской религиозной полемике конца XVI — начала XVII веков // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 136–154.

Серегина А. Ю. Идея народного договора в елизаветинской политической мысли: Роберт Парсонс и его «Рассуждения о наследовании английского престола» // Диалог… Вып. 1.М., 1999. С. 279–294.

Серегина А. Ю. Происхождение королевской власти в английской католической мысли на рубеже XVI и XVII веков // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 201–213.

Ситникова Ю. В. Александр Поуп, «самый гармоничный поэт английской земли» // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 416–424.

Смердов И. В. «Кризис западной философии» В. С. Соловьева как философская история: опыт нарративного анализа // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 73–94.

Смирнов П. М. Защищая права художника: Бернард Шоу об отношениях Искусства и Власти // Диалог… Вып. 1.М., 1999. С. 109–119.

Смирнова О. П. Жизнеописание Евнапия из Сард, составленное по его собственным сочинениям // Диалог… Вып. 5. Μ., 2001. С. 46–59.

Смирнова О. П. История как драма: этап в развитии жанра? // Диалог… Вып. 4. Μ., 2001. С. 182–199.

Солопова Μ. А. Из истории термина κούφα κρέα, или Какое мясо полезнее человеку? // Диалог… Вып. 6. Μ., 2001. С. 155–163.

Сотникова С. И. Естественнонаучные методы в современном историческом познании // Диалог… Вып. 2. Μ., 2000. С. 52–69.

Сотникова С. И. Повседневная жизнь Московии в русских географических чертежах XVII века // Диалог… Вып. 9. Μ., 2002. С. 288–313.

Стогова А. В. «Без этого дружба не будет истинной»: споры во Франции XVII века // Диалог… Вып. 3. Μ., 2000. С. 175–200.

Стогова А. В. Семь страстей господина д’Андийи // Диалог… Вып. 5. Μ., 2001. С. 340–359.

Суприянович А. Г. Когда мать — не женщина: «Откровения божественной любви» Юлии из Нориджа // Диалог… Вып. 3. Μ., 2000. С. 149–162.

Суриков И. Е. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?// Диалог… Вып. 5. Μ., 2001. С. 198–225.

Суриков И. Е. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // Диалог… Вып. 8. Μ., 2002. С. 342–364.

[Тарле Е. В.] Воспоминания Е. В. Тарле о работе в западных архивах / Вступ. ст., публ. и коммент. Б. С. Кагановича // Диалог… Вып. 1. Μ., 1999. С. 335–354.

Токмаков В. Н. Марк Фурий Камилл: превратности судьбы и образа «второго Ромула» // Диалог… Вып. 8. Μ., 2002. С. 365–390.

Трифонова Е. К. Славянство и неославизм: проблема преемственности в интерпретациях славянской идеи в Болгарии в начале XX века // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 124–137.

Уваров П. Ю. Университеты Российской империи глазами медиевиста (в защиту «идола истоков») // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 207–223.

Фадеева Л. А. Интеллектуалы, интеллигенция и концепция политической культуры // Диалог… Вып. 3. М., 2000. С. 279–290.

Фадеева Л. А. Образ викторианской эпохи в коллективной памяти англичан // Диалог… Вып. 1. М., 1999. С. 152–169.

Фомин Ф. М. Философия, рожденная войной: Формирование историко-философской концепции А. Дж. Тойнби в начале 1920-х годов // Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 98–118.

Хазанов О. В. Еврейский религиозный историзм и некоторые особенности национального сознания// Диалог… Вып. 9. М., 2002. С. 119–143.

Хряков А. В. Историческая наука в фашистской Германии: рождение «новой» социальной истории? // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 246–258.

Хряков А. В. «Тайная Германия» Эрнста Канторовича // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 78–97.

Цатурова С. К. Судьи и правосудие во Франции XV века глазами Жана Жувеналя, королевского адвоката // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 263–277.

Чайковский Ю. В. Основатели милетской школы: к истории рождения европейской науки // Диалог… Вып. 2. М.,2000. С. 161–181.

Черноверская Т. А. Бунт, не имеющий перспективы: Сен-Жюст в период работы над поэмой «Органт» // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 228–256.

Черноверская Т. А. Самое раннее сочинение Сен-Жюста: «Арлекин Диоген» // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 336–339.

Чиглинцев Е. А. Рецепция античного наследия в социокультурных условиях XIX–XX вв. // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 100–115.

Чиглинцев Е. А. Спартак: герой без биографии? // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 309–325.

Шепелева В. Б. Историческая наука и русская религиозно-философская мысль второй половины XIX — первой половины XX века // Диалог… Вып. 4. М., 2001. С. 232–245.

Шкаренков П. П. Римский аристократ «эпохи упадка»: Квинт Аврелий Симмах // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 220–241.

Шкаренков П. П. Флавий Кассиодор: римский сенатор в эпоху крушения Империи // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 391–407.

Шкаренков П. П. Rex Theodericus princeps: формирование концепции королевской власти в Остготской Италии // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 184–206.

Шкаренков П. П. «Variae» Кассиодора в контексте позднеантичной интеллектуальной культуры // Диалог… Вып. 2. М., 2000. С. 95–109.

Эксле О. Г. Факты и фикции: о текущем кризисе исторической науки // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 49–60.

Экштут С. А. Рец. на: Персональная история. Исповедь судьбы / Сост. Д. М. Володихин. М.: Издательство «АНВИК К», 2001. 304 с. // Диалог… Вып. 8. М., 2002. С. 448–450.

Янковская Г. А. «Шинель дана очень обще и немножко бревном таким»: к вопросу о мотивационном аспекте деятельности комитета по присуждению Сталинских премий в области литературы и искусства // Диалог… Вып. 7. М., 2001. С. 314–325.

Ястребицкая А. Л. Лев Платонович Карсавин: Творчество историка и историографический процесс // Диалог… Вып. 6. М., 2001. С. 80–117.

Указатель имен

Абрамович С. Л.

Аверинцев С. С.

Алданов М. А.

Александр I

Александр II

Александр III

Андроникова М. И.

Андронов И. Е.

Аникст А. А.

Анкерсмит Ф. Р.

Афиани В. Ю.

АхиезерА. С.

Ахматова А. А.

Багратион П. И.

Байрон Дж. Г.

Бальзак О. де

Барант де

Баратынский Е. А.

Барт Р.

Бартенев П. И.

Батюшков К. Н.

Бахтин М. М.

Белок X.

Бессмертный Ю. Л.

Бестужев А. А.

Блок А. А.

Блок М.

Богданов В. А.

Богоявленский С. К.

Бологовский (Болховской) Д.Н.

Боровиковский В. Л.

Борхес X. Л.

Бриджмен П. У.

Бродель Ф.

Броневский В. Б.

Брэдбери Р.

Брюллов К. П.

Брюс П. А.

Васильев Вл.

Велли Ж.-Л. де

Вересаев В. В.

Верещагина А. Г.

Вжозек В.

Вильчек В. М.

Витгенштейн П. X.

Волконский П. М.

Волобуев П. В.

Вольтер

Воронцов М. И.

Воронцов М. С.

Воронцов С. Р.

Воронцова Е. Р.

Вяземская В. Ф.

Вяземский П. А.

Гавришина О. В.

Гаспаров М. Л.

Ге Н. Н.

Гегель Г. В.

Гельвеций К. А.

Герцен А. М.

Гёте И.-В.

Гизо Ф.

Гинзбург Л. Я.

Глинка Ф. Н.

Гнедич Н. И.

Головин Н. Н.

Гольбах П. А.

Горн, граф

Греч Н. И.

Гулыга А. В.

Гуревич А. Я.

Гюго В.

Давыдов Д. В.

Даламбер Ж. Л.

Данилевский Г. П.

Дантон Ж. Ж.

Дарнтон Р.

Дашкова Е. Р.

Декарт Р.

Деманд А.

Демулен К.

Демулен Л.

Державин Г. Р.

Дидро Д.

Дмитриев И. И.

Долгоруков И. А.

Дохтуров Д. С.

Дружинин Н. М.

Дурова Н. А.

Дюма А.

Екатерина II

Елизавета Алексеевна

Елизавета Петровна

Елисеева О. И.

Желенина И. А.

Жомини Г. В.

Жид А.

Жуковский В. А.

Завалишин Д. И.

Залесский Г. Г.

Зверева Г. И.

Зограф Н. Ю.

Зубов П. А.

Иван IV Грозный

Иванов А. А.

Иванова Е. Н.

Исаченко А. В.

Карамзин Н. М.

Карлейль Т.

Киселев П. Д.

Ключевский В. О.

Княжевич Д. М.

Ковальченко И. Д.

Коган П. Д.

Козлов В. П.

Комацу Сакё

Кромвель О.

Кроче Б.

Ксенофонт

Кутузов М. И.

Кюстин А. де

Лан Е. Л.

Лаплас П. С.

Ларрей

Леви Дж.

Леонтьева Г. К.

Лермонтов М. Ю.

Ливий Тит

Липранди И. П.

Литке Ф. П.

Лихтенберг Г. К.

Ломоносов М. В.

Ломтев Н. П.

Лопатин В. С.

Лосев А. Ф.

Лотман Ю. М.

Лук А. Н.

Маколей Т.

Манфред А. З.

Маркс К.

Маршак С. Я.

Маяковский В. В.

Мериме П.

Милорадович М. А.

Мильтон Дж.

Минье Ф. О. М.

Михайлов А. Д.

Михайловский-Данилевский А. И.

Мишле Ж.

Могильницкий Б. Г.

Модзалевский Б. Л.

Мур Т.

Мучник В. М.

Набоков В. В.

Наполеон I

Наполеон III

Нарышкин Л. А.

Нащокин П. В.

Неверовский Д. П.

Нечкина М. В.

Николаева И. Ю.

Николай I

Николини Ф.

Новак

Новиков Н. И.

Норов А. С.

Огарев Н. П.

Олабарри И.

Орлов А. Г.

Орлов М. Ф.

Ортега-и-Гассет X.

Павел I

Пави П.

Пален П. П.

Пальцев Н.

Панин Н. И.

Пантин И. К.

Парамонова М. Ю.

Паскевич И. Ф.

Пастернак Б. Л.

Пестель П. И.

Петр I

Петр II

Петр III

Плетнев П. А.

Плимак Е. Г.

Полетаев А. В.

Полибий

Понятовский С. А.

Поршнев Б. Ф.

Потемкин Г. А.

Пригожин И.

Пугачев Е. И.

ПушкинА. С.

Пушкин Л. С.

Пушкина Н. Н.

Раевский Н. Н.

Разумовский К. Г.

Раич С. Е.

Ракитов А. И.

Ранке Л. фон.

Реизов Б. Г.

Рейсер С. А.

Рейтблат А. И.

Ренан Э.

Репин И. Е.

Репина Л. П.

Рикёр П.

Ришелье А. Ж.

Робеспьер М.

Рогов Е. Н.

Ротари П.

Рубинштейн Е. Б.

Румянцев П. А.

Руссо Жан-Батист

Руссо Жан-Жак

Савельева И. М.

Саводник В. Ф.

Саллюстий Гай Крисп

Самойлов Д. С.

Самсон (Сансон)

СелиноваТ. А.

Скотт В.

Смирнова-Россет А. О.

Смирнов-Сокольский Н. П.

Соловьев С. М.

Сперанский М. М.

Сперанский М. Н.

Старцев В. И.

Стасов В. В.

Стенгерс И.

Сухих И. Н

СьейесЭ.Ж.

Тарле Е. В.

Тартаковский

Тацит

Теккерей У.

Толстая Т. Л.

Толстой Л. Н.

Тормасов А. П.

Третьяков П. М.

Троицкий Н. А.

Трубецкой Н. Ю.

Тьер А.

Тьерри О.

Тынянов Ю. Н.

Тэн И.

Тютчев Ф. И.

Тютчева Е. Ф.

Уайльд О.

Уилкис Дж.

Уткин Н. И.

Февр Л.

Фейнберг И. Л.

Фейхтвангер Л.

Фет А. А.

Филарет

Фомичев С. А.

Хазанов Б.

Хёйзинга Й.

Хмылев Л. Н.

Хорос В. Г.

Цявловский М. А.

Черейский Л. А.

Шварц В. Г.

Шекспир У.

Шемякин Я. Г.

Шереметев С. Д.

Шкловский В. Б.

Шлегель Ф. 206

Шрёдингер Э.

Шувалов И. И.

Шумова М. Н.

Шустов Н. С.

Щербатов М. М.

Эйдельман Н. Я.

Эйзенштейн С. М.

Эккерман И.-П.

Экштут С. А.

Элберт Р.

Эриксен В.

Яковлев Л. А.

Яковлев М. Л.

Примечания

1

Теория метафоры. М., 1990. С. 77.

2

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 19-ти т. Т. 6. М., 1995. С. 638.

3

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 2. Ч. 1. М., 1994. С. 294.

4

«Но Разговор с книгопродавцем верх ума, вкуса и вдохновения. Я уж не говорю о стихах: меня убивает твоя логика. Ни один немецкий профессор не удержит в пудовой диссертации столько порядка, не поместит столько мыслей и не докажет так ясно своего предложения» (П. А. Плетнев — Пушкину. 22 января 1825 г. Петербург // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 13. М., 1996. С. 133).

5

Пушкин — Л. С. Пушкину. Январь (после 12) — начало февраля 1824 г. Одесса // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 86.

6

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 88–89.

7

Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина: 1799–1826. Изд. 2-е, испр. и доп. Л., 1991. С. 398. Фактически, с учетом накладных расходов и оплаты труда посредников, каждый пушкинский стих обошелся издателю гораздо дороже (8 рублей). Автор «Русского Инвалида» расценил высокий гонорар Пушкина как отрадное явление отечественной культуры и сделал вывод: «Доказательство, что не в одной Англии и не одни англичане щедрою рукою платят за изящные произведения поэзии» (Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. М… 1962. С. 81).

8

Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина: 1799–1826. С. 399.

9

Пушкин — П. А. Вяземскому. Начало апреля 1824 г. Одесса // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 92.

10

Вересаев В. В. Пушкин в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников. Т. I. М.; Л., 1932. С. 271–272 (Репринтное издание. М., 1992).

11

Модзалевский Б. Л. Библиотека А. С. Пушкина (Библиографическое описание). СПб., 1910. С.148 (де Барант), 243 (Гизо), 287–288 (Мишле), 289 (Минье), 348 (Тьерри), 349 (Тьер).

12

Реизов Б. Г. Французская романтическая историография (1815–1830). Л., 1956. С. 5.

13

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 7–8. Ср.: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий. Л., 1980. С. 132.

14

«К чему страдать? То, что мы оплачиваем нашей жизнью, — наши сюжеты, иссушающие мозг, созданные в бессонные ночи, наши блуждания в области мысли, наш памятник, воздвигнутый на нашей крови, — все это для издателей только выгодное или убыточное дело. Для издателей наша рукопись — вопрос купли и продажи. Для них в этом — вся задача. Книга для них представляет капитал, которым они рискуют; чем книга лучше, тем менее шансов ее продать. Каждый выдающийся человек возвышается над толпой, стало быть, его успех в прямом соотношении с временем, необходимым для оценки произведения. Ни один издатель не желает ждать. Книга, вышедшая сегодня, должна быть продана завтра. Согласно этой системе издатели отвергают книги содержательные, требующие высокой, неторопливой оценки» (Бальзак О. де. Утраченные иллюзии // Бальзак О. де. Сцены провинциальной жизни. М., 1985. С. 227).

15

Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII — первой половины XIX в. От рукописи к книге. М., 1991. С. 142–155; Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту: Очерки по истории чтения в России во второй половине XIX века. Гл. V. Литературный гонорар как форма взаимосвязи писателей и публики. М., 1991. С. 78–96.

16

«Прекрасное перо ваше может сделать из них что-нибудь весьма занимательное для наших соотечественниц, тем более, что происшествие, давшее повод писать их, было некогда предметом любопытства и удивления» (Н. А. Дурова — Пушкину. 5 августа 1835 г. Елабуга // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. М., 1997. С. 43). Об истории деловых отношений Дуровой и Пушкина смотри: Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика. Опыт источниковедческого изучения. М., 1980. С. 45–46; Переписка А. С. Пушкина: В 2-х т. Т. 2. М., 1982. С. 490–505.

17

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 35.

18

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 114.

19

Дневник А. С. Пушкина. 1833–1835. С комментариями Б. Л. Модзалевского, В. Ф. Саводника, М. Н. Сперанского. М., 1997. С. 19, 191, 541–544 (Пушкинская библиотека).

20

Маркс К. Капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. М., 1960. С. 249.

21

Дневник А. С. Пушкина. С. 19.

22

Липранди И. П. Из дневника и воспоминаний // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2-х т. Т. 1. М., 1985. С. 314–315 (Лит. мемуары).

23

Дневник А. С. Пушкина. С. 19; Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 12. М., 1996. С. 330–331.

24

Цит. по: Дневник А. С. Пушкина. С. 193.

25

Толстой Л. Н. Война и мир. Т. IV. Ч. 2. Гл. XV, XVI, XVII; Фейнберг И. Л. Читая тетради Пушкина. М., 1985. С. 651–656; Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века. М., 1997. С. 136.

26

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 2. Ч. 1. С. 303. Дата написания стихотворения уточнена по: Фомичев С. А. Рабочая тетрадь Пушкина ПД № 835 (из текстологических наблюдений) // Пушкин: Исследования и материалы. Т. XI. Л., 1983. С. 41, 55–56; Цявловский М. А. «Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина: 1799–1826». С. 459, 675. Пушкинское описание смерти императрицы Екатерины Великой может быть культурологически осмыслено с точки зрения смехового мировоззрения. М. М. Бахтин настаивал на существовании универсального смехового аспекта мира: «В мировой литературе и особенно в анонимном устном творчестве мы найдем многочисленные примеры сплетения агонии с актом испражнения или приурочения момента смерти к моменту испражнений. Это один из распространеннейших способов снижения смерти и самого умирающего» (Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. 2-е изд. М., 1990. С. 167).

27

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века). СПб., 1994. С. 388 (примеч.).

28

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 349 (Лит. памятники). Ср.: Там же. С. 414–415, 690; Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 5. М., 1994. С. 169 (Стих 214 в); Жизнь Пушкина: Переписка; Воспоминания; Дневники: В 2-х т. Т. 2. М., 1987. С. 236–237, 669; Абрамович С. Л. Пушкин в 1833 году: Хроника. М., 1994. С. 414.

29

С. Ш. [Граф С. Д. Шереметев]. Из семейной старины // Вересаев В. В. Пушкин в жизни. Т. I. С. 230.

30

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 2. Ч.1. С. 296.

31

Переписка А. С. Пушкина. Т. 1. С. 238.

32

Пушкин — П. А. Вяземскому. Вторая половина ноября 1825 г. Михайловское // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 243–244. Спустя 11 лет Пушкин вновь вернется к рассуждению на эту же тему и подведет итог своим многолетним размышлениям: «Что из этого заключить? что гений имеет свои слабости, которые утешают посредственность, но печалят благородные сердца, напоминая им о несовершенстве человечества; что настоящее место писателя есть его ученый кабинет, и что наконец независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 81).

33

Пушкин А. С. Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года. [Вторая редакция предисловия из беловой рукописи. 1835] // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. Ч. 2. М., 1995. С. 1024–1025.

34

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 11. М., 1996. С. 130.

35

Там же. С. 94.

36

Там же. С. 95.

37

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 306. Речь идет о письме генерал-майора М. Ф. Орлова князю П. А. Вяземскому от 4 июля 1818 года: «…Как может быть, чтобы Россия, существовавшая до Рюрика без всякой политической связи, вдруг обратилась в одно целое государство и, удержавшись на равной степени величия от самого своего начала до наших дней, восторжествовала над междоусобиями князей и даже над самыми гонениями рока… Или сие есть историческое чудо, или должно было оное объяснить единственным средством, представленным писателю, то есть блестящею и вероятною гипотезою прежнего нашего величия» («Их вечен с вольностью союз»: Литературная критика и публицистика декабристов. М., 1983. С. 306).

38

А. С. Пушкин — И. И. Дмитриеву. 14 февраля 1835 г. Петербург // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 11. Повесть «Бедная Лиза» впервые была опубликована в июньской книжке «Московского журнала» за 1792 год и в течение чуть более 10 лет выдержала шесть изданий, три из которых были отдельными.

39

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории Государства Российского» // Карамзин Н. М. История Государства Российского: В 12-ти т. Т. 1.М., 1989. С. 536.

40

А. С. Пушкин — Н. Н. Пушкиной. 15 сентября 1834 г. Болдино // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 15. М., 1996. С. 192. В это же время Пушкин со знанием дела написал в одном из своих публицистических произведений: «К тому же с некоторых пор литература стала у нас ремесло выгодное, и публика в состоянии дать более денег, нежели его сиятельство такой-то или его высокопревосходительство такой-то» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 11. М., 1996. С. 255). По подсчетам Н. П. Смирнова-Сокольского, гонорары Пушкина за 17 лет литературной деятельности составили 255 180 рублей, т. е. 15 000 рублей в год, или 1250 рублей в месяц (Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. С. 333–338).

41

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. М., 1994. С. 13 (Памятники философской мысли).

42

А. С. Пушкин — Н. И. Гнедичу. 24 марта 1821 г. Кишинев // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 28. Ср.: Там же. С. 153–154.

43

Цит. по: Жизнь Пушкина… Т. 2. С. 623.

44

Жизнь Пушкина… С. 623–624; Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1989. С. 48.

45

А. С. Пушкин — П. В. Нащокину. 20 января 1835 г. Петербург // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 6.

46

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 337; Дневник А. С. Пушкина. С. 27, 243–244, 599–600 (Пушкинская библиотека).

47

А. С. Пушкин — И. И. Дмитриеву. 26 апреля 1835 г. Петербург // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 21.

48

Д. М. Княжевич — А. С. Пушкину 21 марта 1834 г. Петербург // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 15. М., 1996. С. 119. Ср.: Там же. С. 98, 112, 121, 171–172.

49

Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. С. 367–368, 370. В третьем томе «Современника» за 1836 год Пушкин грустно признался: «„История Пугачевского бунта“, не имев в публике никакого успеха, вероятно, не будет иметь и нового издания» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 9. Кн. 1. М., 1995. С. 379). По мнению М. А. Цявловского, «все расчеты оказались построенными на песке, и, вероятно, почти все долги, намечавшиеся к уплате, остались неуплаченными» (Рукою Пушкина // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 17. М., 1997. С. 349).

50

Вызывающая ожесточенные споры проблема отчуждения науки от общества носит универсальный характер. С ней сталкиваются не только историки. Еще в 1952 году австрийский физик-теоретик, один из создателей квантовой механики и нобелевский лауреат Эрвин Шрёдингер, к величайшему возмущению научного сообщества, сделал печальный вывод о судьбе науки, «представители которой внушают друг другу идеи на языке, в лучшем случае понятном лишь малой группе близких попутчиков, — такая наука непременно оторвется от остальной человеческой культуры; в перспективе она обречена на бессилие и паралич, сколько бы ни продолжался и как бы упрямо ни поддерживался этот стиль для избранных, в пределах этих изолированных групп, специалистов». Этот отрывок из статьи Шрёдингера с негодованием процитировал американский физик и философ, лауреат Нобелевской премии Перси Уильямс Бриджмен. На этот же отрывок сочувственно сослались один из основоположников термодинамики неравновесных процессов и нобелевский лауреат Илья Пригожин и его соавтор Изабелла Стенгерс, которые пришли к сходному выводу: «Одна из проблем нашего времени состоит в преодолении взглядов, стремящихся оправдать и усилить изоляцию научного сообщества. Между наукой и обществом необходимо устанавливать новые каналы связи» (Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. М., 1986. С. 61, 65, 388).

51

Гегель. Эстетика: В 4-х т. М., 1968–1973. Т. 2. С. 491; Т. 3. С. 474–475; Богданов В. А. Роман // Краткая литературная энциклопедия. Т. 6.М., 1971. Стлб. 350–361. Именно романисты, а не историки отобразили в своих произведениях сам механизм взаимосвязи между всемирно-историческими событиями и судьбой маленького человека, живущего своей частной жизнью и не подозревающего о том, что происходит в большом мире. Уильям Теккерей еще в 1847 году написал: «Но вот наш рассказ неожиданно попадает в круг прославленных лиц и событий и соприкасается с историей. Когда орлы Наполеона Бонапарта, выскочки-корсиканца, вылетели из Прованса, куда они спустились после короткого пребывания на острове Эльбе, и потом, перелетая с колокольни на колокольню, достигли наконец собора Парижской Богоматери, то вряд ли эти царственные птицы хотя бы краешком глаза приметили крошечный приход Блумсбери в Лондоне — такой тихий и безмятежный, что вы бы подумали, будто шум и хлопание их могучих крыльев никого там не встревожили. <…> Да, Наполеон делает свою последнюю ставку, и счастье бедной маленькой Эмми Седли каким-то образом вовлечено в общую игру» (Теккерей У. Ярмарка тщеславия. Роман без героя. М., 1983. С. 196).

52

Анкерсмит Ф. Р. Историография и постмодернизм // Современные методы преподавания новейшей истории: Материалы из цикла семинаров при поддержке TACIS. М.: ИВИ РАН, 1996. С. 145.

53

Человек в кругу семьи: Очерки по истории частной жизни в Европе до начала Нового времени / Под ред. Ю. Л. Бессмертного. М., 1996. Более восьми лет в ИВИ РАН продуктивно работает научный семинар «История частной жизни», которым до недавнего времени руководил Ю. Л. Бессмертный.

54

Гаспаров М. Л., Михайлов А. Д. Историческая проза // Краткая литературная энциклопедия. Т. 3. М., 1966. Стлб. 230. «Подняв И. п. на большую эстетическую высоту, Ренессанс вместе с тем отделил историографию от художественной литературы… В конце 18 — нач. 19 вв. И. п. не только оказывала влияние на исторический роман (А. Дюма, В. Гюго), она, в свою очередь, использовала опыт писателей-романтиков, а также В. Скотта (Ф. Гизо и О. Тьерри во Франции, Т. Карлейль в Англии и др.). Во второй пол. 19 и 20 вв. историография окончательно отделяется от литературы; однако исторические сочинения П. Мериме, некоторые труды Ж. Мишле, Т. Маколея, И. Тэна, Э. Ренана, русских историков — С. М. Соловьева, В. О. Ключевского, советского историка Е. В. Тарле стоят на высоком литературном уровне и могут рассматриваться как произведения художественной исторической прозы» (Там же. Стлб. 232).

55

Культурология. XX век. Энциклопедия: В 2-х т. Т. II. СПб., 1998. С. 36.

56

Савельева И. М., Полетаев А. В. История и время: В поисках утраченного. М., 1997. С. 650.

57

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. М., 1994. С. 315 (Памятники философской мысли).

58

Восстание декабристов. Т. IV. М.; Л., 1927. С. 419.

59

Рикёр П. Живая метафора // Теория метафоры. С. 442, 453.

60

Вжозек В. Метафора как эпистемологическая категория (соображения по поводу дефиниции) // Одиссей. Человек в истории. 1994. М., 1994. С. 257. Ср.: Он же. Историография как игра метафор: Судьбы «Новой исторической науки» // Одиссей. Человек в истории. 1991. М., 1991. С. 60–74.

61

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1986. С. 360.

62

Борхес X. Л. Проза разных лет. М., 1984. С. 200. (Мастера современной прозы). Укажем важнейшие среди этих метафор: 1) весь мир — театр; 2) река времен; 3) волны поколений; 4) колесо фортуны; 5) жизнь — игра; 6) ярмарка тщеславия; 7) столетия — фонарики; 8) архив или библиотека.

63

Шекспир У. Полн. собр. соч.: В 8-ми т. Т. 5. М., 1959. С. 47–48.

64

Аникст А. А. Трагедия Шекспира «Гамлет»: Лит. комментарий. М., 1986. С. 179–180.

65

Французская классическая эпиграмма. М., 1979. С. 219 (Перевод Вл. Васильева).

66

Гегель. Философия истории // Гегель. Сочинения. Т. VIII. М.; Л., 1935. С. 263; Эккерман И.-П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. М., 1986. С. 434; Экштут С. А. В поиске исторической альтернативы: Александр I. Его сподвижники. Декабристы. М., 1994. С. 31–36.

67

Вяземский П. А. Стихотворения. Л., 1986. С. 118, 463–464 (Б-ка поэта. Большая серия).

68

Английская поэзия в русских переводах. XX век. М., 1984. С. 153.

69

Маршак С. Я. Лирические эпиграммы. М., 1970. С. 49.

70

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М., 1992. С. 195–196. Эта мысль была исключительно дорога автору, который еще раз дословно повторил ее в статье «Смерть как проблема сюжета», ставшей его последней прижизненной публикацией. Ср.: Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994. С. 427.

71

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. С. 196.

72

Ахматова А. А. Сочинения: В 2-х т. Т. 1. М., 1990. С. 263–264.

73

Гавришина О. В. Историческая наука в ситуации «постмодерна». По материалам работы Ф. Р. Анкерсмита «Эффект реальности в трудах историков» (Обзор концепции) // Культура и общество в Средние века — раннее Новое время. Методология и методики современных зарубежных и отечественных исследований. М., 1998. С. 150.

74

Пави П. Словарь театра. М., 1991. С. 104–105, 276–277.

75

Бродель Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв.: В 3-х т. Т. 3. М., 1992. С. 554.

76

Парамонова М. Ю. «Несостоявшаяся история»: аргумент в споре об исторической объективности? Заметки о книге А. Деманда и не только о ней // Одиссей. Человек в истории. 1997. М., 1998. С. 341. «Проблема особой значимости формы для исторического исследования, его нарративности, является предметом оживленного обсуждения в современной полемике. См.: White Н. Historical pluralism // Critical Inquiry. 1986. 12. P. 486; MacHardy K. J. Geschichtsschreibung… S. 344 ff.; Kellner H. K. Narrativity in history: Poststructuralism and since // History and Theory. 1987. 26. P. 259» (Примечание автора // Там же).

77

Это рассуждение применимо к любой форме научного знания, а не только к гуманитарным наукам. Сошлюсь на выразительное признание авторов классической книги: «Мы испытываем душевный подъем, ибо начинаем различать путь, ведущий от того, что уже стало, явилось, к тому, что еще только становится, возникает. Один из нас посвятил изучению проблемы такого перехода большую часть своей научной жизни и, выражая удовлетворение и радость по поводу эстетической привлекательности полученных результатов, надеется, что читатель поймет его чувства и разделит их. Слишком затянулся конфликт между тем, что считалось вечным, вневременным, и тем, что разворачивалось во времени. Мы знаем теперь, что существует более тонкая форма реальности, объемлющая и время и вечность» (Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. С. 37–38).

78

Еще более 20 лет тому назад известный советский историк был вынужден печатно извиняться перед собратьями по цеху за отступление от канона: «Пусть простят меня строгие судьи — мои собраться по цеху историков-специалистов, и взыскательные читатели, не любящие каких-либо отклонений от установленных норм, за то, что вместо изложения подтверждаемых точными документами подробностей решающего для судьбы Демулена заседания я пошел несколько иным путем. Я попытался, опираясь на предоставленное историку право дивинации, нарисовать ту же картину исключения Демулена из Якобинского клуба, но несколько иначе: через восприятие его женой Камилла — Люсиль Демулен» (Манфред А. З. Три портрета эпохи Великой французской революции. М., 1979. С. 378). Автор этих строк не пояснил, кто именно предоставил историку «право дивинации» и в чем именно оно заключается. Полагаю, что А. З. Манфред сделал это сознательно, дабы не усугублять свою вину за отступление от марксистского канона: «величайшим мастером исторической дивинации» был Вальтер Скотт, ее теоретическое обоснование было впервые дано Огюстеном Тьерри, и это право неоднократно использовалось французскими романтическими историками эпохи Реставрации. «…Способность „дивинации“, как выражается Тьерри, — одна из главных способностей историка; это не что иное, как сила сочувствия, на которую он способен. Поэтому она зависит от его личного и общественного опыта, от эпохи, свидетелем и участником которой он был. „Пусть каждый благоразумный человек… проверит своими собственными воспоминаниями то, что он читал или слышал о событиях прошлого: он тотчас же почувствует жизнь под пылью веков…“» (Реизов Б. Г. Французская романтическая историография (1815–1830). Л., 1956. С. 119).

79

«Представителям постмодернизма свойственно полное отрицание традиционной иерархии „исторических источников“, как она сформировалась в академической науке XIX века. Отрицание исключительной значимости „исторических документов“ и редукции анализа литературных текстов к „квазидокументальной“ интерпретации было осуществлено уже „социальными историками“. „Новая литературная критика“ довела этот процесс разрушения „идолов“ до критической точки, провозгласив традиционный подход „архивным фетишизмом“ и отрицая всякую возможность анализа исторических текстов с целью извлечения или реконструкции „реальных фактов“» (Парамонова М. Ю. Указ. соч. С. 340–341).

80

Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи — воспоминания — эссе. (1914–1933). М., 1990. С. 34, 79, 93.

81

Репина Л. П. Что такое интеллектуальная история? // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 1 / 99 / Под ред. Л. П. Репиной и В. И. Уколовой. М.: ИВИ РАН, 1999. С. 6.

Сравни рассуждение Ролана Барта: «В общем, литература проходит сразу по двум ведомствам: по ведомству истории, в той мере, в какой литература является институцией; и по ведомству психологии, в той мере, в какой литература является творчеством. Следовательно, для изучения литературы требуются две дисциплины, различные и по объекту, и по методам изучения. В первом случае объектом будет литературная институция, а методом будет исторический метод в его самой современной форме; во втором же случае объектом будет литературное творчество, а методом — психологическое исследование» (Барт Р. Избранные работы: Семиотика: Поэтика. М., 1989. С. 211).

В то время, когда стояла изнурительная жара и любой разговор неизбежно сводился к обсуждению погоды, когда очередной премьер-министр получил отставку, а политологи спешно подсчитывали количество кабинетов, сменившихся в России за последние полтора года, когда господствовала всеобщая иллюзия, что интеллектуальные силы нации заняты исключительно бурными событиями, происходившими в середине лета 1999 года, — в это самое время из печати вышел первый выпуск альманаха «Диалог со временем», подготовленного Центром интеллектуальной истории Института всеобщей истории РАН. Итак, появление в России нового раздела исторической науки, изучающего исторические аспекты всех видов творческой деятельности человека, стало свершившимся фактом. Уже сейчас можно выделить следующие аспекты этой дисциплины: 1) богословский и религиоведческий; 2) военный; 3) гендерный; 4) географический; 5) демографический; 6) естественнонаучный; 7) идеологический; 8) историографический; 9) культурологический; 10) лингвистический; 11) науковедческий; 12) педагогический; 13) политологический; 14) правовой; 15) психологический; 16) социологический; 17) философский; 18) формально-логический; 19) экономический; 20) эстетический; 21) этический. Разумеется, что предлагаемая систематизация носит описательный характер: она не претендует на исчерпывающую полноту, лишена содержательной характеристики каждого из выделенных выше аспектов и абстрагируется как от выявления связей и взаимодействий между ними, так и от любых попыток дифференцировать эти аспекты по степени их сравнительной важности. Это еще предстоит сделать.

Нуждается в теоретическом осмыслении и история заблуждений, равно как и история утрат. «Между тем имело бы смысл создать историю различных видов удовольствия, отринутых, отвергнутых обществом (получилась бы мрачная, трагическая история человеческой глупости): существует обскурантизм, объектом которого является удовольствие» (Барт Р. Избранные работы. С. 500). Специального рассмотрения требуют устная история, история формализованных и неформализованных социальных институтов, видоизменение иерархии и ее социального престижа в интеллектуальном сообществе. Впрочем, главное — это то, что положено начало интеллектуальной истории в качестве самостоятельного раздела исторической науки, все остальное — дело будущего.

82

Рубинштейн Е. Б. Роберт Дарнтон: «интеллектуальная история снизу» // Диалог со временем. С. 278.

83

Коган П. Д. Гроза // Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. М..; Л., 1965. С. 278 (Б-ка поэта. Большая серия).

84

Андронов И. Е. Интеллектуалы Неаполя: Фаусто Николини, его друзья и герои // Диалог со временем. С. 133.

85

Реизов Б. Г. Французская романтическая историография (1815–1830). С. 15–16, 52, 104, 122. «Тьерри понимал, что книга его может приобрести драматический интерес только в том случае, если ее композиционным принципом будет единство исторических событий. Тем самым он создал принцип исторического единства, столь характерный для французского исторического романа. Это — единство процесса, цикл событий, имеющих единый исторический смысл. Понятие широкое и емкое, не ограниченное никакими внешними правилами, определяемое лишь идейной интерпретацией событий. Такое единство должно было возникнуть из материала, оно требовало воображения и творческой мысли и в каждом произведении проявлялось по-разному. На место единства классического и формального Тьерри поставил единство романтическое и шекспировское, единство смысловое. Оно-то и создало это огромное патетическое „полотно“ из груд материалов, погребенных в хрониках, легендах и балладах. <…> „Литература“ в работах Тьерри не была компромиссом, на который наука соглашается ради популяризации или удобства изложения. Стиль для него — не косметика, но орудие исследования. Местный колорит, реставрация эпохи на основании характерных деталей, весь этот исторический анализ для своего осуществления требовал художественного синтеза» (Там же. С. 117, 122).

86

Культура и общество в Средние века — раннее Новое время: Методология и методики современных зарубежных и отечественных исследований: Сборник аналитических и реферативных обзоров. М.: ИНИОН РАН, 1998. С. 132 (Примеч. 66).

87

Олабарри И. «Новая» новая история: структуры «большой длительности» // Культура и общество в Средние века — раннее Новое время: Методология и методики современных зарубежных и отечественных исследований. М.: ИНИОН РАН, 1998. С. 103.

В настоящее время теория интеллектуальной истории практически полностью отсутствует. «„Новая история“, „новая социальная история“, „новая интеллектуальная история“: употребление применительно к истории прилагательного „новая“ особенно подозрительно. Не лучше ли попытаться возродить в историографии старые добрые отношения между гигантами и карликами. <…> Наиболее важный результат, к которому нас подводит изучение структур „большой длительности“ в историографии, состоит в том, что в основании изучения прошлого на протяжении 200 лет мы неизменно обнаруживаем историзм. <…> Но, с другой стороны, надо отметить, что сегодня нам, без сомнения, не хватает общей программы в области историографии, которая бы смогла объединить историков разных стран. Сообщества „единой интерпретации“ не существует, и нет Ранке или Броделя, чтобы встать во главе. Как пишет Новак, в конце XX в. эхом звучит зов пророка Ветхого Завета „Нет Царя в Израиле“» (Там же. С. 103, 122, 123).

88

Борхес X. Л. Проза разных лет. С. 202.

89

Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866. С. 280. Очевидец так описал публичное торжество историографа: «Слушатели были умилены и восхищены чертами великого характера Россиян, сильно представленными глубокомысленным, красноречивым историком… Я плакал, и видел многих отирающих слезы» (Там же. С. 0130 примеч.).

90

Письма московского митрополита Филарета к разным лицам. Филарет — президенту Императорской Академии наук адмиралу графу Ф. П. Литке. 5 мая 1867 г. // Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1880. Кн. IV. С. 12. Этот казус дает великолепное представление о тех достославных временах, когда история и литература составляли единое целое и когда сочинения историков становились фактом культуры и порождали восторг, умиление, сопереживание читателей. Ранее художественная литература, стремясь постигнуть реальность, двигалась по направлению к науке. Ныне история, порождая у читателя чувство эмпатии, сама делает шаг навстречу литературе — важный шаг на пути преодоления «полосы отчуждения» между ними.

91

Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. С. 280.

92

Тарле Е. В. Наполеон. М.: Изд-во АН СССР, 1957. С. 33. Эта книга, первое издание которой вышло в свет в 1933 году, заслуженно пользовалась огромной популярностью и неоднократно переиздавалась. Любопытно, что в адаптированном для юношества тексте книги приведенный выше пассаж отсутствует (М.; Л.: Детская литература, 1940. С. 29).

93

Из литературного наследия академика Е. В. Тарле. М.: Наука, 1981. С. 283. Сравни его красноречивую реплику из письма Е. Л. Ланну: «…Французы этим самым так увлекаются» (Там же. С. 261).

94

Из литературного наследия академика Е. В. Тарле. С. 283.

95

С. С. Аверинцев говорил о А. Ф. Лосеве: «Он — не лицо и маска, он — сложный большой агрегат, у которого дальние колеса только начинают вращаться, когда ближние уже остановились» (Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М.: НЛО, 2000. С. 168).

96

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 19-ти т. Т. 8. Ч. 1. М., 1995. С. 266.

97

Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1973. С. 77, 79.

98

Пушкинский Пимен «Спокойно зрит на правых и виновных, / Добру и злу внимая равнодушно, / Не ведая ни жалости, ни гнева» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 7. М., 1995. С. 18). Это — справедливый судья. Примером судьи пристрастного может служить Н. И. Греч — автор «Опыта краткой истории русской литературы» (1822). В одной анонимной эпиграмме об этой книге было сказано так: «И он историю словесности слепил / Из списков послужных, пристрастия и лести» (Русская эпиграмма: XVIII — начало XX века. Л.: Сов. писатель, 1988. С. 361, 631).

99

«Его лоб следует заклеймить раскаленным железом историка» (Лихтенберг Г. К. Афоризмы. М.: Наука, 1965. С. 219).

100

«В часы, / Свободные от подвигов духовных, / Описывай, не мудрствуя лукаво, / Все то, чему свидетель в жизни будешь…» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 23).

101

Гаспаров М. Л. Записи и выписки. С. 410.

102

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 6. Евгений Онегин. М., 1995. С. 48.

103

Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу книги «Война и Мир» // Русский Архив. 1868. № 3. Стлб. 522; Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике: Сб. статей / Сост. И. Н. Сухих. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1989. С. 33.

104

В это же время в русской исторической живописи шел поиск Героя. Ощутимо прослеживались две тенденции. Первая заключалась в «деидеализации» главного действующего лица картины и, в конечном счете, сводилась к «дегероизации» былого Героя, ныне изображаемого в качестве преступника и злодея. Вторая тенденция представляла собой «снижение его до уровня рядового, почти что заурядного человека, занимающего, однако, нерядовое место в жизни» (Верещагина А. Г. Историческая картина в русском искусстве. Шестидесятые годы XIX века. М.: Искусство, 1990. С. 92). Первая стилевая тенденция ориентировалась на аллюзии, сознательно намекая зрителю на злободневные проблемы современности, и представляла собой принципиальную смену качественных эмоциональных характеристик: знака и модальности главного действующего лица. Плюс менялся на минус, радость и гордость — на отвращение и негодование. Так, за два десятилетия до создания знаменитой картины Репина, Н. С. Шустовым и В. Г. Шварцем были написаны исторические полотна, на которых царь Иван Грозный явился глазам зрителей в облике злодея, убившего собственного сына. В рамках второй стилевой тенденции былой Герой изображался в сфере его частной жизни, а не героических свершений и представал перед зрителем в обличии заурядного обывателя. Одновременно с этими двумя отчетливыми и яркими тенденциями постепенно намечалась еще одна: художниками в качестве полноправного героя исторической живописи стал рассматриваться народ. Более заметно эта тенденция прослеживается в последующие десятилетия. Роман Толстого «Война и мир» способствовал ее усилению. Общеизвестно, что главной, основной мыслью автора при работе над эпопеей была, по его собственным словам, «мысль народная».

105

Об идейной эволюции князя Вяземского, этого «декабриста без декабря», исследователи писали многократно. Не нахожу смысла повторяться, но считаю необходимым обратить внимание читателя на выразительный и о многом говорящий казус. В молодости князь-либерал мог воспеть собственный халат в стихах, счел возможным позировать художнику в халате — и в таком виде демонстративно предстал перед читающей публикой всей России. Однако князь-консерватор счел себя лично оскорбленным одним-единственным толстовским предложением. Пожилой сановник до глубины души был поражен тем, как автор романа осмелился изобразить старичков-вельмож. «Особенно поразительны были старики, подслеповатые, беззубые, плешивые, оплывшие желтым жиром или сморщенные, худые». Против этой фразы Вяземский разразился огромной тирадой, публично обвинив Толстого на страницах журнала «Русский Архив» в святотатстве, пошлости, отсутствии литературного благоприличия и вкуса.

106

Норов А. С. Война и мир (1805–1812) с исторической точки зрения и по воспоминаниям современника. (По поводу сочинения графа Толстого «Война и мир»). СПб., 1868. С. 53. В библиотеке ИНИОН РАН прекрасно сохранился переплетенный в сафьян экземпляр брошюры, некогда принадлежавший графу С. Д. Шереметеву: на муаровом форзаце имеются два экслибриса бывшего владельца. Эти же изящные экслибрисы я видел и на форзацах годовых комплектов «Русского Архива», переплетенных в отдельные конволюты. Итак, я знал, что работаю с книгами, в свое время принадлежавшими человеку, который был лично знаком с Вяземским, Норовым, Толстым. Это мне помогло испытать ощущение непосредственного контакта с минувшей эпохой.

107

Это был знаменитый хирург своего времени барон Ларрей, увековеченный Толстым на страницах эпопеи. По воле Наполеона, именно Ларрей после битвы при Аустерлице осмотрел истекающего кровью князя Андрея и предсказал ему весьма вероятную смерть, а не выздоровление. Как известно, лейб-медик ошибся: на сей раз, по воле автора, князь Андрей выжил. В случае с Норовым реальный барон Ларрей показал себя настоящим гением скальпеля. Он не стал спешить с диагнозом, но, скинув свой генеральский мундир и засучив рукава, поспешил с операцией. Искусная и своевременная операция сохранила прапорщику жизнь. Это было настоящее чудо: «на ране был уже антонов огонь», т. е. гангрена, с которой в то время даже очень хорошие врачи еще не умели бороться. Именно от гангрены скончались князь Багратион и Пушкин.

108

В чем и моя малая доля (лат.).

109

Норов А. С. Указ. соч. С. 1–3.

110

1812 год… Военные дневники / Сост., вступ. ст. А. Г. Тартаковского. М.: Сов. Россия, 1990. С. 314. Покойный А. Г. Тартаковский неоднократно писал о личности Михайловского-Данилевского и его идейной эволюции в своих классических работах: «Военная публицистика 1812 года» (1967); «1812 год и русская мемуаристика» (1980); «Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века» (1997).

111

Толстой Л. Н. Война и мир. Т. IV. Ч. 1, II. М.: Худож. лит., 1978. С. 304. Хотя внимательные читатели романа и обращают внимание на эти слова, только узкий круг специалистов осведомлен об их реальной подоплеке.

112

Троицкий Н. А. Фельдмаршал М. И. Кутузов: легенда и реальность. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1998. С. 40–41. Обращаю внимание читателя на эту небольшую и тщательно фундированную книгу: в ней образ полководца, впервые в отечественной и зарубежной историографии, дан без «хрестоматийного глянца».

113

1812 год… Военные дневники. С. 324.

114

Ср.: Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу книги «Война и Мир» // Русский Архив. 1868. № 3. Стлб. 519; Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. С. 31; Толстой Л. Н. Война и мир. Т. III. Ч. 2, XVI. С. 127.

115

Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу книги «Война и Мир» // Русский Архив. 1868. № 3. Стлб. 519; Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. С. 31.

116

1812 год… Военные дневники. С. 337.

117

Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу книги «Война и Мир» // Русский Архив. 1868. № 3. Стлб. 522; Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. С. 33.

118

Русские писатели. 1800–1917: Биограф. словарь. Т. 4. М.: Большая Российская энциклопедия, 1999. С. 361.

119

Норов А. С. Указ. соч. С. 16.

120

Норов А. С. Указ. соч. С. 10.

121

Норов А. С. Указ. соч. С. 19, 29. Горечь и недоумение ветерана станут еще очевиднее, если учесть, что сам он по поводу неудачной для русской армии битве при Аустерлице написал следующее: «Мое перо не будет растравлять раны русского сердца» (Там же. С. 12).

122

Вяземский П. А. Воспоминания о 1812 годе // Русский Архив. 1869. № 1. Стлб. 187; Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. М.: Искусство, 1984. С. 266; Державный сфинкс. М.: Фонд Сергея Дубова, 1999. С. 422–423.

123

Норов А. С. Указ. соч. С. 11, 45.

124

Толстой Л. Н. Наброски предисловия к «Войне и миру» // Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. С. 27.

125

Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу книги «Война и Мир» // Русский Архив. 1868. № 3. Стлб. 518–519; Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. С. 31.

126

Норов А. С. Указ. соч. С. 46.

127

Вяземский П. А. Воспоминания о 1812 годе // Русский Архив. 1869. № 1. Стлб. 186, 187–188; Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. С. 265, 266; Державный сфинкс. С. 422, 423. Князь Вяземский написал свой мемуарный очерк в сентябре 1868 года и в январе следующего года опубликовал его в издававшемся Петром Бартеневым журнале «Русский Архив». Незадолго до публикации очерка он созвал друзей и устроил чтение своих воспоминаний. «Намедни мы были у него на литературном вечере; нам прочли статью, которую он написал по поводу романа Толстого и которая должна появиться в журнале Бартенева. Это довольно любопытно с точки зрения воспоминаний и личных впечатлений и весьма неудовлетворительно со стороны литературной и философской оценки. Но натуры столь колючие, как Вяземский, являются по отношению к новым поколениям тем, чем для малоисследованной страны является враждебно настроенный и предубежденный посетитель-иностранец. Это Кюстины новых поколений» (Тютчев — Е. Ф. Тютчевой. Петербург. 3 января 1869 г. // Тютчев Ф. И. Сочинения: В 2-х т. Т. 2. Письма. М.: Худож. лит., 1984. С. 332).

128

Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М.: Наука, 1978. С. 413.

129

Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. С. 31.

130

Норов А. С. Указ. соч. С. 3, 12, 14, 17, 18, 21, 25, 45.

131

Вяземский П. А. Воспоминания о 1812 годе // Русский Архив. 1869. № 1. Стлб. 181, 187; Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. С. 266.

132

Норов А. С. Указ. соч. С. 32.

133

Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу книги «Война и Мир» // Русский Архив. 1868. № 3. Стлб. 521; Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. С. 32–33.

134

Толстой Л. Н. Война и мир. Т. III. Ч. 2, XXXVI. С. 187–191.

135

Норов А. С. Указ. соч. С. 34, 37, 38–39.

136

Норов А. С. Указ. соч. С. 25.

137

Данилевский Г. П. Историки-очевидцы // Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. С. 334, 403.

138

Вяземский П. А. Поминки по Бородинской битве // Русский Архив. 1869. № 1. Стлб. 177.

139

Впервые на это обратила внимание Лидия Гинзбург, очень точно заметившая, что если близкие потомки гениального автора «вкладывают себя в произведение, как в историческую форму, определяющую сознание», то его дальние потомки «подтверждают себя произведением» (Гинзбург Л. Я. Литературные современники и потомки // Гинзбург Л. Я. Литература в поисках реальности. Л.: Сов. писатель, 1987. С. 121, 122).

140

В своей последней, посмертно опубликованной книге, посвященной историческому роману как феномену культуры, Лион Фейхтвангер утверждал, что под пером талантливого романиста даже вымышленные герои обретают «новую, высшую степень реальности». Гениальный исторический романист способен в корне изменить историческое сознание общества и создать «реальнейшую реальность (ens realissimus)» (Фейхтвангер Л. Дом Дездемоны, или Мощь и границы исторической художественной литературы // Фейхтвангер Л. Собр. соч.: В 6-ти т. Т. 6. Кн. 1. М.: Худож. лит., 1991. С. 578, 593, 662). Аналогичным образом в наши дни рассуждает Л. П. Репина: «Независимо от того, насколько она достоверна, именно толстовская версия событий 1812 года как „истории всех людей“ стала нерушимой частью национального исторического сознания, национальной идентичности, той, пожалуй единственной, „правдой о прошлом“ для многих поколений россиян, которая и сегодня разделяется всеми, независимо от политических и идеологических разногласий» (Репина Л. П. «Малая история» в большой литературе: «Война и мир» Л. Н. Толстого глазами историка эпохи постмодерна // Методологические и историографические вопросы исторической науки. Вып. 25. Сб. статей. Томск: Изд-во ТГУ, 1999. С. 50–51).

141

При изменившихся условиях отвергнутые варианты развития событий могут вторично обрести онтологический статус и вновь получить исторический шанс для реализации — в реальном пространстве и реальном времени, но рассмотрение проблемы повторяемости в истории выходит за рамки данной работы.

142

Об этом свидетельствует круглый стол, проведенный в 1999 году альманахом «Одиссей». Наиболее обстоятельно вопрос о сослагательном наклонении в истории изложен в капитальной монографии: Савельева И. М., Полетаев А. В. История и время: В поисках утраченного. М.: Языки русской культуры, 1997. С. 111–154, 647–654, 673–674. См. также новейшие исследования по контрфактической истории: Экштут С. А. На службе российскому Левиафану: Историософские опыты. М.: Прогресс-Традиция, 1998. С. 245–268; Парамонова М. Ю. «Несостоявшаяся история»: аргумент в споре с исторической объективностью? Заметки о книге А. Деманда и не только о ней // Одиссей: Человек в истории. 1997. М.: Наука, 1998. С. 336–358; Хазанов Б. Несостоявшаяся история, или Что было бы, если бы не было того, что было // Искусство кино. 1999. № 4. С. 25–27.

143

Такова философия истории Гегеля. С этих же позиций написана капитальная трехтомная коллективная монография «Марксистско-ленинская теория исторического процесса» (М.: Наука, 1981–1987).

144

В предметных каталогах научных библиотек до недавнего времени отсутствовала рубрика, посвященная альтернативности истории; соответствующих словарных статей нет в «Философской энциклопедии», «Философском энциклопедическом словаре» и «Советской исторической энциклопедии».

145

С этой позиции была написана монография «День 14 декабря 1825 года» (Изд. 2-е. М.: Мысль, 1975) академика М. В. Нечкиной, несколько десятилетий фактически занимавшей монопольное положение в отечественном декабристоведении: ни один труд о декабристах не мог быть напечатанным в академическом издании без ее предварительного одобрения.

146

Поршнев Б. Ф. Франция, Английская революция и европейская политика в середине XVII в. М.: Наука, 1970. С. 333. Ср.: С. 239, 326, 327–330.

147

Цит. по: Проблемы русской литературы и культуры / Под ред. Л. Бюклинг и П. Песонена. Хельсинки, 1992. С. 12–13. (Slavica Helsingiensia, 11; Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, III).

148

Могильницкий Б. Г. Альтернативность исторического развития в ленинской теории народной революции // Методологические и историографические вопросы исторической науки. Вып. 9. Томск: Изд-во Томского ун-та, 1974. Ср. более поздние работы того же автора: Альтернативность в истории советского общества // Вопросы истории. 1989. № 11; Историческая необходимость и историческая закономерность: выбор путей общественного развития // Всеобщая история: дискуссии, новые подходы. М., 1989. Вып. 1; Историческая альтернативность: методологический аспект // Новая и новейшая история. 1990. № 3. «В итоге идея была разработана им до уровня учения, которое без всяких натяжек может претендовать на статус фундаментального открытия в теоретико-методологической области, равных которому не было в последние десятилетия в отечественной методологической науке», — утверждают ученики Б. Г. Могильницкого. — Хмылев Л. Н., Николаева И. Ю. Учитель, который учит букве, а укрепляет дух// Методологические историографические вопросы… Вып. 25. 1999. С. 17.

149

Эйдельман И. Я. Апостол Сергей. Повесть о Сергее Муравьеве-Апостоле. М.: Политиздат, 1975. С. 264.

150

Ракитов А. И. Историческое познание: Системно-гносеологический подход. М.: Политиздат, 1982. С. 293, 296.

151

Пантин И. К., Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Революционная традиция в России: 1783–1883 гг. М.: Мысль, 1986. С. 3, 31–56, 88–93.

152

Там же. С. 102. В коллективной монографии обосновывалась правомерность теоретической постановки вопроса о том, могли ли декабристы победить, и доказывалась недостаточная зрелость объективных предпосылок буржуазной эволюции России в первой четверти XIX века. Это утверждение противоречило точке зрения М. В. Нечкиной, которая в своем двухтомном труде «Движение декабристов» писала, что феодализм в России в это время находился в состоянии кризиса, формировались новые капиталистические производственные отношения, поэтому мировоззрение декабристов было обусловлено в основном «внутренним развитием русского исторического процесса», а внешний фактор играл вспомогательную роль. — Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 48.

153

«Альтернативной является такая историческая ситуация, которая характеризуется борьбой общественных сил за реализацию существенно отличных возможностей общественного развития». При расширительном толковании этого понятия «неправомерность трактовки альтернативности как антитезы настоящему… сочетается с попытками представить как альтернативный такой ход последующего развития, который имеет однозначно-закономерный характер». — Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. М.: Наука, 1987. С. 73, 77.

154

Желенина И. А. Историческая ситуация: Meтодология анализа. М.: Изд-во МГУ, 1987.

155

«Восстание 1825 г., хотя и было вынужденным в отношении срока и повода, отнюдь не было фатально обречено на неудачу. Нельзя исключить и другой вариант исхода — его победу». — Волобуев П. В. Выбор путей общественного развития: Теория, история, современность. М.: Мысль, 1987. С. 150, 177; Россия 1917 г.: Выбор исторического пути. М.: Наука, 1989. С. 10–29.

156

Философия и историческая наука. Материалы «круглого стола» // Вопросы философии. 1988. № 10. С. 40.

157

Философия и историческая наука. Материалы «круглого стола» // Вопросы философии. 1988. № 10. С. 60, 61.

158

Вильчек В. М. Прощание с Марксом: (Алгоритмы истории). М.: Прогресс; Культура, 1993. С. 215.

159

Могильницкий Б. Г. Введение в методологию истории. М.: Высшая школа, 1989. С. 55–56. Эти рассуждения в своей заключительной части созвучны мыслям П. В. Волобуева.

160

Вспомним знаменитый фантастический рассказ Рея Брэдбери «И грянул гром»: его герой путешествовал на машине времени в прошлое, раздавил там бабочку, что в корне изменило результаты президентских выборов и общий уровень культуры в настоящем, изменило облик мира и его судьбу. Приведем еще один пример. Японский писатель-фантаст Сакё Комацу в рассказе «Да здравствуют предки!» сформулировал мысль, созвучную вышеприведенным рассуждениям из учебного пособия: «Настоящее не является прямым следствием прошлого, а лишь одной из реализованных возможностей развития». Нереализованные же возможности незримо присутствуют в настоящем: непреодоленное прошлое оказывает влияние на сегодняшнюю жизнь людей. «Нет, нет, как бы ни светило солнце, какими бы яркими ни были краски, все равно за всем этим стоит черный призрак прошлого. Сколько еще поколений должно смениться, какие преобразования должны произойти, чтобы этот призрак развеялся навсегда? А вдруг прошлое оживет и с яростью одержимого вонзит свои страшные кривые когти в настоящее?..» — Продается Япония: Сборник японской научной фантастики. М.: Мир, 1969. С. 179, 182. Подчеркнем, что этот рассказ был опубликован на русском языке в 1969 году, то есть за два десятилетия до того, как в учебном пособии для студентов было сказано о существовании альтернатив в истории и о необходимости их теоретического осмысления.

161

Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта: В 3-х т. Т. III. М., 1991. С. 9–10.

162

«Сейчас время самых невероятных предположений, споров об истории, фантастических гипотез, обращенных в прошлое. В этих условиях исследователь-профессионал просто обязан дать обществу исторический материал для размышлений по вопросу об альтернативах». — Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа? / Под ред. П. В. Волобуева. М.: Политиздат, 1991. С. 138.

163

Вяземский П. А. Записные книжки. М.: Русская книга, 1992. С. 266.

164

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М.: Гнозис; Прогресс, 1992. Ссылки на это издание даны непосредственно в тексте очерка.

165

Еще в 1970 году, отвечая на вопросы редакции «Нового мира», ученый с мировым именем М… М. Бахтин охарактеризовал труды Ю. М. Лотмана и его учеников как выдающиеся литературоведческие работы — «большие и в высшей степени отрадные явления последних лет» (что, впрочем, не помешало М. М. Бахтину оспаривать универсальность примененного в этих работах метода исследования). Спустя почти треть века очевидна исключительная прозорливость и точность лестной характеристики — ведь М. М. Бахтин не читал ни биографии Пушкина, ни комментариев к «Евгению Онегину», ни книги «Сотворение Карамзина», не говоря уже о ряде блистательных статей, т. е. работ, принесших Ю. М. Лотману всемирную известность. В настоящее время имя этого человека, еще при жизни опубликовавшего более 800 печатных работ, известно каждому, кто серьезно интересуется отечественной культурой. Прекрасный телесериал «Беседы о русской культуре» демонстрировался по ЦТ, и его смотрели, затаив дыхание: такова была магия живого слова и обаяние творческого процесса, который происходил на глазах у всех; мы следили за ходом рассуждений ученого и получали ни с чем не сравнимое интеллектуальное наслаждение. (Впоследствии на основе этого цикла телевизионных лекций Ю. М. Лотман подготовил большую книгу «Беседы о русской культуре», которая постоянно допечатывается, пользуясь неослабевающим читательским спросом.)

166

Подробнее см.: Экштут С. А. В поиске исторической альтернативы: Александр I. Его сподвижники. Декабристы. М.: Россия молодая, 1994. С. 6–18.

167

Разбирая черновики пушкинского романа в стихах, Ю. М. Лотман вычленит эти размышления и обратит внимание на их важность для понимания стиля жизни и стиля мышления автора «Евгения Онегина».

168

Фет А. А. Вечерние огни. М., 1981. С. 200.

169

Подчеркиваю, что речь идет именно о социальном времени. Поиск исторической альтернативы, который ведут сторонники модернизации развития общества, направлен на то, чтобы ускорить бег времени. Собственное нетерпение выступает в качестве аргумента в теоретических спорах и политической борьбе. А их противники из консервативного лагеря, наоборот, желают этот бег замедлить: на десятилетия «заморозить» страну в исходной точке, выиграть время и употребить его на поиск адекватных средств против социальной революции. И тех и других объединяет желание обмануть время.

170

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1986. С. 390, 392.

171

Вяземский П. А., князь. Полн. собр. соч. Т. XI. СПб., 1887. С. 401, 438; Т. XII. СПб., 1896. С. 551.

172

«Нет великого человека в глазах камердинера; нет эпических событий и лиц для журналистов, биографов, лазутчиков в стане живых и мертвых. <…> История была прежде жертвоприношение, апофеозное служение; нынче она сомнение, изобличение и отрицание». — Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. М.: Искусство, 1984. С. 130.

173

Вяземский П. А., князь. Полн. собр. соч. Т. XI. С. 408.

174

Вяземский П. А. Записные книжки. С. 281. «Ясно, что одни цели реализуются на практике, т. е. осуществляются в форме событий, другие так и остаются фактом человеческого сознания, образуя вместе с мечтами, фантастическими проектами, идеалами, общечеловеческими ценностями и т. п. его огромный пласт. <…> Поскольку в структуре этого пласта сознания основное место занимают идеалы, постольку образуемый им специфический тип исторической реальности можно назвать идеально-нормативным в отличие от материально-событийного. Совокупность этих двух типов реальности образует историческую реальность в целом». — Хмылев Л. Н. Структурный кризис исторической науки // Методологические и историографические вопросы… Вып. 25. С. 76–77.

175

Вяземский П. А., князь. Полн. собр. соч. Т. XII. С. 535.

176

Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М.: Наука, 1978. С. 220.

177

Декабрист Дмитрий Завалишин пошел еще дальше: он написал записки не о жизни, которую фактически прожил, а записки о жизни, которую хотел бы прожить. — Лотман Ю. М. О Хлестакове // Избранные статьи: В 3-х т. Т. I. Таллин: Александра, 1992. С. 339–342.

178

Ахматова А. А. Соч.: В 2-х т. Т. 1. М.: Правда, 1980. С. 263.

179

Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики: Исследования разных лет. М.: Худож. лит., 1975. С. 235, 406.

180

«Мы должны считаться с тем законом великого обмана, который вступает в силу, когда изучаются внешние явления. Ведь все более или менее видимое нами может абсолютно не соответствовать реальному положению вещей». — Тарле Е. В. Очерк развития философии истории // Из литературного наследия академика Е. В. Тарле. М.: Наука, 1981. С. 121.

181

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 19-ти т. Т. 3. Кн. 1. М., 1995. С. 253.

182

«Миф не принадлежал исключительно архаической стадии человеческой истории, он остается содержанием человеческого сознания и в позднейшие времена… Он был не только полученным от седой старины культурным наследием, но и живым соучастником нового культурного процесса». — Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М.: Искусство, 1990. С.379.

183

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 3. Кн. 1. С. 253.

184

«Нельзя изменить фактическую вещную сторону прошлого, но смысловая, выразительная, говорящая сторона может быть изменена, ибо она незавершима и не совпадает сама с собой (она свободна)». — Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. С. 430. Бахтину вторит Шкловский: «Так идет история, преодолевая кривизну Вселенной. <…> История перечитывает себя. Без этого она непонятна». — Шкловский В. Б. О теории прозы. М.: Советский писатель, 1983. С. 290, 297.

185

Блок А. А. Избранные сочинения. М.: Худож. лит., 1988. С. 498.

186

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. С. 347.

187

Историк в поиске: Микро- и макроподходы к изучению прошлого: Доклады и выступления на конференции 5–6 октября 1998. М.: ИВИ РАН, 1999.

188

Дружинин Н. М. Воспоминания и мысли историка. М.: Наука, 1979. С. 95–96.

189

«…Процедура исследования, ограниченность исторических документов, приемы доказательств и конструирование интерпретаций сами становятся предметами рассказа. Происходит разрыв с авторитарным методом подбора лишь подтверждающих аргументов, которым историки традиционно пользовались, когда описывали объективную реальность. Теперь сама точка зрения исследователя становится частью рассказа, процесс исследования описывается ярко и подробно, ограниченность документов, формулирование гипотезы — вся проделанная работа уже больше не считается лабораторной тайной, скрытой от глаз непосвященных. Итак, рождается особая форма диалога с читателем, который вовлекается в процесс монтажа историографического дискурса…» — Леви Дж. К вопросу о микроистории // Современные методы преподавания новейшей истории. М.: ИВИ РАН, 1996. С. 180–181.

190

Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991. С. 31.

191

Борхес X. Л. Проза разных лет. М.: Радуга, 1984. С. 200, 202.

192

«Метафоры живой, свежей, хотелось бы сказать. В своем бытовании в культуре метафора приобретает общераспространенность, а затем уходит на периферию, вплоть до забвения. Бывает так, что она освежается в результате переосмысления, бывает так, что она становится банальной, тривиальной. История метафор — это история культуры». — Вжозек В. Метафора как эпистемологическая категория (соображения по поводу дефиниции) // Одиссей — 1994. С. 264. «Складывается впечатление, что современная культура уже как бы изрядно подустала от изощренной иронии — доминирующей интонации последних двух десятилетий. Не ожидает ли современную культуру рождение новых интонаций — вероятно — более серьезных, чтобы не сказать — патетических? Что будет означать смена интонаций применительно к историческому сознанию?» — Мучник В. М. Историческое сознание на пороге XXI века. От «логоса» к мифу // Методологические и историографические вопросы… Вып. 25. С. 115.

193

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. С. 430.

194

Там же. С. 354.

195

Шкловский В. Б. О теории прозы. С. 15.

196

Там же. С. 20.

197

Там же. С. 15.

198

Гуревич А. Я. Историк конца XX века в поисках метода // Одиссей — 1996. С. 7. Перспективы постмодернизма обсуждались в марте 1995 г. за «круглым столом», организованным редколлегией «Одиссея» (см. статьи Г. И. Зверевой, Л. П. Репиной, В. П. Визгина, И. Н. Ионова).

199

Шкловский. В. Б. О теории прозы. С. 15.

200

А. В. Гулыга неоднократно настаивал на том, что историческое повествование — это синтез теоретического и эстетического освоения мира. Оно не должно быть бесстрастным: «История требует сопереживания…» Далее он осторожно заметил в примечании: «Хёйзинга, явно увлекаясь, советовал даже историку переживать события в их неопределенности, как еще не совершившиеся. Рассказывая о Саламине, он может предполагать, что победителями будут персы, рассказывая о государственном перевороте 18 брюмера, — что Бонапарт потерпит позорное поражение». — Гулыга А. В. Эстетика истории. М.: Наука, 1974. С. 63. Более определенно выразить свое безусловное согласие с утверждением нидерландского коллеги он в 1974 году, разумеется, не мог.

201

Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика: В 2-х т. Т. 1. М.: Искусство, 1983. С. 293 (История эстетики в памятниках и документах).

202

Савельева И. М., Полетаев А. В. Указ. соч. С. 308, 650, 658.

203

Шкловский В. Б. О теории прозы. С. 15.

204

Ахматова А. А. Соч. Т. 1. С. 264.

205

Пушкин А. С. Капитанская дочка. Л.: Наука, 1985. С. 80 (Лит. памятники).

206

Шкловский В. Б. Повести в прозе: В 2-х т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1966. С. 51–52.

207

[Селинова T.A.] Портретная миниатюра в России XVIII–XIX веков из собрания Государственного Исторического музея. Л.: Художник РСФСР, 1988. С. 103, 311; [Иванова Е. Н.] Миниатюра конца XVIII — первой половины XIX века из собрания Всероссийского музея А. С. Пушкина. СПб.: Эго, 1996. № 179.

208

Врангель Н. Н., барон. Портретная выставка в Таврическом дворце // Пинакотека. 1997. № 2. С. 19.

209

Екатерина Великая и Москва: Каталог выставки. М.:ГТГ, 1997. С. 153–154.

210

Русский литературный анекдот конца XVIII — начала XIX века. М.: Худож. лит., 1990. С. 37.

211

Записки императрицы Екатерины Второй. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1907. С. 387–388 (Репринтное издание. М.: Орбита, 1989).

212

Екатерина II и Г. А. Потемкин. Личная переписка: 1769–1791 / Изд. подг. В. С. Лопатин. М.: Наука, 1997. С. 33, 582 (Лит. памятники); Елисеева О. И. Екатерина II: Зрячее счастье // Персональная история. М., 1999. С. 58.

213

Английская классическая эпиграмма. М.: Худож. лит., 1987. С. 137.

214

Эйдельман Н. Я. Апостол Сергей: Повесть о Сергее Муравьеве-Апостоле. М.: Политиздат, 1975. С. 22–23 (Пламенные революционеры). Автор повести ссылается на рассказы С. А. Рейсера и Г. Г. Залесского.

215

Пушкин в VIII главе «Евгения Онегина» дал такой портрет Дмитриева:

Тут был в душистых сединах

Старик, по-старому шутивший:

Отменно тонко и умно,

Что нынче несколько смешно.

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 19-ти т. Т. 6. М., 1995. С. 176.

216

Дмитриев И. И. Сочинения. М.: Правда, 1986. С. 68–72.

217

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 158. Ср.: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий. Л.: Просвещение, 1980. С. 330–331.

218

Записки императрицы Екатерины II. London: Trübner&Co., 1859. С. 1 // Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Записки императрицы Екатерины II. Репринтное воспроизведение. М.: Наука, 1990.

219

Там же. С. VI.

220

Николай Николаевич Ге. Выставка произведений. М., 1969. Каталог. 1831–1894. / Сост. Н. Ю. Зограф. М.: Сов. художник, 1969. С. 35.

221

Николай Николаевич Ге: его жизнь, произведения и переписка / Сост. В. Стасов. М., 1904. С. 239.

222

Там же. С. 246.

223

Записки императрицы Екатерины Второй. СПб.: Изд-ние А. С. Суворина, 1907. С. 525 (Репринтное издание. М.: Орбита, 1989).

224

Дашкова Е. Р. Записки. 1743–1810. Л.: Наука, 1985. С. 23.

225

Н. Н. Ге — Т. Л. Толстой. 15 декабря 1892 г. // Николай Николаевич Ге. Письма, статьи, критика, воспоминания современников / Вступ. статья, сост. и примеч. Н. Ю. Зограф. М.: Искусство, 1978. С. 176 (Мир художника). С известной односторонностью и полемической заостренностью И. Е. Репин так истолковал творческие принципы Ге: «И в самых средствах искусства он отвергал большие специальные познания, строгость и тщательность выполнения. Он признавал обязательным только смысл картины и силу впечатления, а все прочее считал излишним мудрствованием специалистов. <…> С большой верой в свое воображение он писал, что называется, от себя и не переносил никаких замечаний, преследуя в своих созданиях только главную суть: идею и впечатление» (Там же. С. 269, 273).

226

Верещагина А. Г. Историческая картина в русском искусстве. Шестидесятые годы XIX века. М.: Искусство, 1990. С. 135.

227

Записки княгини Е. Р. Дашковой, писанныя ею самой. Лондон: Trübner & Со., 1859. С. 57 // Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Записки княгини Е. Р. Дашковой. Репринтное воспроизведение. М.: Наука, 1990. Далее: Записки княгини Е. Р. Дашковой… Примечание княгини Е. Р. Дашковой: «Супруга императора не носила голубой ленты и имела только ленту ордена Св. Екатерины, учрежденного Петром I для своей жены. Павел I впервые пожаловал его своей супруге, а Александр I, следуя его примеру, дал его императрице Елизавете» (Дашкова Е. Р. Записки. С. 43).

228

Записки княгини Е. Р. Дашковой… С. 30.

229

О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. London: Trübner &Со., 1858. Факсимильное издание. М.: Наука, 1983. С. 56 (факсимильной пагинации).

230

О повреждении нравов в России… С. 89 (второй пагинации); 39 (факсимильной пагинации).

231

Записки императрицы Екатерины Второй. С. 693.

232

О повреждении нравов в России… С. 93–94 (факсимильной пагинации).

233

О повреждении нравов в России… С. 77 (факсимильной пагинации).

234

Записки княгини Е. Р. Дашковой… С. 22. Сравни иной перевод: Дашкова Е. Р. Записки. С. 15.

235

Записки княгини Е. Р. Дашковой… С. 35.

236

Лейб-кампания была сформирована из гренадерской роты лейб-гвардии Преображенского полка, возведшей Елизавету Петровну на престол. На часах стоит лейб-кампанец в «кавалергардском уборе». В кавалергарды обычно назначали самых рослых и видных из служивших в лейб-кампании. Они носили шляпы с плюмажем и супервесты. В марте 1762 года Петр III расформировал лейб-кампанию — и 300 человек пополнили ряды недовольных. Исторический Алексей Орлов никогда не служил в лейб-кампании и не стоял на часах у гроба Елизаветы, однако Ге в поисках, как он любил повторять, «живой формы» нередко по памяти передавал виденное лишь однажды. Именно так он воспроизвел с картины Жана Луи де Велли фигуру и весьма характерный энергичный жест Алексея Орлова. Портрет братьев Орловых кисти де Велли находится в настоящее время в Государственном Историческом музее.

237

Тютчев Ф. И. Соч.: В 2-х т. Т. 1. М.: Правда, 1980. С. 75.

238

Верещагина А. Г. Историческая картина в русском искусстве… С. 86, 87, 91, 96, 135, 155, 156, 180.

239

Верещагина А. Г. Историческая картина в русском искусстве… С. 155.

240

Февр Л. Бои за историю. М..: Наука, 1991. С. 295 (Памятники исторической мысли).

241

Существует устойчивая традиция отождествлять талант высшего уровня с обязательной для гения высокой продуктивностью его творчества. Американский психолог Р. Элберт (R. S. Albert) полагал, что гений — это «человек, выполняющий огромную работу на протяжении длительного времени и оказывающий влияние на других людей в течение многих лет». Р. Элберт выделил четыре основных особенности, присущих гению. Во-первых, «главная особенность гения — продуктивность, огромная по объему и продолжительности (если не прервет трагическое событие) и непредсказуемое по содержанию (119 публикаций Дарвина, 248 Эйнштейна, 500 статей и 30 книг Пуанкаре)». Во-вторых, гения отличает наличие стержневых проблем и связанных с ними идей, в своей совокупности оказывающих влияние на современников и потомков. Гению присущ высокий индекс цитирования его произведений. Исходя из этой точки зрения, выражение «неузнанный гений» является полнейшим абсурдом. В-третьих, работы гения отличаются долговечностью, что рано или поздно сулит им общественное признание. В-четвертых, гениальный труд привлекает сторонников и последователей (Лук А. Н. Таланты высшего уровня в истории науки: Обзор зарубежных исследований // Вопросы истории естествознания и техники. 1986. № 1. С. 132–141). Авторы подобных поверхностных схем игнорируют факт исключительной важности: история творческой деятельности знает ряд выразительных примеров того, когда творец, признанный гениальным, создал только одно произведение. Гениальность — это не количество, но прорыв в неизведанное, это поражение цели, о существовании которой никто не подозревал.

242

Шумова М. Н. Русская живопись середины XIX века. Альбом. М.: Искусство, 1984. С. 8.

243

Леонтьева Г. К. Карл Брюллов: Живопись. Графика. Альбом. Л.: Аврора, 1990. С. 35–36, 40–41, 210, 215.

244

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 257–258.

245

«— Знаете ли вы Вяземского? — спросил кто-то у графа Головина. — „Знаю! Он одевается странно“. — Поди после, гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского и других подобных, пиши стихи, из которых некоторые, по словам Жуковского, могут назваться образцовыми, а тебя будут знать в обществе по какому-нибудь пестрому жилету или широким панталонам! — Но это Головин, скажете вы! — Хорошо! но, по несчастью, общество кипит Головиными». — Вяземский П. А. Записные книжки // Русские мемуары: Избранные страницы: 1800–1825 гг. М.: Правда, 1989. С. 525. Сменится несколько поколений, и для Оскара Уайльда построение собственной жизни по законам эстетики станет высшим проявлением творческого акта. «Хотите, — спросил он однажды Андре Жида, — узнать великую драму моей жизни? В мою жизнь я вложил весь свой гений; в мои произведения — только талант» (Пальцев Н. Кавалер зеленой гвоздики // Уайльд О. Избранные произведения: В 2-х т. Т. 1. М.: Республика, 1993. С. 9).

246

Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи — воспоминания — эссе. (1914–1933). М., 1990. С. 331.

247

Л. Н. Толстой — П. М. Третьякову. 11 июня 1890 г. Ясная Поляна // Николай Николаевич Ге: Письма, статьи, критика, воспоминания современников. М.: Искусство, 1978. С. 147 (Мир художника).

248

П. М. Третьяков — Л. Н. Толстому. 18 июня 1890 г. // Там же.

249

Там же.

250

П. М. Третьяков — Л. Н. Толстому. 29 июня 1894 г. // Там же. С. 200.

251

Л. Н. Толстой — П. М. Третьякову. 15 июля 1894 г. Ясная Поляна // Там же. С. 201.

252

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 19-ти т. Т. 12. М., 1996. С. 75.

253

Пастернак Б. Л. Собр. соч.: В 5-ти т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1989. С. 74.

254

В книге Е. Н. Рогова «Атлас истории культуры России: конец XVII — начало XX вв.» (М.: Круг, 1993) предпринята интересная попытка наглядно представить 2310 событий из области истории, философии, литературы, живописи, скульптуры, архитектуры, музыки, театра, биологии, географии, геологии, астрономии, математики, физики, химии, техники. События сгруппированы по разделам и нанесены на 167 карт.

255

В Послесловии к 3-томнику своих избранных статей, писавшихся в течение 40 лет, Ю. М. Лотман посчитал нужным специально оговорить следующее: «Поскольку история культуры представляет вместе с тем и сама по себе историю, являясь одновременно и изучением прошедшей культуры, и фактом культуры настоящей, я полагал, что достаточно отметить под статьями даты их публикаций». Примечание автора: «Даты публикаций иногда существенно расходились с датами написания, однако я счел уместным ставить именно первые, поскольку работа до ее публикации не принадлежит истории науки, а имеет лишь частный интерес биографии автора» (Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3-х т. Т. III. Таллин: Александра, 1993. С. 439).

256

Военный энциклопедический словарь. М.: Военное издательство, 1984. С. 804.

257

Именно так поступил Ю. М. Лотман в статье с красноречивым названием «Опыт реконструкции пушкинского сюжета об Иисусе». Известный литературовед И. Л. Фейнберг (1905–1979) практически всю свою жизнь посвятил незавершенным работам Пушкина — «Истории Петра I» и Автобиографическим запискам, — обосновав огромное историческое и художественное значение этих пушкинских произведений.

258

Шкловский В. Б. Указ. соч. С. 94, 471. В наши дни сторонник постмодернизма воспримет первую часть этого рассуждения как досадный анахронизм, но охотно согласится с выводом об относительности побед и поражений в искусстве. Впрочем, Оскар Уайльд справедливо заметил: «Эпохи живут в истории только благодаря своим анахронизмам».

259

Цит. по: Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». СПб.: Искусство-СПБ; Набоковский фонд, 1998. С. 115.

260

Алданов М. А. В парижском кинематографе // Искусство кино. 2000. № 4. С. 108–110.

261

Цит. по: Андроникова М. И. Портрет. От наскальных рисунков до звукового фильма. М.: Искусство, 1980. С. 136. Авторы исторических романов обожают этот прием, а прославленный режиссер уже однажды использовал его в кинофильме «Броненосец Потемкин», принесшем создателю мировую славу. «Сюжет исторического романа связан тем, что фабула, основное действие, событие — предсказаны историей. Так в историческом фильме Эйзенштейн мог для создания мажорного конца только выбрать момент перерыва действия и кончил на том, что броненосец „Потемкин“ проходит мимо эскадры» (Шкловский В. Б. Указ. соч. С. 465).

262

Вяземский П. А. Из «Старой записной книжки» // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2-х т. Т. 1. М.: Худож. лит., 1985. С. 144 (Серия лит. мемуаров).

263

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Сочинения: В 9-ти т. Т. 4. М.: Худож. лит., 1956. С. 28, 29.

Content

Семен Экштут
БИТВЫ ЗА ХРАМ МНЕМОЗИНЫ
Очерки интеллектуальной истории

Очерк первый ИСТОРИЯ И ЛИТЕРАТУРА «Полоса отчуждения»?..

Очерк второй БИТВЫ ЗА ХРАМ МНЕМОЗИНЫ Историческая память и социально-ролевые функции историка

Очерк третий «НЕСБЫВШЕЕСЯ — ВОПЛОТИТЬ!» Сослагательное наклонение в истории

Очерк четвертый «ЖУЖУ, КУДРЯВАЯ БОЛОНКА» Комнатная собачка и любовный быт эпохи

Очерк пятый «И В ЭТОЙ МИНУТЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ВСЕ…» Прошлое и его репрезентации

Очерк шестой ПРОСТРАНСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ Преемственность и разрывы в истории творческой деятельности

Материалы к библиографии по интеллектуальной истории

Указатель имен

Примечания